книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джон Стейнбек

Зима тревоги нашей. Путешествие с Чарли в поисках Америки

Зима тревоги нашей

Посвящается моей сестре Бет, чей свет сияет ярко.

Читателям, которые попытаются угадать прототипов моих героев и определить место действия, советую оглянуться вокруг и посмотреть на самих себя, поскольку в своей книге я по большей части писал о современной Америке.

Часть первая

Глава 1

Солнечным апрельским утром Мэри Хоули открыла глаза, перевернулась на другой бок и обнаружила, что ее муж сунул мизинцы в рот, растянул щеки и изображает лягушку.

– Ты смешной! – сказала она. – Итан, ты прирожденный комик.

– Мисс Мышка, выходи-ка за меня замуж!

– Дурачишься с утра пораньше?

– И год рад весне! И день утру рад![1]

– Значит, дурачишься. Помнишь, что сегодня Великая Пятница?

– Гнусные римляне строятся, чтобы идти на Голгофу.

– Не богохульствуй! Марулло разрешит тебе закрыться в одиннадцать?

– Моя цыпонька-краса, Марулло – католик и итальяшка-иммигрант. Вряд ли он вообще сегодня явится. Закрою в полдень и не открою, пока не кончится казнь.

– Рассуждаешь как пилигрим. Нехорошо так говорить!

– Чепуха, букашечка! Это у меня от предков со стороны матери. Так говорят настоящие пираты. И, между прочим, казнь действительно была.

– Какие еще пираты? Ты же говорил, они были китобоями, со специальными грамотами от Континентального конгресса, уж не знаю, как они там называются.

– Зато на кораблях, которые они обстреливали, их считали пиратами. А те римские солдаты считали, что это была казнь.

– Ну вот, теперь ты злишься. Мне больше нравится, когда ты дурачишься.

– Я всегда дурачусь. У кого хочешь спроси!

– Вечно ты мне голову морочишь! Тебе есть чем гордиться: в одной семье и отцы-пилигримы, и капитаны-китобои.

– А им-то гордиться и нечем.

– Почему?

– Разве стали бы мои предки гордиться, узнав, что породили чертова бакалейщика для чертова хозяина-итальяшки в городе, который когда-то принадлежал им целиком?

– Никакой ты не бакалейщик. Скорее управляющий – ведешь бухгалтерию, относишь деньги в банк и заказываешь товар.

– Само собой. Еще я подметаю, выношу мусор и хожу перед Марулло на задних лапах, а будь я чертовым котом, то и мышей бы для него ловил.

Мэри обвила мужа руками.

– Лучше давай дурачиться, – сказала она. – Прошу, не сквернословь в Великую Пятницу! Я тебя люблю.

– Ладно, – немного погодя ответил он. – Все вы, женщины, так говорите. Только не думай, что поэтому тебе можно валяться в чем мать родила в постели женатого мужчины!

– Хотела поговорить с тобой о детях.

– Они в кутузке?

– Ну вот, опять дурачишься. Пусть они сами скажут.

– Почему бы тебе…

– Сегодня Марджи Янг-Хант мне снова погадает.

– Она гадает на бобах? Кто эта Марджи Янг-Хант? И чем она всех пастушков пленила?[2]

– Хорошо, что я не ревнива! Говорят, если мужчина нарочито не замечает красивую девушку…

– Ничего себе девушка! Два брака за плечами.

– Ее второй муж умер.

– Завтракать пора. Ты веришь в эту ерунду?

– Ну, про брата карты сказали правду. Помнишь: кто-то из родных и близких?

– А кто-то из моих родных и близких получит хорошего пинка, если не возьмет курс на кухню…

– Уже бегу! Как насчет яичницы?

– Пожалуй, пойдет. Кстати, почему именно Великая Пятница? Что в ней великого?

– Ах, Итан! – вздохнула она. – Все бы тебе шутить!

Кофе сварился, на тарелке лежали яичница и гренки. Итан Аллен Хоули проскользнул в уголок возле кухонного окна.

– Чувствую себя великолепно, – заметил он. – Почему эту пятницу называют Великой?

– Весна, – пояснила она, стоя у плиты.

– Весенняя Пятница?

– Весеннее обострение. Дети уже встали?

– Вряд ли. Маленькие дармоеды. Давай растолкаем их и выпорем!

– Ну и шуточки у тебя! Обедать придешь?

– Нет.

– Почему?

– Женщины. Вожу их тайком с двенадцати до трех. Может, и твою Марджи позову.

– Не смей так шутить, Итан! Марджи – настоящая подруга! Она последнюю рубашку с себя снимет!

– Неужели? Откуда у нее рубашка?

– Опять ты говоришь как пилигрим.

– Спорим, мы с ней в родстве? В ней тоже течет кровь пиратов.

– Опять ты валяешь дурака! Вот список продуктов. – Она сунула ему в нагрудный карман листок. – Вышло много, но ведь Пасха все-таки! И не забудь про яйца – две дюжины, запомни. Ты уже опаздываешь!

– Знаю. И Марулло обеднеет на пару грошовых покупок. Зачем нам столько яиц?

– Будем красить. Аллен и Мэри-Эллен очень просили. Тебе пора!

– Как скажешь, мой жучиный цветочек! Можно я сначала сбегаю наверх и намну бока Аллену и Мэри-Эллен?

– Итан, ты избаловал их до безобразия! Сам знаешь.

– Прощай, корабль! В добрый путь![3] – объявил он, захлопнул за собой дверь из проволочной сетки и вышел в золотисто-зеленое утро.

Итан оглянулся на красивый старинный дом, в котором жили его отцы и деды: обшитый досками, выкрашенными белой краской, над парадной дверью арочное окно, повсюду элементы декора в духе братьев Адамов, на крыше смотровая площадка – так называемый вдовий мостик. Дом стоял в глубине зеленеющего сада среди столетних сиреней, чьи стволы в обхвате достигали туловища взрослого человека, а ветки покрылись набухшими почками. Старые вязы на Вязовой улице ничуть не уступали им по вышине и тоже выпустили первые листочки, окрасившись желтой дымкой. Выглянувшее солнце осветило здание банка и засверкало на серебристом резервуаре для бензина, от старой бухты пахнуло бурыми водорослями и солью.

Единственный прохожий на Вязовой улице – ирландский сеттер мистера Бейкера, он же банкиров пес, он же Рыжий Бейкер – с достоинством прохаживался вдоль деревьев, иногда обнюхивая пахучие метки ранее отметившихся на стволах псов.

– С добрым утром, сэр. Меня зовут Итан Аллен Хоули. Мы с вами как-то отливали на пару, помните?

Рыжий Бейкер остановился и ответил на приветствие, не спеша махнув пушистым хвостом.

– Я вот смотрел сейчас на свой дом, – поделился Итан. – Умели тогда строить, ничего не скажешь.

Рыжий склонил голову набок и небрежно почесал ребра задней лапой.

– Да почему бы и не строить? Денег-то хватало. Китовый жир с семи морей и спермацет. Знаете, что такое спермацет?

Рыжий вздохнул с подвыванием.

– Вижу, что не знаете. Это светлый, приятно пахнущий жир из головы кашалота. Пес, мой вам совет: прочтите «Моби Дика»!

Сеттер задрал ногу возле чугунного столбика на обочине. Итан обернулся через плечо и бросил:

– Заодно подготовьте анализ книги. Может, сына моего поучите. Он понятия не имеет, как пишется слово «спермацет», да и с остальными словами у него неважно.

В двух кварталах от старого дома Итана Аллена Хоули Вязовая улица поворачивает и упирается в Главную улицу. Посреди первого квартала на зазеленевшем газоне у дома Эдгаров ватага воробьев устроила драку. Разошлись они не на шутку: яростно кидались друг на друга, шумно чирикали, клевались, норовя попасть в глаз, и не заметили, как подошел Итан.

– Птички в гнездышках дружны, – проговорил он, остановившись, чтобы полюбоваться битвой. – Почему не дружим мы?.. Бред сивой кобылы! Вы, ребятки, не можете поладить даже в такое прелестное утро. Зря с вами так носился святой Франциск! Кыш-ш! – Итан бросился к воробьям, размахивая руками, и они шумно вспорхнули, горько сетуя скрипучими голосами. – Вот что я вам скажу, – заметил он им вслед. – В полдень солнце померкнет, на землю упадет тьма, и вы устрашитесь.

Старинный дом Филипсов во втором квартале переделали в пансион. Джои Морфи, кассир в Первом национальном банке, вышел на улицу, поковырялся в зубах, оправил клетчатый жилет, поздоровался с Итаном и сказал:

– Как раз собирался к вам заглянуть, мистер Хоули.

– Почему все-таки Великая Пятница?

– От латинского великус-великилиус-великум. Переводится как паршивый.

Джои смахивал на лошадь – и как лошадь улыбался, поднимая верхнюю губу и обнажая большие квадратные зубы. Джозеф Патрик Морфи, Джои Морфи, старина Джои, Морф прожил в Нью-Бэйтауне всего несколько лет, но при этом пользовался бешеной популярностью. Морф-Балагур рассказывал свои побасенки с каменным лицом игрока в покер, зато над чужими смеялся до упаду – неважно, слышал он их раньше или нет. Морф-Знаток был осведомлен обо всем и обо всех (от мафии до династии Маунтбэттенов), однако информацию выдавал таким тоном, что она воспринималась скорее как вопрос. В результате собеседник считал его не зазнайкой, а товарищем и при случае выдавал его слова за свои. Морф был тот еще черт: неимоверно азартный – впрочем, никто ни разу не видел его за игрой, – хороший бухгалтер и отличный банковский кассир. Мистер Бейкер, президент Первого национального, доверял ему настолько, что Джои выполнял в банке большую часть работы. Морф со всеми был в приятельских отношениях и при этом ни к кому не обращался по имени. Итана он называл мистером Хоули, а Марджи Янг-Хант – миссис Янг-Хант, хотя ходили слухи, что он с ней спит. У него не было ни семьи, ни другой родни, жил он один в двухкомнатной квартире с ванной в старом доме Филипса, а питался в основном в ресторане «Формачтер». Бейкер и страховая компания сочли его послужной список безупречным, однако была у братца Джои манера рассказывать свои байки так, будто они происходили вовсе не с его знакомыми, а с ним самим. Похоже, парень прошел огонь и воду. Подобная скромность снискала ему еще больше приятелей. Ногти Джои держал в чистоте, одевался дорого и модно, рубашки менял регулярно, ботинки его всегда сияли.

Мужчины вместе направились в сторону Главной улицы.

– Давно хотел спросить: адмирал Хоули вам не родственник?

– Может, адмирал Холси? – уточнил Итан. – У меня в роду было много капитанов, но об адмирале я не слыхал.

– Вроде ваш прадед был капитаном китобойного судна? Похоже, я спутал капитана с адмиралом.

– В нашем городке полно легенд, – кивнул Итан. – Говорят, мои предки со стороны отца занимались пиратством, а со стороны матери – прибыли в Америку на борту «Мэйфлауэра».

– Итан Аллен[4], – протянул Джои. – Господи, неужели он тоже ваш предок?

– Возможно. Скорее всего – да, – ответил Итан. – Ну и денек сегодня – лучше не бывает! Так о чем вы хотели поговорить?

– Денек чудный. Вроде как с полудня до трех у вас перерыв? Сделайте-ка мне пару сэндвичей к половине двенадцатого. Забегу за ними сам. И бутылочку молока приготовьте.

– Банк закроется?

– Банк – да, а я нет. Старина Джои будет на своем месте, прикованный к бухгалтерским книгам. Перед долгими праздниками все кому не лень бегут обналичивать чеки.

– Никогда об этом не задумывался, – признался Итан.

– Еще бы. Пасха, День памяти, Четвертое июля, День труда – любые длинные выходные. Приди мне в голову ограбить банк – непременно сделал бы это перед большим праздником. Денежек полно, приходи да бери.

– Джои, а вас когда-нибудь грабили?

– Нет. Зато мой друг пережил ограбление дважды.

– И что рассказывает?

– Он здорово испугался. Делал все, что было велено. Лег на пол и не геройствовал. Сказал, что в отличие от него деньги-то застрахованы куда лучше.

– Я принесу вам сэндвичи в свой перерыв. Постучу в заднюю дверь. Какие вам сделать?

– Не утруждайтесь, мистер Хоули, я сам забегу – через проулок до вас пара шагов. Ветчина, сыр, ржаной хлеб и майонез, да еще молочка или колы бутылочку возьму, на потом.

– Есть неплохая салями – Марулло расстарался.

– Нет, спасибо. Как поживает наш мафиози-одиночка?

– Вроде ничего.

– При всей нелюбви к макаронникам скажу, что малый, умудрившийся сколотить состояние буквально из ничего – начинал-то он с ручной тележки, – вызывает заслуженное восхищение. Ловкий парень. Никому и не снится, сколько у него припрятано на черный день. Вероятно, мне не следовало об этом говорить. Все-таки я банковский служащий.

– Да вы ничего и не сказали.

Они подошли к углу Вязовой улицы и Главной. Возле груды розовых кирпичей, что раньше была старым отелем «Бухта», они невольно остановились и посмотрели на место, где вскоре вырастет новый супермаркет «Вулворт». Ранним утром желтый бульдозер и кран с ядром затаились, будто хищники в ожидании добычи.

– Всегда мечтал поработать на этой штуке, – заметил Джои. – Представляю, как круто было бы размахнуться стальным шаром и смотреть, как рушится стена!

– Я вполне насмотрелся на это во Франции, – сказал Итан.

– Ну конечно! Ваше имя выгравировано на памятнике в гавани.

– Налетчиков, что ограбили банк вашего знакомого, поймали? – Итан нисколько не сомневался, что речь шла о самом Джои. Так решил бы любой.

– Еще бы! Переловили, как мышей. К счастью, грабители банков умом не блещут. Возьмись старина Джои написать книгу о том, как обнести банк, копы остались бы с носом.

Итан расхохотался:

– И как их обмануть?

– Есть у меня отличный источник информации, мистер Хоули: я читаю газеты. Вдобавок знавал я одного копа. Не угодно ли прослушать лекцию за пару долларов?

– Сократите ее до семидесяти пяти центов – мне пора открывать магазин.

– Леди и джентльмены, – начал Джои. – Мы собрались этим утром… Нет, не так, постойте! Почему попадаются грабители банков? Во-первых, наличие предыдущих приводов и судимостей. Во-вторых, дележ добычи – всегда найдется недовольный, который сольет остальных копам. В-третьих, бабы. Куда же без них! И в результате – номер четыре: они начинают швыряться деньгами. Полиция пасет транжир, и оп-ля!

– В чем суть вашего метода, сэр профессор?

– Метод прост как два пальца об асфальт. Делать все наоборот! Не грабить банк, если у вас были приводы. Никаких подельников – сделайте все сами и молчок. Забудьте про баб. Не тратьте ни пенса. Спрячьте все в кубышку на несколько лет. Потом, дождавшись подходящего предлога, доставайте понемногу и вкладывайте. Надо именно вкладывать, а не тратить.

– Вдруг грабителя опознают свидетели?

– Будет в маске и не скажет ни слова – его мама родная не опознает. Вам приходилось читать описания преступников свидетелями? Мой друг коп говорит, что иногда его ставят среди подозреваемых на опознании и свидетели частенько указывают на него. Клянутся и божатся, что преступление совершил именно он… Гоните ваши семьдесят пять центов!

Итан сунул руку в карман:

– За мной должок.

– Возьму сэндвичами, – заявил Джои.

Они пересекли Главную улицу и свернули в узкий переулок между домами. Джои вошел в заднюю дверь Первого национального, Итан отпер дверь магазинчика «Фрукты и деликатесы от Марулло» на противоположной стороне.

– Ветчина и сыр? – прокричал он.

– На ржаном хлебе плюс салат и майонез.

Через пыльное зарешеченное окошко в кладовую сочился серый свет. Итан замер на пороге: полки от пола до потолка, внизу картонные и деревянные ящики с консервированными фруктами, овощами, рыбой, мясопродуктами и сыром. Он принюхался и вдохнул характерные ароматы муки, фасоли и гороха, бумажно-чернильные нотки коробок с хлопьями, густой кисловатый амбре сыров и колбас, душок ветчины и бекона, легкое зловоние свекольной ботвы, капустных и салатных обрезков, доносящееся из серебристых мусорных баков возле заднего входа. Затхлого запаха мышей он так и не уловил, распахнул дверь и выкатил баки в проулок. Серый кот ринулся ему наперерез, но Итан его прогнал.

– Даже не мечтай, – заявил он коту. – Кошачья еда – мыши и крысы, хотя ты, кот-ворюга, предпочитаешь колбасу. Прочь! Я же сказал – прочь! – Серый кот спокойно облизывал розовую подушечку лапы, но, услышав второе «прочь», бросился удирать со всех ног, взлетел на дощатый забор позади банка – и был таков. – Слово-то волшебное, – задумчиво произнес Итан, вернулся в кладовую и закрыл за собой дверь.

Проходя по пыльной кладовой к створчатой двери в магазин, он услышал доносившийся из туалета шепот воды. Итан открыл фанерную дверь, включил свет и спустил воду. Затем распахнул стеклянную дверь с проволочной сеткой и надежно зафиксировал ее деревянным бруском, который подвинул ногой.

Из-за опущенных штор в магазинчике царил зеленый полумрак. Снова полки от пола до потолка, аккуратно уставленные консервами в сверкающей жестяной и стеклянной таре, – настоящая библиотека для желудка. С одной стороны – прилавок, кассовый аппарат, бумажные пакеты, упаковочная бечевка и – главный предмет гордости – из нержавеющей стали с белой эмалью холодильный шкаф с компрессором, бормочущим что-то самому себе. Итан щелкнул выключателем, и голубоватый неоновый свет залил мясные нарезки, сыры, колбасы, котлеты, бифштексы и рыбу. Рассеянный свет, наводнивший помещение, напомнил Итану собор в Шартре. Он помедлил, любуясь органными трубами из банок с томатной пастой, часовнями из горчицы и оливок, сотнями овальных гробниц для сардин.

– Единум и единокус, – гундосо протянул Итан, подстраиваясь под манеру исполнения литаний. – Един единомышус, что единожукус, все единус, Господи… амииииинь! – пропел он.

Итан так и слышал комментарий жены: «Что за глупости! Ты можешь оскорбить чувства верующих. Нельзя так поступать с людьми, Итан!»

Продавец в бакалейной лавке – в лавке Марулло, – муж и отец двух очаровательных деток. Когда ему побыть одному? Днем занят с покупателями, вечером – с женой и детишками.

– В туалете – где же еще?! – громко объявил Итан. – Причем прямо сейчас, пока я не открыл шлюзы. О! Мускусно-тускло, пахуче-текуче, натужно и звучно праздное время в уборной течет! Ну, и чьи чувства я задел, моя сахарная ножка? – обратился он к жене. – Здесь нет никого-никогошеньки. Только я и мои единум-единокус, пока… пока я не отопру чертову входную дверь!

Из ящика рядом с кассой он достал чистый фартук, развернул его, расправил тесемки, обернул вокруг туловища, завязал тесемки впереди, потом отвел длинные концы назад и затянул на бантик.

