книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Вера Проскурина

Империя пера Екатерины II: литература как политика

Введение

Литературное наследие императрицы Екатерины II настолько обширно и разнообразно, что представляется невозможным охарактеризовать все сочинения, составляющие двенадцать томов наиболее авторитетного издания, подготовленного А. Н. Пыпиным по рукописным источникам. Наша книга не претендует на всеохватный обзор всего написанного Екатериной в разных жанрах и на разных языках. Писательские опыты русской государыни уже многократно становились предметом серьезного анализа в работах исследователей XIX–XXI веков. Все они в той или иной мере свидетельствовали о том, что при всем многообразии жанровых форматов, при большей или меньшей степени самостоятельности и оригинальности литературные сочинения русской императрицы всегда являлись выражением ее политики и идеологии. Эти тексты тщательно готовились, их распространение или постановка на театральной сцене пышно декорировались. И, как правило, наиболее значимые работы переводились на французский, немецкий и даже в отдельных случаях на английский языки. Не только русская публика, но и европейские читатели должны были быть заинтересованными свидетелями и потребителями литературных упражнений писательницы на троне.

Феномен литературной продуктивности русской императрицы не имеет аналогов в истории. Количество, разнообразие, а также степень самостоятельности работ не могут сравниться даже с сочинениями прусского императора Фридриха Великого, хотя его опыт интеллектуального придворного сотрудничества (в частности, приглашение ко двору Вольтера), несомненно, повлиял на Екатерину, старавшуюся окружить себя знаменитыми философами. Вместе с тем Екатерина постоянно подчеркивала несерьезный, дилетантский, развлекательный характер своих литературных опытов. В ее письмах к европейским друзьям всегда присутствовала риторическая формула «пишу для собственного удовольствия»:

«Что касается моих сочинений, то я смотрю на них как на безделки. Я любила делать опыты во всех родах, но мне кажется, что все, написанное мною, довольно посредственно, поэтому, кроме развлечения, я не придавала этому никакой важности»[1].

«Признание» императрицы было данью времени и моде, требовавшим упаковки «полезного» в «приятное», то есть придания самым серьезным проблемам ироничной, шутливо-аллегорической или даже комической формы. Императрица быстро усвоила главный тезис своих европейских корреспондентов, определявших Просвещение не как сумму провозглашенных доктрин и философских концепций, но как форму и характер самой интеллектуальной деятельности[2]. Как и ее литературно-философские друзья, Екатерина хотела быть легитимным членом европейской «république des letteres»[3], в которой качество любого интеллектуального продукта измерялось прежде всего его «литературностью» – формой, стилем, слогом. Это была своеобразная игра. Для России – назидание или политические директивы под маской смеха, данные от лица абстрактной власти. Для внешнего – иностранного – читателя Екатерина демонстрировала литературность этой власти, а следовательно, и принадлежность к европейской «республике письмен». Политика, философия и идеология должны были носить литературную одежду – здесь русская императрица следовала тогдашнему поветрию. Не случайно императрица самым детальным образом обсуждала свои литературные опыты именно (и почти исключительно) с европейскими друзьями.

Больше всего Екатерина II писала для театра – комедии, комические оперы, исторические пьесы. Театральные представления должны были встраивать Россию (и, конечно же, русский двор и столицу) в европейское пространство, присоединять страну, Петербург и двор к новомодным европейским (прежде всего французским) культурным ценностям. Пьесы Екатерины, представленные в искусных декорациях в придворном театре в сопровождении первоклассной музыки, превращали Петербург и двор в эстетический объект. Этот декорум – помимо идеологического и политического смысла – служил вывеской новой, просвещенной власти, стремящейся декорировать культурное пространство столицы по европейским канонам.

Культура смеха занимала особое – центральное – место в цивилизации Просвещения. Отношение к смеху, к остроумию и сатире определяло качества «человека Просвещения»[4]. К этой категории причисляла себя и Екатерина, написавшая множество не только комедий и комических опер, но и сатирических прозаических эссе, вроде «Тайна противо-нелепаго общества (Anti-absurde)», «Общества незнающих ежедневная записка», «Были и небылицы». Цивилизованность, в ее представлении, была прямо пропорциональна толерантному восприятию сатирической насмешки, а умение шутить и само остроумие сделались пропуском в культурное сообщество. Смех должен был выполнять множество функций – исправлять дурные нравы, выкорчевывать невежество, даже корректировать политику. Выбор характера «смеха» – бурлескного, пародийного, галантного или дидактического – был тесно связан с насущными политическими задачами (глава 2).

Сама литературная деятельность императрицы должна была переустановить границы европейскости. Как справедливо замечал Ларри Вульф, именно в эпоху Просвещения произошло ментально-географическое разделение на Западную и Восточную Европу, а границы между ними пролегали где-то между Пруссией и Польшей[5]. Доекатерининская Россия на карте цивилизации была почти всегда помечена белым пятном бесконечных снежных равнин и осмыслена как варварская и отсталая антицивилизация. В своем «Путешествии в Сибирь» (1768) французский аббат-астроном Шапп д’Отерош приравнял Россию к Сибири, и для него экзотический быт народов Сибири определял лицо всей России. Императрица-писательница ответила аббату Шаппу огромным фолиантом, написанным по-французски от лица молодого образованного русского автора, – само название ее книги «Антидот» должно было служить «противоядием» искаженному «западному» представлению о стране (глава 1).

Показательно, как Екатерина сознательно наполняет свои сочинения географическими отсылками, помечает «нераспаханную» страну культурно-литературными бороздами, очерчивает совершенно новую территорию «свободоязычия» (глава 3). По мановению литературного пера она создает цивилизованный ландшафт империи – воображаемый, ментальный, мало соотносящийся с реальным пространством и временем. Ее первое сочинение – совместный перевод философско-политического романа «Велизарий» Ж. – Ф. Мармонтеля, где она в числе двенадцати участников путешествия по Волге 1767 года перевела важнейшую – девятую – главу. Издание, вышедшее в 1768 году, имело значимую «топографическую» приписку к названию – «Велизер, сочинения Господина Мармонтеля, члена Французской Академии, переведен на Волге».

Комедии 1772 года также содержали немаловажное дополнение к названиям – «сочинены в Ярославле». Добавляя русские географические названия к своим литературным опытам, Екатерина стремилась переформатировать русское пространство, сделать его частью европейской цивилизации. С легкой руки императрицы-писательницы Сибирь – фокус ее полемической книги «Антидот» – сделалась актуальной темой обсуждений и переосмыслений, а комедия «Шаман Сибирский», сочиненная в 1786 году, метила в новомодное европейское увлечение «магнетизмом», масонством и целительством. Сибирский шаманизм в конце 1780-х годов воспринимался уже не как экзотическое явление варварского русского обихода, описанного аббатом Шаппом, а представлялся (в том числе и на сцене европейских театров) сатирической аллегорией модных европейских салонов. Сибирь с ее шаманами как бы переносилась в Европу (глава 4), а Россия в лице изображенной Г. Р. Державиным «Минервы среди тронов» (ода «На Счастие») оказывалась единственной и чуть ли не последней защитницей разума в современном «коловратном» мире конца эпохи Просвещения (глава 6).

