книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Андрей Олех

Обмен и продажа

Пролог

(из «Улицы Свободы»)

Куйбышев. 1975 год

Место было выбрано как родное одному из рабочих. Небольшой дворик на улице Каховской, со сборным двухэтажным домом. Двор, с первого взгляда похожий на остальные, может только чуть меньше, но если присмотреться, то сараи здесь вросли глубже и перекосились, а доски их потемнели. Тополя были выше, а асфальта рядом не было совсем. Ветеран выгуливал маленькую черненькую собачку, нарезая круги вокруг компании. Старик мог рассказать, из каких мрачных времен пришел этот дом и кто в нем жил, но выпить его не позвали, и он, расстроенный, скрылся в подъезде.

Под столиком из широкой доски и двух поленьев еще лежал снег и холодил ноги, в то время как солнце уже заметно согревало лицо.

– Можем ко мне подняться, – махнул на окна хозяин.

– На весне оно всяко приятней, – выразил кто-то неясные, но общие чувства.

– Че, замначальника, говорят, все…

– Все, да не все. Его на допрос вызывали, он в больницу. Это у них завсегда так у начальства, как припечет, так на больничный, а там и правда сердце прихватило, я так слышал.

– Свезло им. Теперь точно на него все спишут.

– А чего пропало?

– Мужики из ювелирного цеха говорят, платину вынесли, ну их помотали, ясно дело.

– А сколько?

– Хрен знает.

Разговор прервался на вторую, и Игорю Цыганкову стало ясно, зачем его позвали.

– Альбертыч говорил, у Королева обыск был, а у тебя?

– Был, – спокойно кивнул Цыганков. – Мы с Лехой на исправительных работах, чуть что – мы виноваты. В чем сходство-то? Тот комсюк сам на меня полез, че, сломал ему челюсть, все по закону, судом доказано. Теперь начальство платину килограммами ворует, а вешать на меня хотят.

– Ты говоришь, килограммами, много, значит, пропало?

– Мент за шестнадцать килограммов спрашивал. Грозил расстрелом. Я отвечаю, че, я шестнадцать килограммов в штанах, что ли, вынесу через проходную. Помыкали нас в камере пару часов, и домой.

– Да, ну ясно, что не вы. Просто чего на вас подумали? Мы ж фрезеровщики, мы платину в глаза не видели. Может, из-за того, что тебя тогда зам к себе вызывал?

– Он про отца спрашивал, – опуская глаза, ответил Игорь.

Мужики с пониманием закивали и разлили еще, молчанием подталкивая Цыганкова к продолжению. Он выпил, но рассказ не возобновил.

* * *

По дороге домой Игорь стал вспоминать, как это случилось. Стыдно признаваться самому себе, но он до последнего убеждал себя, что идея с ограблением – полностью его. Открыться Лехе, что его так дешево обманули, было совершенно немыслимо.

В конце февраля, на исходе смены, зам вызвал его к себе и правда расспрашивал об отце. Как дела, как здоровье, потом пригласил пройтись вместе по заводу, посмотреть, как сдали смену. Дорогой настойчиво советовал учиться на следующий разряд. Все было немного неожиданно, но вполне укладывалось в знакомую схему. Зам проявляет трогательную заботу о молодых подчиненных, польщенный рабочий хвастает перед коллегами, все равны и довольны. Цыганков угрюмо поддакивал, ожидая, когда милость закончится и ему позволят удалиться.

За таким разговором они оказались в ювелирном цеху, и здесь с замом случился приступ праведного гнева при единственном зрителе. Номер сейфа у мастера на столе лежит, окно не запирается, влезай кто хочет, дежурный по ночам кроссворд в журнале «Огонек» разгадывает, когда не спит. Разброд и шатание, а ты, Игорь, подумай и подавай на разряд.

Цыганков ждал, что это всплывет на допросе, тогда бы он отвечал то же, что и мужикам. Майор ничего такого не спросил, может быть, зам не успел ему рассказать. Может быть, не захотел. У майора ведь не спросишь. У зама теперь тем более.

Лучше бы это никогда не всплыло, лучше тюрьма, чем признать, что его обманули так по-детски. Корить себя долго не получалось, и ближе к дому Игорь твердо решил, что во всем виноват покойный зам.

Навстречу шла Ветка, заметив его, покраснела.

– Че, к Наташке на дембель придешь? – Ветка улыбнулась и кивнула. Чему она радуется, Игорь не понимал, и это его смущало. – Значит, увидимся там.

– Я к Ирке сначала зайду.

– Понятно, – протянул Игорь. – Наряжаться там, всякие бабские дела.

– Вы позвоните нам с автомата, когда в парк пойдете.

Цыганков согласно кивнул и скрылся в подъезде.

* * *

Леха Королев сидел во дворе, и все вокруг ему нравилось: нагревшееся дерево лавочки, тающий клочок грязного снега под углом сарая, споры детей, строивших в пустой песочнице домик котятам, и больше всего приезд Наташки из армии.

Один из котят вырвался из плена и, пронзительно пища, бросился в сторону лавки. Леха подхватил его и поднес к своему лицу. Зверек, уставший от человеческих рук, продолжал мяукать, топорща морду.

– Положи котенка, ему у тебя не нравится, – подбежал к Лехе рослый мальчик лет восьми с черными, коротко остриженными волосами. Не получив его обратно, пацан нахмурился, темные глаза его заблестели, и он сказал очень тихо: – Отпусти, я сказал.

– Ты с какого двора, шкет? – поразился наглости Королев. – Я тебя здесь раньше не видел.

Паренек засопел, кажется, всерьез собираясь вступить в битву за котенка. Леха подумал, что, будь на его месте Цыганков, он бы заставил мальчугана попрыгать, потом отобрал звенящую мелочь, а напоследок отвесил подзатыльник.

– Вовка, ты че там?! – попытались спасти своего дети, но тот даже не обернулся, отвергая помощь.

– Покормить его надо, Вован, – вернул Леха кота, отдавая должное смелости противника. Мальчик выхватил зверька и побежал к своим.

Подошедший Цыганков не застал конфликта и безмолвно протянул руку за папиросой.

– Че так долго?

– Одеколон найти не мог. Думал, отец опять выпил, а пузырек, оказывается, под раковиной лежал.

– Печет. – Леха приподнял фурагу и стер выступивший на лбу пот.

– Душно, – согласился Игорь и повторил движение, обтерев покрасневший под бабайкой лоб. – Может, дождь будет, прибьет пылищу наконец.

Папироса закончилась, и больше поводов затягивать приятное ожидание не было. Торжественное застолье в честь возвращения Рината Ахметова из армии начиналось прямо сейчас.

* * *

– Говорил, что не надо курицу в сметане, а смотри, как смяли. – Тетя Амина, бегавшая между кухней и залом, убрала пустое блюдо и поставила на его место кастрюлю с тушеной картошкой.

Это была третья смена блюд. Леха есть больше не мог и с удивлением смотрел на непривычно похудевшего Наташку, евшего с нечеловеческим аппетитом.

– Совсем бедного заморили. Погоди, сейчас твои манты любимые с бараниной будут, – растроганно сказала тетя Амина и снова исчезла.

– Хорош жрать, Ринат, никуда уж больше от тебя еда не денется. Каждый день на нее смотреть теперь уж будешь. – Отец Наташки, всегда суровый неразговорчивый татарин, разомлев от пищи и духоты, устраивался в кресле. – Расскажи своим друзьям-уголовникам, че их на службе ожидает, скоро уж отмотают свои сроки, пойдут родине служить, долг уж отдавать.

Наташка только кивнул, не прекращая жевать, и никаких подробностей не выдал.

– Мне только два, мам, – подставляя тарелку под манты, сказал он.

Леха с Игорем долго отказывались, и им положили по одному.

– С понедельника на работу пойдешь, сынок, я все уж тебе подготовил, трудовую книжку, сан-книжку, топор только новый не купил, топор надо трудом заслужить, – засмеялся своей шутке отец. – С утра на рынке, ай хорошо, топором помахать. Помощник рубщика, большой будешь человек.

Наташка снова ограничился кивком. Отец подошел к раскрытому окну и засунул развевавшийся от ветра белый тюль за трубу отопления.

– Все-то вам легко достается, ничего не сделали, и все уж ваше, – рассуждал отец. Наташка кивнул, соглашаясь и с этим. – Нам вот с братом не так все легко давалось, пришлось уж говна хлебнуть. Вам рассказывать, вы и не поверите, что такое бывает. Когда не то что еды нет, а за жизнь свою каждую секунду боишься…

Занавеска вырвалась из-под трубы, и в комнату влетела волна уличной духоты. Где-то далеко ударил гром.

– Люблю грозу в начале мая, – устало откинулся на диван Ринат и громко рыгнул. – Пойдемте покурим, пацаны.

Они обулись и вышли во двор, полный желудок к разговорам не располагал.

– Еще полчасика посидим, переварим – и буха-а-ать, – выпуская струю дыма из-под козырька в дождь, широко улыбнулся Ринат.

Леха с Игорем засмеялись, потому что это был тот самый Наташка, несмотря на худобу и такое долгое непривычное молчание. Как будто его улыбка вернула все на свои места.

– Че, фурага, гитару возьмешь? – выкидывая папиросу под дождь, сплюнул Игорь.

– Главное, водку не забыть, а гитара будет, – еще шире улыбнулся Наташка, поднимаясь по ступеням.

Леха впечатал запятую окурка в голубую штукатурку дома и посмотрел на построенный в песочнице домик из досок и веток. Котята спали в нем еле различимыми темными пятнышками.

* * *

Леха откинулся на лавку, затылком касаясь прохладной деревяшки. Фонарь высвечивал свежую зелень распустившихся почек, а еще голая ветвь повторяла изгиб трещины над его кроватью, но он этого не заметил. Мгновение, наполненное начавшимся опьянением, и теплом Иркиного бедра под левой ладонью, и запахом прошедшего дождя, прервалось истлевшей в пальцах, забытой папиросой. Леха точным щелчком послал окурок в урну.