Фартук был длинный, почти до середины голени. Итан поднял правую руку, сложил пальцы в пригоршню, ладонью вперед, и объявил:

– Внимайте мне, консервированные груши, маринованные огурчики и пикули в острой заливке! «И как настал день, собрались старейшины народа, первосвященники и книжники, и ввели Его в свой синедрион…»[5] Заметьте, и как настал день. Эти мерзавцы вставали рано и времени зря не теряли. Ну-ка, что там дальше? «Было же около шестого часа дня», по-нашему, полдень, «и сделалась тьма по всей земле до часа девятого, и померкло солнце». Как видите, я прекрасно все помню. Боже милосердный, до чего он долго умирал, я бы даже сказал – невыносимо долго! – Итан уронил руку и задумчиво оглядел уставленные консервами полки, будто ждал от них ответа. – Теперь ты молчишь, Мария, моя пышечка. Ты ведь дщерь иерусалимская? «Не плачьте обо Мне, – сказал Он. – Но плачьте о себе и о детях ваших… Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» До сих пор сердце разрывается! Тетушка Дебора обработала меня на славу. Шестой час еще не наступил…

Он поднял зеленые шторы на больших окнах и сказал:

– День, войди!

Он отпер входную дверь.

– Мир, входи!

Он распахнул забранные железными прутьями двери и закрепил их в открытом положении. Утреннее солнце нежно ласкало тротуар, как и должно быть в апреле, ведь оно только что встало аккурат там, где Главная улица упиралась в бухту. Итан сходил в туалет за метлой – пора было подметать перед магазином.

День, бесконечный день вовсе не однороден. По мере продвижения солнца по небу меняется не только освещенность, преобразуются фактура и эмоциональный фон, форма и смысл; день деформируется под действием тысячи факторов вроде времени года, жары или холода, полного штиля или нескольких ветров, дующих одновременно; его корежит от запахов и вкусов, текстуры льда или травы, набухших почек, распустившихся листьев или голых безжизненных ветвей. Вместе с днем меняются и его подданные – насекомые и птицы, кошки и собаки, бабочки и люди.

Тихий, сумрачный и сокровенный день Итана Аллена Хоули закончился. Человек, ритмично подметавший тротуар, был уже не тем, кто мог читать проповеди консервам, или распевать литании, или дурачиться в уборной. Он сгреб окурки и обертки от жвачки, шелуху от распустившихся почек и обычную уличную пыль и передвинул кучку мусора к водосточной канаве, где его потом заберут рабочие на серебристом грузовике.

Мистер Бейкер с достоинством следовал от своего дома на Кленовой улице к красной кирпичной базилике, в которой располагался Первый национальный. Ну и что, если шаги его были разной длины, вряд ли кто-нибудь был в курсе его детской привычки аккуратно перешагивать через трещины в асфальте, чтобы не сломать спину своей матери?[6]

– Доброе утро, мистер Бейкер, – поздоровался Итан и перестал махать метлой, чтобы не запылить наглаженные саржевые брюки банкира.

– Здравствуй, Итан. Прекрасное утро!

– Весна пришла, мистер Бейкер. Сурок снова не ошибся.

– Ну да, ну да. – Бейкер помолчал. – Итан, я хочу с тобой потолковать. По завещанию брата твоя жена получила тысяч пять, верно?

– Шесть с половиной после уплаты налогов, – кивнул Итан.

– Они просто лежат в банке. Нужно их куда-нибудь вложить. Об этом я и хочу с тобой потолковать. Денежки должны работать!

– На шести с половиной тысячах много не заработаешь, сэр. Они лежат себе и ждут крайнего случая.

– Итан, деньги не должны лежать мертвым грузом!

– Да как вам сказать, сэр. Помните? «И даже тот, кто лишь стоит и ждёт…»[7].

Голос банкира резко похолодел.

– Не понял. – Судя по его тону, Бейкер прекрасно все понял и счел Итана дураком. Тот обиделся, и обида породила ложь.

Метла выписала по тротуару изящную дугу.

– Видите ли, в чем дело, сэр… Эти деньги – гарантия благополучия Мэри, если со мной что-нибудь случится.

– Тогда тебе следует застраховать свою жизнь на часть суммы.

– Однако это мера временная, сэр. Деньги достались Мэри в наследство от брата. Ее мать пока жива. И прожить она может еще много лет.

– Понимаю. Иногда старики становятся обузой.

– А иные еще и сидят на своих деньгах. – Выдав эту ложь, Итан бросил взгляд на банкира, который начал медленно наливаться краской. – Видите ли, сэр, вложив деньги Мэри, я могу потерять их точно так же, как некогда свои, и прогорю, как в свое время мой отец.

– Так то дела давно минувших дней, Итан! Да, ты здорово прогорел, но времена меняются, возникают новые перспективы.

– Перспектив у меня было предостаточно, мистер Бейкер, лучше бы я обладал толикой здравого смысла. Не забывайте, что после войны магазин принадлежал мне. Полквартала недвижимости продал, чтобы купить для него товаров. На том все и кончилось.

– Знаю, Итан. Я ведь твой банкир. И дела твои знаю не хуже, чем доктор – пульс своего пациента.

– Еще бы. Мне хватило пары лет, чтобы обанкротиться. Для расплаты с долгами пришлось продать все, кроме дома.

– Не так уж ты и виноват. Только из армии вернулся, опыта в бизнесе никакого. К тому же тебя угораздило открыть свое дело аккурат в кризис, хотя мы и называли его временным спадом в экономике. На мели оказались коммерсанты и поопытней тебя.

– А уж на какую мель сел я… Впервые в истории Хоули стал продавцом в бакалейной лавке у макаронника!

– Объясни мне вот что, Итан. Разориться может каждый. Вопрос в том, почему человек с таким происхождением, образованием, к тому же обремененный семьей, позволяет себе оставаться на мели и дальше? Неужели у тебя кишка тонка? Что тебя выбило из колеи настолько, что вернуться в нее ты уже не в силах?

Итан едва не разразился гневной тирадой вроде «Вам не понять, ведь вы так никогда не влипали», но вместо этого смел обертки от жвачек и окурки в аккуратную пирамидку и подвинул ее к сточной канаве.

– Дело не в том, что не можешь вернуться в колею, точнее не только в этом. Просто падаешь духом и отчаиваешься. Приходит страх. Мне очень страшно. Энергетическая компания Лонг-Айленда может отрезать свет. Жене нужна одежда, детишкам – обувь и развлечения. Вдруг я не смогу дать им образование? Плюс ежемесячные счета, плюс доктора, плюс зубы и удаление миндалин… Что будет с ними, если я заболею и не смогу подметать чертов тротуар? Вам не понять. Происходит это не сразу. Гниль разъедает тебя изнутри. Дальше следующей ежемесячной выплаты за холодильник мысли не идут. Свою работу я ненавижу и в то же время боюсь ее потерять. Разве вам меня понять?

– Как насчет матери Мэри?

– Я вам уже говорил. Она сидит на деньгах. На них же и умрет.

– Не знал. Я думал, Мэри из бедной семьи. Зато я знаю вот что: если ты болен, прими лекарство, ляг на операцию или устрой себе встряску. Наши предки были людьми отчаянными. Они не дали бы растащить себя по кускам. Впрочем, времена меняются. Сейчас есть перспективы, о которых наши отцы и деды даже не мечтали. А пользуются ими иностранцы. Того и гляди захватят всю Америку. Итан, проснись!

– А как же холодильник?

– Бог с ним, с холодильником!

– А как же Мэри и дети?

– Забудь про них на время! Если выберешься из ямы, они будут любить тебя куда больше. Переживаниями о семье добра не наживешь.

– А как быть с деньгами Мэри?

– Лучше рискнуть и потерять, чем не рисковать вообще! При должной осторожности и хорошем совете ничего ты не потеряешь. Риск не означает проигрыш. Наши предки всегда шли на осознанный риск и выигрывали. Вот что я скажу, Итан. Ты позоришь память старины шкипера Хоули! Он вместе с моим отцом владел «Красавицей Адэйр» – новейшим и чуть ли не лучшим китобойным судном уходящей эпохи. Хватит сопли жевать! Ты обязан постараться хотя бы ради «Красавицы Адэйр»! К черту финансовую компанию и ежемесячные взносы!

Итан осторожно загнал кончиком метлы упорно не желающий подчиняться кусок целлофана в канаву и мягко напомнил:

– Сэр, «Красавица Адэйр» сгорела до самой ватерлинии.

– Знаю, что сгорела, но разве нас это остановило? Вовсе нет.

– Судно было застраховано.

– Разумеется!

– А я не был. Спас только дом, остальное потерял.

– Забудь! Хватит предаваться размышлениям о прошлом. Наберись мужества и дерзости! Я не зря завел речь о том, что ты должен вложить в дело деньги Мэри. Итан, я ведь пытаюсь тебе помочь!

– Спасибо, сэр.

– От этого фартука мы тебя избавим. Хотя бы ради памяти шкипера Хоули. Он бы глазам своим не поверил!

– Это уж точно.

– Так держать, Итан! От фартука мы тебя избавим.

– Если бы не Мэри и дети…

– Забудь о них, ради их же блага! В Нью-Бэйтауне назревает кое-что интересное, и ты можешь присоединиться к процессу.

– Спасибо, сэр.

– Сперва мне нужно все обдумать.

– Мистер Морфи говорит, что останется работать, когда вы закроетесь в полдень. Я обещал сделать ему пару сэндвичей. Хотите, и вам принесу?

– Нет, не стоит. Я оставляю Джои за старшего. Парень он толковый. Мне нужно выяснить про кое-какую недвижимость. Наведаюсь в канцелярию округа. С двенадцати до трех там открыто только для своих. Вероятно, смогу и для тебя что-нибудь разузнать. Скоро поговорим. До встречи!

Мистер Бейкер широко шагнул, чтобы не наступить на трещину в асфальте, пересек проулок и вошел в Первый национальный с главного входа. Итан улыбнулся ему вслед.

Вскоре подметать он закончил, потому что идущие на работу люди хлынули рекой. Он вынес на улицу стойки со свежими фруктами и разместил возле входа. Убедившись, что поблизости никого нет, он вынул три поставленных друг на друга банки собачьего корма и извлек маленький невзрачный мешочек с наличными, вернул консервы на место, разблокировал кассовый аппарат, разложил двадцатки, десятки, пятерки и однодолларовые банкноты в соответствующие отделения, прижав их специальными крепежами. В передней части выдвижного ящика он рассортировал монетки в пятьдесят, двадцать пять, десять, пять и один цент, затем захлопнул кассу. Покупателей было немного, в основном маленькие девочки с всклокоченными со сна волосами, которых родители послали кого за хлебом, кого за молоком, кого за кофе.

Пришла Марджи Янг-Хант в обтягивающем бюст свитерке цвета лосося. Твидовая юбка нежно липла к бедрам, подчеркивая выдающуюся попку, однако именно в карих близоруких глазах Марджи сияло то, что жена Итана не смогла бы разглядеть никогда, потому что в присутствии жен этого там не бывает и в помине. Чуть дело касалось мужчин, Марджи превращалась в хищника, охотницу, Артемиду[8]. Старый Шкипер Хоули называл такой взгляд блудливым. Специально для жен бархатный голос с хрипотцой смягчался и становился чуть тоньше.

– Доброе утречко, Ит! Чудный денек для пикника, да?

– Доброе. Спорим, у тебя кончился кофе?

– Догадайся ты, что у меня кончился алка-зельцер, и я стала бы от тебя шарахаться.

– Веселая выдалась ночка?

– Скорее нескучная. Залетный торговый агент – мечта любой разведенки. Чемоданчик с бесплатными образцами. Пожалуй, ты назвал бы его торговым агентом. Зовут то ли Биггер, то ли Боггер, от компании «Би-Би-Ди-энд-Ди». К чему я веду? Он сказал, что хочет к тебе заглянуть.

– Мы-то закупаемся у компании «Вэйландс».

– Ну, если он чувствует себя с утра получше, чем я, то мистер Докука уже вовсю ищет новых клиентов. Слушай, притащи мне водички! Хочу принять пару шипучек прямо сейчас.

Итан сходил в кладовую и налил в картонный стаканчик воды из-под крана. Марджи бросила в него три плоских таблетки и подождала, пока они растворятся.

– Ну, будем здоровы! – воскликнула она и выпила залпом. – Работайте, черти вы эдакие!

– Я слышал, ты собралась сегодня погадать Мэри.

– О господи! Чуть не забыла… Пора открывать свое дело. Мигом озолочусь.

– Мэри в восторге. Ты и правда умеешь предсказывать будущее?

– Да чего там предсказывать! Даешь людям, точнее женщинам, выговориться, а потом повторяешь услышанное, и они думают, что у тебя дар ясновидения.

– Плюс высокие брюнеты?

– Куда же без них. Разбирайся я в мужчинах хоть немного, разве я стала бы связываться с всякими сомнительными типами? Пару раз я лопухнулась по-крупному.

– Вроде твой первый муж умер?

– Нет, второй, гореть ему… А, ладно! Мир его праху.

Итан почтительно поздоровался с престарелой миссис Изински, долго взвешивал четверть фунта масла и даже лестно отозвался о погоде. Марджи Янг-Хант улыбалась и не думала уходить, не спеша разглядывала баночки фуа-гра с золотистыми наклейками и крошечные, как футляры для драгоценностей, баночки с черной икрой, стоявшие позади кассового аппарата.

– Так вот, – сказала Марджи, дождавшись, пока старушка уйдет, бормоча себе под нос по-польски.

– Так что?

– Я тут подумала: знай я мужчин, как знаю женщин, я могла бы открыть свое дело. Почему бы тебе не просветить меня, Итан?

– Ты и сама знаешь о них предостаточно. Может, даже слишком много.

– Ладно тебе! Где твое чувство юмора?

– Начнем прямо сейчас?

– Лучше как-нибудь вечерком.

– Отлично, – сказал он. – Предлагаю групповые занятия. Мэри, наши дети и ты. Тема: мужчины и их слабости, руководство по эксплуатации.

Марджи не обратила на его язвительность ни малейшего внимания.

– Ты когда-нибудь работаешь допоздна – ну, подбиваешь счета к первому числу или еще что?

– Конечно. Только работу я беру домой.

Марджи подняла руки над головой и запустила пальцы в волосы.

– Почему? – спросила она.

– Потому что кончается на «у».

– Видишь, как многому ты можешь меня научить!

– И когда надсмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, и одели Его в одежды Его, и повели Его на распятие. Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его. И, придя на место, называемое Голгофа, что значит: Лобное место[9]

– Итан, бога ради!

– Да-да, именно так.

– Ты знаешь, что ты чертов сукин сын?

– О да, дщерь Иерусалимская.

Неожиданно она улыбнулась.

– Знаешь, что я сделаю? Я тебе такое предсказание устрою, что не порадуешься. Ты станешь большой шишкой, Итан. Все, к чему ты прикоснешься, обратится в золото, предводитель человечества! – Она быстро ретировалась к двери, на пороге помедлила и усмехнулась: – Слабо́ оправдать такие ожидания, Итан? До скорого, Спаситель!

До чего странно и яростно стучат по асфальту каблучки отвергнутой женщины.

После десяти все изменилось. Огромные стеклянные двери банка распахнулись, и в них ринулся поток клиентов за деньгами, которые они затем понесли к Марулло – закупаться деликатесами для пасхального стола. Итан крутился как белка в колесе, пока не настал «час шестой».

Пожарный колокол на башне ратуши сердито пробил полдень. Покупатели удалились с полными сумками мясных изделий. Итан занес стойки с фруктами и закрыл двери. Внезапно темнота внутри него сгустилась, он задернул зеленые шторы, и в магазине тоже стало темно. Светились только неоновые трубки в холодильнике, окрашивая помещение в призрачный синий цвет.

Итан отрезал четыре толстых куска ржаного хлеба и щедро намазал их маслом. Открыл дверцу, достал два куска плавленого швейцарского сыра и три куска ветчины. «Сыр и салат, – пробормотал он. – Сыр и салат. Когда мужчина женится, становится крылат». Верхние куски хлеба он смазал майонезом из банки, положил на сэндвичи, придавил и обрезал выступающий салат и ветчину. Так, теперь коробка молока и вощеная бумага для упаковки. Итан аккуратно заворачивал сэндвичи, когда прозвенел дверной колокольчик и вошел Марулло, толстый и широкоплечий, как медведь, короткие ручки едва прилегали к телу. Шляпу он носил на затылке, из-под нее торчала шапка густых серо-стальных волос. Жуликоватые сонные глазки Марулло слезились, зато передние золотые зубы ослепительно сияли в неоновом свете. Две верхние пуговицы на брюках были расстегнуты, из-под них виднелись теплые серые кальсоны. Марулло заложил толстенькие большие пальцы за пояс под животом и заморгал, привыкая к полумраку.

– С добрым утром, мистер Марулло. Точнее, доброго дня.

– Привет, малыш. Быстро ты закрылся.

– Весь город закрылся. Я думал, вы в церкви.

– Нет сегодня службы. Единственный день в году, когда ее нет.

– Неужели? Я и не знал. Чем могу помочь?

Короткие толстые ручки выпрямились, несколько раз согнулись и разогнулись в локтях.

– Руки болят, малыш. Артрит… Все хуже и хуже.

– Вылечить можно?

– Чего я только не пробовал: горячие компрессы, акулий жир, таблетки – болит. Тишина и порядок. Давай потолкуем о бизнесе, малыш? – блеснул зубами Марулло.

– Случилось что?

– Случилось? Что случилось?

– Погодите-ка, пока я отнесу сэндвичи в банк. Мистер Морфи попросил.

– Дополнительные услуги? Молодец. Правильно.

Итан прошел через кладовую, пересек проулок и постучал в заднюю дверь банка. Джои открыл, он отдал ему молоко и сэндвичи.

– Спасибо! Право, не стоило утруждаться.

– Это дополнительная услуга. Так Марулло сказал.

– Придержите для меня пару бутылочек колы. Во рту сушь не хуже, чем в пустыне.

Вернувшись, Итан застал Марулло за инспектированием мусорного бака.

– О чем вы хотели поговорить, мистер Марулло?

– Начнем отсюда, малыш. – Он вынул из бака листья цветной капусты. – Слишком много срезаешь.

– Чтобы вид был товарный.

– Цветная капуста идет на вес. Ты выбрасываешь деньги в мусор! Я знаю одного ловкого грека, у него штук двадцать ресторанчиков. Он открыл большой секрет: заглядывай в мусорные баки. То, что персонал выкинул, можно было продать. Ловкий парень.

– Да, мистер Марулло. – Итан суетливо направился в торговый зал, итальянец семенил за ним по пятам, сгибая и разгибая руки в локтях.

– Ты хорошенько брызгаешь овощи, как я говорил?

– Конечно.

Босс поднял пучок салата.

– Суховат.

– Черт возьми, Марулло, не стану я пропитывать его насквозь – сгниет ведь! И так воды на треть от веса.

– От воды салату только польза – будет свежий и бодрый. Думаешь, я не знаю, как надо? Начинал-то я с одной тележки – всего с одной! Я-то знаю. Либо учишься хитростям, малыш, либо ты банкрот. Так, теперь мясо: слишком много платишь оптовикам.