Вольтер тонко подметил эту совершаемую императрицей ментально-географическую революцию, когда запрашивал у Екатерины перевод ее собственной пьесы: «Я просил у Вашего Величества прежде кедров из Сибири, теперь я осмеливаюсь просить комедию из Петербурга»[6]. Швейцарский философ, писатель и врач И. Г. Циммерман подытоживал эти культурно-политические перенесения, когда писал Екатерине: «Теперь с берегов Невы к нам идет Просвещение»[7].

Вместе с переформатированием ментального географического пространства происходило и завоевание исторического прошлого. Исторические хроники Екатерины, в первую очередь «Начальное управление Олега», «возвращали» связь России с «колыбелью человечества» Грецией, а вместе с ней – с Византией и Римом. В декорациях поставленного в 1790 году спектакля, запечатленного и в иллюстрациях А. Н. Оленина к роскошному изданию трагедии, просматривалась римская стилистика. Весь этот национальный греко-римский проект, развивавшийся параллельно с реальным присоединением Крыма-Тавриды, должен был подчеркнуть не только успехи русской завоевательной политики, но и изначальную принадлежность Руси – России к византийско-римскому цивилизационному наследию (глава 5). Если политика Екатерины имела своей стратегической целью перенесение имперского могущества в Россию, своего рода translatio imperii, то литературно-культурные свершения императрицы должны были служить translatio studii, то есть перенесению культурной парадигмы, знаний, цивилизации на русскую почву. Анализу этих парадигм – той империи пера, которую создала Екатерина II, – и будет посвящена наша книга.

Глава первая

Ландшафт империи: «Антидот» против «Путешествия в Сибирь», или Границы европейской цивилизации

Русские, еще в начале нашего века пребывавшие замкнуто в границах своего государства, не имели никаких сношений с цивилизованной Европой, и мало кому даже ведомо было, что там, на выстуженных просторах, живет народ невежественный и грубый. Нынешнее влияние России на политику Европы делает очевидной ту пользу, каковую извлечь можно из знакомства с оным народом и страной, им заселенной. Жан Шапп д’Отерош. Путешествие в Сибирь. 1768

Я люблю еще нераспаханныя страны. Поверьте, они суть наилучшия. Я тысячу раз говорила вам, что я годна только для России. Екатерина II барону Гримму. 17 ноября 1777

Книга «Антидот», атрибутированная ряду лиц, в первую очередь Екатерине II, написанная по-французски и выпущенная впервые в 1770 году, без указания автора и места издания, уже неоднократно становилась объектом самых серьезных исследований[8]. Эта книга была, как известно, ответом на сочинение аббата Шаппа д’Отероша «Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году» (1768). Д’Отерош совершил свое путешествие в Россию в 1761–1762 годах (из пятнадцати месяцев, которые заняло путешествие, только семь он провел в Сибири, а остальное время – в Санкт-Петербурге). Поводом к визиту аббата и адъюнкт-астронома французской Королевской академии наук было наблюдение и описание редкого астрономического явления – прохождения Венеры через диск Солнца, имевшего место 26 мая 1761 года.

Д’Отерош покинул Россию в мае 1762 года, за несколько недель до прихода к власти Екатерины; тем не менее издавая свою книгу спустя шесть лет, аббат смешивал временны́е, географические и социальные границы. Книга повествовала не только о царствованиях Елизаветы Петровны и Петра III, свидетелем которых автор непосредственно являлся, но захватывала екатерининский период (до 1767 года). Связывая по модной тогда теории Монтескье разные исторические периоды русской истории в один обобщенный «деспотический тип» правления, автор фолианта подмешивал к известной философской концепции сильнейшую идеологическую струю.

Россия как Сибирь: по ту сторону цивилизации

Роскошно изданный труд ориентировал читателя на то, что перед ним будут развернуты путевые заметки о Сибири – описание далеких и экзотических мест и народностей. Однако книга претендовала на анализ всего русского общества. Крестьянский быт народов Сибири выдавался за описание всех русских, их национальных черт вообще. Автор довольно подробно описал начало своего путешествия еще в Польше, продолжил описание вплоть до Риги, но практически опустил все детали вояжа по европейской части России. Цивилизация, хотя и относительная, для путешественника закончилась в Риге, некогда, до завоевания Петром I, принадлежавшей шведам, о чем автор не преминул упомянуть. Ни Санкт-Петербург, ни Москва не удостоились внимания путешественника. Лишь перенесясь в азиатскую часть, за Урал, аббат открыл свои записные книжки. Таким образом, Россия на страницах книги поворачивалась к Европе не своим европеизированным фасадом, а отсталым, почти дикарским задним двором. Лицом России представала в книге Шаппа полуварварская, утопающая в непроходимых снегах Сибирь.

Этот дикий уклад иллюстрировали многочисленные рисунки, выполненные талантливым художником Жаном Батистом Лепренсом (Jean-Baptiste Le Prince). Среди выразительных, вполне натуралистических рисунков, изображавших многочисленные наказания кнутом или дикость совместного мытья в бане мужчин, женщин и детей, выделялась одна аллегорическая картинка. Здесь были изображены две модные, галантные дамы, символизировавшие Францию и Австрию. Воплощая триумф цивилизации и цивильности (понятия в то время почти совпадающие), они в вежливом изумлении смотрели на стоящую рядом Россию в варварской шубе, подпоясанной веревкой, и с секирой в руках[9]. Именно таков был политико-идеологический дизайн всей книги – Россия вышла на арену европейской жизни, но в варварском, нецивильном виде. Книга Шаппа прокладывала границы цивилизации по берегам Немана. За его восточным берегом европейцам представлялась Россия средневековой страной, лишенной всякого потенциала для развития, – как Сибирь.

Аббат-астроном был наследником просветительской философской генерализации. Он попытался охватить «хаос», разнородные явления повседневной жизни одним взглядом, измерить их одной линейкой и подогнать разнообразие фактов под единую концепцию – своего рода классицистическое единство действия, места и времени[10]. Автор претендовал на знание буквально всех сторон русской жизни: армия и флот, финансы и налоги, религия и воспитание, демография и география – все это подвергалось критике, проверялось «вычислениями» и «доказательствами», вызывавшими сомнения у первых же читателей книги[11].

Единственный зритель проносился в своей кибитке по однообразным снежным равнинам, а перед ним на сцену выходили персонажи театрализованного действа, символизируя те или иные «пороки», a priori присущие всем русским, не имевшим, по мысли аббата, никаких шансов на изменение как государственного устройства, так и быта. Развращенные «нравы» (насилие, пьянство, разврат, предрассудки) и ужасный варварский «быт» с неизбежностью, как полагал автор, воспроизводят один и тот же «деспотический» политический тип государства.