– Играть не разучился?

Ринат тяжело поднялся со скамьи и, сев на корточки перед слушателями, начал крутить колки гитары.

– Игорь, не щепись, – взвизгнула Ветка, но Цыганков остался непроницаем.

Леха отметил его прекрасное настроение и решил сегодня обязательно поговорить с ним про платину. Ринат резко ударил по струнам, завыл не своим, жалостливым голосом, и сквер Калинина вздрогнул.

Ночью я родился под забором,

Черти окрестили меня вором.

Мать моя родная назвала меня Романом…

– Ринатом! – успел вставить дежурную шутку Игорь.

– А кореша прозвали фургопланом. О-о-о!

Пока голуби летели над зоной, не встречая преград, при этом успевая целоваться на крыше, Лехе показалось, что не было последних лет на заводе и не надо ни о чем беспокоиться, а технарь можно прогулять, ведь молодость никогда не кончится. Он забыл про платину, про то, как просыпается каждую ночь, и самому себе не признается, что высматривает в темноте улицы автомобиль майора.

Общая ностальгия была тут же смыта водкой. Девушки скромно приложились к вину.

– Давай что-нибудь красивое, – освобождаясь от Лехиных объятий, попросила Ира. – А то все одна тюрьма.

Ринат авторитетно кивнул, для важности покрутил колки и начал на мотив «Марша рыбаков» из «Генералов песчаных карьеров».

– На сквер Калинина упал тума-а-ан, – с дальних лавок песню подхватили. – Я пью вино, я фургоплан…

– Че, про армию-то что-нибудь расскажешь, дембель? – с последним аккордом спросил Игорь.

– Да че рассказывать? – меняя гитару на папиросу со стаканом, отозвался Ринат. – Нечего там делать, два года впустую гоняют. Я поначалу старался, хотел хлеборезом стать, а когда они узнали, что я техникум кулинарный закончил, думаете, на кухню меня пустили? Не. До дембеля про пирожки шутили и говном кормили.

Ринат выпил залпом и шумно занюхал собственным кулаком, потом затянулся и выпустил дым через ноздри. Потом увидел, как изменилось лицо Игоря, замолк и обернулся. По аллее к ним шли два комсомольских дружинника.

– Распиваем в неположенном месте?

– Дембеля празднуем, – почти дружелюбно ответил Ринат.

– Че, нельзя красноармейца как полагается встретить? – лениво поднялся с лавки Игорь, ровняясь с Наташкой.

Леха шумно выдохнул и, жалея, что опять придется отпустить теплую Иру, встал рядом с друзьями. Комсомольцы были в меньшинстве и без сопровождения милиции.

– Не нарушайте, – строго, но неубедительно сказали дружинники.

Игорь недвусмысленно сплюнул им под ноги. Комсомольцы, пытаясь сохранить лицо, неторопливо пошли дальше.

– Зассали комсюки, – громко бросил им вслед Цыганков и вернулся на лавку к притихшей Ветке.

* * *

По дороге к Иркиному дому девушки ушли вперед, а парни шли позади, передавая друг другу бутылку вина, не тронутую девочками.

– Тебе правда Игорь нравится? – поеживаясь от ночной прохлады, тихо спросила Ира и, не получив ответа от Ветки, добавила: – Я его боюсь иногда.

– Он не такой. Знаешь, он бабке Томе помогает.

– Это глухая, что ли, со второго этажа?

– Ага, свиней ее кормит, чистит даже сарай. Отца пьяного на себе таскает. Не то чтобы он мне нравился, жалко его как-то. Знаешь, как пес на цепи, на всех лает, рычит, а ведь это потому, что его никто не гладит.

– Вот только он никого не пожалеет, – отозвалась Ира. – Себя жалеть надо.

Ветка пожала плечами. Перед подъездом своей хрущевки Ира махнула рукой и скрылась за дверью. Ринат с Игорем весело переглянулись, но при Ветке шутить про их с Лехой отношения не стали.

– Я, знаете, че в армейке подумал, – на обратном пути, начал заплетающимся языком Ринат. – Вот сегодня напьемся, завтра поболеем, а в понедельник я на рынок пойду. Буду рубить мясо. Деревенские его будут привозить, а я рубить. Буду рубить лет 10–15, пока не повысят, это если повезет, а потом буду смотреть, как другие рубят.

– Ты два года над этим думал, Наташка? – обернулся Игорь, шедший чуть впереди, рядом с Веткой.

– Я не это хотел сказать, я про другое, ну, про то же, – Леха заметил, что хоть Ринат и пьян, но необычайно серьезен. – Я вот подумал, если у деревенских мясо брать, а потом самому покупателям толкать, это ж вся выручка себе в карман.

– Это ж спекуляция, к тебе ОБХСС придет, – сказал Леха.

– Да, херня, – отмахнулся Ринат. – Отец замначальника рынка, на мясе сидит. Подмазать директора, посадить ваньку из села на продажу, и никто ничего докажет.

– Че так не сделаешь?

– Машина своя нужна, хотя б «жигуль» для начала. Отец, может, даст тысячу, а где я остальные пять достану? В общем, я посчитал, мне и так и эдак до восемьдесят пятого года мясо рубить, если не до девяностого.

Они дошли до родной Свободы. Ветка пожелала всем спокойной ночи и, сказав Ринату, что рада его приезду, ушла. Выпивка кончилась, но просто так разойтись уже было нельзя.

– Надо больше было брать.

– Пойдем к Верке-самогонщице, там отоваримся.

– У меня гитара…

– Оставь ее под лестницей, никто не возьмет.

Ринат сшиб плечом деревянную дверь и с грохотом уронил гитару где-то во тьме подъезда. Он сегодня дембель, и ему можно было и не такое. Игорь и Леха передавали друг другу папиросу и смотрели, как Наташка, пошатываясь, возвращается.

– Совсем в армии сноровку потерял?

– До самогонки доживешь?

Ринат расплылся в улыбке и медленно кивнул.

* * *

Они прошли за сараи, сквозь дыру в железной сетке теннисного корта, непонятно для кого здесь поставленного и никогда по назначению не использованного. Дальше – по тропинке через пустырь за квадратом сараев, между тополей, пока голых и прозрачных лысых кустов.

– Если мы тебе пятак подкинем, в долю возьмешь? – неожиданно сказал Игорь.

– Чего?

– На машину пять тысяч.

– Ага, и мясом буду бесплатно кормить.

– Я серьезно.

– Откуда у вас столько? – усмехнулся Ринат.

– Если мы с Лехой денег достанем, за сколько они вернутся?

Все трое поравнялись, выйдя на освещенную улицу Вольскую из темных дворов. Ринат смотрел на лица друзей и, не находя в них намека на розыгрыш, засомневался.

– Как пойдет, года за два, может, подольше.

– Дело надежное. Люди мясо жрать не перестанут, – кажется, самому себе сказал Игорь и остановился у деревянного домика, откуда доносился сладковатый дрожжевой запах. – К Верке не пойдем, ей отец должен, она начнет с меня трясти.

– Давай я зайду, – предложил Леха.

– Тебе она говна нальет.

Они прошли чуть дальше по частному сектору, клочку деревни в окружении города, построенному в другие времена, не оставившие памяти. Здесь пахло дымом костров, где сжигали зимний мусор и лежавшую с осени палую листву, здесь за заборами во сне звенели цепями и глухо побрехивали псы, даже недолгий дождь, уже испарившийся с асфальта, здесь скользил под ровными подошвами.

Ринат первым подошел к калитке, но потом передумал и сонно присел на пенек перед забором. Игорь и Леха вошли во двор и поднялись по проседавшему крыльцу. После стука дверь распахнулась, из нее вытек тусклый свет и запах дрожжей. Сонная женщина в голубом цветочном халате безмолвно взяла протянутые деньги и, оставив покупателей, прошла по длинному коридору, видимо, на кухню, где, гремя посудой, начала наливать.

– Че, скажем ему? – спросил Леха.

– Не надо пока. Успеем.

– Че, успеем, куда-то девать ее надо, зачем она нам вообще? Он дело предлагает.

– Сейчас не время, – отрезал Игорь.

– Когда время? – не замечая, что самогонщица вернулась, не собирался сдаваться Леха. – Как ты, Игорь, поймешь, когда время?

Голова его кружилась от духоты коридора и жуткого запаха самогона. Он заметил, как стекают капли с развешанного на веревке влажного белья. Взял банку с мутной жидкостью и вывалился наружу, глотая прохладу майской ночи.

– Смотри-ка, заснул красной армии боец, – засмеялся Игорь, указывая на Рината, уронившего голову на грудь.

– Да не сплю я.

– Короче, Наташка, есть у нас пять тысяч рублей, но как их в деньги превратить, мы не знаем. – Королев поскользнулся на грязи, но не упал.

Ринат посмотрел на Леху и перевел протрезвевший взгляд на Игоря. Цыганков угрюмо кивнул.

* * *

Леха перебежал через улицу Свободы. Если не считать почти прошедшего мая, то срок исправительного труда на заводе заканчивался через шесть месяцев. Дальше шла армия, после армии опять завод. Что после завода? Пенсия и смерть. Раньше Королев так далеко не заглядывал, потому что заглядывать было некуда и незачем. Платина и план Наташки могли это изменить.

День давил тяжелой серой духотой, но дождь никак не хотел начинаться. Не докурив папиросу и до половины, Леха бросил ее под ноги и смешался с очередью входивших и выходивших с Безымянского рынка через небольшую калитку в огромных всегда закрытых воротах. Здание было похоже на полукруг, словно неумелую татуировку с восходом решили воплотить в архитектуре. Внутри стояла своя, отличная от уличной, духота: из звуков, запахов и особого тусклого света, просеянного через многочисленные, но грязные окна под полукруглой крышей.