– Ну, мы же вроде как предлагаем покупателям говядину первого сорта.

– Первый-второй-третий – кто разберет? Что на ценнике написано, то и будет! А теперь поговорим как следует. Ты отпускаешь продукты в кредит, и это не дело. Не заплатят к пятнадцатому числу – долой таких клиентов!

– Нельзя так. Некоторые закупаются тут уже лет двадцать.

– Слушай сюда, малыш. Сетевые магазины не дадут в долг ни пенни даже Рокфеллеру!

– Да, но наши должники всегда потом платят по большей части.

– Ключевое слово – потом! Деньги-то замораживаются. Сетевые магазины берут продукты грузовиками. Мы так не можем. Тебе еще многому учиться, малыш. Люди-то они хорошие, но деньги – тоже хорошо. В баке слишком много мясных обрезков.

– Мясо попалось жирное и заветренное.

– Сперва взвешивай, потом обрезай. Заботиться нужно прежде всего о своих интересах. Иначе кто позаботится о тебе? Учись, малыш. – Золотые зубы уже не сверкали, губы Марулло сжались в нитку.

Неожиданно для себя Итан вспылил:

– Марулло, надувать покупателей я не стану!

– Никто никого не надувает. Бизнес есть бизнес, иначе в деле долго не продержишься, малыш. Думаешь, мистер Бейкер раздает бесплатные образцы?

Итан вскипел не хуже чайника.

– Нет, это ты послушай! – крикнул он. – Хоули живут здесь с середины семнадцатого века! А ты – иностранец. Что ты вообще понимаешь? С самого начала мы прекрасно ладили с соседями и были людьми порядочными. Думаешь, приперся сюда со своей Сицилии и можешь разом все изменить? Ошибаешься! Хочешь меня уволить – ради бога, хоть сейчас. И не смей называть меня малышом, не то как дам в нос!..

Марулло засиял всеми зубами сразу.

– Ладно, ладно. Не злись! Я только хотел удружить.

– И малышом хватит меня называть! Мои предки живут здесь уже две сотни лет! – Итан и сам понял, как смешно это звучит, и гнев начал улетучиваться.

– С английским у меня так себе. Думаешь, Марулло – всего лишь итальяшка, макаронник, даго? Моему роду и имени две, а то и три тысячи лет! Марулл – римский политик, о нем писал Валерий Максим. И что такое твои две сотни лет?

– Ты здесь не родился!

– Двести лет назад тебя тоже здесь не было.

От гнева Итана не осталось и следа, и он увидел такое, что заставляет иного усомниться в неизменности окружающей реальности. Иммигрант, макаронник, разносчик фруктов внезапно преобразился: высокий выпуклый лоб, мощный римский нос, глубоко посаженные глаза смотрели свирепо и бесстрашно, голова венчала мощную шею, и было в нем столько гордости и уверенности, что он вполне мог позволить себе притворяться скромным торговцем. Потрясение от подобного открытия бывает так велико, что поневоле задумаешься: что еще я пропустил в этой жизни?

– Перестаньте строить из себя макаронника, – глухо сказал Итан.

– Выгодно для бизнеса. Я учу тебя, как вести дело. Мне уже шестьдесят восемь. Жена умерла. Артрит достал. Пытаюсь тебя научить. Может, и не выйдет. У многих не выходит. И они вылетают в трубу.

– Могли бы и не напоминать, сам помню, чем закончился мой бизнес.

– Нет, ты не понял. Я пытаюсь научить тебя, как вести дело, чтобы ты больше не прогорел.

– Черта с два! У меня и бизнеса-то больше нет.

– Я же говорю – малыш.

– Послушайте, Марулло, – сказал Итан. – Я практически веду весь бизнес за вас. Занимаюсь бухгалтерией, кладу деньги в банк, заказываю продукты. Удерживаю покупателей. И они к нам возвращаются. Разве я не умею вести дело?

– Конечно, чему-то ты научился. И ты уже не тот малыш. Бесишься, когда я тебя так называю. Как же мне тебя звать? Я всех так зову.

– Попробуйте по имени.

– Нет, звучит недружелюбно. То ли дело «малыш».

– Трудно держаться с достоинством, когда тебя называют малышом.

– В достоинстве дружелюбия нет.

Итан рассмеялся.

– Если ты продавец в магазине макаронника, приходится держаться с достоинством – хотя бы ради жены и детей. Понимаете?

– Чушь!

– Ясное дело. Будь у меня чувство собственного достоинства, я бы об этом и не думал. Чуть не забыл слова, которые отец сказал мне незадолго до смерти. Предел оскорбления напрямую зависит от умственных способностей и уверенности в себе. Выражение «сукин сын» обидит лишь того, кто не вполне уверен в своей матери, а вот, к примеру, Альберта Эйнштейна они не заденут ничуть. Тогда он был еще жив. Так что продолжайте называть меня малышом и дальше, если угодно.

– Вот видишь, малыш! Звучит по-дружески.

– Ладно, пусть так. Вы вроде говорили, что я с бизнесом не справляюсь?

– Бизнес – это деньги. Дружба сюда никак. А ты, малыш, слишком по-дружески с покупателями. Так нельзя. С одной стороны дружба, с другой – бизнес и деньги.

– Что за ерунда, Марулло! Я знаю много дружелюбных и уважаемых дельцов.

– Пока не доходит до бизнеса с ними – да, малыш. Сам поймешь. Когда поймешь, будет слишком поздно. С магазином ты справляешься, но если он станет твоим – тут тебя и разорят по-дружески. Я учу тебя, как в школе. Пока, малыш. – Марулло согнул руки в локтях, поспешно вышел и захлопнул за собой дверь, и Итан ощутил, как на него пала тьма.

Раздался негромкий лязгающий стук в дверь. Итан отодвинул штору и объявил:

– Магазин закрыт до трех часов.

– Откройте, мне нужно с вами поговорить.

Вошел незнакомец – тощий и моложавый, из той породы людей, что никогда не были по-настоящему молодыми, – одет как франт, сквозь блестящие, гладко прилизанные волосы проглядывает лысина, веселые глазки встревоженно бегают.

– Извиняюсь за беспокойство. Я тут проездом. Хотел переговорить наедине. Думал, старик никогда не уйдет.

– Марулло?

– Ага. Я ждал на той стороне улицы.

Итан покосился на идеально обработанные руки незнакомца. На среднем пальце левой руки был золотой перстень с кошачьим глазом. Незнакомец заметил его взгляд.

– Я вас не грабить пришел, – успокоил он. – Познакомился вчера с вашей подругой.

– Неужели?

– Миссис Янг-Хант. Марджи Янг-Хант.

– Да что вы?

Незнакомец явно чувствовал себя не в своей тарелке и пытался поскорее нащупать подход или хотя бы найти предлог для дальнейшей беседы.

– Премилая цыпочка. Наговорила про вас много хорошего. Вот я и подумал… Кстати, меня зовут Биггерс. Работаю на «Би-Би-Ди-энд-Ди».

– Наш поставщик – «Вэйландс».

– Знаю. Об этом я и хочу потолковать. Думаю, немного разнообразия вам не повредит. Мы только начинаем работать с вашим округом. И довольно быстро расширяемся. Для начала решили пойти на кое-какие уступки в ценах. И вы сможете зашибить пару монет.

– Говорите с Марулло. У него соглашение с «Вэйландс».

– Заказываете-то вы, а не Марулло? – доверительно спросил Биггерс, не понижая голоса.

– Да, я. Марулло артрит замучил, к тому же у него есть и другие дела.

– Мы готовы сбавить цены.

– Думаю, Марулло и так сбавил их до предела. Лучше поговорите с ним.

– Ни в коем случае. Мне нужен тот, кто занимается заказами. А это вы.

– Я всего лишь продавец.

– Мистер Хоули, вы делаете заказы. Могу вам предложить пять процентов.

– Марулло это будет интересно, если качество у вас не хуже.

– Вы не поняли. Марулло мне не нужен. Пять процентов предлагаю наличными – ни чеков, ни записей, ни проблем с парнями из налоговой, просто славная зелень из рук в руки, а оттуда в ваш карман.

– Почему не предложите скидку Марулло?

– У поставщиков есть уговор о ценах.

– Ясно. Что будет, если я соглашусь на пять процентов, а потом расскажу Марулло?

– Похоже, плохо вы знаете эту публику. Расскажете ему, и он будет гадать, сколько вам предложили на самом деле. И это абсолютно естественно.

– Хотите, чтобы я надул своего работодателя? – вполголоса спросил Итан.

– Никакого надувательства! Он не потеряет ничего, а вы зашибете пару баксов. Любой имеет право срубить денег по-легкому. Марджи сказала, вы парень ловкий.

– До чего день хмурый, – проговорил Итан.

– Вовсе нет. У вас шторы задернуты. – Пронырливый гость почуял опасность: его мысли судорожно заметались, будто мышь между сыром и мышеловкой. – Сделаем вот как. Вы поразмыслите над моим предложением. Подберете для нас несколько заказов. Буду в вашем городке – зайду. Я приезжаю раз в две недели. Вот моя визитка.

Итан не двинулся с места. Биггерс выложил карточку на холодильный прилавок.

– А вот небольшой сувенир для наших новых друзей. – Из бокового кармана он достал дорогой и красивый бумажник из тюленьей кожи. Его он пристроил рядом с визиткой. – Отличная штука. Есть отделение для водительских прав, для платежных карт.

Итан промолчал.

– Заеду через пару недель, – пообещал Биггерс. – Вы пока поразмыслите. Я-то приеду непременно. У меня свидание с Марджи. Премилая цыпочка. – Не дождавшись ответа, он сказал: – Ну, я пошел. До скорого! – Внезапно он придвинулся к Итану вплотную: – Не дуркуйте! Все так делают. Все! – Он выскользнул за дверь и тихо прикрыл ее за собой.

В сгустившейся тишине раздавался гул неоновых трубок холодильника. Итан медленно повернулся к своей молчаливой аудитории – уставленным консервами полкам.

– Я-то думал, мы с вами друзья! А вы за меня даже не вступились. Эх, вы, мои ненадежные друзья-устрицы, маринованные огурчики, сухие смеси для кекса. Никаких вам больше единус. Интересно, что сказал бы святой Франциск, если бы его укусила собака или обгадила птица? Сказал бы он так: «Спасибо, мистер Пес, grazie tanto, сеньора Птица»? – В заднюю дверь застучали, потом забарабанили, и Итан быстро пошел открывать, бормоча себе под нос: – В перерыв покупателей куда больше, чем в часы работы.

Внутрь ввалился Джои Морфи, хватаясь за горло.

– Бога ради, – простонал он. – На помощь… глоток пепси-колы, или я умру от обезвоживания! Почему здесь так темно? Неужели глаза меня тоже подводят?

– Шторы задернуты. Пытаюсь отвадить мучимых жаждой банковских служащих. – Итан прошел к холодильнику, извлек покрытую инеем бутылку, открыл и потянулся за второй. – Похоже, мне тоже не помешает освежиться.

Старина Джои прислонился к стеклянной дверце и залпом осушил полбутылки.

– Эгей! – воскликнул он, заметив бумажник. – Кто-то посеял Форт-Нокс.

– Небольшой сувенир от представителя «Би-Би-Ди-энд-Ди». Пытаются навязать нам свой товар.

– Ну, сынок, торгуют они явно не орешками. Штука вам перепала отменная. Кстати, с вашими инициалами, причем в золоте.

– Да неужели?

– Вы что – не видели?

– Торговый агент только что ушел.

Джои открыл щелчком кожаный бумажник и пролистал пластиковые кармашки для визиток.

– Пора вам расширять круг знакомств, – заметил он. Добрался до отделения для купюр и воскликнул: – Широко мыслит ваш агент! – Он извлек двумя пальцами новенькую двадцатидолларовую банкноту. – Знал я, что они решили оккупировать наш округ, но не думал, что они пустят в ход тяжелую артиллерию. Вот вам и сувенир на память!

– Как там оказалась купюра?

– Думаете, я подложил?

– Джои, мне нужно с вами посоветоваться. Тот тип предложил пять процентов с любых закупок через их фирму.

– Браво-браво! Наконец-то вы разбогатеете! И слов на ветер они не бросают. Доставайте колу: это надо отметить!

– Думаете, мне стоит принять…

– Почему нет, если на цене это не отразится? Никто ничего не теряет.

– Он велел не говорить Марулло, иначе тот решит, что я получаю еще больше.

– Непременно решит. Что с вами, Хоули? Вы в своем уме? Видимо, дело в освещении. Вы весь зеленый. А я тоже? Надеюсь, вы не отказали ему сразу?

– Едва не выкинул его пинком под зад.

– Ого! Таких динозавров, как вы, еще поискать.

– Он сказал, что так делают все.

– Только предлагают не всем. Вам крупно повезло.

– Так нечестно.

– Почему же? Кто в убытке? Разве это противозаконно?

– То есть вы не стали бы отказываться?

– Отказываться?! Да я бы выпрашивал без устали! Вот только в моем деле все лазейки давно перекрыты. Если ты не президент, угодишь в тюрьму буквально за все, что попытаешься выкроить. Не понимаю я вас! Чего менжуетесь? Старина Альфио в убытке не будет, так о чем речь? Вы делаете одолжение поставщику, поставщик делает одолжение вам – хрустящее зеленое одолжение! Не глупите. У вас ведь жена и дети, а семья обходится ой недешево.

– Не пошли бы вы по своим делам…

Джои Морфи с грохотом поставил недопитую колу на прилавок.

– Мистер Хоули… Нет, мистер Итан Аллен Хоули, – холодно поправил себя он. – Если вам взбрело в голову, что я поступил бы противозаконно или склонял к этому вас, то идите-ка вы к черту!

Джои сердито зашагал к заднему входу.

– Я не так выразился! Богом клянусь, Джои, я не это имел в виду! День выдался непростой, то одно, то другое, да и праздник этот жуткий…

Морфи остановился:

– В каком смысле жуткий? Ах да! Понимаю. Еще бы не понять. Вы мне верите?

– Из года в год, с самого детства, и чем дальше, тем хуже… Так и слышится Его возглас: «lama sabachhani»[10], и такое в нем одиночество…

– Итан, я вас понимаю. Осталось недолго, Итан, уже недолго. Забудь, что я сказал, ладно?

И в этот момент ударил пожарный колокол, всего один раз.

– Теперь все кончено, – проговорил старина Джои. – Кончено до следующего года. – Он тихонько выскользнул через задний вход и прикрыл за собой дверь.

Итан поднял шторы и снова открыл магазин, но торговля почти замерла: двое детишек забежали за бутылкой молока и буханкой хлеба, мисс Борчер купила на ужин отбивную из молодой баранины и банку горошка. Улицы обезлюдели. В последние полчаса перед шестью, пока Итан готовился к закрытию, не было ни души. Заперев двери и направившись домой, он вспомнил про список продуктов; пришлось вернуться, набрать две большие сумки и снова все закрыть. Ему хотелось прогуляться до набережной и посмотреть, как серые волны накатывают на пристань, вдохнуть запах моря и поболтать с чайками, стоящими клювом к ветру на плавучем причале. Вспомнилось написанное давным-давно восторженное стихотворение какой-то поэтессы, пришедшей в исступление от полета чайки, что скользила на ветру, будто по спирали. Начиналось оно так: «О, вольная птица, куда ты стремишься?» Ответа на этот вопрос поэтесса так и не нашла – впрочем, вряд он был ей вообще нужен.

Тяжелые сумки с продуктами для праздничного стола прогулке отнюдь не способствовали. Итан устало пересек Главную и направился по Вязовой улице к старинному дому семейства Хоули.

Глава 2

Мэри отошла от плиты и забрала у него одну сумку с продуктами.

– Мне столько надо тебе рассказать! Жду не дождусь!

Итан ее поцеловал, и она почувствовала, какие сухие у него губы.

– Случилось что? – спросила она.

– Так, устал.

– У тебя же был трехчасовой перерыв!

– Дел полно.

– Надеюсь, ты не расстроен!

– День сегодня печальный.

– Напротив, день – чудесный! Я тебе такое расскажу!

– Где наши дети?

– Наверху, слушают радио. У них тоже новости!

– Что стряслось на этот раз?

– Почему именно стряслось?

– Не знаю.

– Тебе нездоровится.

– Да в порядке я!

– Мне не терпится рассказать, но сначала давайте поужинаем. Ты ушам своим не поверишь!

Аллен и Мэри-Эллен скатились вниз по лестнице и вбежали в кухню.

– Он дома, – заметили они.

– Пап, у тебя в магазине продается «Пикс»?

– Если ты о хлопьях, то да, конечно, Аллен.

– Принеси нам несколько! У них на коробке маска Микки Мауса, ну, чтобы вырезать.

– Разве ты не староват для масок с Микки Маусом?

– Посылаешь им купон с коробки и десять центов, и тебе приходит такая штука для чревовещания и инструкция к ней. Мы по радио сейчас слышали!

– Расскажи отцу, чем вы хотите заняться, – напомнила Мэри.

– Мы решили принять участие в конкурсе «Почему я люблю Америку»! Первое место – поездка в Вашингтон с родителями, и куча других призов.

– Отлично, – сказал Итан. – Что это такое? Что делать надо?

– Газета Херста! – вскричала Эллен. – Конкурс проводится по всей стране. Пишешь эссе о том, почему ты любишь Америку. Победителей покажут по телевизору!

– Подумаешь, телевидение! – воскликнул Аллен. – Как насчет поездки в Вашингтон, отеля, выступления, встречи с президентом и прочих радостей? Вот это я понимаю!

– А как насчет школы?

– Все будет летом. Победителей объявят четвертого июля.

– Что ж, почему бы и нет. Вы и правда любите Америку или вы любите призы?

– Послушай, отец, – вмешалась Мэри, – не порти им удовольствие!

– Всего лишь хочу отделить хлопья от маски мыши. Они все валят в одну кучу.

– Пап, а откуда бы нам списать?

– Что списать?!

– Ну, там всякие умные штуки, которые сказали другие парни…

– Твой прадед собрал неплохую библиотеку. Книги на чердаке.

– И что там есть?

– Есть речи Линкольна, Дэниела Уэбстера и Генри Клея. Можешь еще посмотреть Генри Торо, Уолта Уитмена или Эмерсона, Марка Твена тоже полистай. Всех найдешь на чердаке.

– Пап, ты их читал?

– Ваш прадед был моим дедом. И иногда он читал мне вслух.

– Поможешь нам с эссе?

– Тогда это будет мое эссе.

– Ладно, – сказал Аллен. – Не забудешь принести «Пикс»? В хлопьях много железа, и все такое.

– Попробую не забыть.

– Можно нам в кино?

– Мы собирались красить пасхальные яйца, – напомнила Мэри. – Они уже варятся. После ужина можете поиграть с ними на террасе.

– А можно мы пойдем на чердак – полистаем книжки?

– Не забудьте потом погасить свет, – кивнула Мэри. – Однажды он горел целую неделю. Итан, это ты забыл его выключить.

Когда дети убежали, Мэри сказала:

– Разве ты не рад, что они собрались участвовать в конкурсе?

– Конечно, если только они займутся этим всерьез.