Аббат-ученый, однако, не ограничился лишь этнографическими описаниями. Полемизируя с Монтескье, он дополнял его теорию собственными экстравагантными выкладками. Механистически соединяя физиологию, медицину, психологию, климатологию с политической типологией Монтескье, Шапп д’Отерош приходит к особенно поразительному выводу о дефективности «нервической субстанции» («le suc nerveux»[12]) у русских, вернее ее «негибкости» и «неподвижности», возникающей из-за доминирования плоского ландшафта. Именно этот недостаток «нервного сока» (если буквально перевести с французского выражение аббата) предопределяет вечную политическую апатию и делает невозможным освобождение всего русского общества от деспотизма, а русского крестьянства – от рабства.

Огромный фолиант, оснащенный картами, изысканными иллюстрациями, всевозможными измерениями и вычислениями, претендовал на научно верифицированный обзор всей России. Обзор оказался скорее приговором: нация объявлялась варварской, столетиями прозябающей под деспотическим правлением, лишенной всякой перспективы цивилизационного взлета.

Стремление автора «Путешествия в Сибирь» многочисленными схемами и вычислениями (взятыми, как правило, из вторых рук) создать антураж научного труда, подкрепить этой материальной базой свои теории было завершением и – одновременно – свидетельством кризиса просветительской картины мира, доведением дискурса Просвещения до его логического предела. Здесь возникало принципиальное противоречие – просветительская доктрина основывалась не на наблюдении, эксперименте и конкретике, а на разуме, на идее, на теории, почерпнутых из идеала, образца. Всякое отклонение признавалось варварством, несовершенством, рассматривалось вне исторического контекста. До Гердера и его критики просветительского механицизма и внеисторизма оставалось совсем немного времени, и книга аббата несла на себе отпечаток этого переходного периода.

Несмотря на неожиданно появившиеся славословия Екатерине II («Блажен народ, имеющий счастье быть управляемым подобной государыней!»[13]), автор создал столь мрачную картину тиранической, рабской страны, что высокая оценка выглядела скорее сарказмом: «Сим народом, обремененным рабским ярмом, и правит ныне императрица Ангальт-Цербстская» (120). Наименование русской императрицы по ее девичьему имени, адресующему к заштатному немецкому двору, звучало оскорбительно.

Книга Шаппа д’Отероша писалась для европейского читателя – в России для нее еще не нашлось подходящей аудитории. Не случайно Екатерина II оказалась практически единственным заинтересованным читателем, способным дать критическую оценку труду аббата. Не дождавшись ответа от собственных ученых-академиков (поначалу императрица обратилась к специалисту по Сибири Г. Ф. Миллеру и историку И. Н. Болтину[14]), Екатерина сама взялась за перо. Ее ответом и стал двухтомный «Антидот», написанный по-французски: «Antidote, ou Examen d’un mauvais livre superbement imprimé, intitulé Voyage en Sibérie»[15].

Совершенно секретно, или Кто и как составлял «Антидот»

Об авторстве Екатерины уверенно писал в своих мемуарах граф Луи-Филипп Сегюр, французский дипломат при дворе Екатерины в 1785–1789 годах. Сегюр был хорошо информирован о литературных предприятиях императрицы, сам принимал в них участие, все годы пребывания в России принадлежал к числу ее постоянных собеседников. Рассказывая о полемике с Шаппом д’Отерошем, он без тени сомнения приписывал Екатерине авторство этой книги: «Когда аббат Шапп, в изданном им путешествии в Сибирь, высказал злые клеветы на нравы русского народа и правление Екатерины, она опровергла его в сочинении под заглавием Antidote»[16]. Уверенность Сегюра, вероятнее всего, основывалась на разговорах в окружении императрицы; возможно также, что французский дипломат, отправленный в Петербург налаживать отношения с русским двором, обладал и секретными знаниями.

В 1837 году Евгений Болховитинов, опираясь на бытовавшее предание, как и Пушкин в своей незаконченной заметке 1836 года, уверенно называл Екатерину автором «Антидота»[17]. А. Н. Пыпин достаточно убедительно показал причастность самой Екатерины II к работе над текстом книги, а не только над общим планом. Отдельные фрагменты «Антидота» имели автобиографический характер и могли быть изложены только самой императрицей: таковы наполненные личными деталями и подробностями рассказы о смерти Елизаветы Петровны, о первом дне царствования Петра III или о совершенной Екатериной поездке в Казань. Анализируя типичные и повторяющиеся ошибки Екатерины во французском (молодой граф А. П. Шувалов, видимо, не осмеливался всякий раз исправлять их), устойчивые стилистические обороты, чрезвычайно раздраженный тон книги, а также характер заполнения рукописи ее переписчиком Г. В. Козицким, исследователь продемонстрировал, что императрица была непосредственно вовлечена в процесс написания этой отповеди[18].

Вместе с тем несомненно и то, что два чрезвычайно квалифицированных помощника ассистировали Екатерине в этом предприятии – уже упомянутые А. П. Шувалов и Г. В. Козицкий. Первый – автор французских стихов, ученик Вольтера. Он принадлежал к самому ближайшему окружению императрицы, правил ее французский язык, участвовал в коллективном переводе «Велизария» Мармонтеля (во время путешествия по Волге в 1767 году) и написании статей «Всякой всячины». Второй – Г. В. Козицкий, статс-секретарь Екатерины, редактор всех литературных и переводческих предприятий императрицы той поры; его рукой переписан сохранившийся список «Антидота». Один из лучших исследователей XVIII века В. П. Степанов пришел к заключению, что работа помощников – Козицкого и Шувалова – имела скорее технический характер (подборка и проверка материалов, редактирование и переписка белового текста, наблюдение за изданием 1770 года)[19].

Работа над текстом «Антидота» велась в высшей степени секретно – обстоятельства написания скрывались даже от тех, к кому императрица первоначально, в порыве чувств, весьма неосторожно обратилась с просьбой о помощи – например, к работавшему в Петербурге скульптору Этьену Фальконе. В письме к императрице от 9 ноября 1769 года Фальконе упоминает недавний разговор с Екатериной по поводу книги аббата и будущий ответ на «клевету»: «Ваше Величество имели снисхождение разговаривать со мною о книге аббата Шаппа и ответе, который было бы кстати сделать. Ежедневно слышу обвинения этой книги в легкомыслии и лжи. Как она в сущности ни презренна и, следовательно, не заслуживала бы формального опровержения, тем не менее было бы без сомнения не дурно выставить ошибочные клеветы этого писателя в сочинении, которое не было бы издано нарочно с этою целью, но было бы весьма распространено; таково было мое мнение, когда Ваше Величество мне о том говорили. Если бы то было мое ремесло, то я испросил бы разрешения, и ответ был бы сделан в моей переписке с Дидеротом»[20].

Фальконе предлагает Екатерине использовать в качестве помощника некоего господина Жирара – знакомца Дидро, практикующего врача, живущего в Петербурге и составляющего свою собственную историю современной России: «Эта краткая история России, мне кажется, ответит гораздо лучше, чем прямое опровержение на клеветы против России (к тому же Жирар очень недоволен книгою аббата)»[21].