Торговля заканчивалась, народу было немного. Леха прошел через кисловатый аромат молочных рядов, с баночками густых сливок и бидонов с деревенским молоком, минуя рыбные прилавки, через земляной запах овощей, в самый дальний и душный конец к мясному отделу. Разрубленные туши и после смерти продолжали выделять тепло, словно не желая примириться со своим новым состоянием. Вокруг носились воробьи, как если бы были хищными птицами, и, подхватывая что-то им одним видимое с каменного пола, уносились вверх, к балкам изогнутой крыши. Через какие щели попадали они на рынок и за что так любили мясников, было неизвестно.

Леха пошел на звук топора, с глухим хрустом отсекавшим мясо. Рубщики были не видны за загородкой, но удары стихли, и появился Ринат. Он чуть заметно кивнул Королеву и таким же едва заметным движением головы указал на выход.

На рынке Лехе не нравилось, от запахов сразу хотелось еды, а купить было не на что. Он охотно вышел через дверь на улицу Воронежскую, где было крыльцо со скатом для тяжелых тележек с тушами. Достал пачку и предложил папиросу как раз появившемуся Ринату.

– У меня свои, – вытирая руки об розово-бурый от крови передник, сказал Ринат и достал пачку «Родопи».

Леха прикурил ему от своей спички и молча ждал, что скажет ему Наташка.

– В общем так, я аккуратно поспрашивал, – оглядываясь на выходивших с рынка прохожих, тихо и быстро говорил Ринат. – Все сходятся на том, что продать можно только одному человеку.

– Вор?

– Авторитет. Надо осторожно. Живет здесь рядом. Адрес я достал, – Ринат постоянно прерывался, пропуская людей. – Все хорошо обдумаем, че, как, и к нему. Без товара, конечно.

Он замолчал, а Леха медленно кивал. Оба смотрели, как через дорогу налетевший наконец ветер гоняет маленький пыльный смерч. Верхушки тополей склонялись вбок и отлетали обратно. На асфальт посыпались мелкие капли, мгновенно превращая его из серого в черный.

* * *

Новоселье закончилось. Гости столпились у подъезда, ожидая такси. После танцев и смешанных напитков все, кроме Лехи, чувствовавшего только усталость, были пьяны. Он потянул Иру к первой подъехавшей «Волге», она вырвала руку и начала прощаться со всеми. Королев стоял скрытый от гостей машиной, докуривая папиросу, когда к нему подошел комсомолец Илья.

– Не для тебя Ира, – заплетаясь, начал он. – Не твой уровень, фрезеровщик.

Леха смерил его взглядом и впечатал окурок точно в Ленина на значке ВЛКСМ. Илья несколько мгновений смотрел, как искорки осыпаются и тухнут на лацкане его пиджака, потом замычал и сделал замах. Леха отступил на шаг назад, и комсомолец, прорезав кулаком воздух, упал коленями на асфальт.

– Илюша, ты чего? – взглянула через машину подошедшая Ира.

– Перебрал, – объяснил Королев и, садясь за водителем, с облегчением произнес: – На Безымянку.

Пьяная Ирка открыла окно, и ночной июнь наполнил такси свежей прохладой. Леха, закрыв глаза, ловил на веках мелькающий свет фонарей, сквозняк выдувал хмель, вместо него наполняя голову легкой усталостью. От холода или нежности Ирка придвинулась к нему. Счетчик работал исправно, накрутив к подъезду хрущевки рубль и десять копеек. Леха, счастливый возвращением, дал два.

– Че до дома не поехал, – не отпуская Леху, засмеялась Ира.

– Пешком дойду, проветрюсь, – сказал Королев и, притянув к себе, поцеловал. От нее пахло летней пылью, а губы были горячими, как спирт.

– Мама на даче, пошли, – прошептала она, останавливая Лехину руку у себя под платьем, и, глубоко выдохнув, скрылась в подъезде.

Королев ушел от нее перед рассветом. Он шагал в полном одиночестве по пустым улицам, и путь его домой был легче пыли.

* * *

– Ты че такой радостный? – спросил Игорь, отодвигая тарелку щей из квашеной капусты и одновременно обводя взглядом столовую так, словно она была минным полем.

– Не пил почти на выходных, – переходя к компоту из сухофруктов, отозвался Леха. – Че мы все время бухаем, а?

– Че нам, в шахматный клуб записаться? – не разделяя энтузиазма друга, мрачно отозвался Цыганков.

– Когда к авторитету пойдем? Предлагаю не откладывать, и прямо в субботу.

– Рот закрой, – бросил Игорь и начал пить свой компот.

К их столику подошел Альбертыч, вид у него был взволнованный.

– Цыганков, тебя новый Зам к себе вызывает, че случилось?

Игорь спокойно допивал компот, к раздражению Альбертыча никак не реагируя на новость.

– Куда идти-то, гражданин начальник? – опуская стакан, спросил Цыганков.

* * *

Игорь вошел в кабинет нового Зама, почти невидимого за огромным столом. Молодой по меркам начальства, из инженеров, в очках. О таких говорят «рационализатор», а не «крепкий хозяйственник».

– Цыганков? – спросил он, поднимаясь со своего места и указывая на стул. – Что ж, я буду краток. Мы вас увольняем.

– По какому поводу? – не присаживаясь, спросил Игорь.

– Работник из вас никакой, с коллективом не ладите, начальству грубите. – Зам старался говорить спокойно, но торопился, краснел, поправлял очки и в глаза не смотрел.

– Норму я выполняю, и коллектив, – Игорь издевательски выделил это слово, – на меня не жаловался, как начальству хамил тоже не припоминаю. Может, вы мне докладную какую покажете, или прогулы, или еще там чего?

– Вы так, да? – Зам бросил быстрый взгляд на Цыганкова, потом уставился в пол. – Я же по-нормальному хотел, для личной беседы вас вызвал, по-человечески, а вы вот так вот хотите…

– Как так-то, гражданин начальник? По закону? – И если бы Зам на него смотрел, то заметил, как на лице Игоря появляется кривая ухмылка.

– Не вам, Цыганков, про закон рассуждать, вы на исправительных работах на оборонном предприятии служите.

– И че? Я условий не нарушал, все взыскания получил…

– Давайте без демагогии, товарищ Цыганков, я вас по-хорошему увольняю, а могу по-плохому. Хотите прогулы, докладные от руководства цеха, характеристики отрицательные? Мы это вам все устроим.

– Это вы можете.

– Не сомневайтесь, – обрел твердую основу Зам. – Так что идите в отдел кадров, получите бумаги, сегодняшним днем вас бухгалтерия рассчитает за июнь. Знаете, что я от себя лично хочу вам сказать, молодой человек…

– Не интересует, – перебил Игорь и вышел из кабинета.

После кадров и бухгалтерии Цыганков вернулся в цех. Он подошел к своему станку, легонько пнул его по затертости у правого угла, снял с рычага фурагу, оставленную перед обедом, и пошел к выходу под взглядом всего цеха.

– Цыганков, ты куда направился? – рассерженно спросил Альбертыч. – А работа?!

– В жопу себе засунь свою работу, – громко отчеканил Игорь и покинул помещение.

За воротами завода его ждал тихий июньский день. Он прошел по безлюдному Заводскому шоссе, сел в пустой трамвай и вышел на площади Кирова. Через несколько часов закончится смена и здесь будет полно народу, но пока Игорь один из немногих прохожих. Он снял пиджак и переложил большую, чем обычно, пачку денег в карман брюк. На улице было жарко, а в пивной никого, и завтра не надо вставать. Первый глоток с теплой мыльной пеной напомнил весь сегодняшний скомканный и дурной день, второй водянистый, но холодный снимал напряжение. Быстро допив кружку, Игорь замер над следующей. Осознание новой, пьянящей и необычной свободы туманило голову. Цыганков еще не знал, что с ней делать, она радовала и пугала. Знакомого ритма из одинаковых дней больше не существовало, оказалось, что никакого другого будущего тоже не было.

* * *

Жара плавила Победу, сквер ДК 9-го ГПЗ простреливался солнцем насквозь. Лето чувствовалось через тонкие подошвы, рубашкой, прилипшей к спине, и каплями пота из-под фураг. Молодые, недавно посаженные елочки и березки торчали между дорожек, подрагивая тонкими ветками в отсутствие заметного ветра. Рядом кто-то посадил одинокий конский каштан. Тени деревца не давали, и было неясно, как сами они смогут вырасти и не зачахнуть под таким зноем, на такой сухой, твердой, как асфальт, земле. Женщина в халате из шланга поливала газон, вода падала с балкона, разлетаясь на множество капель, и, кажется, испарялась, не долетая до цели.

Фураги с трудом дошли до полутьмы под аркой и, не сговариваясь, остановились у границы света.

– Здесь, что ли? – спросил Цыганков, глаза его за неделю после увольнения запали, выглядел он хреново.

– Здесь, – кивнул Ринат и уронил пачку «Родопи».

– Не нервничай, ты не идешь. Жди на лавке, на всякий случай, – одним видом отметая возражения, сказал Игорь.

– Ведите себя спокойно, не борзейте, – дал последние наставления Наташка.

Леха с Игорем вошли в подъезд и начали нелегкий подъем по высоким ступеням узкой лестницы. Идти двоим было неудобно, и Королев шел позади. Солнечный свет пробивался через пыльные, вытянутые окна, похожие на бойницы. На третьем этаже они остановились и, сняв фураги, стерли выступивший на лбу пот. Остановившись у нужной двери, они, также не сговариваясь, выдохнули. Леха нажал на звонок, но тот промолчал. Они несколько секунд простояли в нерешительности, потом Игорь постучал. Ответа по-прежнему не было. Снизу по подъезду послышались тяжелые шаги.