– Мне не терпится тебе рассказать! Сегодня Марджи мне снова гадала, причем трижды! Она говорит, подобный расклад никому еще не выпадал! Трижды! Карты сами так ложились, я видела!

– О господи!

– Погоди смеяться, сначала послушай! Ты вот вечно шутишь насчет высоких брюнетов. Ни за что не догадаешься, кто моя судьба! Или хочешь угадать?

– Мэри, позволь тебя предупредить.

– Предупредить?! Ты ведь понятия не имеешь! Моя судьба – это ты!

Итан выругался себе под нос.

– Чего-чего?

– Не густо, вот чего.

– Думай что хочешь, но так сказали карты! Причем трижды!

– Карты умеют говорить?

– Еще как умеют, – отрезала Мэри. – Она читала мой расклад, и все там было про тебя. Главное вот что: ты станешь одним из самых влиятельных людей в нашем городе. И произойдет это довольно скоро. Долго ждать не придется! Каждая карта, которую она переворачивала, показывала деньги и еще деньги. Ты будешь богат!

– Дорогая, – сказал Итан, – прошу, послушай меня!

– Ты сделаешь выгодное вложение!

– Чего мне вкладывать?

– Ну, после моего брата остались деньги…

– Нет! – воскликнул он. – Ни за что к ним не прикоснусь! Деньги твои, твоими и останутся. Ты сама придумала или…

– Марджи о них даже не заикнулась. И карты молчали. В июле ты сделаешь выгодное вложение, и с того момента твоему везению не будет конца! Разве не здорово? Так она и сказала: твоя судьба – Итан. Он станет самым богатым и влиятельным человеком в нашем городе!

– Черт бы ее побрал! Она не вправе…

– Итан!

– Знаешь, что она творит? И что творишь ты?

– Знаю, что я хорошая жена, а она хорошая подруга! И я не хочу ссориться при детях. Марджи Янг – моя лучшая подруга! Знаю, тебе она не нравится. Думаю, ты просто ревнуешь. У меня был чудесный день, ты же хочешь все испортить! Нельзя так, Итан! – От гнева и досады лицо Мэри пошло пятнами, и она яростно набросилась на того, кто попытался лишить ее мечты о богатстве. – Сидишь тут и разносишь всех в пух и прах, мистер Умник! Думаешь, Марджи все наврала? Вовсе нет, я сама сдвигала карты трижды! И даже если это так, она лишь хотела немного помочь, поступила по-дружески, чуток подняла мне настроение! Ну, что ты на это скажешь, мистер Умник? Какая ей с того выгода?

– Если бы я только знал, – проговорил он. – Может, просто решила подгадить. Ведь у нее ни мужа, ни работы. Наверное, дело в этом.

Мэри понизила голос и проговорила с горечью:

– Да что ты вообще знаешь? Подгадить! Ты понятия не имеешь, каково приходится Марджи. Ее постоянно преследуют мужчины. Влиятельные, женатые… шепчут ей сальности и делают неприличные предложения. Она уж и не знает, куда от них деваться! Поэтому ей нужна подруга, которой можно довериться. О, она мне такого порассказала – ты не поверишь, кто к ней подкатывает! Некоторые на людях делают вид, что терпеть ее не могут, а сами шныряют возле ее дома или звонят и настаивают на встрече. Прикидываются святошами, вечно морали читают, а потом… И ты говоришь, что она хочет нам подгадить!

– Имен она не называла?

– Нет, и это лишний раз говорит в ее пользу! Марджи никому не хочет навредить, если только ее не тронут. Среди них есть один человек, узнай я его имя – непременно поседела бы!

Итан глубоко вздохнул, задержал дыхание и выдохнул.

– Кто бы это мог быть? – продолжила Мэри. – Судя по всему, мы оба его знаем и вряд ли смогли бы в такое поверить.

– При определенных обстоятельствах она наверняка расколется, – тихо произнес Итан.

– Если ее вынудят – да! Так она и сказала. Допустим, под угрозой окажется ее доброе имя… Как думаешь, кто это?

– Кажется, я знаю.

– Знаешь? И кто же?

– Я.

Мэри изумленно ахнула.

– Итан! Опять ты дурачишься! – воскликнула она. – За тобой глаз да глаз, вечно ты меня разыгрываешь! Впрочем, это лучше, чем грустить.

– Вот так история с географией! Мужчина признается в грехах плоти, да еще с лучшей подругой жены, и над ним же насмехаются.

– Таким не шутят!

– Возможно, мужчине следует все отрицать. Тогда уж жена почтит его подозрением. Дорогая моя, клянусь тебе всем, что есть святого, что я никогда ни словом, ни делом не приставал к Марджи Янг-Хант! Теперь ты веришь, что я виновен?

– Ты?!

– Думаешь, я недостаточно хорош и не пользуюсь спросом – другими словами, на меня никто не позарится?

– Пошутить я люблю, ты знаешь. Но с таким не шутят, Итан! Надеюсь, дети не добрались до сундуков. Вечно они все разбросают и не уберут за собой.

– Попробую еще разок, моя возлюбленная супруга. Некая женщина с инициалами М. Я.-Х. по известной лишь ей причине обложила меня ловушками. Мне угрожает смертельная опасность угодить не в одну, так в другую западню.

– Почему бы тебе не поразмыслить над предсказанием? Карты говорили про июль, причем трижды – сама видела! Ты получишь кучу денег. Подумай-ка об этом.

– Ты так сильно любишь деньги, мой крольчонок?

– Что значит – люблю деньги?

– Ты любишь их настолько, что готова прибегнуть к черной магии, запретным чарам и заклинаниям или иным подобным средствам?

– Вот ты и сказал! Ты начал первый. Я не позволю тебе прятаться за словами! Люблю ли я деньги? Нет. Но и волноваться по пустякам я тоже не люблю. Мне хочется ходить по городу с высоко поднятой головой. Мне не хочется, чтобы мои дети чувствовали себя ущемленными по сравнению с другими детьми, потому что они вечно в чужих обносках. Я хочу высоко держать голову!

– Думаешь, деньги ее поднимут?

– Деньги сотрут насмешки с лиц твоих чертовых дружков-снобов!

– Над Хоули никто не насмехается.

– Это ты так думаешь! Ты просто не замечаешь.

– Потому что я себя не накручиваю.

– Ах так, попрекаешь меня своими чертовыми Хоули?

– Что ты, дорогая. Мое происхождение больше не аргумент в споре.

– Рада, что до тебя наконец дошло. В любом городе продавец есть продавец, будь он хоть трижды Хоули!

– Все еще винишь меня за банкротство?

– Нет. Конечно, нет. А вот за то, что ты сидишь в яме и не желаешь из нее вылезать, – да! Не будь у тебя голова забита морально устаревшими высоконравственными идейками, давно бы вылез. Над тобой все смеются! Благородный джентльмен без денег – хуже любого босяка! – Мэри сама испугалась своих слов, смутилась и замолчала.

– Прости, – сказал Итан. – Кое-чему ты меня научила – трем вещам, если быть точным, моя кроличья лапка. Люди не верят правде, не верят тому, что вполне возможно, и тому, что вполне логично. Теперь я знаю, где взять деньги, что помогут предсказанию сбыться.

– Где?

– Я ограблю банк.

Таймер на духовке запиликал.

– Сходи за детьми, – велела Мэри. – Запеканка готова. И свет пусть не забудут погасить.

Она прислушалась к его удаляющимся шагам.

Глава 3

Для моей жены, моей Мэри, заснуть не сложнее, чем закрыть дверцу шкафа. Сколько раз я с завистью наблюдал, как это происходит. Ее прелестное тело чуть вздрагивает, она будто укутывается в кокон. Легкий вздох, глаза закрываются, губы безмятежно складываются в мудрую и отстраненную улыбку греческой богини. Она улыбается всю ночь, дыхание вибрирует в горле – на храп совсем не похоже, звук такой, будто котенок мурлыкает. На миг температура у Мэри резко подскакивает, и от тела рядом со мной исходит свечение, потом температура падает, и Мэри уже далеко. Не знаю, куда она уходит во снах. Она утверждает, что ей ничего не снится. Конечно, снится. Просто сны ее не тревожат либо тревожат так сильно, что к моменту пробуждения она их уже не помнит. Она любит сон, и сон отвечает ей взаимностью. У меня, увы, все иначе. Я сражаюсь со сном и в то же время жажду в него погрузиться.

Думаю, разница между нами в том, что Мэри знает – она будет жить вечно, из одной жизни она шагнет в другую с той же легкостью, с которой переходит от сна к пробуждению. Она знает это всем телом, всем своим существом и думает об этом не больше, чем о том, как дышать. И поэтому у нее есть время на сон и отдых, время на то, чтобы ненадолго прервать свое существование.

Что же касается меня, то я интуитивно чую: однажды, рано или поздно, моя жизнь закончится. И я изо всех сил борюсь со сном, взываю к нему и даже порой заманиваю. Сплю я с чувством щемящей тоски, в яростных муках. Мне это известно, потому что в момент пробуждения я все еще ощущаю сокрушительный удар. Заснув, я не отдыхаю вовсе. Мои сны – продолжение дневных тревог, доведенных до абсурда, они похожи на маленьких человечков, пляшущих в масках рогатых зверей.

По времени я сплю гораздо меньше, чем Мэри. Она говорит, что иначе не высыпается, и я соглашаюсь, что мне столько сна не надо, однако сам в это не верю. Тело накапливает огромное количество энергии, получая ее из пищи. Можно использовать ее быстро, как дети, съедающие все конфеты за один присест, можно тратить ее понемногу. Всегда найдется маленькая девочка, которая отложит часть конфет на потом и будет лакомиться ими, когда у торопливых обжор уже ничего не останется. Думаю, Мэри проживет гораздо дольше меня. Она копит жизненные силы на потом. Если подумать, многие женщины живут гораздо дольше мужчин.

Великая Пятница всегда рвала мне душу. Даже в детстве в глубокую печаль меня повергали не муки распятого Христа, а его страшное одиночество. Навеянная Матфеем печаль так меня и не покинула, я все еще помню отрывистый, напряженный голос моей двоюродной бабушки Деборы, жившей в Новой Англии.

В этом году стало еще хуже. Мы примеряем историю на себя, отождествляем себя с ней. Сегодня Марулло вздумалось меня поучать, и впервые я понял сущность торговли. Сразу после этого мне впервые предложили взятку. Как ни странно – в мои-то годы, – прежде такого не случалось. Я должен как следует поразмыслить о Марджи Янг-Хант. Подлая она или нет? Какова ее цель? Насколько я понял, она что-то мне пообещала и чем-то пригрозила, если я откажусь это принять. Способен ли мужчина продумать свою жизнь до конца или должен просто плыть по течению?

Столько ночей я лежал без сна, слушая тихое мурлыканье Мэри, спящей рядом со мной! Если долго вглядываться в темноту, перед глазами замелькают красные точки и время покажется бесконечным. Мэри так любит спать, что я стараюсь беречь ее сон, даже когда кожа зудит от желания встать и уйти. Если я покину кровать, жена проснется. Она чувствует мое отсутствие. Единственный раз бессонница у Мэри случилась во время болезни, поэтому она считает, что я нездоров.

Сегодня ночью я не мог больше лежать и решил прогуляться. Дыхание Мэри было ровным и мурлыкающим, на губах играла античная улыбка. Вероятно, жене снилась ожидавшая нас удача и деньги, которые я вот-вот наживу. Мэри хочет, чтобы ей было чем гордиться.

Почему-то некоторые считают, что как следует все обдумать можно лишь в специальном месте. У меня такое есть, да и всегда было, только я хожу туда не просто подумать, а прочувствовать, пережить заново и извлечь из глубин памяти. Это мой островок безопасности, который должен быть у каждого, хотя редко кто в таком признается. Спящего часто будит затаенное, тихое движение, а обычное размеренное действие его сну ничуть не мешает. Еще я уверен, что душа спящего блуждает по мыслям других людей. Поэтому я убедил себя, что скоро мне понадобится в туалет, дождался позыва, встал и вышел. После ванной я тихо спустился по лестнице, неся вещи в охапке, и оделся на кухне.

Мэри утверждает, что я разделяю с другими людьми их воображаемые беды, которых нет и в помине. Возможно, она права, однако я представил сценку в тускло освещенной кухне: Мэри просыпается и ищет меня по всему дому с выражением беспокойства на лице. Я черкнул записку на листке из блокнота: «Дорогая, мне не спится. Ушел погулять. Скоро вернусь». Вроде я оставил ее прямо по центру стола, чтобы включивший свет увидел записку в первую очередь.

Потом я приоткрыл заднюю дверь и вдохнул ночной воздух. Было прохладно, пахло изморозью. Я закутался в теплое пальто и натянул вязаную матросскую шапку на уши. На кухне заурчали электронные часы. Без четверти три. Я провалялся в кровати без сна, разглядывая красные точки, с одиннадцати часов.

Наш Нью-Бэйтаун – красивый старинный городок. Его первыми поселенцами, моими предками, стали сыны тех неугомонных, задиристых и алчных моряков, которые при Елизавете были головной болью всей Европы, при Кромвеле захватили Вест-Индию, по возвращении Карла II Стюарта получили каперские грамоты и осели на севере побережья. Они успешно совмещали пиратство и пуританство, которые не так уж и отличаются друг от друга, если вдуматься. Приверженцы обеих групп терпеть не могут своих противников и неровно дышат к чужой собственности. Смешавшись, они породили на редкость строптивое и живучее племя. Я узнал об этом благодаря отцу. Он чересчур высоко чтил память своих славных предков, что обычно присуще тем потомкам, кто не унаследовал от них практически никаких выдающихся качеств. Мой отец был великодушный, хорошо образованный, опрометчивый, иногда гениальный дурак. Он собственноручно потерял землю, деньги, престиж и будущее; фактически, он потерял все, чего поколения Алленов и Хоули добились за пару сотен лет, утратил все, кроме имени, а ничто иное его и не занимало. Отец давал мне так называемые «уроки наследия предков». Поэтому я столько знаю о наших стариках. Вероятно, по той же причине я работаю продавцом в сицилийском продуктовом магазине, расположенном в квартале, некогда принадлежавшем семейству Хоули. Хотел бы я не принимать это к сердцу, но ничего не могу с собой поделать. Ведь нашу семью сгубили вовсе не депрессия и не тяжелые времена.

А началось все с мысли о том, что Нью-Бэйтаун – красивый городок. На Вязовой улице я свернул вправо, а не влево, и быстро дошел до кривой улочки Порлок, параллельной Главной. Коротышка Вилли, наш толстый полисмен, обычно дремлет в патрульной машине на Главной улице, а мне не хотелось проходить мимо него в ночное время. «Почему не спишь, Ит? Нашел себе милашку или еще что?» Коротышка Вилли на посту скучает и любит поболтать, потом же любит передать другому то, что услышал от тебя. От его одиночества в городке частенько происходят мелкие, зато на редкость неприятные скандалы. Днем дежурит полисмен Стоунуолл Джексон Смит. Это вовсе не прозвище. Его назвали в честь президента Эндрю Джексона – Твердокаменного Джексона, и благодаря этому его не спутаешь с прочими Смитами. Не знаю, почему городские полицейские являют друг другу полную противоположность, но это факт. Стоуни Смит ни за что не расколется, какой сегодня день недели, разве что под присягой. Шеф полиции Смит отдается работе без остатка, изучает передовые методы и прошел стажировку в ФБР в Вашингтоне. Думаю, он образцовый полицейский – высокий, сдержанный, с металлическим блеском в глазах. Если вы задумали преступление, то нашему шефу полиции лучше не попадаться.

Вот куда завело меня желание избежать разговора с Коротышкой Вилли на улице Порлок. Кстати, на ней находятся самые красивые дома Нью-Бэйтауна. В начале девятнадцатого века в городке было больше сотни китобойных судов. Возвращаясь из годичного или двухгодового плавания по Антарктике или Китайскому морю, они были загружены китовым жиром под завязку. В иностранных портах моряки подхватывали и всяческие сувениры, и новые идеи. Поэтому в домах на улице Порлок так много китайских безделушек. Некоторые капитаны отличались весьма недурственным вкусом. В результате в домах на улице Порлок отчетливо заметно влияние братьев Адамов и стиля неогрек. В Англии тогда он был в моде. Однако наряду с арочными окнами, колоннами с каннелюрами и меандрами они не забывали пристроить на крыше привычный «вдовий мостик». Предполагалось, что преданные жены должны выходить на него и высматривать возвращающиеся корабли; возможно, некоторые из них так и делали. Мое семейство, Хоули, а также Филипсы, Эдгары и Бейкеры прибыли в городок куда раньше. Они остались на Вязовой улице, и их дома были выстроены в колониальном стиле – с остроконечными крышами и обшитыми досками наружными стенами. Таков и мой дом, то есть старинный дом Хоули. Вязы-великаны на нашей улице – ровесники домам.

На улице Порлок сохранились газовые фонари, только теперь в них горели электрические лампы. Летом приезжают туристы – оценить архитектуру и так называемое «очарование старины». Неужели очаровательной может быть лишь старина?

Я уже позабыл, как вермонтские Аллены спутались с Хоули. Это произошло вскоре после Первой американской революции. Разумеется, выяснить подробности нетрудно. Где-то на чердаке должны быть записи. Когда отец умер, Мэри была сыта по горло семейной историей Хоули, поэтому ее предложение перенести все реликвии на чердак я вполне понял. От чужих семейных историй быстро устаешь. Мэри даже не уроженка Нью-Бэйтауна. Ее семья – ирландского происхождения, причем не из католиков. Она всегда делает на этом акцент. Ольстерский род, как она любит говорить. Сама Мэри приехала из Бостона.

Точнее, привез ее из Бостона я. Так и вижу нас обоих, причем, пожалуй, даже более четко, чем тогда: взволнованный, оробелый младший лейтенант Хоули, получивший увольнительную на выходные, и кроткая, розовощекая, пахнущая свежестью юная девушка, чьи прелести троекратно возросли на фоне войны и бесконечной муштры. Настроены тогда мы были очень серьезно, я бы сказал – безумно серьезно. Меня убьют, и она будет хранить память героя вечно. Об этом мечтали миллионы юношей в оливковой форме и девушек в цветастых платьях. Все могло закончиться стандартным письмом: «Извини, я полюбила другого» – но Мэри осталась верна своему воину. Ее письма преследовали меня повсюду: круглый, четкий почерк, темно-синие чернила на голубой бумаге; вся рота узнавала их сразу и бурно за меня радовалась. Даже если бы я не хотел жениться на Мэри, ее постоянство принудило бы меня к этому ради исполнения всеобщей мечты о красивых и преданных женщинах.

Мэри ничуть не колебалась и с готовностью переехала из бостонской многоэтажки в старинный дом семейства Хоули на Вязовой улице. Ее не сломили ни постепенный упадок моего бизнеса, ни рождение наших детей, ни затянувшееся прозябание семьи, пока я перебивался продавцом в продуктовом магазине. Ждать она умеет, теперь я это понимаю. И все же слишком долгое ожидание ее утомило. Прежде она никогда не высказывала своих заветных желаний, глумиться и сыпать колкостями вовсе не в ее духе. Моя Мэри слишком долго мирилась с превратностями судьбы. Удивляло меня другое – в ней появилась злоба, а ведь раньше ее не было и в помине… Как быстро проясняются мысли, когда шагаешь по покрытой инеем ночной улице.