Екатерина немедленно ответила Фальконе, ее письмо помечено тем же числом, что и запрос Фальконе: «Я презираю аббата Шаппа и его книгу и не считаю его достойным опровержения, потому что высказанные им глупости упадут сами собою…»[22]

В то время как Екатерина заявляла, что «презирает» книгу Шаппа и не видит абсолютно никакой необходимости на нее реагировать, она уже интенсивно работала над ответом, который, вопреки советам Фальконе, был специально посвящен анализу книги аббата, без всяких околичностей и «случайных» предлогов. Екатерина была настолько задета «Путешествием в Сибирь», что посчитала абсолютно необходимым дать полномасштабный бой своему врагу, несмотря на очевидный риск – предстать, в случае обнаружения ее авторства, в невыгодном свете, быть ridicule, отвечая столь «незначительному» человеку с высоты императорского трона.

Уже после выхода «Антидота», когда в парижских салонах спорили об авторстве этой анонимной книги, Фальконе, в письме императрице от 29 мая 1771 года, передавал распространяющиеся слухи о его собственной причастности к сочинению и даже просил Екатерину прислать экземпляр: «Дидерот хвалит также антидот против лжи аббата Шаппа. В Париже они думают, что я автор этого сочинения, еще мною невиданного, не смотря на мои розыски. Смею ли по крайней мере умолять Ваше всемогущее Величество вытребовать экземпляр этой книги для моего употребления, чтобы в свою очередь познакомиться с книгою, которую мне понапрасну приписывают»[23].

Екатерина немедленно и весьма веско ответила отказом: «Просимой вами книги у меня нет, я вам сказала это, я не нашла ее в продаже и приказала выписать ее из Голландии»[24]. Упоминание Голландии здесь особенно примечательно, если иметь в виду, что первое издание «Антидота» (1770) вышло без указания места печати. Как полагал А. Н. Пыпин, неаккуратная корректура (похожая на русское издание коллективного перевода «Велизария» Мармонтеля) свидетельствует скорее о том, что первое издание 1770 года печаталось в русской типографии[25]. Второе же – исправленное – издание, готовившееся в то самое время, когда Фальконе прислал свой запрос, вышло действительно в Амстердаме: в 1771 году – первый том, а в 1772-м – второй. В мае 1771 года как раз шла работа над вторым томом «голландского» издания, и Екатерина была прекрасно осведомлена о ходе работ. Одновременно готовился английский перевод книги (вышел в Лондоне в 1772 году). Слова об отсутствии этой книги и о необходимости ее покупки в Голландии в ответном послании выглядят абсолютным лукавством со стороны императрицы, намеренно дистанцировавшейся от «Антидота».

Среди одной коллекции автографов во Франции была обнаружена записка Екатерины, датированная 23 ноября 1770 года и обращенная к неизвестному лицу: «Сделайте так, чтобы эта книга попала в руки князя (Кауница. – В. П.), но не проговоритесь о том, что я принимаю в ней участие. Вы уже знакомы с ее первой частью, вторая еще лучше»[26]. Записка, с одной стороны, может служить дополнительным основанием, подтверждающим авторство Екатерины. Говоря об авторстве, следует иметь в виду, что все сочинения императрицы редактировались ее секретарями, а иногда дополнялись стихотворными вставками, как в случае с комическими операми. В этом плане «авторство» «Антидота» мало чем отличается от авторства других ее произведений.

С другой стороны, в этой записке чрезвычайно важно то, как тщательно императрица сохраняет анонимность; обычное ее авторское тщеславие отступает перед какими-то другими задачами, которые выполнял «Антидот».

Оставаясь за кулисами всего предприятия, Екатерина создала образ автора – образованного «писателя» и «воина». В середине текста «Антидота» появляется несколько неожиданное заявление автора, более уместное для вступления: «Вы, быть может, спросите, зачем я беру на себя сей труд? Знайте, что только из радения о своей родине одолеваю скуку, сопряженную с чтением вашей книги и ее опровержением. Я имею честь быть русским, я этим горжусь, я стану защищать мою родину и языком, и пером, и мечом, покуда хватит сил… ‹…› Я далек от того, чтобы считать себя остроумнейшим, умнейшим, красноречивейшим, лучшим писателем и искуснейшим воином своего народа» (275).

Строгая секретность вокруг авторства «Антидота» была вызвана не только неуместностью полемики русской императрицы с заезжим путешественником. Этот воин-писатель призван был свидетельствовать «в защиту» России и самой императрицы, опровергнуть своим текстом каждую строчку «лжесвидетельства» со стороны Шаппа. Противоядие должно быть, согласно медицинским представлениям времени, соразмерно яду, оттого книга «Антидот» получилась чрезвычайно большой по объему, удивляющей европейских читателей своими мелочными привязками почти к каждому приведенному путешественником факту или суждению. Между тем за мелочными придирками прорисовывалась своя система. Здесь проявилась – хотя и в утрированном виде – просветительская вера в силу слова: текст был способом контроля, а потому необходимо было «разоблачить» каждое слово и каждое заключение «дурной» книги, дезавуировать или, вернее, заместить «ложный» текст своим «истинным», то есть взять контроль над восприятием России, ее прошлого и настоящего, в свои руки.

Маска русского образованного писателя-рыцаря, владеющего французским языком, была также чрезвычайно важна. Этот готовый не только к книжной, но и к реальной дуэли молодой писатель-рыцарь, от лица которого якобы написан «Антидот», самим фактом своего существования должен был свидетельствовать об успехах России на пути к Просвещению и о формировании нового европейски ориентированного культурного слоя. Сама фигура такого автора демонстрировала ложность мнения Шаппа о варварстве русских, об их неспособности к культурным изменениям. Важно, что автор «Антидота» претендовал на обладание обширными знаниями и языком современной цивилизации – настолько, что мог с легкостью опровергать тезисы французского ученого, члена Академии наук.