– Вы че, дверью ошиблись, пацаны? – глухо спросил их блондин с короткой стрижкой. Его широкие плечи занимали всю площадку.

– Мы к Берензону.

– А вас звали? – безучастно спросил мужик.

– Нет, но у нас дело важное. – Серые глаза из-под нависающего лба смотрели бесстрастно. Лехе от этого взгляда стало не по себе, и он быстро добавил: – Хотим ценную вещь продать.

– Вы не по адресу пришли, – блондин впервые отвел от них глаза и посмотрел вниз на свою авоську, где лежало мороженое в вафельных стаканчиках, завернутое в бумагу, угрожая растаять в духоте. Потом он оттеснил фураг и вставил ключ в замок.

– Очень ценную вещь, – хрипло выдавил Игорь, и дверь перед ним захлопнулась.

Леха нервно рассмеялся, а Цыганков осел на ступеньки. В полной тишине прошла минута, Королев потянулся в карман за папиросами, когда дверь открылась.

– Он вас примет.

В коридоре блондин неожиданно присел и быстрыми движениями ладоней обыскал их от носков до подмышек. Квартира была большая. Лампочка без плафона, старое трюмо с потускневшим от времени зеркалом, фураги повисли на доске с гвоздями, заменявшей вешалку.

– Разувайтесь, и направо.

Без тапочек ноги чувствовали, что пол давно не обновлялся, и краска пошла трещинами. Они вошли в просторный зал с балконом, внутри было темно. Окна выходили на солнечную сторону и были закрыты пищевой фольгой. В углу стоял выключенный черно-белый телевизор на ножках. Пахло старостью и сердечными каплями.

Блондин прошел мимо друзей и поставил на низкий столик блюдечко с воткнутой в вафельный стаканчик чайной ложкой. За ним из кресла потянулся маленький старичок в белой майке на лямках, тренировочных штанах и теплых тапочках. Он повернул голову и бросил на посетителей быстрый взгляд черных глаз, увеличенных огромными очками. На черепе у него остался только белый пушок.

– Игорь и Алексей, – доставая мороженое ложкой из стаканчика, бесцветным голосом констатировал Берензон, потом пристально посмотрел на удивленных фураг и усмехнулся. – Что украли? С чем пришли?

– Платина, – тихо сказал Игорь.

– Ого, – делано удивился старичок и обратился к блондину, стоявшему за спиной друзей: – Ты слышал, Ваня, чем молодежь теперь торгует. Сколько платины?

– Два с половиной килограмма, пять слитков по полкило.

Леха почти сказал, что слитков шесть, но старичок положил ложечку на тарелку, поставил на стол и откинулся в кресле.

– Еще принести, Давид Исаакович? – спросил Иван, но Берензон только махнул рукой.

– Сколько просите?

– Десять тысяч, – сказал Игорь.

– Ваня, когда ты в первый раз мороженое попробовал?

– Я не помню, Давид Исаакович, – пробасил блондин.

– А я помню, в сорок девятом году, тебе семь тогда было, ох и рад ты был. А вы когда попробовали? Тоже не помните. Тысячу даю за ваши слитки. От них след до вас от самого завода тянется.

– Семь, – прохрипел Игорь и откашлялся.

– Три, молодой человек, и только потому, что я стал стар, и мне много уже не надо, а если не согласны, то вот вам предсказание, скоро у вас, кроме меня, найдется покупатель, и с радостью согласится на десять тысяч и на двадцать. Вы обрадуетесь ему, и вас тут же заметут менты.

– Почему?

– Потому что покупатель будет ссученный.

– Пять с половиной, – после паузы сказал Игорь. – За меньше мы не можем.

– Ой, размяк я, Ваня, растаял, как мороженое, – все это Берензон произносил ровным бесцветным голосом, глядя на блюдечко, где действительно образовалась молочная лужица. – Пришли изгаляться над стариком. Пять. Пять ровно. По тысяче за слиток. Уговорили.

– Когда принести?

– Когда вы ее украли?

– В марте.

– В самом конце, – уточнил Леха.

– Вас подозревали? – Королев и Цыганков одновременно кивнули. – Надо еще немного подождать. Скорее всего, вас, дураков, пасут. Надежней вам совсем из города на время уехать, но это как сами решите.

Берензон впал в задумчивость, снял очки и захлопал близорукими глазами.

– Ваня, чего ты боишься?

– Спиться, Давид Исаакович, – равнодушно ответил блондин.

– Правильно, Ваня. Бояться надо. Вот ты, – Берензон указал пальцем в сторону Игоря. – Я смотрю, не очень боишься, а вот друг твой волнуется, и это хорошо. Страх, он помогает. Вот Ванин папа был бесстрашный мужик, ничего не боялся. Здоровый как бык и замерз пьяным в сугробе. Я вот маленький, тощий, всего пугаюсь и жив до сих пор. Не понимаете, о чем я говорю? Вижу, что не понимаете, потом поймете. В общем, дорогу сюда забудьте, что были у меня, никогда не вспоминайте, никому не рассказывайте. Через месяц к тебе, Леша, придет Иван, он все расскажет, куда деньги, куда товар. Попробуете обмануть, пожалеете, что в тюрьму не сели. Ну все, ступайте, проводи их, Ваня.

Белый кит

Облака светились желтым, оранжевым и ярко-красным ближе к солнцу. Закат был скрыт домами, но небо вокруг, далекое и холодное, притягивало. Цвета менялись и перетекали: бледнели, снова вспыхивали от лучей другими красками, и долго смотреть на эту ненадежную реальность было больно.

Вова отвернулся, поморгал, прогоняя с глаз темные пятна. Теперь перед ним площадь Кирова, сливалась в целое и распадалась, как хорошо знакомая картина, где все знакомо и ничто новое появиться не может. Вот гигантские колонны Дворца культуры, вот елочки, памятник с протянутой рукой, холмики снега стараются накрыть лавки. Прохожие спешат пересечь открытое пространство, одинаковыми путями, как маленькие машины, оставляя морозный пар дыхания. За спиной остановился трамвай, без дребезга и шума, боясь нарушить тишину.

Перед глазами Вовы табличка: «Обмен. Покупка – 3000, продажа – 3500». Официальный курс на 2 декабря – 3249 рублей, но это Вове надо держать в голове. После «черного вторника» в октябре желающие закупиться долларами успокоились, ждали, далеко ли валюта пойдет вверх или вдруг опустится до прежнего уровня. На самом деле ничего в этом не понимали, а Вова знал, что, куда бы ни направился курс доллара, он останется с прибылью.

Рядом другая табличка – «Золото, серебро, антиквариат». Впереди Новый год, и эти черные куртки и серые пальто придут за наличными, принесут кольца, цепочки, брошки, чтобы купить подарки и продукты на праздник. Чем они беднее, тем меньше торгуются. Самое удивительное – приличных штанов у них нет, а золото есть и 100 долларов в подкладке на черный день, и кто знает что еще.

Скоро пойдут трамваи с заводов, пятница, начало месяца, а зарплату почти везде задерживают. Может, захотят кольцо пропить, а потом уже пора собираться.

– Ну, ты че?! Болеешь?! – Вова с тоской и упреком смотрел на кусок асфальта перед палаткой, весь усыпанный мелкими замерзшими плевками. – Я здесь чищу, Никит, ты гадишь.

Паренек в спортивной куртке пожал плечами, делал он это от безделья, а не по злому умыслу.

– Сходи-ка чай принеси. – Вова не глядя достал из сумочки на поясе пару тысяч рублей из толстой пачки. – Сдачу вернешь.

Никита кивнул, осмотревшись, взял с места и легко перебежал через дорогу.

– Здорово, Вован.

Вова обернулся и пожал руку Шурику. Бандит держит здесь палатку и уже хорошо поднялся, чтобы самому целый день не стоять. Хоть и моложе, а удачливее и богаче Вовы. Раньше встречались на соревнованиях, но на ринге – никогда. Весовые категории разные.

– Подмогу тебе прислали? – кивнул Шурик на Никиту, стоявшего перед ларьком на другой стороне. – Спортсмен?

– Пятиборец. – Шурик на это презрительно хмыкнул, и за Никиту стало обидно. – Второе место по области.

– Че не первое?

– Говорит, лошадь подвела.

– Да-а-а. – Шурик обвел взглядом площадь Кирова. – Конюх здесь не поможет.

– Зато стреляет метко, – улыбнулся Вова, утаив, что пистолета у Никиты нет.

Никита собирался перейти дорогу с двумя стаканами чая, но трамвай остановился, выпуская рабочих, и заслонил его.

– Тебе стрелка приписали, потому что у Начальника проблемы с афганцами?

– Не знаю.

– Поделился бы он карьером, – сказал Шурик. – Другие теперь времена настали, кончились легкие деньги. Теперь хитрее надо быть. Так просто не придешь, не скажешь, мол, мое и не ебет.

– Не скажешь, – согласился Вова, протягивая руку к горячему пластиковому стаканчику.

– Береги себя, Вован, – кивнул Шурик и, с усмешкой посмотрев на Никиту, удалился к своей палатке.

– Это кто был?

– Шурик, знакомый, – ответил Вова, прихлебывая чай и наблюдая, как Никита зубами пытается снять фантик со «Сникерса». Солнце исчезло за невидимым горизонтом, быстро сдавая края неба фиолетовой тьме. – Сворачиваться скоро начнем, не будет сегодня больше торговли.

Вова поставил чай на маленький прилавок и, пока не совсем стемнело, сел в палатке пересчитывать кассу. Две тысячи долларов, не считая мелочи, и шесть миллионов рублей. Он проверил выручку на калькуляторе, записал в зеленую школьную тетрадь с подписью – «Ноябрь – Декабрь». Деньги разбил на разные стопки, перетянул резинкой и убрал доллары во внутренний карман, а рубли в сумочку на поясе.

– Сколько там?