Ранним утром в Нью-Бэйтауне можно гулять, совершенно не таясь. Коротышка Вилли отпустит шутку-другую, а большинство жителей, увидев меня идущим к бухте в три часа утра, решит, что я собираюсь порыбачить, и благополучно займется своими делами. Каких только способов рыбной ловли они не придумали, причем многие передаются из поколения в поколение, как кулинарные рецепты. Рыбаки у нас друг друга понимают и уважают.

В свете фонарей иней на газонах и тротуарах переливался миллионами крошечных бриллиантов. На таком инее остаются следы, а впереди меня их не было. В детстве я обожал ходить по свежевыпавшему снегу или инею. Словно попадаешь в совершенно новый мир, где до тебя никто не бывал, и открываешь нечто свежее, чистое, никем не использованное и не испачканное. Типичное ночное племя – кошки – терпеть не может по нему ходить. Помню, как-то раз я на спор прошелся босиком по снегу – он просто обжигал ступни. Сегодня на мне галоши и теплые носки, и я с радостью оставил первые шрамы на сверкающей целине.

На пересечении улиц Порлок и Торки, где находится велосипедный завод, неподалеку от Глухой улицы, чистый иней уродовали два длинных следа. Дэнни Тейлор – неприкаянный, пошатывающийся призрак – вечно куда-то стремится, а дотащившись туда, понимает, что ему надо совсем в другое место. Дэнни – пьянь беспробудная. Думаю, такой в каждом городке есть. При упоминании Дэнни Тейлора городские шишки медленно качают головами: из хорошей, уважаемой семьи, последний в своем роду, получил прекрасное образование. Что-то пошло не так в Академии? Почему он не приведет себя в божеский вид? Он допьется до смерти, а это неправильно, потому что Дэнни – джентльмен. Какой стыд – клянчить деньги на выпивку. К счастью, его родители до этого не дожили. Пьянство сына их непременно убило бы, но они уже мертвы. Так принято рассуждать в Нью-Бэйтауне.

Дэнни – мое больное место и вечный упрек. Я мог бы ему помочь. Я и пытался, но он не позволяет. Дэнни мне как брат – мы ровесники, дружим с детства, одинакового роста и равны по силе. Вероятно, я чувствую вину за то, что, будучи сторожем брату моему, не смог его спасти. И благодаря этой убежденности все причины, даже самые весомые, выглядят жалкими отговорками. Тейлоры – семейство столь же почтенное, как и Хоули, Бейкеры и прочие. В детстве без Дэнни не обходился ни пикник, ни поход в цирк, ни любые соревнования, ни Рождество. Он был самым близким мне человеком. Возможно, поступи мы в один колледж, все вышло бы иначе. Я отправился в Гарвард и предался изучению классических языков и литературы, с головой окунулся в старину, красоту и таинственные глубины гуманитарных наук – знания совершенно бесполезные для владельца продуктового магазина, как выяснилось позже. И мне всегда хотелось, чтобы в том восхитительном паломничестве меня сопровождал Дэнни. Однако его готовили к карьере на море. С поступлением в Военно-морскую академию было все решено и условлено еще в его глубоком детстве. Каждый раз, когда у нас избирали нового конгрессмена, отец Дэнни не забывал обновить договоренность.

Три года учебы с отличием – и внезапное исключение. Говорят, это убило его родителей, да и от самого Дэнни мало что осталось. Шаркающий скорбный призрак, клянчащий десятицентовики на пинту «топлива». Англичане выразились бы так: он не оправдал надежд родни, хотя в большей степени он не оправдал своих собственных ожиданий. В результате Дэнни превратился в бродягу, блуждающего по улицам с глубокой ночи до раннего утра, – одинокое и жалкое создание. Выпрашивая мелочь на выпивку, он заглядывает тебе в глаза, будто умоляет его простить, потому что простить сам себя он не может. Он спит в лачуге на судовой верфи, некогда принадлежавшей Уилберам. Я склонился, рассматривая его следы, чтобы понять, куда он направился. Судя по ним, с верфи он ушел и может быть где угодно. Коротышка Вилли не станет его арестовывать. Что толку?

Я знал, куда мне идти. Еще лежа в кровати, я понял, куда меня так тянет, увидел будто наяву, даже запах почувствовал. Старая гавань теперь в изрядном запустении. После постройки нового волнолома и городского мола огромная якорная стоянка, образованная зубчатыми выступами Троицына рифа, заросла илом и песком. Исчезли стапели, канатные дворы и склады, где целые семьи бондарей изготавливали бочки для китовой ворвани, исчезли причалы, над которыми нависали бушприты китобойных судов с их гальюнными фигурами или резными носовыми украшениями. Обычно они были трехмачтовыми, с крепкой обшивкой, способной выдержать долгие годы плавания при любой непогоде. На бизань-мачте крепились прямые паруса и нижний косой парус; бом-утлегарь был выносной, двойной мартин-гик служил и шпринтовым гафелем.

Есть у меня гравюра Старой гавани, до отказа забитой кораблями, и несколько выцветших фотографий на листах железа, но я и без них отлично знаю и гавань, и корабли. Мой дед чертил их на земле тростью из бивня нарвала и без устали гонял меня по морским терминам, постукивая по источенной приливом свае – жалкому огрызку того, что некогда было причалом Хоули. Неистовый старик с седыми бакенбардами. Я любил его до дрожи.

– Ладно, – говорил он голосом, которым привык отдавать команды с мостика без всякого рупора, – назови-ка мне всю оснастку, да погромче. И не шепчи!

И я выкрикивал названия снастей, он же выстукивал тростью из бивня нарвала в такт моим словам.

– Бом-утлегарь (бац!), бом-кливер (бац!), средний кливер, кливер (бац! бац!).

– Громче! Не смей бубнить!

– Фор-трюмсель, фор-бом-брамсель, фор-брамсель, верхний фор-марсель, ундерлисель, фок! – И каждое название сопровождалось ударом.

– А теперь грот-мачта! Громче!

– Грот-трюмсель! – Бац!

Годы сказывались, и он начал уставать.

– Отставить грот-мачту! – гремел он. – Переходи к бизани. Громко и отчетливо!

– Есть, сэр! Крюйс-трюм, крюйс-бом-брамсель, крюйс-бом-брам, верхний крюйсель, нижний крюйсель, крюйс-марсель…

– Дальше!

– Бизань.

– Как крепится?

– По гику и к гафелю, сэр.

Бац! Бац! Бац! Трость из бивня нарвала бьет по наполовину затопленной свае.

С годами слух его ухудшался, и он все чаще обвинял людей, что они бубнят себе под нос.

– Если знаешь наверняка или думаешь, что знаешь, – говори громко и отчетливо! – орал дедушка.

Пусть в конце жизни слух и подводил Старого Шкипера, память он сохранил ясную. Он мог безошибочно назвать тоннаж и скорость хода чуть ли не любого судна, покинувшего гавань Нью-Бэйтауна, помнил, с каким грузом оно вернулось и как он был разделен, а ведь к тому моменту, как дед стал шкипером, великая эпоха китобойного промысла практически отошла в прошлое. Керосин дед презрительно окрестил скунсовым жиром, керосиновые лампы – вонючками. Появление электрических ламп он встретил равнодушно, ибо к тому моменту целиком погрузился в воспоминания о прошлом. Его смерть не стала для меня ударом – старик заставил меня усвоить не только парусное вооружение, я знал, к чему быть готовым и что делать.

На краю заросшей илом и песком Старой гавани, где раньше находился причал Хоули, еще сохранился каменный фундамент. Он доходит в аккурат до уровня малой воды, во время прилива волны бьются о каменную кладку. В десяти футах от конца есть небольшая сводчатая ниша фута четыре в ширину, столько же в высоту и футов пять в глубину. Возможно, раньше она использовалась для отвода воды, теперь же вход со стороны суши забит песком и камнями. Это и есть мое Место, которое нужно каждому человеку. Когда я там, увидеть меня можно лишь с моря. Сейчас в Старой гавани осталось лишь несколько старых хибар, где летом живут собиратели венерок, зимой они по большей части пустуют. Впрочем, люди это тихие и нелюбопытные. Целыми днями молчат, ходят ссутулившись и опустив голову.

Туда-то я и направился. Там я просидел всю ночь перед тем, как пойти в армию, и перед тем, как жениться на Мэри, и большую часть ночи, когда в муках рождалась Эллен. Я был вынужден приходить сюда, садиться в нишу, слушать, как волны бьются о камень, и смотреть на остроконечные уступы Троицына рифа. Лежа в кровати и разглядывая кружение красных точек, я мысленно отправлялся сюда и знал, что должен прийти и посидеть в своем Месте. В Старую гавань меня влечет предчувствие перемен – больших перемен.

Вдоль берега тянется Саут-Девон, пляж ярко освещен фонарями – добрые люди заботятся о влюбленных, вынуждая их искать иное место уединения. Постановлением муниципалитета Коротышка Вилли обязан патрулировать его каждый час. Как ни странно, я не встретил ни души, хотя обычно в это время рыбаки либо уходят в море, либо возвращаются с лова. Я перегнулся через край пристани, отыскал выступающий камень и, сложившись пополам, вполз в пещерку. Не успел я расположиться, как мимо проехала патрульная машина. Этой ночью я дважды избежал встречи с Коротышкой Вилли. Вроде бы восседать в маленькой нише со скрещенными ногами, словно чертов Будда, неудобно и выглядит по-дурацки, однако я привык к камню – или он ко мне. Вероятно, я сидел здесь столько раз, что моя пятая точка приспособилась к камням. Вести себя глупо мне не привыкать. Порой это даже здорово, ведь дети тоже любят дурачиться и смеяться до упаду. Иногда это помогает вырваться из рутины и начать заново. Когда на душе у меня неспокойно, я дурачусь, чтобы моя любимая не догадалась, как мне тяжело. Пока она меня ни разу не раскрыла, или же мне так кажется. Я мало знаю свою Мэри и совсем не знаю, что ей известно обо мне. Вряд ли ей известно о Месте. Откуда? Я о нем никому не рассказывал и особого названия не придумал, оно для меня просто Место. У меня нет ни ритуала, ни петушиного слова – ничего подобного. Это всего лишь точка в пространстве, куда я прихожу заглянуть в себя. Ни один человек по-настоящему не знает других людей. Самое большее, на что он способен, – предположить, что они похожи на него. Теперь, сидя на Месте, укрытом от ветра, и глядя в свете прожекторов на наступающий прилив, я задался вопросом: у всех ли есть свое Место, всем ли оно нужно и всегда ли оно находится? Порой в чужих глазах мелькает взгляд затравленного зверя, ищущего, где бы затаиться и переждать, пока душевный трепет сойдет на нет, где можно побыть одному и подвести итоги. Разумеется, я в курсе теорий о стремлении вернуться в утробу и подсознательной тяге к смерти, и для большинства оно действительно так, однако едва ли это мой случай – если только не пытаться называть простыми именами понятия куда более сложные. Сам я называю происходящее со мной в Месте словом «переучет». Кто-то назвал бы это молитвой – и тоже бы не ошибся. Вряд ли можно считать это размышлениями. Если перевести на язык образов, то мое времяпрепровождение там подобно трепещущему на свежем ветру мокрому парусу, постепенно высыхающему и становящемуся ослепительно белым. Не знаю, хорошо это или плохо, но мне именно это и нужно.

Вопросов накопилось изрядно, они прыгали и махали руками, будто школьники, пытающиеся привлечь внимание учителя. Вдалеке раздался гул мотора – одноцилиндровый, значит, судно рыболовецкое. Мачтовый огонь двигался с юга от Троицына рифа. Я отвлекся на красные и зеленые огни, уверенно идущие по проливу: так могло лавировать лишь местное судно. На мелководье оно бросило якорь, двое рыбаков сели в ялик и погребли к берегу. На песок набежали малые волны, потревоженные чайки не спеша вернулись на плавучий причал.

Вопрос первый. Мэри, моя ненаглядная, спит с улыбкой на губах. Надеюсь, она не проснулась и не ищет меня. А если проснулась, то скажет ли? Сомневаюсь. Хотя и кажется, будто она говорит все, при этом она не говорит ничего. Как насчет предсказания? Хочет ли она богатства для себя или печется обо мне? Ясное дело, предсказание – фальшивка, сочиненная Марджи Янг-Хант по неизвестной мне причине, но это не важно. Фальшивое предсказание работает не хуже настоящего, тем более что все предсказания – ложь. Любой здравомыслящий человек способен заработать, если приложит усилия. По большей части он идет на это ради денег, барахла или признания – и благодаря им же отклоняется от выбранного курса. Великие финансовые воротилы вроде Моргана или Рокфеллера не отвлекаются ни на что. Они хотели заработать денег – и зарабатывали. Что они делали с ними дальше – другое дело. Я всегда подозревал, что они испугались вызванного ими фантома и пытались от него откупиться.

Вопрос второй. Под богатством Мэри подразумевает новые шторы в гостиную, образование для детей и возможность ходить с гордо поднятой головой, ведь, положа руку на сердце, сейчас она меня немного стыдится. Признание вырвалось у нее в сердцах, и значит, это правда.

Вопрос третий. Хочу ли я разбогатеть? Честно говоря – нет. Отчасти работа продавца мне ненавистна. В армии я дослужился до офицерского звания, но прекрасно понимаю, что обязан этому громкому имени и семейным связям. Чин мне дали не за красивые глаза, я действительно был хорошим офицером. Однако у меня не было желания командовать, подчинять других своей воле и заставлять ходить по струнке, иначе я остался бы в армии и мог бы уже дослужиться до чина полковника. Командовать я не любил, поэтому решил покончить со службой. Говорят, хороший солдат выигрывает битву, а не войну. В войне выигрывают те, кто в ней не участвует, то есть штатские.

Вопрос четвертый. Марулло раскрыл мне правду о бизнесе, то есть о процессе получения денег. То же самое говорили Джои Морфи, Бейкер и залетный торговый агент. Причем говорили прямо. Так почему же мне так противно, будто они подсунули мне тухлое яйцо? Неужели я такой хороший и правильный? Вряд ли. Подает голос гордыня? Похоже на то. Или я слишком ленив, чтобы утруждать себя? Много во мне пассивной доброты, которая есть не что иное, как лень, нежелание напрягаться и усложнять себе жизнь.

Наступление рассвета чувствуется еще глубокой ночью. По-особому пахнет воздух, иначе дует ветер, на востоке загорается звезда или планета. Жаль, не знаю, как она называется. Перед зарей ветер свежеет или крепчает. Значит, скоро мне возвращаться. Припозднившейся звезде недолго осталось светить. Как там говорят: звезды склоняют, но не принуждают? Слышал я, что немало крупных финансистов при покупке ценных бумаг обращаются за советом к астрологам. Склоняют ли звезды играть на повышение? Находится ли под влиянием звезд Американская телефонно-телеграфная компания? В моем предсказании прекрасные и далекие звезды не фигурировали. Лишь потрепанная колода карт Таро в руках праздной, блудливой женщины, которая ими и манипулировала. Или карты тоже склоняют, но не принуждают? Что ж, именно они склонили меня отправиться на Место посреди ночи и раздумывать над противным для меня вопросом куда дольше, чем он того заслуживает. Склонился-то я как миленький. Разве склонят они человека разжиться деловой жилкой, которой у него отродясь не было? Можно ли меня склонить к тому, чего я не хочу? Либо съедят тебя, либо съешь ты. С этой истины и начнем. Что аморальнее – съесть или быть съеденным? В конце концов съедят всех, земля поглотит даже самых безжалостных и хитрых едоков.

На Устричном холме давно кукарекали петухи, которых я слушал, но не слышал. Жаль, не могу остаться здесь и встретить рассвет.

Я говорил, что у меня нет никаких ритуалов, связанных с Местом, однако это не совсем так. Иногда забавы ради я представляю Старую гавань в первозданном виде: причалы, склады, лес мачт, подлесок снаряжения и парусов. Среди них мои предки, моя кровь: младшие на палубе, взрослые на мачтах, самые старшие на мостике. И никакой тебе лживой рекламы в газетах и нагоняев из-за обрезанных с цветной капусты листьев. Тогда у человека было хоть какое-то достоинство и положение. И дышалось куда свободнее.

Так говорил мой дурак-отец. Старый шкипер вспоминал драки из-за долей прибыли, махинации с провизией, придирчивый осмотр каждой доски обшивки и кильсона, судебные тяжбы и убийства – думаете, из-за женщин, славы, приключений? Вовсе нет. Из-за денег. Редко какое партнерство длилось дольше одного плаванья, а вражда вспыхивала и тянулась даже после того, как причины были давно позабыты.

Старик-шкипер не мог забыть одной утраты, точнее, не мог простить одного преступления. Он не раз вспоминал о ней, сидя или стоя на берегу Старой гавани. Мы проводили там большую часть времени, только он и я. Помню, как он указывал тростью из бивня нарвала на воду.

– Отсчитай третий выступ на Троицыном рифе, – велел отец. – Нашел? Соедини его с крайней точкой Портового мыса при полной воде. Видишь? Отложи по этой линии полкабельтова – там она и лежит, во всяком случае, ее киль.

– «Красавица Адэйр»?

– Она самая.

– Наш корабль.

– Наполовину наш. Был у меня компаньон… «Красавица» сгорела на якорной стоянке, до самой ватерлинии. В случайность пожара я никогда не верил.

– Думаете, ее подожгли, сэр?

– Да.

– Но… но вы ведь ее не поджигали!

– Я – нет.

– Тогда кто же?

– Не знаю.

– А зачем?

– Ради страховки.

– Тогда уже не важно, кто это сделал.

– Не важно.

– Тогда в чем же дело?

– Дело в человеке. Только в нем. Единственная сила – человек. От него все и зависит.

С капитаном Бейкером мой отец больше не разговаривал, однако переносить вражду на его сына-банкира не стал. Не в его духе это было – впрочем, как и поджог корабля.

Господи ты боже мой, мне действительно пора возвращаться! Я едва не перешел на бег, бездумно шагая по Главной улице. Было еще темно, лишь край моря посветлел и волны стали серо-стальными. Я обогнул Мемориал воинской славы и миновал почтамт. У входа, как всегда, стоял Дэнни Тейлор – руки в карманах, воротник рваного пальто поднят, козырек стрелковой кепки опущен. Замерзшее испитое лицо – сизого цвета.

– Ит! – встрепенулся он. – Извини, что докучаю… Извини. Мне бы немного для подогрева… Ты ведь знаешь, я прошу только в крайнем случае!

– Знаю, Дэнни. Точнее, откуда мне знать! Но я тебе верю. – Я дал ему долларовую банкноту. – Этого хватит?

Губы у него задрожали, как у ребенка, который вот-вот заплачет.

– Спасибо тебе, Ит! Да, это вырубит меня на весь день, и на вечер, может быть, хватит.

При мысли об этом он явно приободрился.

– Дэнни, не пора ли тебе завязать? Думаешь, я забыл? Ведь ты был мне братом, Дэнни. Ты и сейчас мне как брат. Я готов на что угодно, лишь бы тебе помочь!