В письме Екатерины к госпоже Бьельке от 6 октября 1773 года этот миф о писателе-рыцаре был доведен до логического конца: императрица сообщала, что третья часть «Антидота» не увидит свет, «так как автор этого сочинения убит Турками»[27]. Сообщение о героической смерти «автора» «Антидота» на войне было не только данью сконструированной императрицей литературной мистификации. В официальной поэзии периода первой турецкой войны 1769–1775 годов русские воины предстают наследниками французов-крестоносцев, а Россия осмысляется как идейная наследница Франции – страна, перехватившая наследие лидера в борьбе с «неверными», то есть носительница основополагающей европейской цивилизационной парадигмы. Франция же, поддержавшая Турцию в войне против России, трактуется как предательница своей некогда высокой миссии. Так, Петров пишет в «Оде на победы российскаго флота, одержанныя над турецким, под предводительством графа Алексея Григорьевича Орлова, в Архипелаге при Хиосе, 1770 года»:

Крепи, и громом их, сколь можешь, Галл, снабжай,

Себе и своему студ роду умножай;

Прапрадеды твои в непросвещенны лета

В след Римлянина шли в далекий Юга край;

Ты днесь воюешь втай

На Россов за Махмета![28]

В таком контексте смерть автора «Антидота» – отповеди французам, «втай» воюющим «на Россов за Махмета», – выглядела героической. В то же самое время, как кажется, именно эта строчка письма, посланного в Гамбург, также свидетельствует в пользу авторства Екатерины. В письме она неожиданно приоткрывает свое близкое «знакомство» с таинственным автором книги – императрица оказывается хорошо осведомлена о судьбе воина-писателя, вопреки распространяемым в других ее письмах небрежным и индифферентным намекам о незнании книги, об отсутствии ее в ее библиотеке. В этом же письме императрица не скрывает, что она точно знает, что третья часть книги не написана и соответственно не будет опубликована. Смерть автора – красивое завершение всей мистификации. Екатерина создала этот образ-маску – автора текста – и сама срежиссировала его воображаемую героическую смерть.

В свою очередь, придумав собственную литературную маску, императрица изначально не слишком верила в реальное авторство своего оппонента. Исследователей удивляло, что гневные нападки на аббата в «Антидоте» продолжались даже тогда, когда уже пришло известие о его неожиданной смерти. Шапп д’Отерош умер от лихорадки 1 августа 1769 года в Калифорнии, во время очередной экспедиции. Тем не менее автор «Антидота» уже во втором томе продолжал яростно обличать своего обидчика: «О, г. аббат, г. аббат! Ежели верить газетным известиям, вас уже нет в живых, так пусть же Небо смилостивится над вашею душою. ‹…› Русская пословица гласит: „щука издохла, да зубы остались“» (351). В первом томе императрица прямо указывала, что кто-то воспользовался именем аббата, что сам он не в состоянии был написать эту книгу: «А вы, бедный аббат, если вы ограничились тем, что дали взаймы свое имя, то вы просто жалки. Люди, знавшие вас в России, говорят, что ваших способностей не хватило бы даже на сочинение такой толстой книги, как бы ни была она дурно написана» (253).

Екатерина действительно предполагала, что «Путешествие в Сибирь», появившееся через шесть лет после отъезда аббата из России, написано не самим Шаппом. Для конспирологической концепции в 1769 году – в начале русско-турецкой войны – были, как полагал русский двор, свои основания. Политико-дипломатический контекст появления книги Шаппа и его опровержения «Антидотом» был хорошо понятен современникам. Тот же французский дипломат Сегюр дал детальное и точное описание русско-французских отношений 1760–1770-х годов: «Уже в продолжение нескольких лет отношения между версальским и петербургскими дворами были довольно холодны. Герцог Шуазель не щадил самолюбия Екатерины II. В России полагали, что злоречивое сочинение аббата Шаппа было внушено этим министром. Кроме того, в Польше мы противились избранию Станислава Августа. ‹…› Наконец, так как стремления императрицы были направлены к разрушению Оттоманской империи, открытое покровительство, которое мы оказывали султану, служило препятствием ее намерениям»[29].

В «Антидоте» Екатерина открыто объявляла о политической ангажированности книги Шаппа, связывая ее с усилиями Франции по изоляции России. Французский исследователь Морис Турне, знаток рукописных материалов, не сомневался, что книга Шаппа написана не просто по заказу, но и под диктовку враждебной партии – трех послов в России (двух французских и шведского): «Заметки эти он (Шапп. – В. П.) писал, главным образом, со слов барона Бретёйля, маркиза Л’Опиталя и шведского посланника. Екатерина увидала в них преднамеренную ложь, сочиненную по приказанию Шуазёля, и очень рассердилась»[30].

Мистификация Екатерины имела политический смысл и была связана с обстоятельствами начавшейся войны с турками. В ее письмах к Вольтеру 1769–1772 годов русско-турецкая война осмыслялась в парадигмах борьбы между новой Россией, перенявшей законы Просвещения от ослабевшей Европы, с одной стороны, и азиатской, деспотической и варварской Оттоманской империей. Русские представали новыми «крестоносцами», заместившими европейцев в деле вытеснения турок из Европы. Минерва Севера не могла и не желала руководить страной варваров – книге Шаппа надо было дать литературный бой, взять пространство текста, а следовательно, и пространство смысла под символический контроль.

Под контролем Минервы Севера

Существовали и другие, более простые и менее философические способы контроля, но в данном случае они не сработали. Незадолго до истории с Шаппом, в 1768 году, Екатерине удалось путем переговоров и, возможно, с помощью денег удержать от публикации другое сочинение, направленное против русского двора. Это была книга французского дипломата и историка Клода-Карломана Рюльера «История и анекдоты революции в России в 1762 г.», представляющая императрицу в чрезвычайно неприглядном виде[31]. Ситуация с книгой Рюльера служила фоном для скандала вокруг «Путешествия в Сибирь» Шаппа и «Антидота». Рюльер оказался в Петербурге в качестве секретаря Бретёйля, посла Франции в период переворота 1762 года. Еще будучи в Петербурге, он подружился с аббатом Шаппом. Сочинение Рюльера не претендовало на философскую глубину или научную обоснованность. Это были мемуары, основанные в основном на сплетнях дипломатических кругов. Е. Р. Дашкова, хорошо знавшая Рюльера по Петербургу, насчитала не менее семнадцати серьезных фактических ошибок в этой книге[32].

Между тем Рюльер, согласившись не публиковать книгу при жизни императрицы, открыто читал вслух и распространял рукопись в парижских салонах. Дидро и Фальконе принимали самое непосредственное участие в переговорах с Рюльером и, в общем-то, во многом помогли Екатерине избежать еще большего скандала – открытой публикации книги. Однако Екатерина осталась чрезвычайно недовольна тем, что Рюльер перехитрил ее французских друзей, вовремя сняв несколько копий с оригинала и надежно спрятав их у влиятельных людей[33].

Е. Р. Дашкова, путешествовавшая по Европе в 1770 и в 1771 годах, оказалась в Париже сразу после скандалов с Рюльером и аббатом д’Отерошем. Она демонстративно отказалась принимать Рюльера в своей резиденции в Париже и даже написала критические замечания на его книгу. Полуопальной княгине необходимо было завоевать утраченное доверие Екатерины, а потому – дистанцироваться от Рюльера, старого знакомца и завсегдатая ее санкт-петербургского салона. Княгиня прекрасно знала, что каждый ее шаг и каждое суждение доходят до императрицы.

Вполне вероятно, что негативные, разоблачительные отзывы о книге Рюльера, откровенная апологетика русской императрицы, демонстрируемая княгиней в парижских салонах, – все это породило «французскую» гипотезу о том, что княгиня Дашкова являлась автором «Антидота». Сплетни о вовлеченности в «Антидот» Фальконе также проистекают из того же скандала вокруг книги Рюльера.