Вова посмотрел на Никиту и не ответил. Не холодно ему в этой куртке? Парню девятнадцать, и ничего, работает вместе с ним, недавно пришел и старается быть серьезным, смешно, конечно. Вова здесь, на площади, чуть не самый старый, двадцать девять лет скоро, и точно самый умный и спокойный. За это его и поставили на валюту. Проверенный бандит, работает на уважаемого человека с самого начала. Только и у Никиты, и у Шурика в глазах эти вопросы: если ты такой умный, почему на лотке стоишь? Почему барыжишь? Вова ответ знал, но сказать вслух было нельзя. Потому что прав Шурик, и времена меняются, и скоро их всех положат, а Вову нет. Егорка, Монтана, Кривуля – это только с лета, а за год всех похорон не упомнишь. Да и не надо, главное – на своих не оказаться. Здесь, на площади, спокойно, один день на другой похож. Собрал палатку, повесил табличку, считай выручку. По пятницам сдавай Начальнику прибыль – и насрать на дурные понятия. Как бы это Никите объяснить, сильно пацан в бой рвется? Девятнадцать лет. Никак не объяснишь.

Пора собираться. Вова привычными движениями быстро убирал планки, складывая их в центр палатки.

– Помочь, может? – перетаптывался за его спиной Никита.

– Я один быстрей управлюсь.

– Платина нужна?

Вова и Никита одновременно обернулись, глядя на худого смуглого мужика.

– Сколько хочешь?

– Сколько за полкило дашь?

Вова отвернулся и продолжил скатывать палатку.

– Откуда столько? – спросил Никита.

– С завода, – ответил мужик, судя по всему, никуда не торопясь.

Вова закончил со сборами и оглядел мужика. Возраст не угадаешь: сухой, смуглый, одежда дешевая, сквозь неприятную ухмылку видно, что все зубы стальные. Вор, что ли?

– Тебе продать больше некому, отец?

– Я порасспрашивал, за тебя сказали, ты не обманешь.

– Кто сказал?

– Брать будешь или анкету проводить? – Незнакомец закурил папиросу, и ее вонючий дым завис в холодном воздухе.

– Сколько хочешь?

– Шесть пятьсот.

– Ничего себе, – присвистнул Никита.

– Ниже курса, – пояснил мужик.

– У меня с собой столько денег нет.

– Я тоже с собой полкило платины не таскаю, – усмехнулся продавец. – Адрес мой Свободы, 128, квартира 16.

– Знаю, где это, – кивнул Вова.

– Не боишься, что выставят хату твою? – скорее с любопытством, чем с вызовом спросил Никита.

– Приходи, выставляй, – растянул мужик и, сплюнув, неспешно пошел в сторону перехода, потом скрылся под землей.

– Это че, разводка? – провожая взглядом незнакомца, спросил Никита.

– Правда, скорее всего. С заводов чего только сейчас не выносят.

– Темный какой-то.

– Сидел – это точно. – Вова привычным движением ощупал карман и сумку с деньгами. – Все, неси палатку под замок, завтра с утра не опаздывай.

– Может, довезешь до дома? – все еще не отводя взгляда от подземного перехода, куда ему предстояло спуститься, попросил Никита.

– Сам доедешь.

* * *

Белая «восьмерка» промерзла за день. Вова завел двигатель, включил печку, потянулся на заднее сиденье, достал пакет, отодвинув кресло, снял унты и переобулся в зимние ботинки. Потом вышел смести снежную пыль с лобового стекла. Постучал дворниками и смахнул иней щеткой.

– Вован, – негромко окликнул его незнакомый голос. – Дело к тебе есть.

Вова обернулся: перед ним стояли три человека, два с пистолетами и один с автоматом Калашникова. За их спинами виднелся Шурик, но разглядеть его лицо Вова не успел, тот отвернулся и подошел к коричневому «УАЗу»-«буханке» и что-то сказал в приоткрытую дверь.

– Садись назад, – указал на «восьмерку» автоматчик.

Прохожий увидел оружие и пошел быстрее. Вова открыл дверь, откинул кресло и сел, где велели. Рядом с ним устроился самый худой из трех, уткнув ему в бок пистолет. Двое оставшихся устроились спереди.

– Удобно? – повернулся один с пассажирского сиденья. – Могу кресло подвинуть. Как оно там двигается?

– Справа под сиденьем ручка, – сказал Вова.

– Так нормально. Сиди, как сидишь, – вмешался Вовин сосед.

– Первый раз за рулем у «восьмерки», – порадовался водитель, снял шапку и провел рукой по коротким светлым волосам. – Че, хорошая вообще тачка?

Машина свернула на проспект Кирова, и при повороте Вова заметил, что «уазик» едет за ними.

– У тебя пушка есть?

– Нет.

– Проверь, – велел пассажир соседу, а сам полез в бардачок.

– Это че такое? – Сосед, не убирая пистолет, левой рукой обыскивал Вову.

– Деньги.

– Давай сюда.

– Отставить, – сказал водитель. – Мы че, шпана какая-то?

После этих слов Вова понял, что его точно убьют, и в первый раз испугался.

– Правда, что ли, нет ствола?

– Зачем он мне?

– Ну да. Вы ж там все боксеры, – с усмешкой сказал пассажир и закурил.

– Форточку открой. В салон все тянет, – попросил сосед.

Машина встала на светофоре. Пассажир немного опустил стекло, и сквозняк принес запах какао с шоколадной фабрики, вперемешку с табаком и выхлопами. Перехватить пистолет, ударить соседа локтем, выстрелить в пассажира, потом в водителя. «Восьмерка» тронулась, момент был упущен. Те, в «уазике», все равно бы не дали уйти.

– Сиди, не ерзай, – почувствовал волнение сосед.

За окном люди спешили по домам, замерзшие и угрюмые, и Вова впервые за много лет испытал зависть к этим силуэтам, одетым в темное. Когда, интересно, все желтые фонари в городе сменили на синие? Улицы стали как казенные коридоры под этими стальными, безжизненными лампами.

– Магнитола хорошая, – констатировал пассажир. – Музыку послушаем?

– Отставить, – отрезал водитель.

– Куда едем? – без особой надежды спросил Вова, понимая, что везут за город.

– А ты куда собирался?

– По делам.

– И мы по делам. Вот совпало! – рассмеялся пассажир.

– К Начальнику твоему едем, на встречу, – спокойно объяснил водитель. – Служил?

– В спортроте. Я вам зачем?

– Хоть так, – кивнул водитель. – Приказ простой: подойдешь к воротам, нажмешь кнопку, скажешь, что приехал. Все как всегда. Если все правильно сделаешь, останешься живым.

– Только безработным, – хохотнул пассажир.

* * *

Водитель остановил «восьмерку» перед нужным поворотом на седьмой просеке. Сзади затормозил «уазик», из него неторопливо вышло шесть человек, вооруженных пистолетами.

– Готовы? – Все вразнобой кивнули. – Вова, ты первым идешь, занервничаешь, сразу тебя положим. Позвонишь, скажешь все, как обычно говоришь. Без выкидонов. Ясно?

Кивнув, Вова свернул на тропинку между дачами вдоль высокого каменного забора. Хоть снега выпало немного, но здесь, в узком месте, лежали сугробы. Колонна прошла до небольшой стоянки. На машине надо было заезжать с другой стороны, но этим лишний шум не нужен, догадался Вова.

Он остановился у калитки в сплошных воротах, обернулся на водителя, тот кивнул, и Вова нажал на кнопку домофона. Прошла бесконечная минута гудков.

– Ты, Кит?

– Я, – кивнул Вова маленькой черной коробочке.

– Погоди секунду, че-то не срабатывает.

За высоким забором, заходясь хрипом, залаяла собака. С разных мест ей начали отвечать другие, и лай, сливаясь, улетал в морозное небо. Вове были видны темные верхние окна. Сам дом выглядел, как будто на участке всегда стоял огромный сплошной куб красных кирпичей и строители, не особо стараясь, взяли блоки из середины, сделали из них забор, потом проделали проемы для дверей и окон, а сверху положили крышу, просто оставив прежнюю форму, без сердцевины.

Домофон замолк.

– Так бывает, – попытался успокоить Вова.

– Накупят херни импортной, – поднимая автомат к плечу, сказал водитель и чуть заметным движением головы указал соседу на Вову.

Щелкнул замок. Вова отступил от двери, и восемь человек бросились внутрь. Рядом остался сосед.

Мгновение застыло – потом раздался крик, рык собаки, мат, короткая очередь, пес взвыл, из дома гулко жахнули из двустволки, началась беспорядочная стрельба, посыпалось стекло, потом взрыв.

– Че там творится? – Сосед, вытягивая шею, попытался заглянуть в калитку.

Не думая, Вова ударил его коротким в висок. Голова соседа мотнулась и врезалась в кирпичную стену. Кажется, хрустнула кость, уже на бегу подумал Кит, запутался в полах кожаного плаща, упал в снег, поднялся, выбежал на просеку.

Машину никто не запер. Он быстро завелся, развернулся и рванул в город. С шапки на лицо упала холодная капля, Вова посмотрел на себя в зеркало заднего вида, но стряхивать с себя снег пока времени не было.

Пустая клетка

Тело привыкло к тренировкам и за день стояния у палатки совсем не устало. Никита посмотрел в окно – темно, ничего не видно. Прошел на кухню – мать мыла посуду. В зале храпел отец, и в комнате стоял густой запах его перегара. Раньше по вечерам родители хоть ссорились, а теперь мама перестала считать отца за человека. Просто разойдутся по комнатам и молчат. По экрану телевизора бежали кривые линии, то вверх, то вниз, даже непонятно, что показывают.