Его изможденные щеки чуть потемнели. Он посмотрел на деньги в руке, подействовавшие на него как глоток «топлива». Затем поднял на меня абсолютно трезвый, тяжелый взгляд.

– Во-первых, никого, кроме меня, это не касается, черт побери! Во-вторых, у тебя самого ни гроша за душой. И ты слеп, как и я, только слепота твоя иная!

– Послушай, Дэнни…

– Чего ради? Пожалуй, я побогаче тебя буду. Есть у меня козырь на руках! Помнишь наш загородный домик?

– Тот, что сгорел? Где мы играли в подвальчике?

– Все-то ты помнишь. Так вот, он – мой.

– Дэнни, ты мог бы его продать и начать все сначала!

– Ни за что. Налоги съедают его год за годом, но большой луг Тейлоров все еще мой.

– Почему ты его не продашь?

– Потому что луг – это я, Дэнни Тейлор. Пока он у меня есть, ни один чертов святоша не вправе мне приказывать и ни один ублюдок не упечет меня в психушку ради моего же блага! Смекаешь?

– Послушай, Дэнни…

– Нечего мне слушать! Думаешь, за доллар можешь капать мне на мозги? Подавись!

– Оставь.

– И оставлю! Ты сам не знаешь, чего несешь. Ты никогда не был… пьяницей. Я же не учу тебя заворачивать грудинку? Иди-ка ты своей дорогой, а я постучу в окошко и разживусь «топливом». Помни – я побогаче тебя буду. И я не торгаш! – Он отвернулся и спрятал голову в угол у запертой двери, как ребенок, что закрывает глаза в полной уверенности: раз он не видит мир, значит, его и нет. Он стоял и ждал, пока я не ушел.

Коротышка Вилли, дремавший в патрульной машине напротив гостиницы, стряхнул сон и высунулся из окна «шевроле».

– С добрым утром, Итан, – сказал он. – Рано встал или еще не лег?

– И то, и другое.

– Нашел себе милашку?

– Конечно, Вилли, и еще какую!

– Только не говори, Ит, что закрутил с уличной девкой!

– Клянусь!

– Да ни за что не поверю! Небось рыбачить ходил. Как там твоя хозяйка?

– Спит.

– Во-во, дождусь смены и тоже посплю.

Я пошел дальше, не напомнив ему, что он и так спал только что.

Тихо поднявшись на заднее крыльцо, я вошел и включил на кухне свет. Записка чуть сместилась влево. Готов поклясться, что оставил ее в центре стола.

Я поставил вариться кофе и сел ждать, пока он закипит. Едва я начал клевать носом, как вошла Мэри. Со сна моя любимая похожа на маленькую девочку. Глядя на нее и не скажешь, что она мать двух здоровых пострелят. А кожа ее прелестно пахнет свежескошенной травой – самым уютным и благодатным из всех запахов.

– Зачем встал так рано?

– Могу спросить тебя о том же. Прошу, учти, что почти всю ночь я не спал. Посмотри на галоши у двери. Потрогай, какие они мокрые.

– Где был?

– На берегу моря есть маленькая пещера, моя взъерошенная уточка. Я заполз в нее и изучал ночь.

– Чего-чего?

– И увидел, как из моря поднялась звездочка, а поскольку она была ничейная, то решил взять себе. Приручил ее и вернул обратно – пусть жирку нагуляет.

– Опять дурачишься! Думаю, ты встал только что, вот я и проснулась.

– Не веришь – спроси Коротышку Вилли. Я с ним разговаривал. Спроси Дэнни Тейлора. Я дал ему доллар.

– Зря. Он опять напьется.

– Знаю. Именно для этого он и взял доллар. Где бы нам уложить нашу звездочку спать, моя сладкая кочерыжка?

– Как чудно пахнет кофе! Рада, что ты опять дурачишься. Просто ужас, когда ты не в духе. Извини за предсказание. Не думай, что я с тобой несчастна!

– Ты ни при чем, так карты легли.

– Чего?

– Кроме шуток. Я придумал, как разбогатеть.

– Я никогда не знаю, о чем ты думаешь.

– В том-то и беда, когда говоришь правду. Можно я выпорю детей в честь грядущего воскресения? Кости обещаю не ломать!

– Я еще не умылась, – вспомнила она. – Кинулась смотреть, кто там грохочет на кухне.

Когда Мэри ушла в ванную, я спрятал записку в карман. Я так ничего и не понял. Знаем ли мы, что скрывается за внешней оболочкой? Какая же ты внутри? Мэри, ты меня слышишь? Кто ты есть на самом деле?

Глава 4

У той субботы была своя, особая динамика. Есть ли она у других дней? Этот день выпадал из череды будней. Я представил мрачный шепот тетушки Деборы: «Разумеется, ведь Иисус мертв. Сегодня единственный день из всех дней, когда Он мертв. И все мужчины и женщины тоже мертвы. Иисус в аду. Но завтра… Погоди до завтра, и ты кое-что поймешь».

Я ее плохо помню, как редко запоминаешь того, кто тебе слишком близок. Тетя читала мне Священное Писание, будто ежедневную газету; пожалуй, так она его и воспринимала – непрерывный поток извечно повторяющихся событий, не перестающих удивлять ее своей новизной. Каждую Пасху Иисус воскресал из мертвых, как впервые, хотя она этого, разумеется, ждала. Словно и не было тех двух тысяч лет и события Библии происходили здесь и сейчас. В какой-то мере ей удалось убедить в этом меня.

Никогда прежде я не испытывал ни малейшего желания открывать магазин. Пожалуй, мне было ненавистно каждое унылое утро в лавке. Однако сегодня мне вдруг захотелось поскорее отправиться на работу. Я люблю мою Мэри всем сердцем, отчасти даже сильнее, чем себя самого, но при этом не всегда слушаю ее внимательно. Когда она излагает хронику покупок, походов к врачу и бесед, которые ее порадовали или вооружили новыми знаниями, я не слышу ее вообще, поэтому порой она восклицает: «Ты должен об этом знать! Я же тебе говорила! Точно помню, говорила в четверг утром». Очень может быть, что говорила. Даже наверняка. Есть темы, в пределах которых она выкладывает мне абсолютно все.

Сегодня утром я не просто не хотел ее слушать, я хотел удрать. Наверное, мне хотелось говорить самому, а сказать было нечего, потому что Мэри, в свою очередь, вовсе не меня слушает, иногда даже не слышит. Она улавливает высоту тона и интонацию, по ним же и судит о моем здоровье и настроении, определяет, устал ли я или мне весело. Кстати сказать, весьма неплохой способ. Теперь я понимаю, что она не слушает меня потому, что обращаюсь я не к ней, а к некоему тайному собеседнику внутри себя. То же самое и с Мэри. Разумеется, если дело касается детей или других каких катастроф, то все меняется.

Я не раз задумывался о том, как меняется манера излагать свои мысли в зависимости от собеседника. По большей части я обращаюсь к давно умершим людям вроде моего Плимутского камня – тетушки Деборы – или к Старому Шкиперу. Иногда я с ними спорю. Как-то раз в конце изнурительной и нудной борьбы с самим собой я воскликнул: «Неужели мне обязательно это делать?», а он отчеканил: «Знамо дело! И не бубни себе под нос». Он никогда не спорил. Только говорил, что мне делать, и я делал. Никакой мистики в этом нет. Я обращаюсь за советом или оправданием к той части моего «я», которая отличается зрелостью и уверенностью.

Если же мне просто нужно высказаться, то есть озвучить свои мысли, то для этого как нельзя лучше подходят молчаливые, выстроенные ровными рядами консервные банки и бутылки на полках. Как, впрочем, любое попавшееся на дороге животное или птица. Они не спорят и никому ничего не расскажут.

– Уже уходишь? – спросила Мэри. – У тебя еще полчаса в запасе. Вот что значит вставать рано.

– Нужно распаковать кучу коробок, расставить продукты по полкам, – ответил я. – Перед открытием придется принять пару судьбоносных решений. Можно ли разместить маринованные огурчики рядом с помидорами? Не поссорятся ли консервированные абрикосы с персиками? Ты ведь знаешь, как важно сочетание цветов в одежде.

– Над всем-то ты шутишь, – отмахнулась Мэри. – И все же я рада! Лучше шутить, чем брюзжать. Многие мужчины только и делают, что брюзжат.

Я вышел слишком рано. Рыжий Бейкер еще не отправился на прогулку. По этому псу можно часы проверять, впрочем, как и по любой другой собаке. Обход территории он совершит ровно через полчаса. Джои Морфи тоже не видать. Сегодня банк закрыт для посетителей, но это вовсе не значит, что Джои не просидит весь день за книгами. В городе очень тихо, многие уехали на пасхальный уик-энд. Люди всегда уезжают, пусть и не особо того хотят. Такое чувство, что даже воробьи с Вязовой улицы отправились восвояси.

По пути мне встретился Твердокаменный Джексон Смит – выходил из кофейни при ресторане «Формачтер». Он такой тощий и субтильный, что револьвер и наручники кажутся больше обычного размера. Форменную фуражку он лихо сдвигает набок и ковыряется в зубах отточенным гусиным перышком.

– Спешу к прилавку, Стоуни. Торговля так и кипит.

– Да неужто? В городе ни души, – заметил он, будто сожалея, что сам не уехал.

– Убийства или иные чернушные казусы были, Стоуни?

– Тишь да гладь. Несколько ребят врубились на тачке в ограждение на мосту. Машина их собственная, судья заставит оплатить починку моста, и всех делов. Слышали про ограбление банка в Фладхэмптоне?

– Нет.

– Новости по телику не смотрели?

– Нет у нас пока телевизора. Много взяли?

– Вроде тысяч тринадцать. Вчера, прямо перед закрытием. Грабителей было трое. В четырех штатах введен режим повышенной опасности. Вилли дежурит на автостраде, изнылся весь.

– Выспался он вчера отменно.

– Знаю, а я не спал. Всю ночь на ногах.

– Думаете, их поймают?

– Еще бы! Никуда они не денутся. Грабителей банков ловят только так. Страховая компания с нас живых не слезет. Страховщики никогда не сдаются.

– Надо как следует постараться, чтобы тебя не взяли.

– Да уж, это точно.

– Стоуни, присмотрели бы вы за Дэнни Тейлором. Вид у него совсем больной.

– Недолго ему осталось, – протянул Стоуни. – Досадно. Хороший парень из хорошей семьи…

– У меня прямо душа не на месте. Я его люблю.

– Увы, ничего не поделаешь. Похоже, будет дождь, Ит. Вилли ненавидит мокнуть.

Впервые на моей памяти я свернул в проулок с радостью и отпер заднюю дверь с нетерпением. Кот дежурил у входа – ждал меня. Ни одного утра не пропустил, не попытавшись проскользнуть внутрь, а я неизменно швырял в него палкой или топал ногами. Тощий и шустрый, и уши драные – явно пострадали в драках с другими котами. То ли эти зверюшки странные сами по себе, то ли просто кажутся странными людям, как обезьяны, к примеру. Этот котяра пытался прошмыгнуть внутрь раз шестьсот, если не восемьсот, и ему ни разу не удалось.

– Тебя ждет жестокий сюрприз, – сказал я коту. Он сидел, обвив себя хвостом, подрагивавшим между передними лапами. Я зашел в темный магазин, взял с полки коробку молока, распечатал и налил в чашку. Потом отнес ее на склад и поставил на пол. Кот мрачно посмотрел на меня, затем на молоко и удалился прочь, перемахнув через забор у заднего фасада банка.

Я смотрел ему вслед, и тут в проулок вошел Джои Морфи с ключом от задней двери банка в руках. Вид у него был потрепанный и усталый – будто не спал всю ночь.

– Здрасьте, мистер Хоули.

– Я думал, что вы сегодня закрыты.

– По-моему, я никогда не закроюсь. Нашел ошибку в тридцать шесть долларов. Вчера работал до полуночи.

– Недостача?

– Нет, переизбыток.

– Разве это плохо?

– Увы. Найти нужно обязательно.

– Неужели банки настолько честны?

– Разумеется. В отличие от людей. Если я хочу отдохнуть, то должен поскорее все выяснить.

– Жаль, что я так мало понимаю в банковском деле.

– Все, что знаю я, уместится в одной фразе. Деньги делают деньги.

– Для меня в этом толку немного.

– Для меня тоже. Но совет дать могу.

– И какой же?

– Вот такой: никогда не принимайте первое предложение, и если кто-то что-то продает, то у него есть на то веская причина и вещь ценна лишь для того, кому она нужна.

– Ускоренный курс?

– Ну да, вот только без первой истины он ничего не значит.

– Деньги делают деньги?

– И это многих из нас из игры исключает.

– Разве нельзя одолжить денег?

– Можно, только для этого нужны активы, а это тоже деньги в каком-то смысле.

– Похоже, мне лучше оставаться продавцом.

– И то верно. Слышали про фладхэмптонский банк?

– Стоуни рассказывал. Забавно, ведь мы только вчера говорили об ограблениях, помните?

– Там работает мой приятель. Грабителей было трое, один говорил с акцентом, один хромой. Трое! Разумеется, их поймают. Через недельку-другую.

– Сурово!

– Вряд ли. Умом парни не блещут. Для таких и существует закон.

– Простите за вчерашнее.

– Забудьте! Болтаю слишком много. Еще одно правило – не болтай! Никак не усвою. А вид у вас сегодня бодрый!

– Странно. Я почти не спал.

– Заболел кто?

– Нет. Просто бывают такие ночи…

– Мне ли не знать.

Я подмел магазин и поднял шторы, сам того не замечая и не испытывая к работе ни малейшей ненависти. В голове крутились наставления Джои. И я, конечно же, обсудил их с моими друзьями на полках, возможно, даже вслух. Не знаю.

– Досточтимые коллеги, – начал я, – если все так просто, почему мало кто преуспевает? Почему все совершают одни и те же ошибки, снова и снова? Или кое о чем мы все-таки забываем? Не исключено, что слабость в классическом значении есть разновидность человеколюбия. Как сказал Марулло, у денег нет сердца. Не выходит ли тогда, что, имея дело с деньгами, человек не может позволить себе такую слабость? Как заставить обычного славного парня убивать на войне? Ладно если враг выглядит иначе, чем ты, или говорит на другом языке. А как насчет гражданской войны? Ах да, янки пожирали младенцев, южане морили пленных голодом. Тогда ладно. Погодите, консервированные шампиньоны и свекла ломтиками, через минутку я весь ваш. Знаю, вы хотите, чтобы я говорил только о вас. Все хотят. Однако я лишь ступил на порог, точнее, вышел на исходную позицию. Если законы мышления и законы, регламентирующие право собственности, суть одно и то же, то относительна и мораль, образ действия и грех – в относительной вселенной все относительно! Иначе никак. И никуда от этого не денешься. Вот она, исходная позиция.

Вы, хлопья с маской Микки Мауса на коробке и хитроумной штукой для чревовещания, которую можно получить по почте, послав вырезанную этикетку и десять центов! Вас мне придется взять домой, а пока стойте и помалкивайте. То, что я сказал моей Мэри в форме шутки, – истинная правда. Мои предки, в высшей степени уважаемые судовладельцы и капитаны, с ведома правительства действительно занимались захватом судов во время Первой американской революции и в тысяча восемьсот двенадцатом году. Весьма патриотично и похвально. Однако англичане считали их пиратами и реквизированную собственность врага предки брали себе. Вот откуда взялось семейное благосостояние, которое мой отец пустил по ветру. Выражение «деньги делают деньги» тоже оттуда. Нам есть чем гордиться.

Я занес со склада ящик с томатной пастой и забил опустевшую полку очаровательно стройными баночками.

– Вероятно, вы не знаете, потому что в каком-то смысле вы иностранцы. У денег нет не только сердца, у них нет ни чести, ни памяти. Через некоторое время деньги по умолчанию становятся достойными уважения. Не подумайте, что я хулю деньги. Напротив, я ими восхищаюсь. Джентльмены, позвольте представить вновь прибывших в нашу общину! Так, посмотрим. Поставлю-ка я их рядом с вами, бутылочки с кетчупом. Вот юные маринованные огурчики, прошу любить и жаловать! Уроженцы Нью-Йорка, там же сорваны и упакованы по банкам. Я тут обсуждал с моими друзьями тему денег. Одно из наших наиболее уважаемых семейств – да вы их точно знаете! Они известны во всем мире. Так вот, состояние они сколотили на поставках говядины британцам, когда наша страна с британцами воевала, и их деньги уважают не меньше, чем само почтенное семейство. Или взять другую династию – пожалуй, самых великих финансистов из всех. Основатель купил у военных три сотни винтовок. Те сочли их бракованными и опасными для солдат, и он приобрел их очень дешево, центов по пятьдесят за ствол. Довольно скоро генерал Фримонт решил предпринять героический поход на Запад и закупил винтовки не глядя, по двадцать долларов за ствол. Никто не знает, взрывались они в руках солдат или нет… Это все к тому, что деньги делают деньги. Неважно, как ты разбогател, важно, что деньги у тебя есть и ты продолжаешь богатеть. И вовсе это не цинизм. Наш господин и повелитель, Марулло из древнего римского рода, абсолютно прав. Если дело касается денег, обычные правила поведения отдыхают. Почему я разговариваю с продуктами? Вероятно, потому, что вы умеете молчать. Слова мои не повторяете, сплетни не разносите. Обсуждать тему денег как пошлую и отвратную не станут лишь те, у кого они есть. А вот бедняки находят ее очень даже достойной и привлекательной. Согласитесь, если человек питает живой интерес к деньгам, то обязан изучить их природу, типичные черты и свойства! Боюсь, совсем немногие, в основном великие финансисты или скряги, интересуются деньгами как таковыми. Скряг, которые копят из страха нищеты, можно вообще сбросить со счетов.

На полу выросла гора пустых коробок. Я отнес их на склад, чтобы сложить и припрятать. Многие покупатели берут их для покупок, и, как говорил Марулло: «Экономия пакетов, малыш».

Снова «малыш»! Теперь я не возражаю. Я даже хочу, чтобы он звал меня малышом, пусть так обо мне и думает. Пока я складывал коробки, в дверь забарабанили. Я взглянул на старый серебряный хронометр. Удивительное дело – впервые в жизни я не открыл магазин ровно в девять! Минула четверть десятого. За прениями с консервами я напрочь забыл о своих прямых обязанностях. Из-за стекла и защитной решетки внутрь заглядывала Марджи Янг-Хант. Я никогда на нее не смотрел, точнее, особо не засматривался. Вероятно, поэтому она устроила мне то предсказание – хотела удостовериться, что я знаю о ее существовании. Надо вести себя как ни в чем не бывало.

Я распахнул двери.

– Извини, если отрываю от дела.

– Я сам задержался.

– Разве?

– Конечно. Уже десятый час.