На фоне ситуации с Рюльером становится понятна стратегия полной секретности Екатерины в новой истории – истории «Антидота». Екатерина, однако, применила в этом случае и «финансовую стратегию», скупив почти полностью экземпляры чрезвычайно дорогой книги Шаппа. Главным же элементом стратегии была секретность, а также создание литературной маски, дистанцированной от всех потенциально возможных «участников» создания «Антидота», так или иначе замешанных в рюльеровском скандале.

Первым актом, направленным против Шаппа и спланированным «Минервой Севера», была написанная Гриммом саркастическая рецензия в издаваемой им (совместно с Дидро) «Литературной, философской и критической корреспонденции». 1 марта 1769 года этот текст был помещен на страницах самого модного обозрения культурной жизни Европы, в числе подписчиков которого была и Екатерина II. Деловые отношения Гримма с императрицей начались уже в 1764 году[34] при посредничестве князя Дмитрия Алексеевича Голицына – русского посла при Версальском дворе (с 1769-го – посла в Гааге). Я. К. Грот, издавая переписку между императрицей и Гриммом, сообщал: «Сношения Гримма с русским двором начались, сколько мне известно из дел Государственного архива, с 1764 года; вскоре он стал посылать помянутую „Корреспонденцию“ в Петербург и сделался комиссионером государыни, например, участвовал в посредничестве при покупке библиотеки Дидро»[35].

Отношения с Екатериной быстро переросли в крепкую дружбу; Гримму стали поручаться личные (иногда – чрезвычайно интимные) дела. Некоторые исследователи гадали, кто из двух издателей «Корреспонденции» – Гримм или Дидро – написал эту заметку[36]. Не подлежит сомнению, что автором критической статьи в адрес аббата Шаппа мог быть только сам Гримм. Екатерина, даже если и хотела, совершенно не могла бы навязать Дидро своего мнения; вся история их отношений и известных личных бесед свидетельствует о противном – о существенной разнице во взглядах, об известной интеллектуальной дистанции между ней и Дидро. Екатерина, опытный политик, понимала, что манипулировать Дидро было бы крайне неосторожно именно в этот момент: только что осуществленная в 1768 году покупка его библиотеки была важной пропагандистской акцией, которую императрица не решилась бы компрометировать «давлением» на Дидро ради одной негативной статьи о Шаппе.

Отзыв Гримма в «Корреспонденции» удивительным образом напоминает сам «Антидот» своим резким тоном и нагромождением негативных эпитетов в адрес автора книги «Путешествие в Сибирь». Гримм касается самой личности аббата, который, по его мнению, претендует на то, чтобы все познать в России, ничему не учась, и все увидеть – не глядя, всего лишь «промчавшись на почтовых от Парижа до Тобольска»[37]. Его книга – образец «невежества, высокомерия, банальности, легкомыслия, незрелого и мелочного вкуса, равнодушия к истине»[38]. Автор не заслуживает никакого доверия, все взято из вторых рук или представляет собой перевод или компиляцию, а сама книга написана невеждой, который всячески старается выдать себя за философа[39].

Один из параграфов этого текста особенно примечателен. Гримм замечает по поводу Шаппа: «Он наизусть знает все в правительстве России, он знаком с ее сухопутными силами и ее флотом, он рапортует о ее ежегодных доходах. ‹…› Он, по примеру Руссо, пророчествует о мощи России, и я убежден, что он считает себя в состоянии давать советы кабинетам Европы, чтобы те присматривали за этой мощью»[40].

В некоторых фрагментах рецензия Гримма обнаруживает сходство с французским письмом неизвестного, которое по ошибке (как полагал уже Пыпин) оказалось напечатано в десятом Сборнике императорского русского исторического общества как «собственноручная» записка Екатерины – поскольку это письмо было переписано ее рукой. Обращаясь к неизвестному адресату и прося представить эту записку его «просвещенному покровителю», автор записки сообщает: «Под предлогом наблюдения соединения прекрасной Венеры с дневным светилом, он (Шапп. – В. П.) принялся измеривать источники вашего могущества, т. е. ежегодные доходы государства, ваши сухопутные и морские силы. ‹…› Кажется, даже, что он не забыл устройство вашего правительства»[41].

Вполне возможно, что это письмо, скопированное Екатериной для своих целей, написано тем же Гриммом и адресовано или бывшему русскому послу во Франции князю Д. А. Голицыну, или его преемнику Н. К. Хотинскому (с мая 1768 года сменившему Голицына), или И. И. Бецкому, через которых начинающий «комиссионер» сообщался с русским двором до личного знакомства с императрицей в 1773 году. Так или иначе, но записка попала в руки Екатерины, которая переписала ее и почти дословно использовала в «Антидоте» в очень близких выражениях: «И под предлогом наблюдений над прохождением Венеры по солнечному диску они (враги, стоящие за Шаппом. – В. П.) принялись оценивать по-своему источники нашего могущества, то бишь выставлять в ненавистном свете образ нашего правления… они занялись умалением годовых доходов государства, его сухопутных и морских сил» (286).

Вполне вероятно, что рецензия Гримма в «Корреспонденции» была «согласована» с самой «Минервой Севера»[42]. Именно тогда императрица нуждалась в быстром и веском ответе, который бы изначально подорвал доверие к книге среди европейских читателей, бросил тень на «научные» основания его книги и акцентировал специфические задачи, которые выполнял аббат. Сама же Екатерина взяла на вооружение эту рецензию (как и переписанную собственноручно «записку»). Рецензия Гримма послужила для нее чем-то вроде кратких тезисов, которые она детально развернула в «Антидоте».

Какая книга хуже: «Антидот» в переписке Вольтера и Дидро

Ни с одним из произведений императрицы не было ничего подобного: обычно анонимно издавая в России собственные сочинения, тщеславная Екатерина так или иначе открывала свое авторство, особенно в переписке с Вольтером. В этом случае императрица надела столь непроницаемую маску, что даже ее ближайшие французские корреспонденты – Вольтер, Дидро и Фальконе – не сумели разгадать литературно-политической мистификации своей покровительницы. Автор в маске остался неузнанным не только для большинства читателей, но даже для самых преданных европейских друзей.

В письме к Вольтеру от 12 (23) января 1771 года Екатерина мимоходом, небрежно упомянула Шаппа. Рассказывая о визите прусского принца, она заметила: «Кажется, ему здесь понравилось больше, чем аббату Шаппу, который, промчавшись на почтовых в плотно закрытом возке, все увидал в России»[43]. Вольтер не подхватил этот сюжет и отвечал Екатерине уклончивыми любезностями, уверяя, что он «екатериненец», противостоящий злонамеренным «мустафитам»[44]. Вольтер, видимо, был в затруднении, полагая, что автором «Антидота» является Дашкова (а холодное отношение императрицы к Дашковой не было для него секретом).