Он прошел в свою комнату, лег на кровать, посмотрел на плакат с Ван Даммом, забравшимся с ногами на мотоцикл. Всю жизнь Никиту готовили к важному, никто бы не сказал, к чему именно – скорее всего, к ответственной и надежной работе с перспективами. Поэтому нужно было хорошо учиться, и особенно по тем предметам, что не даются. Читать книги, потому что книги делают умнее. Заниматься спортом, потому что спорт – это здоровье и сила. Вроде бы он старался, и ни одно из этих тяжелых условий не нарушил. Только награды не последовало. Оказалось, что папин комсомол рухнул и с карьерой ему не поможет. При поступлении деньги были важнее оценок, и вопрос с высшим образованием отложили на год. Спорт тоже требовал вложений и ничего не обещал взамен. Между запоями отец ходил по знакомым, и лучшее, что смог предложить Никите мир, – стоять возле бандитов на площади. Это было так обидно и несправедливо, что думать об этом казалось невозможным. Он встал и повис на турнике в дверном проеме, оставшемся с детства. Ноги приходится сгибать.

Дурацкий звонок-кукушка, крик с кухни, чтобы открыл. Никита никого не ждал, продолжал подтягиваться, чувствуя, как рукам стало жарко. Мать, ругаясь, прошла по коридору, замерла, глядя в глазок.

– Кто?! Никит, это к тебе.

Голос у нее тревожный. Никита вышел в прихожую, как человек, побеспокоенный во время важных дел. Там стоял Михась, здоровый бандит, ему доверяли только мелкие поручения, с непривычно суровым видом.

– Это. Давай собирайся резво.

– Че случилось?

– Случилось… – туманно ответил Михась, очевидно, получивший распоряжение не болтать. – Начальник срочно вызывает.

– Ты надолго? – спросила мать.

– Не волнуйтесь, теть Ир, привезу целым, – улыбнулся Михась, ожидая, пока Никита наденет ботинки. – Я к вам постричься скоро зайду, ладно?

– Да че вас стричь-то, машинкой пройтись…

* * *

Михась подозрительно долго молчал, на светофорах пощелкивал пальцами об руль и время от времени поглядывал на Никиту. Было понятно, что долго он не выдержит.

– Ты знаешь, где Кит?

– Че, убили его, что ли?

– Лучше б убили, – поморщился Михась и больше ничего не сказал до седьмой просеки.

«Нива» остановилась у ворот, рядом стояли еще машины, кажется, все были в сборе. Дом Начальника Никите нравился – настоящая крепость за высокими стенами. В детстве он делал из кубиков почти такую же, и атакующие солдатики всегда терпели поражение.

– Михась, – назвался бандит домофону, и они прошли за ворота.

Слева, недалеко от будки, темным пятном без движения лежала овчарка Альма. «Под ней же кровь», – запоздало удивился Никита, посмотрел направо, где в углу стояла пустая стальная клетка, потом увидел у крыльца очертания тел, накрытых цветочной шторой. Несколько окон было выбито, а одно на веранде пузырилось плотной тепличной пленкой. От обитой входной двери пули оторвали пару реек.

Никита и Михась зашли в дом и, пока разувались, слышали, как гремит Начальник.

– …на его из двустволки! У меня граната была, я, честно, думал, сильней рванет. Но осколками их посекло…

– Ужас, ужас. Война прям какая-то, – причитала тетя Клава, дальняя родственница Начальника, работавшая прислугой, обнося всех чаем, но его никто с вежливым мычанием с подноса не брал.

Начальник увидел Никиту и замолк, уставившись на него тупыми блестящими глазами. На подбородке и щеке был пластырь. Правая рука замотана бинтом.

– Ну, че скажешь?

Все в комнате посмотрели на Никиту, а он пожал плечами. В зале с большим столом он уже бывал и ни разу не видел, чтобы за ним все сидели. Так и в этот раз в слишком маленьком для него кресле во главе полулежал Начальник, ближе всех к нему, на стуле, был самый старый здесь Левый. Остальные бандиты стояли, прислонившись к стенам, а трое – на краю подоконника: болтливый Комар и два брата, суровый высокий и коренастый пухляк. Других Никита не знал или видел впервые. Короткие стрижки, черные куртки, широкие плечи. Начальник был, по законам природы, больше и злее остальных.

– Где эта гнида?!

– Не знаю.

– Ты с Китом сегодня был?

– Да. – Никита старался отвечать спокойно и ровно. Глаза Начальника тухли, а это значило, что доза кончается. Надо выдержать первый удар, и дальше все обойдется.

– Что «да»?! Отвечать будешь?

– Спрашивайте.

– Ты знал?!

– Ни о чем не знал.

– Ты видел?!

– Ничего не видел.

Начальник взял паузу, решая обрушить ли гнев, но энергии ему не хватило, он осел в кресле.

– Ничего он походу не видел, – вступился за Никиту Михась.

Остальные тоже расслабились, зашевелились, закурили. Левый кашлянул, переключая внимание с Начальника на себя.

– Что Кит делал перед тем, как палатку свернуть?

– Все как всегда. – Никита собрался, Левому врать нельзя, он все дела ведет и соображает быстро. – Свернули палатку, я в переход ее понес, он к машине пошел.

– Он один был?

– Один. Я его попросил домой подвезти, он говорит, мол, не такси – сам доедешь.

– Никого рядом не было?

– Когда закрывались – никого, перед этим к нему Шурик какой-то подходил, они разговаривали.

– О чем?

– Я не слышал, я за чаем на другую сторону ходил.

– Это Кит тебя отослал?

– Да.

– Ясно все с тобой, – торопясь к дозе, сказал Начальник. – Короче, Шурика пробить надо. Ты Левый, давай звони майору, пусть своим ментам ориентировку даст на тачку и на Кита. Михась, бери этого пионера и езжайте возле Китовского дома дежурить. Завтра вас сменят. Всем объявить, кто падлу завалит, тому десять тысяч. Вас это тоже, пацаны, касается. Еще пусть мучается перед смертью.

– Что с трупами делать?

– Блядь, – снова осел в кресло Начальник. – Воинов-интернационалистов на карьер, в расход. Беню с Клопом в морг. Пусть в порядок их приведут. С утра родственникам сообщим. Давай, Левый, принимай командование. Я спать. Навоевался. Деньги знаешь где.

Все посмотрели на большой черный сейф, вмонтированный в пол в углу – символ недостижимого богатства. Хотя почти все знали, кроме денег, внутри стоят ружья, создавалось впечатление, что сейф под завязку забит долларами.

Начальник вышел из комнаты, и Левый преобразился: его взгляд оторвался от невидимой точки на столе и начал бегать по лицам бандитов. Потом он достал из пиджака записную книжку и по привычке дальнозоркости, щурясь, просматривал ее на вытянутой руке. Очки у него были, но пользоваться ими прилюдно он, видимо, считал слабостью.

– Так, пацаны, мертвые не сбегут, начнем с живых. И-кэ-лэ-мэ, майор. – Левый придвинул к себе телефон, пальцы его левой руки запрыгали по кнопкам.

Все молчали, между чуть различимыми гудками слышно было, как хлопает от ветра пленка на веранде.

– Доброй ночи, гражданин майор, узнали? Случилось, да, случилось. Человека надо срочно найти. Нет, все официально. Ага, ага, я своим объясню, через полчаса будут. Да, я завтра к вам подъеду. Все правильно понимаете. Спокойной ночи. – Левый положил трубку, тон его сменился: – Михась, перед дежурством заедешь в милицию на Свободе, дашь ориентировку на Кита, номер тачки его помнишь?

– Я помню, – ответил Никита, Левый на него даже не посмотрел.

– Дежурному скажешь, что это он Влада с Сашей хлопнул, в подробности не вдавайся. Езжай, в милиции уже ждут.

– Потом домой к Киту?

– Да, жди, пока не сменят.

– Если найду его там?

– Если десять тысяч баксов тебе не надо, можешь отпустить. – Левый рассмеялся, и остальные его поддержали. Он снова раскрыл блокнот и стал серьезным: – И-кэ-лэ-мэ, морг.

Михась с Никитой вышли из дома и на крыльце остановились. Ветер вырвал край шторы из-под осколка кирпича, и два мертвеца смотрели на ночные облака.

– Я даже не знал, что их Саша и Влад зовут, – сказал Никита.

– Беню с Клопом? – спросил Михась, с интересом вглядываясь в неживые глаза. – Даже не помню, почему их так назвали.

* * *

– Имя?

– Владимир Китов.

– Отчество?

– Не знаю.

– Александрович, – сказал Никита.

– Возраст?

– Сейчас прикину, – задумался Михась. – Шестьдесят пятого года, это сколько?

– Двадцать девять, – посчитал Никита.

– Рост?

– Да я че, мерил? – Михась с самого начала вел себя как капризный покупатель, решивший покуражиться за свои деньги, что было недалеко от правды.

– Выше среднего, где-то сто восемьдесят пять, – прикинул Никита, и дежурный решил обращаться к нему.

– Телосложение?

– Крепкое, спортивное. Боксер бывший.

– Погоди, ручка не пишет. – Милиционер с нажимом выводил бесцветные линии, потом выругался и вышел из комнаты.

Деревянные панели до плеча на стене и серая штукатурка, скрипучий стол и шаткие стулья. Одинокая тусклая лампа на потолке, выраставшая из темно-желтого закопченного круга. Казалось, все эти вещи были поставлены здесь давным-давно, уже в таком дряхлом и уставшем виде, что наводило на мысль об их кощеевом бессмертии.

– Давай дальше, – сказал с порога дежурный.

– Волосы темные. Одет в кожаный плащ, штаны теплые, шапка обычная, унты, – быстро отвечал Никита и, видя замешательство милиционера, пояснил: – Унты – сапоги такие меховые. Он на улице целый день стоял, они теплые. Свитер черный с высоким горлом.

– Особые приметы? Шрамы, родинки, наколки?

Никита посмотрел на Михася, ожидая помощи, но тот потерял концентрацию и ерзал на стуле.