Она вошла неторопливой походкой. Ее пятая точка заманчиво оттопыривалась и подпрыгивала на каждом шагу. Впереди покачивался шикарный бюст, акцент на нем можно и не делать. Как говорится, все при ней. Таких, как Марджи, старина Джои называет «лакомый кусочек», да и мой сын Аллен наверняка тоже. Пожалуй, я впервые увидел ее по-настоящему. Черты лица правильные, нос чуть длинноват, губы обведены так, что кажутся больше, особенно нижняя. Волосы насыщенного каштанового цвета, какого в природе не бывает, но ей идет. Подбородок слабый и выступающий вперед, зато щеки округлые и скулы широкие. Глаза у Марджи тщательно накрашены. Серо-голубые, в зависимости от освещения меняют цвет. Лицо много вынесшее и не павшее духом ни от ударов судьбы, ни от мужских кулаков. Марджи стрельнула глазками по мне, потом по полкам с продуктами, потом опять посмотрела на меня. Похоже, она весьма наблюдательна, да и память у нее отличная.

– Надеюсь, у тебя нет той же проблемы, что и вчера.

Она рассмеялась:

– Нет-нет. Я не каждый день привечаю заезжих торговых агентов. Сегодня у меня действительно кончился кофе.

– Не ты одна такая.

– Ты о чем?

– Первые утренние покупатели всегда приходят за кофе.

– Неужели?

– Конечно. Послушай, я благодарен, что ты отправила ко мне своего приятеля.

– Идея была его.

– Но прислала его ты. Какой кофе возьмешь?

– Все равно. Какую бы марку ни взяла, кофе я варю паршивый.

– Нужное количество отмеряешь?

– Конечно, да толку ноль. Видно, у меня руки не из того места… ой, чуть не сказала!

– Я тебя понял. Попробуй-ка этот купаж. – Я достал банку с полки, Марджи потянулась ко мне – просто шаг навстречу, – и каждая часть ее тела пришла в движение, негласно заявляя о себе. Я здесь, протянула нога. И я, выпятилось бедро. Ничуть не лучше меня, пропел нежный животик. Я знакомился с ее телом, глядя на него, как впервые. Дыхание перехватило. Мэри считает, что женщина посылает в пространство сигналы, которые может включать и выключать по своему желанию. Если так, то система связи Марджи охватывает все ее тело – от острого носика лаковой туфельки до кончиков каштановых локонов.

– Вижу, твоя хандра прошла.

– Вчера на меня и правда накатило. Понятия не имею, откуда что взялось.

– Как я тебя понимаю! У меня тоже бывает ни с того ни с сего.

– Наделала ты дел своим гаданием.

– Ты из-за него разозлился?

– Нет. Просто интересно, как ты это провернула.

– Ведь ты не веришь в гадания!

– Неважно. Кое в чем ты попала не в бровь, а в глаз. Озвучила мои мысли и намерения.

– Какие именно?

– Пора меняться.

– Думаешь, я подтасовала карты?

– Какая разница. Даже если так, то что тебя заставило? Об этом ты не думала?

Она настороженно посмотрела мне прямо в глаза.

– Да-а, – тихо проговорила Марджи. – То есть нет, никогда об этом не думала. Если я подтасовала карты, то что меня заставило?.. Чувствую себя обманутым обманщиком.

В дверь заглянул Бейкер.

– Доброго утра, Марджи, – поздоровался он. – Итан, ты подумал над моим предложением?

– Еще бы. И хочу с вами кое-что обсудить.

– В любое время, Итан!

– В течение рабочей недели выбраться не смогу. Сами понимаете, Марулло тут редко бывает. Завтра будете дома?

– Конечно, после церковной службы. А это идея! Приходите с Мэри часикам к четырем. Пока дамы будут обсуждать пасхальные шляпки, мы ускользнем и…

– У меня к вам сотня вопросов! Думаю, лучше все записать.

– Помогу, чем могу. До встречи. Еще раз доброго утра, Марджи!

Едва банкир удалился, Марджи заметила:

– Времени даром не теряешь.

– Так, разминаюсь. Скажи-ка мне вот что: если ты будешь делать расклад с завязанными глазами и мы сравним его со вчерашним?..

– Ну, нет! – воскликнула она. – Ничего не выйдет. Ты шутишь или правда готов рискнуть?

– По-моему, не важно, верю я или нет. Я не верю ни в телепатию, ни в молнию, ни в водородную бомбу, ни в фиалки, ни в косяки рыб, но знаю, что они существуют. Я не верю в призраков, хотя их и видел.

– Вот теперь ты шутишь!

– Вовсе нет.

– Ты на себя не похож.

– Ну да. Люди меняются.

– Что тому причиной, Ит?

– Не знаю. Может, мне надоело быть продавцом.

– Давно пора.

– Тебе действительно нравится Мэри?

– Конечно! Почему ты спрашиваешь?

– Просто вы с ней такие разные… точнее, ты совсем на нее не похожа.

– Понимаю. Но она мне очень нравится. Я ее люблю!

– Я тоже.

– Везет же некоторым!

– Да, я везунчик.

– Я не про тебя. Ладно, пойду варить свой паршивый кофе. Насчет гадания подумаю.

– Чем скорее – тем лучше, а то остыну.

Каблучки зацокали прочь, упругие бедра плавно покачивались в такт ходьбе. До этого дня я словно никогда ее не видел. Страшно подумать, сколь многих в своей жизни я не видел. Когда двое встречаются, под влиянием друг друга преображаются оба, и получаются совсем другие люди. Вероятно, дело в том… черт, как все закручено! Я решил подумать об этом ночью, когда не смогу уснуть. При мысли о том, что сегодня я не открыл магазин вовремя, я испугался. Это все равно что обронить на месте преступления носовой платок или очки, как убийца в том громком чикагском деле. Что это на меня нашло? Какое преступление? Какое убийство?

В полдень я сделал четыре сэндвича с сыром и ветчиной, с салатом и майонезом. Сыр и салат, сыр и салат. Когда мужчина женится, становится крылат. Два сэндвича и бутылочку колы я отнес к задней двери банка и вручил старине Джои.

– Нашлась ошибка?

– Еще нет. Подобрался к ней так близко, что чуть не ослеп.

– Почему бы не отложить до понедельника?

– Никак нельзя. В банках так не принято.

– Порой стоит немного отвлечься, и решение приходит само.

– Знаю. Спасибо за сэндвичи. – Он заглянул в каждый, желая убедиться, что я не забыл про салат и майонез.

В субботу после полудня, накануне Пасхи, торговля такая, что курам на смех. Так выразился бы мой августейший сын-неуч. Однако произошло два события, которые наглядно показали, что во мне происходят некие глубинные изменения. Вчера или позавчера я действовал бы совсем иначе. Словно выбираешь обои и вдруг попадается рулон с совершенно новым рисунком.

Сперва пришел Марулло. Артрит его замучил совсем. Он постоянно сгибал и разгибал руки, будто тяжелоатлет перед выпадом.

– Как торговля?

– Идет понемногу, Альфио. – Никогда прежде не называл его по имени.

– В городе пусто…

– Жаль, что ты больше не зовешь меня малышом.

– Думал, тебе не нравится.

– Теперь нравится, Альфио.

– Все разъехались. – Наверное, плечи у него жгло, будто суставы обсыпали раскаленным песком.

– Как давно ты приехал с Сицилии?

– Сорок семь лет назад. Очень давно.

– Выезжал туда?

– Нет.

– Почему бы не съездить погостить?

– Зачем? Все стало другим.

– Неужели не интересно, что там и как?

– Не очень.

– Родственники живы?

– Конечно, брат с семьей, у него уже и внуки пошли.

– Неужели не хочется их повидать?

Он посмотрел на меня так, как я сам разглядывал Марджи – словно увидел впервые.

– Что у тебя на уме, малыш?

– Не могу видеть, как ты мучаешься артритом. Подумал, что на Сицилии сейчас тепло. Может, боль уйдет.

Он поглядел на меня настороженно.

– Что с тобой?

– В каком смысле?

– Ты изменился.

– А! Есть пара хороших новостей.

– Работу не бросишь?

– Пока вряд ли. Если захочешь съездить в Италию, то я пригляжу за магазином до твоего возвращения.

– Что за новости?

– Пока не скажу. Все неопределенно… – Я поводил ладонью взад-вперед.

– Деньги?

– Вероятно. Послушай, ведь ты богат. Почему бы не поехать на Сицилию и не показать всем, каковы американские богачи? Погрейся на солнышке. С магазином я справлюсь, сам знаешь.

– Ты не прекратишь на меня работать?

– Нет, черт возьми! Ты знаешь меня достаточно, чтобы понимать – я тебя не предам.

– А ты изменился, малыш. Почему вдруг?

– Я же говорю – есть новости. Поезжай понянчить бамбини.

– Там я чужой, – задумчиво протянул Марулло, хотя заронить некое зернышко мне удалось.

Еще я знал, что ночью он примчится проверять книги – этот сукин сын не верит никому.

Не успел он выйти за порог, и тут же нарисовался агент «Би-Би-Ди-энд-Ди», совсем как вчера.

– Я не по делу. На выходные собираюсь в Монток, решил заскочить по дороге.

– Отлично, – сказал я, протягивая ему бумажник с торчащей из него двадцаткой. – Как раз хотел вам вернуть.

– Черт, напрасно вы так. Я же сказал, что пришел не по делу.

– Заберите.

– К чему вы клоните?

– Там, откуда я родом, так скрепляют договор.

– Вы что – обиделись?

– Вовсе нет.

– Тогда в чем дело?

– Забирайте, по ценам мы пока не сговорились.

– Господи Иисусе! «Вэйландс» предложил вам больше?

– Нет.

– Тогда кто? Чертовы дискаунтеры?

Я сунул двадцатку ему в нагрудный карман позади аккуратно сложенного носового платка.

– Бумажник оставлю, – сказал я. – Он мне понравился.

– Послушайте, мне надо согласовать все с руководством! Подождите, скажем, до вторника. Я вам позвоню, назовусь Хью.

– Как угодно, звонок-то за ваш счет.

– Дождитесь звонка, ладно?

– Дождусь, – пообещал я. – Порыбачить собрались?

– Нет, я только охочусь, и то лишь на цыпочек. Пытался зацепить тот лакомый кусочек – Марджи. Да не вышло. Чуть голову мне не откусила! Никогда их не поймешь.

– Они все страньше и страньше[11].

– Вот уж взаправду, – согласился он. Я лет пятнадцать не слышал этого выражения. Вид у него стал озабоченный. – Ничего не предпринимайте, пока не позвоню! Господи, я-то думал, что развожу деревенского парня…

– Не собираюсь предавать хозяина за бесценок.

– Очуметь! Вот вы и подняли ставку.

– Я просто отказался от взятки, если уж говорить начистоту.

Похоже, я действительно изменился. Парень меня зауважал, и это мне понравилось. Да что там, я был счастлив! Шельмец решил, что я такой же, как он, только ловчее.

Незадолго до закрытия позвонила Мэри.

– Итан, – начала она, – обещай не злиться…

– На что, мой цветик?

– Ну, она такая одинокая, и я подумала… В общем, я пригласила Марджи на ужин.

– Почему бы и нет?

– Ты не сердишься?!

– Нет, черт возьми!

– Не сквернословь. Завтра же Пасха!

– Кстати, завтра к четырем мы идем к Бейкерам. Так что наведи красоту!

– Мы пойдем к ним домой?

– Да, на чай.

– Придется надеть платье, в котором я хотела идти на пасхальную службу.

– Здоровски здорово, моя сладкая кочерыжка!

– Ты не сердишься из-за Марджи?

– Люблю тебя! – заверил я.

Нет, ну правда. Кроме шуток. А в голове пронеслось: какими же сволочами мы, мужики, иногда бываем.

Глава 5

Я прошел по Вязовой улице, свернул на дорожку, усыпанную гравием, и остановился перед старинным домом. Он выглядел иначе. Я почувствовал, что он мой. Ни Мэри, ни отца, ни Старого Шкипера – только мой. Хоть продай, хоть сожги, хоть оставь как есть.

Не успел я подняться на пару ступеней, как дверь с проволочной сеткой распахнулась и наружу с воплями вылетел Аллен.

– Где «Пикс»? Ты принес мне «Пикс»?

– Нет, – ответил я. И – о чудо из чудес! – он не стал возмущаться и стенать. И к матери не побежал, призывая ее в свидетели и канюча, что я обещал принести ему хлопья.

Он вздохнул и тихо ушел.

– Доброго вечера, – сказал я вслед его удаляющейся спине.

Он остановился.

– Доброго вечера, – повторил Аллен, будто это была фраза на иностранном языке, которую он только что узнал.

В кухню вошла Мэри.

– Ты постригся, – отметила она. Любую мою странность она списывает на лихорадку либо на стрижку.

– Нет, моя завитушка, я не стригся.

– Я тут вертелась как белка в колесе, чтобы все подготовить.

– Зачем?

– Я же говорила, на ужин придет Марджи.

– Помню, но зачем так суетиться?

– К нам в гости сто лет никто не приходил!

– Твоя правда. Вот уж правда так правда.

– Надеюсь, ты наденешь черный костюм?

– Нет, пусть будет Конь Сив – скромный серый.

– Почему не черный?

– В нем я иду завтра в церковь, боюсь помять.

– Я могу выгладить его утром.

– И все же я надену Коня Сив – милее во всем округе не найдешь!

– Дети, – предупредила она, – на столе ничего не трогайте! Я достала парадный сервиз. Ты не хочешь надевать темное?

– Нет.

– Марджи придет разодетой в пух и прах.

– Марджи понравится Конь Сив.

– Откуда тебе знать?

– Она мне сказала.

– А вот и нет!

– Написала хвалебное письмо в газету.

– Посерьезнее, Итан! Ведь ты будешь с ней любезен?

– Буду флиртовать с ней напропалую.

– Я подумала, в честь нее тебе захочется надеть черный костюм.

– Послушай, цветочек, когда я пришел, мне было плевать, буду я одетым или голым. А ты в две секунды сделала так, что, кроме Коня Сив, я ни на что иное уже не согласен!

– Из вредности?

– Именно!

Она вздохнула, точь-в-точь как Аллен.

– Что на ужин? Хочу надеть галстук в тон мясу.

– Жареный цыпленок. Неужели не унюхал?

– Унюхал. Мэри… – начал я, но договаривать не стал. А смысл? Бодаться с общенациональным инстинктом себе дороже. Она закупалась в гастрономе сети «Сэйф-Райт» – у них сегодня были куры по специальной акции. Там дешевле, чем у Марулло, хотя я беру продукты по оптовой цене. Я объяснял Мэри, что распродажи в сетевых магазинах заманивают покупателей и те набирают с десяток других товаров – просто потому, что под руку попались. Все это знают и все равно ведутся.

Лекция для Мэри-многоцветика засохла на корню. Новый Итан Аллен Хоули идет в ногу с общенациональными капризами и использует их себе во благо.

– Надеюсь, ты не считаешь это предательством, – сказала Мэри.

– Дорогая моя, понятия добродетели и греха цыпленку одинаково чужды.

– У них так дешево!

– Ты поступила мудро и хозяйственно.

– Ты надо мной потешаешься!

В спальне меня уже ждал Аллен.

– Можно посмотреть на твой меч тамплиера?

– Конечно, возьми в углу шкафа.

Сын прекрасно знал, где хранится мой меч. Пока я сбрасывал одежду, он достал кожаный чехол, вынул из ножен сверкающий клинок и принял перед зеркалом величественную позу.

– Как продвигается твое эссе?

– Чего?

– Полагаю, ты имел в виду: «Простите, не расслышал, сэр»?

– Да, сэр.

– Я спросил: как там твое эссе?

– А! Отлично.

– Не передумал писать?

– Не-а.

– Повтори-ка!

– Никак нет, сэр.

– Шляпу тоже можешь примерить. Она в большой кожаной коробке на полке. Правда, перо чуток пожелтело.

Я забрался в большую старинную ванну на львиных лапах. Любили наши предки предаваться роскоши. Я тщательно надраил тело мочалкой, словно пытаясь отмыться от разговора с Марулло и событий дня, затем побрился не глядя, нащупывая щетину кончиками пальцев. Прямо римлянин эпохи упадка империи. Причесываясь, заглянул в зеркало. Давно я не видел своего лица. Вполне можно бриться каждый день и не видеть себя, особенно если тебе все равно. Красота не глубже кожи, и еще она должна идти изнутри. Надеюсь, что так, иначе я далеко не уеду. Я не уродлив, просто, на мой взгляд, лицо у меня ничем не примечательное. Я попытался изобразить на нем благородство, суровость, гордость, радость. Ничего не вышло. Так, рожицы покорчил, не более.

Вернувшись в спальню, я обнаружил Аллена в шляпе рыцаря-храмовника. Если у меня в ней такой же нелепый вид, с масонством нужно срочно завязывать. Кожаная коробка из-под шляпы валялась на полу. Внутри выпирала подставка из картона, обтянутая бархатом. По форме она напоминала перевернутую суповую миску.

– Интересно, удастся ли отбелить страусиное перо или придется купить новое?

– Если купишь другое, можно мне взять это?

– Почему нет? Кстати, где Эллен? Давно не слышал ее визгливый голосок.

– Пишет эссе о том, как любит Америку.

– А ты?

– Пока размышляю. Принесешь мне «Пикс»?

– Боюсь, забуду. Почему бы тебе не заскочить как-нибудь ко мне в магазин?

– Ладно. Можно кое-что спросить… сэр?

– Буду весьма польщен.

– Правда, что когда-то мы владели двумя кварталами на Главной улице?

– Правда.

– И китобойные суда у нас были?

– Были.

– Ну, а куда все подевалось?

– Мы все потеряли.

– Как это?

– Просто взяли и потеряли.

– Ты шутишь.

– Чертовски серьезная шутка, если вскрыть истинные причины.

– В школе мы вскрывали лягушку!

– Повезло тебе, а лягушке не очень. Какой из галстуков мне надеть, чтобы стать красавцем хоть куда?

– Синий, – апатично ответил сын. – Послушай, как оденешься… Будет у тебя время заглянуть на чердак?

– Если тебе это важно, то время я найду.

– Придешь?

– Приду.

– Ладно. Я поднимусь наверх и включу свет.

– Пара минут мучений с галстуком, и я с тобой.

На голых ступенях шаги Аллена прозвучали неожиданно гулко.

Если я завязываю галстук вдумчиво, то он всегда перекручивается, однако стоит позволить пальцам действовать самим по себе, и все выходит как нельзя лучше. Поэтому я смело передал моим рукам все полномочия и принялся думать о чердаке старинного дома Хоули – моем доме, моем чердаке. Он вовсе не похож на темную, заросшую паутиной тюрьму, где ютятся сломанные и ненужные вещи. На чердаке есть окошки со старинными стеклами, проходя через которые солнечный свет становится бледно-лиловым, а изображение искажается – будто смотришь на мир сквозь воду. Хранящимся на чердаке книгам не грозит свалка или приют для моряков и членов их семей; они чинно стоят по полкам и ждут, когда их обнаружит следующее поколение Хоули. Еще туда вынесены большие старые кресла – некоторые за немодностью, некоторые продавлены, со сломанными пружинами. Пыли там нет. Уборка в доме включает и чердак, а поскольку большую часть времени он заперт, то пыли неоткуда взяться. Помню, как в детстве, устав рыться в бриллиантовых россыпях книг, в пору душевных невзгод или в переломные моменты жизни я забирался на чердак, сжимался в комок на старом продавленном кресле и часами сидел в лучах лилового света, сочившегося из окна. Я рассматривал грубо обтесанные балки, которые поддерживают крышу, изучал, как они соединяются друг с другом и крепятся дубовыми штырями. В дождь, когда вода шелестит по крыше или ревет зверем, чердак – прекрасное и надежное укрытие от непогоды. И, конечно, освещенные лиловым светом книги – детские книжки с картинками, хозяева которых давно выросли, родили своих детей и умерли: подборка «Болтунишки» и «Ролло»; богато иллюстрированная серия «Стихийные бедствия» – «Пожары», «Наводнения», «Цунами», «Землетрясения»; «Ад» Данте с гравюрами Гюстава Доре, между которыми, будто кирпичи забиты, квадратные терцины поэмы; надрывающие сердце сказки Ганса Христиана Андерсена; жестокие сказки братьев Гримм, от которых кровь стынет в жилах; «Смерть короля Артура» с гравюрами Обри Бердслея – существа болезненного и извращенного – довольно странный выбор для величественного и мужественного Мэллори.