В письме к Мармонтелю от 21 июня 1771 года Вольтер превозносит посетившую его Дашкову и тут же приводит пространный фрагмент из «Антидота», посвященный Сорбонне. Княгиня Дашкова провела два дня в Ферне – именно с этого времени Вольтер начинает обсуждать «Антидот» со своими друзьями. Вольтер сообщает Мармонтелю: «Должен сказать, что на Севере есть героиня, которая сражается за Вас, это госпожа княгиня д’Ашкофф, достаточно известная своими действиями, кои сохранятся в памяти потомков. Вот что она говорит о Вашей дорогой Сорбонне в своем разборе Путешествия аббата Шаппа в Сибирь»[45]. Под «действиями» Вольтер имел в виду участие Дашковой в перевороте 1762 года – сюжет, который был чрезвычайно популярен во французских кругах, особенно благодаря сочинению Рюльера, писавшего о том, что именно юная княгиня стояла во главе всего заговора, приведшего Екатерину II на трон.

Большая цитата из «Антидота» о Сорбонне, запрятанная среди полемических выпадов, посвященных русским реалиям, свидетельствовала о внимательном чтении Вольтером этой книги: «Сорбонна известна нам по двум интересным анекдотам. Во-первых, она прославила себя в 1717 году, предложив Петру Великому средство для подчинения России папе; во-вторых, в 1766 году – своим мудрым и остроумным осуждением „Велисария“ г. Мармонтеля. По этим двум чертам можете судить о глубоком благоговении, каковое всякий здравомыслящий человек должен питать к столь почтенному сообществу, не раз осуждавшему диаметральные противуположности» (316).

Если проект объединения «греческой и латинской» церквей относился к стародавним временам, то упоминание романа Ж. – Ф. Мармонтеля «Велисарий» (Bélisaire, 1767) относилось к новейшим событиям. Роман был осужден Сорбонной за кощунство; автор прислал свое сочинение Екатерине, которая – во время путешествия по Волге в том же году – организовала его коллективный перевод на русский язык (сама Екатерина перевела девятую главу романа). В 1768 году роман был издан в России, и это событие стало предметом гордости императрицы, демонстрацией религиозной толерантности и просвещенности ее монархии.

Показательно, что первое впечатление от «Антидота» было именно таким, на которое и рассчитывала императрица: во-первых, северная империя двигалась по пути, проложенному «фернейским отшельником» и его «собратьями»; измышления Шаппа отражали лишь позицию сторонников Шуазёля и покровителей Мустафы («мустафитов») в русско-турецкой войне; во-вторых, Вольтер принял Дашкову за реального автора «Антидота», смело защищавшего и Россию, и Екатерину, и даже Мармонтеля с его друзьями в их собственной войне с французскими «Welches» – слово, в переписке Вольтера обозначавшее «невежд».

Так, в письме к Екатерине от 10 июля 1771 года Вольтер осторожно вводит упоминание «Антидота», но избегает давать какое-либо оценочное мнение, прославляя лишь то, что принадлежало перу императрицы, – ее «Наказ»: «В довольно живой критике большого сочинения аббата Шаппа я прочел, что в западном государстве, называемом страной Невежд (Welches), правительство запретило ввоз лучшей и наиболее уважаемой книги; одним словом, не разрешено пропускать на таможне возвышенные и мудрые мысли „Наказа“, подписанного Екатериной; я не могу в это поверить»[46].

Вольтер умело дает понять, что прочитал «Антидот», но, поскольку для него здесь кроется загадка с несколькими неизвестными (Дашкова ли автор? С ведома ли Екатерины написана книга? Почему сама Екатерина не вызывает его на разговор об этой книге и не сообщает о ее авторе?), он фокусируется на истории с запрещением во Франции (стране «невежд» и Сорбонны) «Наказа» как на наиболее существенном эпизоде всего «Антидота». Это был беспроигрышный и наиболее дипломатичный вариант разговора, вежливым образом затрагивающий появление «Антидота», но не настаивающий на продолжении разговора о нем.

Екатерина не подхватила разговор об «Антидоте», но разразилась целым пассажем о природном богатстве и плодородии южной Сибири в письме к Вольтеру от 7 (17) октября 1771 года[47]. Этот пассаж был вызван присланной Вольтером работой «Вопросы об Энциклопедии» (1770–1772), ее разделом «Общественная экономия». Живой и чрезвычайно взволнованный ответ Екатерины о Сибири продемонстрировал Вольтеру чувствительность императрицы к сюжетам двух антагонистических книг – «Путешествия в Сибирь» и «Антидота». В ответ, в письме от 18 ноября того же 1771 года, корреспондент императрицы поспешил осыпать свою покровительницу похвалами (письмо императрицы «в десяти строчках говорит мне больше, чем целая книга аббата Шаппа»[48]) и даже предложениями напечатать этот пассаж в приложении к своей работе.

Екатерина завершила этот «невидимый» диалог о Шаппе своим вердиктом (письмо к Вольтеру от 3 (14) декабря 1771 года): «Сказки аббата Шаппа не заслуживают ни малейшего доверия. Я его никогда не видала, а между тем, как говорят, он заявляет в своей книге, что измерил свечные огарки в моей комнате, куда никогда не ступала его нога. Это факт»[49].

Екатерина подчеркнуто дистанцировалась от обеих книг – и книгу Шаппа она якобы знает только по пересказам других («как говорят») и не знает содержания «Антидота», куда вошел гневный фрагмент о свечных огарках. Она решительно отстранялась от разговора на эту тему – «Антидот», по ее мнению, должен был быть детищем независимого автора, никак не связанного с двором и выражающего свое собственное мнение.

Как и Вольтер, Дидро оказался в полном неведении об авторстве «Антидота». Дидро, давая резко отрицательную оценку обеим книгам в письме к Гримму от 4 марта 1771 года, сравнивал «Путешествие в Сибирь» Шаппа и ответ на него неизвестного ему автора, в коем он поначалу подозревал кого-то из своих соотечественников. Дидро писал: «Вот книга (речь идет здесь не об «Антидоте», а о книге Шаппа. – В. П.), наихудшая, насколько это возможно, по тону, самая ничтожная по сути, самая нелепая по своим претензиям. И эта книга опровергается таким образом: следовательно, обитатели России – самые мудрые, самые цивилизованные, самые многочисленные и самые богатые на земле. Тот, кто дал отпор Шаппу, заслуживает большего презрения своим низкопоклонством, чем Шапп своими ошибками и ложью»[50].

Комментаторы, анализировавшие это письмо Дидро, адресовали весь негативный набор эпитетов одному лишь «Антидоту», не заметив имевшегося здесь противопоставления двух книг: есть одна плохая книга (книга Шаппа), но она опровергается еще худшей книгой – той, которая дает «отпор Шаппу». По логике Дидро, книга Шаппа – «наихудшая» и «ничтожная по сути», но и опровергающая ее книга («Антидот») «заслуживает большего презрения своим низкопоклонством». Дидро полагал, что «Антидот» явно написан с какой-то презренной целью и исполнен «низкопоклонства» перед русской стороной, то есть перед императрицей. Дидро не узнал в авторе «Антидота» «своего кумира» – Екатерину.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Correspondance originelle et très interessante de l’ Impératrice de Russie Catherina II avec le chevalier de Zimmermann, Breme et Aurich, 1808. C. 378. (Пер. с фр. мой. – В. П.)