Дежурному все это не нравилось, он хотел закончить быстрее.

– Пишу, нет особых примет. Машину давайте.

– Белая «Лада» 2108, номер 9583 ВАК.

* * *

«Нива» остановилась во дворе. Кирпичная «хрущевка», бывшее общежитие, а теперь скворечник из однокомнатных малосемеек. Белой «восьмерки» не было.

– Че, удобно – подъезд один, – пояснил Михась. – Мимо не пройдет.

– Давай зайдем, может, он дома?

– Не. Свет не горит, – пригибаясь над рулем, ответил Михась. – Плохо дома убивать, сначала дверь ломать, потом шум, выстрелы, соседи… Этого не надо. Пятый этаж, вон то окно, первое слева от подъезда.

Никита тоже пригнулся и посмотрел, как будто с этой точки можно было увидеть упущенные Михасем детали.

– Че Кит-то наделал? Правда, что ли, Беню с Клопом убил?

– Меня там не было. Из разговора понял, что он афганцев притащил, ему ворота открыли, а они палить начали.

– Зачем он с афганцами связался? – спросил Никита.

Вместо ответа Михась скривил лицо и полез настраивать горячий воздух из печки.

– Вот сколько раз просил Начальника магнитолу в машину поставить. А он: не надо этого блядства. Скучно же сидеть вот так. У Кита вот нормальная «Тошиба» в «восьмерке», – возможно, предвкушая добычу, рассуждал Михась.

– Я б вот так на Кита не подумал, – продолжал гнуть Никита.

– Кит всегда странный был, – откидываясь в кресле, сказал Михась.

– В смысле? – Никите нравилось наводить напарника на нужный ему разговор.

– Всегда спокойный такой.

– Это не странно, Михась.

– Ты не знаешь. Когда я на карьере работал, пока меня Начальник оттуда не забрал, я там много чего насмотрелся. Туда часто барыг привозили разных. Кого припугнуть, кого сам понимаешь. Остальные пацаны всегда злились. А че? Человек им, по сути, ничего плохого не делал, сидит к стулу привязанный. Надо себя завести, чтобы бить его. Все орут, матерятся, а Кит – никогда. Подойдет, поговорит тихо, если клиент не слушается, он ему палец так – хряк. – Михась для выразительности сплел ладони и хрустнул суставами. – Даст покричать, а сам молчит. Пальцы ломал, как марки на конверт клеил. Спокойно так, без суеты.

– Он же боксер, избить мог, – дал рассказчику порадоваться Никита.

– А я о чем! – рассмеялся Михась. – Ты здоровый мужик – зачем пальцы-то ломать?

– Ты как к Начальнику попал?

– Ты че какой любопытный, Пионер? Я ж сказал: на карьере работал. На экскаваторщика учился. Начальник почему, думаешь, Начальник? Он на карьере главным был. Это уж потом мы всяким начали заниматься, а поначалу почти все с карьера были. Левый тоже оттуда. Я из Царевщины, меня взяли, потому что я здоровый. Потом уже прибились спортсмены вроде Кита.

– Ты пистолет приготовь все равно, не руками же мы Кита валить будем, – закрывая усмешку рукой, сказал Никита.

– Точно, достань из бардачка.

Под бумагами, атласом дорог и мусором Никита нашел пистолет Макарова.

– Пристрелянный? Я из спортивного «токарева» стрелял, к ним пристреливаться надо. В такой темноте ты с десяти метров всю обойму выпустишь и не попадешь ни разу.

– Вплотную подойду, – оскорбленный Михась забрал пистолет. – Много ты вообще народу положил в темноте с десяти метров? Снайпер нашелся. Если такой меткий, че второе место занял?

– В стрельбе первое, – легко сказал Никита, вглядываясь в случайное окно на третьем этаже, где зажегся свет: тень в квартире пометалась по стене, потом снова стало темно. – Давай в квартиру заглянем, посмотрим, че там как? Может, Кит уже приходил и больше не вернется?

– Не надо, – отрезал Михась.

– Скажи, а че за клетка пустая у Начальника на участке стоит?

– Хочу все знать, – вздохнул Михась и положил пистолет над приборной панелью. – Медведя ему подарили, вот он в ней жил. Месяца три-четыре где-то, потом помер.

– Отчего?

– Я че, ветеринар? Не знаю. От скуки. – Михась наконец нашел удобную позицию кресла, устроился и закрыл глаза. – Следи, а я подремлю до четырех. Потом поменяемся.

Никита убавил печку и осмотрелся: перед домом – газон с черными прутиками кустов, огороженный старыми шинами, дорожка к подъезду только одна, через дорогу. Недалеко слева синий фонарь загорался и гас, как хотел, без постижимых интервалов. Если немного сползти с кресла, видно, как ветер раскачивает верхушки деревьев. На одном из тополей трепыхалась белая тряпка, рубашка или сорочка, уже не поймешь. Никита тихо открыл бардачок и покопался в бумагах, нашел среди них охотничий билет на имя Дмитрия Михайлова. Сам Михась перешел от ритмичного посапывания к храпу. Быть во всем лучшим несложно. Про себя Никита знал, что его мысли и чувства настоящие в отличие от других людей. Например, Михась вроде бы и живой, но заторможенный и глупый, как механический.

Никита взял пистолет и тихо вышел из машины.

* * *

В подъезде было темно. С каждым этажом глаза Никиты привыкали к мраку, и к пятому этажу он видел все четко. Он подошел к нужной квартире и, приложив к ней ухо, стал прислушиваться. Петли разболтались, и дверь раскачивалась в такт дыханию. Храп в соседней квартире мешал понять, есть внутри Кит или нет.

Никита постоял еще несколько секунд, потом оттолкнулся ладонями и глухо ударил плечом. На этаже вроде бы стало тише. Он взял разбег и врезался снова, целясь в замок, косяк хрустнул, и дверь с грохотом распахнулась внутрь. Никита осторожно вошел в маленькую комнату и включил свет. Вместо кровати – матрас, в одном углу гудит маленький холодильник, в другом – переносной телевизор на табуретке. Он прошел несколько шагов и отпрянул от темного силуэта в углу. Просто кожаная куртка на вешалке.

– Ты че творишь? – раздался угрожающий голос за спиной.

В дверном проеме стоял заспанный мужик в трениках и со скалкой в руке.

– Милиция, – спокойно сказал Никита.

– Ага, конечно, – не приближаясь и не отступая, пробасил сосед. – Пошел вон, щенок.

– Иди спать, мужик, не твое дело. – Никита достал из кармана пистолет, но наводить не стал. – В розыске твой сосед. Знаешь, где он?

– Ничего не знаю, – признал поражение мужик.

– Тогда не мешай обыску. – Никита отвернулся и подошел к подоконнику, где рядом с шампунем, бритвенным станком, мылом и одеколоном лежала толстая тетрадь «Октябрь – Ноябрь». Он положил ее в карман куртки. Соседа в дверях больше не было.

Никита обшарил одежду на вешалке; в карманах нашлись шариковая ручка и десять центов. Под ногами стояла большая спортивная сумка. Внутри в беспорядке лежали носки, майки, трусы. Никита брезгливо высыпал вещи на пол. Сверху оказались потрепанные боксерские перчатки, в них лежали медали. Областные и городские турниры.

У стены – небольшой кухонный стол с пустой хлебницей и кастрюлька с кипятильником. Под столом – картонная коробка с дешевой китайской лапшой вперемежку с уже пустыми пакетами. В холодильнике – банка соленых огурцов с налетом плесени, заветрившаяся колбаса. В морозилке – намертво слипшиеся в ледяной ком пельмени.

Никита продолжил поиски возможных тайников: на решетке вентиляции колышется грязная паутина, за батареей лежит черный пыльный носок. Вот такая у Кита была жизнь. Никита выключил свет и вышел. Прикрытая дверь со скрипом вернулась в квартиру. Несколько дней соседи позаглядывают внутрь, потом все разнесут.

– Точно вы из милиции? – высунулась из соседней квартиры мордочка старухи.

– Он сегодня был дома? – Никита показал ей в полутьме охотничий билет Михася.

– С утра только, так-то он тихий был, никогда ничего за ним, не пил, не кричал, не здоровался, правда…

– Если появится здесь, сразу звоните в милицию, – перебил ее Никита.

Он легко спускался по лестнице, и ему казалось, что весь дом со страхом вслушивается в шаги. На улице глубоко вдохнул, тихо открыл дверцу, положил пистолет на панель, а охотничий билет – обратно в бардачок. Михась крепко спал, будить его до четырех Никита не планировал.

Прощенный должник

Ни домой, ни в гараж, никуда, где он может быть и где его будут искать. На перекрестке пронеслась машина, издав протяжный сигнал. Вова виноват, не заметил. Он попытался успокоить дыхание, проехал шоссе и повернул во дворы блочных высоток. Объехал типовую двухэтажную школу, встал за ней, между гаражами и детской площадкой, и выключил фары. В этом тупике, окруженном многоэтажками, показалось безопасно и тихо.

Домой придут в первую очередь. Кто это будет? Ребята Начальника, афганцы или Шурик? Знать бы, чем закончилась перестрелка. В квартире ничего важного вроде нет, если не считать тетради, но никто его записи не поймет. Медали, конечно, жалко. Что делать дальше? Не дергаться, не бежать, точно не идти сдаваться. Надо залечь там, где никогда не найдут.

Одинаковые стены высоток подсказок не давали. Вова бессмысленно старался найти закономерность в горящих окнах, составить из них букву или цифру. Кажется, здесь недалеко живет Олег, он его подвозил полгода назад. Школьный друг, должник, что важно. Вова улыбнулся и полез в бардачок за записной книжкой. Вот этим он и отличается от дураков типа Михася. Все продумано, все документы с собой. Олег – адрес и телефон.

Вова вышел из «восьмерки» и спросил у женщины с коляской, в какой стороне нужный дом. Она покрутила головой и указала направление. У подъезда пришлось задуматься, вычисляя, на каком этаже может быть квартира. Не ниже пятого. Опаленная кнопка лифта безжизненно клацала. Придется идти пешком. На каждом этаже воняло кислятиной мусоропровода, иногда попадались банки с окурками, и эти два запаха смешивались. В пролете между пятым и шестым в углу сидел человек; глаза его были открыты, но Вову он не видел. Перегаром не пахло – наркоман. Квартира оказалась на седьмом этаже. На звонок никто не спешил. Наконец внутри кармана кто-то закопошился.

– Кто?! – спросил через дверь взволнованный женский голос.

– К Олегу, одноклассник.

После долгого ожидания щелкнул замок.

– Привет.

– Привет, Олег, я по делу, – решительно продавил Вова хозяина, поняв, что впускать его не собираются.

– Слушай, я… – начал оправдываться Олег.

– Давай внутри все обсудим, – спокойно, но не давая усомниться в своих намерениях, сказал Вова, подталкивая его к квартире.

– Тихо только. Жена ребенка укладывает.

– Добрый вечер, – поздоровался Вова с пожилой женщиной, снимая ботинки в тесной прихожей. Та надменно кивнула с видом «приличные люди по ночам в гости не ходят» и ушла в комнату.

– Теща, – извиняясь улыбкой, прошептал Олег и чуть громче сказал: – Проходи на кухню.

Куда повесить кожаный плащ, Вова не нашел и взял его в руки. В маленькой кухне было очень жарко, зато меньше пахло детской мочой, чем в прихожей. Люстра не справлялась и с таким метражом, и бледный свет рассеивался, оставляя углы в тени.

– Такое дело, Вован. У меня с деньгами сейчас очень плохо, на заводе обещали зарплату к Новому году, но… – отвернулся к кухонным ящикам Олег.

Вове с трудом удалось протиснуться между стеной и столом, для этого пришлось его со скрипом подвинуть. Олег поставил гостю чашку и остался стоять, стараясь не выдать волнения, отчего только чаще хлопал глазами за стеклами очков. Чай оказался жидким, судя по виду, заваренным по второму разу.

– Я не за этим. У меня проблемы. Мне надо где-то несколько недель пересидеть. – Олег уже изобразил на своем лице скорбь, собираясь указать на комнаты с тещей и ребенком, но Вова на него не смотрел. – Помнишь, мы у тебя на даче праздновали? Ты ее не продал еще? Вот считай, что я хочу ее у тебя снять на месяц.

Вова достал пять бумажек по сто долларов и положил на стол рядом с нетронутой чашкой. Глаза Олега изменили выражение, он провел рукой по залысинам.

– А что? Можно! Отец там жил иногда зимой, там и обогреватель остался, и электричество есть.

– Гараж был, кажется? – уточнил Вова.

– Есть, да. Только там хлама полно. – Олег говорил, переводя взгляд с купюры на купюру, словно не мог понять, какая из пяти ему нравится больше. – Впереди суббота-воскресенье, я все уберу.

– А в доме как? Мне уже сегодня там ночевать надо.

– Отлично, отлично. – Олег, кажется, не слушал Вову.

– Никому про меня не рассказывай, даже жене. Просто не говори, что дачу сдал. Супруге скажешь, что ты мне чертежи свои продал. Ты же чертишь там на заводе? – Вова подвинул деньги. – Долг тебе прощаю.

Олег взял доллары, хотел что-то сказать, потом потряс руку Вове и почти выбежал с кухни. Несколько минут через тонкие стены доносился гул голосов. Вернулся он счастливым и протянул связку ключей на истрепавшейся веревочке.

– Сделку надо обмыть.

– Я за рулем, и нам все равно на дачу еще.

– По чуть-чуть.

Ехать надо глубокой ночью. Вова посмотрел на часы и согласно кивнул.

– Сходи сам, Олег, я намотался сегодня.

– Я один сбегаю, тут рядом ларек есть.

– Возьми только поприличней, и закуску. – Вова отсчитал тридцать тысяч. – Бери-бери, ты ж не долларами расплачиваться будешь.

Олег собрался за минуту и исчез. На кухню зашла теща, вежливо поинтересовалась, не убрать ли Вовин плащ на вешалку, и громко позвала дочь заварить гостю чай.

– Вы же одноклассник Олежкин? Я вас помню на свадьбе, – мило улыбнулась жена, вытряхивая заварку в ведро. – Правда, его чертежи американцы купить хотят?

– Ага. Я в этом не понимаю ничего, – не смутился новыми подробностями Вова. – Это Олег у нас с головой, я просто посредник. Если все пойдет как надо, скоро завалит вас деньгами.

Ответ жене понравился. Не переставая улыбаться, она убрала и протерла стол, зажгла над ним лампу, и в кухне сразу стало уютней. Раньше, чем чай успел настояться, вернулся Олег, красный от мороза и спешки. Он поставил пакет на табуретку и начал доставать продукты.

– Салями, импортная колбаса, водка «Абсолют», я что-то боюсь нашу в последнее время пить, взял две, чтоб не бегать, хлеба не было, так, шоколадка, это тебе. – Олег протянул плитку жене.

По Вовиным расчетам, с дорогой водкой выходило больше, чем он дал, но он промолчал.

Жена вежливо попрощалась и оставила их. Они выпили. Вова пропустил плач Олега о тяготах заводской жизни и катастрофическом состоянии промышленности и разлил по второй.

– Слушай, Олег, я теперь без дела остался, а деньги нужны. Тебе тоже. Пораскинь мозгами, как нам денег по-быстрому поднять? Покупка там, продажа.

– Если б я знал, наверное, не инженером бы работал. – Олег провел рукой по залысинам, гипнотизируя взглядом рюмку, потом быстро выпил, глаза его зажглись пьяными огоньками. – Новый год скоро, елками можно поторговать.

– Не, елки не вариант, там все схвачено и поделено, туда так просто не сунешься. Но про Новый год – правильная мысль.

– Мясо в деревнях закупать, его всегда к праздникам берут.

– Долго и по мелочи, – покачал головой Вова, подливая Олегу.

– Хлопушки! Фейерверки, петарды. Отлично же! Я видел, по телику взрывали, народу же понравится.

– Нормально! – обрадовался Вова, и они чокнулись. – Я говорю, у тебя башка варит. Я серьезно, завтра начинаем. Можешь искать, где купить дешевле, на чем привезти, как продать. С меня деньги, с передвижениями я тебе особо не помощник, мне сейчас лучше не светиться…

– Что у тебя случилось? Ты так и не сказал.

– Потом, – махнул Вова.

* * *

Они вышли из квартиры за полночь.

– Зря ты так напился, Олежка. Дачу-то найдешь?

– С закрытыми глазами, – цепляясь за Вову, ответил он.

– А как обратно доберешься?

– С тобой останусь, покажу, что там как, помогу освоиться на месте. Завтра домой пойду. Ты где машину оставил? Все, идем, идем.

Вове все время приходилось придерживать Олега, стремившегося завалиться в снег.

– Вот падлы!

Водительское окно белой «восьмерки» было разбито. Вынесли магнитолу. Вова продолжал материться, сметая стекло щеточкой с сиденья. Олег сел в небольшой сугроб, достал из кармана пачку «Родопи» и, закурив, наблюдал за товарищем.

– В машину садись.

Ветер задувал в салон, и разогнаться не получалось.

– Ты на седьмую просеку сверни, так быстрее, – трезвея от холода, сказал Олег.

– Не надо нам быстрее, по восьмой проедем.

Они спустились к Волге, но дальше дорога была занесена снегом.

– Давай за руль, я толкать буду.

Через полчаса пропотевший и окончательно трезвый Вова добрался до дачи. За забором в беспорядке росли яблони, даже голые, они закрывали собой дом.

– Хорошо, что снег неглубокий еще. – Калитка после усилий поддалась, прочертив дугу до земли. – Машину надо загнать.

Олег частично отрезвел, но теперь начал засыпать. Вове пришлось в одиночку открывать ворота и ставить машину. Все сделав, он отдышался и огляделся. Волга оказалась неожиданно рядом с дачей.

– Шикарное место, конечно.

– Так отец несколько лет замом на заводе проработал, – протаптывая в снегу знакомую тропинку к дому, объяснял Олег. – Ему за революционную систему очистки ракетных двигателей эту дачу дали. На самом деле изобретение простое, как все гениальное, до этого двигатели продували… Ладно, ты все равно не поймешь.

Они обошли беседку, Олег завозился с замком. Дачный дом был стар, но держался крепко, только одно окно было закрыто фанерой, а зеленая краска почти совсем облупилась под волжским ветром. Внутри дом промерз. Олег, подпрыгивая от холода, открыл все три комнаты, но обогревателя не нашел.

– Завтра привезу, – пообещал он, доставая одеяла. – Двумя накройся. Я спать.

Вова выбрал боковую маленькую комнату. Выключатель не сработал, но в окно без занавесок падал снежный свет. Вова закрыл входную дверь, раскатал матрас на панцирной кровати, снял ботинки, а кожаный плащ накинул поверх одеял. Все равно было очень холодно. Он послушал, как сквозняки с тихим свистом проникают внутрь, и закутался с головой. Все вокруг пахло залежавшейся пылью и мышиным дерьмом. На улице разошелся ветер, штурмуя стены ветками деревьев. «На берегу Волги всегда ветрено», – подумал Вова и уснул.

* * *

Олег, кутаясь в куртку, вышел из дома, закрывая похмельные глаза от солнца. Голова болела, но замерзшие за ночь ноги – еще больше. На другой стороне дачи что-то звякало, гремело и скрежетало. Из гаража появлялся и исчезал Вова. Олег направился к нему. Приятель оказался одет в старый истертый ватник.

– Да ладно, Вов, я бы сам гараж убрал.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.