2

Кассирер Э. Философия Просвещения. М., 2004. С. 12.

3

Goodman D. The Republic of Letters. A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca; London, 1994.

4

De Baecque A. Les éclats du rire. La culture des rieurs au XVIII-e siècle. Paris, 2000. P. 7.

5

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. С. 36–37.

6

Вольтер и Екатерина II. СПб., 1882. С. 190.

7

Correspondance originelle et très interessante de l’ Impératrice de Russie Catherina II avec le chevalier de Zimmermann. P. 328. Письмо от 15 февраля 1786 года. (Пер. с фр. мой. – В. П.)

8

Lortholary A. Le Mirage Russe en France au XVIII-e siècle. Paris, 1951. P. 191–197; Monnier A. Catherine II pamphlétaire: l’ Antidote // Catherine II et l’ Europe. Paris, 1997. P. 53–60; Mervaud M. L’envers du “mirage russe”: Deleyer et Chappe d’ Auteroche // Revue des études slaves, 1998, tome 70, No. 4. P. 837–850; см. также: Carrère d’Encausse H. L’Impératrice et l’Abbé. Un duel littéraire indédit entre Catherine II et l‘Abbé Chappe d’ Auteroche. Paris, 2003. P. 11–66; русская версия статьи в изд.: Императрица и Аббат. Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша. М., 2005. С. 5–54; см. также обширную статью Мишеля Мерво, предваряющую полное издание книги д’Отероша: Chappe d’Auteroche, Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761, Oxford: Voltaire Foundation, 2004. P. 1–122; Levitt M. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts. Selected Essays. Boston, 2009. P. 339–357.

9

Впрочем, и Польша, аллегорически изображенная на той же картинке в виде сидящей внизу крестьянской девушки с мужской сарматской бритой головой и чубом наверху, также выглядела за гранью цивилизации.

10

Кассирер Э. Философия Просвещения. М., 2004. С. 38.

11

Так, в частности, первые критики назвали книгу более «популярной», чем «ученой» (Journal des savants, 1769. Mars. P. 27–28; Alexandre Deleyre).

12

D’Auteroche Chappe. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. Edition critique par Michel Mervaud. Vol. II. Oxford: Voltaire Foundation, 2004. P. 432.

13

Императрица и Аббат. Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша / Изд. подгот. Элен Каррер д’Анкосс. М., 2005. С. 120. В дальнейшем все ссылки на русский перевод «Антидота» и «Путешествия в Сибирь» аббата Шаппа приводятся по этому изданию.

14

А. С. Пушкин в набросках статьи об этой полемике писал: «В 1768 году аббат напечатал свое путешествие, которое смелостию и легкомыслием замечаний сильно оскорбило Екатерину, и она велела Миллеру и Болтину отвечать аббату» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. VIII. Л., 1978. С. 103–104).

15

Впервые книга появилась в 1770 году, без указания автора и места издания (предположительно – Санкт-Петербург). Вторым изданием, также анонимным, книга вышла в 1771–1772 годах в Амстердаме.

16

Цит. по: Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 323.

17

Словарь русских светских писателей. Т. 1. М., 1845. С. 208.

18

Пыпин А. Н. Кто был автором «Антидота» // Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей с объяснительными примечаниями академика А. Н. Пыпина. Т. 7. СПб., 1901. С. I–LVI.

19

Степанов В. П. Козицкий Г. В. // Словарь русских писателей XVIII века. Т. 2 (К – П). СПб., 1999. С. 95.

20

Сборник Императорского Русского исторического общества (в дальнейшем – СИРИО). Т. 17. СПб., 1876. С. 93–94; см. также: Correspondence de Falconet avec Catherine II. Paris, 1921. P. 108.

21

СИРИО. Т. 17. С. 94; см. также: Correspondence de Falconet avec Catherine II. P. 108.

22

СИРИО. Т. 17. С. 95.

23

Correspondence de Falconet avec Catherine II. P. 129.

24

Ibid. P. 133.

25

Пыпин А. Н. Кто был автором «Антидота». С. XLVI.

26

“Faites tomber ce livre entre les mains du prince, mais gardez-vous bien de dire que j’y ai part…” (Tourneux M. Diderot et Catherine II. 1899. 23; пер. мой. – В. П.).

27

СИРИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 361.

28

Петров В. Ода на победы российскаго флота, одержанныя над турецким, под предводительством графа Алексея Григорьевича Орлова, в Архипелаге при Хиосе, 1770 года. С. 9.

29

Россия XVIII в. глазами иностранцев. С. 316–317.

30

Дидро и Екатерина II: их беседы, напечатанные по собственноручным запискам / Изд., пред. и коммент. Мориса Турне. СПб., 1902. С. 9.

31

Chevalier Alice. Claude-Carloman de Rulière, premier historien de la Pologne, sa vie et son ouvre historique d’après des documents inédits. Paris, 1939.

32

Замечания княгини Дашковой на сочинение Рюльера // Русский архив. 1877. Кн. 2. Вып. 7. С. 360.

33

История переговоров подробным образом изложена в статье: Тимирязев В. А. Рюльер и Екатерина II // Исторический вестник. 1894. Т. 57. № 8. C. 508–524.

34

СИРИО. Т. 44. СПб., 1885. С. 1–3.

35

Грот Я. К. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879. С. 8.

36

Mervaud M. Introduction // Chappe d’ Auteroche, Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. Oxford: Voltaire Foundation, 2004. P. 85.

37

Correspondence littéraire, philosophique et critique. T. IX. Paris, 1879. P. 299.

38

Ibid.

39

Ibid. P. 300.

40

Ibid. P. 301.

41

СИРИО. Т. 10. 1872. С. 318.

42

И. М. Элькина писала о «давлении» Екатерины, хотя полагала, что рецензия в «Корреспонденции» написана двумя авторами – Гриммом и Дидро (Элькина И. М. Французские просветители и книга Шаппа д’Отроша о России // Вестник МГУ. 1973. № 6. С. 74).

43

Documents of Catherine the Great. The Correspondence with Voltaire and the Instruction of 1767. Cambridge, 1931. P. 95 (пер. с фр., кроме специально оговоренных, мои. – В. П.). Ср. с переводом в СИРИО. Т. 13. С. 61.

44

Ibid. P. 97.

45

Oeuvres complètes de Voltaire. Correspondance générale. Tome 13. Paris, 1838. P. 103.

46

Documents of Catherine the Great. The Correspondence with Voltaire. P. 120.

47

Ibid. P. 136–137.

48

Ibid. P. 142.

49

Ibid. P. 146.

50

Diderot D. Correspondance / Ed. George Roth. T. X. Paris, 1963. P. 236–237.