Помню, что считал Г. Х. Андерсена мудрецом. Его король поверял свои тайны колодцу, и их не знал больше никто. Рассказчик всегда должен помнить о том, кто его услышит или прочтет, ведь у сказки столько толкований, сколько и читателей. Каждый выбирает то, что подходит ему, и меняет сказку на свой лад. Некоторые выхватывают отдельные куски, а остальное отбрасывают, некоторые пропускают сказку через сито своих предрассудков, некоторые ее восторженно раскрашивают… Сказка должна затрагивать в душе читателя некие струны, лишь тогда он с ней сживается и познает ее чудеса. Сказка для Аллена отличается от той, что я рассказываю Мэри, Марулло слышит уже иную версию, подходящую только ему. Быть может, колодец Андерсена – идеальный вариант, ведь он просто слушает, а тихое эхо очень скоро замирает, не передавая ничего дальше.

Наверное, все мы, или почти все, – последователи науки девятнадцатого века, отрицавшей то, чего нельзя измерить или объяснить. Непостижимое происходило как ни в чем не бывало, без всякого нашего участия. Мы его в упор не замечали, и в результате большая часть мира досталась детям, безумцам, дуракам и мистикам, которых гораздо больше интересовало само явление, чем его причины. Поэтому много старинного и прекрасного человечество вынесло на чердак: видеть не хотим, выбросить на свалку не осмеливаемся.

С балки свисала голая лампочка. Пол устилали обтесанные вручную сосновые доски двадцати дюймов в ширину и двух в толщину, вполне выдерживавшие аккуратные ряды сундуков и ящиков, лампы с бумажными абажурами, вазы и всякого рода предметы былой роскоши, изгнанные на чердак за ненадобностью. А еще в лучах приглушенного света стояли стеллажи с целыми поколениями книг, причем нигде не было ни пылинки. Мэри – суровый и непреклонный борец с пылью, она чистоплотна что твой старшина. Книги расставлены по размеру и по цвету.

Аллен прислонился лбом к верхней полке стеллажа и пристально смотрел на книги. Правая рука лежала на эфесе меча рыцарей-храмовников.

– С тебя хоть картину пиши, сын мой. Очень символично: «Юность, война и учение».

– Хотел спросить… Ты говорил, есть книжки, где можно найти всякую фигню.

– Какую именно фигню?

– Патриотическую фигню, для моего эссе.

– Ясно. Патриотическую фигню, значит. Как насчет такой фразы: «Неужели жизнь так дорога, а покой столь сладостен, чтобы покупать их ценой цепей и рабства? Не допусти этого, Господь всемогущий! Я не знаю, какой путь изберут другие, что же касается меня, то дайте мне свободу или дайте мне смерть!»[12]?

– Отлично! Круто.

– Еще бы. Вот какие гиганты населяли землю в прежние времена.

– Вот бы я жил тогда!.. Пиратские корабли! Подумать только! Бах-бах! Флаг спустить! Сундуки с золотом и дамочки в шелковых платьях, увешанные драгоценностями. Да, уж я бы пожил! Ведь наши предки занимались – ну, ты сам говорил…

– Промышляли благородным пиратством, оно же каперство. Пожалуй, им оно не казалось таким привлекательным, как тебе. Солонина и галеты. Вдобавок в те времена свирепствовала цинга.

– А, подумаешь! Я бы раздобыл золота и привез его домой. Наверное, теперь пиратствовать уже нельзя?

– Увы, теперь оно поставлено на широкую ногу. Называется дипломатия.

– У нас в школе один парень выиграл два приза по телику – пятьдесят и двести долларов! Как тебе?

– Полагаю, неглупый парень.

– Еще какой глупый! Зато хитрый. Он сказал, что нужно заиметь фишку.

– Фишку?

– Ну да. Вроде как ты мальчик-инвалид или помогаешь своей старенькой маме выращивать лягушек. Зрителю это интересно, и тебя пригласят на шоу. У него есть журнал, где написано про все американские конкурсы. Можно и мне такой, пап?

– Хм, пиратство осталось в прошлом, однако порыв неистребим.

– Что ты имеешь в виду?

– Кое-что задаром. Богатство без усилий.

– Можно и мне такой журнал?

– Я думал, после скандала со взятками на радиостанциях такие штуки не в чести.

– Черта с два! То есть нет, сэр. Они кое-что поменяли. Я просто хочу быть в курсе, как можно разжиться бабками.

– Значит, бабками?

– Ну, или баблом – какая разница, откуда у тебя деньги?

– Не верю, сынок. Деньгам-то ничего не сделается, а вот что будет с тем, кто получит их таким путем?

– Ничего с ним не будет. Закон-то не нарушается. В нашей стране многие известнейшие люди…

– Чарльз, сын мой, сын мой!

– При чем тут Чарльз?

– Неужели тебе так хочется разбогатеть, Аллен?

– Думаешь, легко мне живется без мопеда? Да у нас парней двадцать на них разъезжают! А каково жить в семье, где нет даже машины, не говоря уже о телевизоре?

– Я потрясен до глубины души.

– Ты не знаешь, каково мне, пап! Однажды в классе я сделал доклад про своего прапрадеда, который был капитаном китобойного судна.

– Было дело.

– Надо мною смеялся весь класс. Знаешь, как меня прозвали? Китенком. Как тебе?

– Погано.

– Все было бы не так погано, будь ты адвокатом, или банкиром, или еще кем. Знаешь, что я куплю, как только разживусь бабками?

– Нет, и что же?

– Я куплю тебе автомобиль, чтобы ты не чувствовал себя паршивее всех.

– Спасибо, Аллен, – ответил я. В горле пересохло.

– Не за что. Мне-то все равно права получать рано.

– Речи великих отцов-основателей нашей нации в том шкафу, Аллен. Надеюсь, ты прочтешь хотя бы несколько.

– Прочту. Они мне понадобятся.

– Это точно. Удачной охоты. – Я тихо спустился по лестнице, на ходу облизывая губы. И Аллен был прав. Я чувствовал себя паршиво.

Я сел в большее кресло под торшером, Мэри подала мне газету.

– До чего же ты заботливая, моя затейница!

– Костюм смотрится неплохо.

– Умеешь ты проигрывать, и готовишь прекрасно.

– Галстук идет к твоему цвету глаз.

– Ты что-то задумала. Я вижу. Предлагаю секрет за секрет.

– Нет у меня секрета, – ответила она.

– Тогда придумай!

– Не могу. Давай же, Итан, рассказывай!

– Дети уши не греют поблизости?

– Нет.

– Сегодня ко мне заходила Марджи Янг-Хант. Сказала, что у нее кончился кофе. Думаю, она по мне сохнет.

– Ну же, рассказывай!

– Мы поболтали про предсказание, и я подумал, что любопытно было бы снова сделать расклад и посмотреть, совпадет ли.

– Шутишь!

– Не шучу. Она согласилась, что это любопытно.

– Ты же не любишь такие штуки.

– Люблю, если предсказание хорошее.

– Думаешь, она погадает тебе сегодня?

– Готов поспорить, что ради этого она и придет.

– Нет, что ты! Я сама ее пригласила.

– Но сперва она тебя к этому подвела.

– Ты ее недолюбливаешь.

– Напротив – я начинаю ее очень любить и даже уважать.

– Хотела бы я знать, когда ты говоришь всерьез, а когда шутишь.

Эллен вошла так тихо, что было непонятно, подслушивала она или нет. Хотя я был уверен, что подслушивала. Эллен – типичная девочка, вдобавок ей тринадцать: милая и грустная, веселая и чувствительная, болезненно-слабая в нужный ей момент. Она подобна тесту, которое начало подходить. Может стать красавицей… Эллен любит на кого-нибудь опираться, особенно на меня: обопрется, дышит в ухо, дыхание сладкое, как у молодой телочки. И еще она любит все трогать.

Эллен оперлась на подлокотник кресла, коснулась меня узким плечиком. Она провела розовым пальчиком по рукаву пиджака до волос на запястье, и мне стало щекотно. Светлые волоски на ее руке при свете лампы казались золотыми. В ней полно притворства, но разве не таковы все девочки?

– Красишь ногти? – заметил я.

– Мама разрешила брать розовый лак. А у тебя ногти неухоженные.

– Да ты что?

– Зато чистые.

– Я помыл их щеткой.

– Ненавижу грязные ногти, как у Аллена.

– Может, ты ненавидишь в нем все без исключения – оптом, так сказать?

– Да.

– Молодец. Почему бы тебе его не убить?

– Выдумаешь же! – Она провела пальцами у меня за ухом. Вероятно, Эллен уже приводит своих ровесников-мальчишек в полное смятение.

– Слышал, ты занялась эссе.

– Тебе сказал этот гаденыш!

– Получается?

– Конечно! Еще как получается. Когда закончу, дам тебе почитать.

– Я польщен. Вижу, ты приоделась.

– Ты про это старье?! Нет, нарядное платье я берегу на завтра.

– Хорошая идея. Там будут мальчики.

– Ненавижу мальчиков! Терпеть их не могу!

– Знаю. Твой девиз – неприязнь. Я и сам их недолюбливаю. Пусти-ка на минутку. Хочу почитать газету.

Она вспорхнула с подлокотника, словно кинозвезда двадцатых годов, и мигом отомстила:

– Когда разбогатеешь?

Да уж, нелегко придется ее мужчине. Мне захотелось сгрести дочь в охапку и отшлепать, но именно этого она и добивалась. Кажется, Эллен накрасила глаза. Жалости в них было не больше, чем в глазах пантеры перед прыжком.

– В следующую пятницу, – небрежно ответил я.

– Лучше поторопись! Мне надоело быть бедной.

И она поспешно выскользнула вон. Хотя Эллен воплощает все, чего я терпеть не могу в остальных, я люблю ее – да что там, я ее просто обожаю.

Газету почитать не удалось. Не успел я ее развернуть, как прибыла Марджи Янг-Хант. Явилась при полном параде, даже парикмахерскую посетила. Пожалуй, описать прическу точнее смогла бы Мэри, но не я.

Утренняя Марджи, у которой закончился кофе, нацелилась на меня, как медвежий капкан. Вечерняя Марджи сделала ставку на Мэри. Если ее пятая точка и пружинила, мне этого было не видать. Если под ее аккуратным костюмчиком и было на что посмотреть, то оно надежно пряталось под одеждой. Идеальная гостья (для другой женщины) – услужливая, обаятельная, льстивая, чуткая, скромная. Со мной обращалась так, будто с утра я постарел лет на сорок. Женщины – удивительные создания. Я ими восхищаюсь, хотя и не понимаю, зачем они так перевоплощаются.

Пока Марджи и Мэри предавались приятному ритуалу: «Что ты сделала с волосами?», «Мне нравится», «Это твой цвет! Всегда его носи» – безобидные позывные сигналы, типичные для женщин, – я вспомнил самый женский анекдот из всех, что знаю. Встречаются две женщины. Одна восклицает: «Что ты сделала с волосами? Они стали похожи на парик». – «Это и есть парик». – «Ни за что бы ни подумала!»

Вероятно, женщины посылают друг другу куда более сложные сигналы, чем мы можем или имеем право представить.

Ужин превратился в череду похвал жареному цыпленку и отрицаний его съедобности как таковой. Эллен изучала нашу гостью немигающим взглядом, запоминая каждую деталь ее прически и макияжа. И я понял, что тщательный осмотр, на котором базируется так называемая женская интуиция, начинается совсем в юном возрасте. Моего взгляда Эллен избегала. Она прекрасно осознавала, что открыла огонь на поражение, и теперь ждала моей мести. Ну хорошо, моя хулиганистая дочь. Отомщу тебе самым жестоким способом: забуду о твоей выходке.

Ужин удался: пища обильная и сытная, как и должно быть на званом ужине, груда посуды, которую хозяева используют лишь для торжественных случаев. Потом был кофе, хотя обычно мы его не пьем.

– Разве он тебя не бодрит?

– Ничто меня не бодрит.

– Даже я?

– Итан!

Потом была молчаливая, ожесточенная битва за посуду.

– Позволь мне помочь!

– Ни за что! Ведь ты гостья!

– Давай хотя бы помогу отнести к раковине.

Взгляд Мэри обратился к детям; она воодушевилась и пошла в атаку со всей горячностью, присущей ближнему штыковому бою. Они знали, что их ждет, но поделать ничего не могли.

– Посуду всегда моют дети. Любят они это дело! И у них прекрасно получается. Я ими горжусь!

– Как мило! В наши дни редко такое увидишь.

– Знаю. Нам с Итаном очень повезло, ведь они хотят помогать сами!

Их изворотливые умишки заметались в поисках выхода. Закатить скандал? Сказаться больными? Поронять красивые старинные тарелки?.. Похоже, Мэри тоже прочла их подленькие помыслы.

– Самое замечательное в том, что они ни разу ничего не раскололи, даже краешка стакана не отбили!

– Надо же, как вам повезло с детьми! – воскликнула Марджи. – Как тебе удалось их этому научить?

– У них это врожденное. Знаешь, некоторых сколько ни учи, а обе руки левые, зато Эллен и Аллен у нас ребята ловкие.

Я бросил беглый взгляд на детей, чтобы убедиться – они справятся. Дети знали, что их раскусили. Интересно, они задумывались над тем, что Марджи Янг-Хант тоже поняла? Они все еще искали выход. Я лучезарно улыбнулся.

– Разумеется, они любят похвалы, – заметил я, – но им пора. Если мы их не отпустим, дети опоздают в кино.

Марджи хватило такта не рассмеяться, Мэри бросила на меня взгляд, полный восхищения: дети в кино и не собирались.

Даже если подростки не шумят, в их отсутствие становится гораздо тише. Самый воздух вокруг них будто кипит. Когда они уходят, дом вздыхает с облегчением и успокаивается. Неудивительно, что полтергейст заводится лишь в тех домах, где есть дети-подростки.

Оставшись втроем, мы принялись осторожно ходить вокруг да около темы, от которой никуда не деться. Я достал из серванта три высоких бокала на длинных ножках, привезенных из Англии бог знает когда, и наполнил их из оплетенной галонной бутыли, потемневшей от древности.

– Ямайский ром, – пояснил я. – Хоули были моряками.

– Должно быть, он очень старый, – восхитилась Марджи Янг-Хант.

– Старше и тебя, и меня, и даже моего отца.

– Крышу от него сносит на раз, – предупредила Мэри. – Похоже, сегодня гуляем так гуляем. Итан достает его только на свадьбах и похоронах. Думаешь, стоит, дорогой? Все-таки завтра Пасха.

– Дорогая, причащаться-то мы будем тоже не кока-колой.

– Мэри, я никогда не видела твоего мужа таким веселым.

– А все твое предсказание! – воскликнула Мэри. – Оно изменило Итана в одну ночь.

Поразительное существо человек – клубок приборов, регуляторов и датчиков, из их показаний мы можем прочесть малую толику, да и то вряд ли точно. Внезапно в моем нутре зародилась яркая вспышка красной боли, которая острыми копьями проткнула и разорвала грудную клетку. В ушах взревел ветер, и меня понесло, будто беспомощный корабль, лишившийся мачты прежде, чем успели убрать парус. Во рту стало солоно-горько, комната запульсировала и завращалась. Сработали датчики тревоги, чуя опасность, предвидя хаос, ожидая удара. Меня накрыло, когда я проходил за спинами женщин; я согнулся от боли и пошел дальше – они так ничего и не заметили. Теперь я понимаю, почему в старину люди верили, что человеком может овладеть дьявол. Пожалуй, я и сам готов в это поверить. Обладание! Тебя охватывает чувство присутствия инородной сущности – каждый нерв яростно сопротивляется, и все же ты понимаешь, что безнадежно проигрываешь, и признаешь поражение, примиряясь с захватчиком. Посягательство – вот подходящее слово, звук его подобен ревущему синему пламени паяльной лампы.

До меня донесся голос моей милой.

– Услышать что-нибудь приятное никому не повредит, – проговорила она.

Как ни странно, голос меня вполне слушался.

– Немного надежды, пусть даже безнадежной, полезно всякому, – поддакнул я, убрал бутыль в сервант, вернулся к столу и выпил полбокала старинного ароматного рома, затем сел нога на ногу и сложил пальцы в замок.

– Не понимаю его, – призналась Мэри. – Итан всегда терпеть не мог гаданий, вечно насмехался.

Мои нервные окончания шелестели, будто сухая трава на зимнем ветру, переплетенные пальцы побелели от напряжения.

– Попытаюсь объяснить миссис Янг… то есть Марджи, – проговорил я. – Мэри родилась в благородной, но бедной ирландской семье.

– Не в такой уж и бедной!

– Слышишь, как она разговаривает?

– Ну, после того как ты об этом упомянул…

– Так вот, бабушку Мэри хоть к лику святых причисляй – она была праведной христианкой, не так ли? – Мне почудилось, что в моей милой растет неприязнь, и все же я продолжил: – При этом она верила в Волшебный народец, хотя это не очень-то согласуется с христианством.

– Это же вещи разные!

– Разумеется, дорогая. Разница большая. Можно ли верить в то, чего не знаешь?

– Берегись, Марджи! – воскликнула Мэри. – Он загонит тебя в ловушку.

– Вовсе нет. Я ничего не знаю ни про судьбу, ни про предсказания судьбы. Как я могу в них не верить? Я верю, что они существуют, потому что они имеют место быть.

– Ты не веришь, что это правда!

– Правда в том, что люди гадают друг другу – миллионы людей! – и платят за это. Чем не причина для моего интереса?

– Но ты ведь…

– Погоди! Дело не в том, что я не верю, а в том, что не знаю наверняка. Это вовсе не одно и то же. Что стоит на первом месте – судьба или предсказание судьбы?

– Пожалуй, я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Неужели? – недовольно буркнула Мэри.

– Представь, что гадалка восприимчива к тому, что должно случиться. Ты это имел в виду, Итан?

– Так это совершенно разные вещи! При чем здесь карты?

– Карты должен кто-то раскладывать, – ответил я.

Марджи на меня не смотрела, однако я знал, что она чувствует растущее недовольство Мэри и ждет моих указаний.

– А давайте проверим? – предложил я.

– Забавное предложение. Такие вещи проверок не любят. Впрочем, почему бы и нет. Придумайте, что мы хотим узнать.

– Вы даже не попробовали ром.

Они подняли бокалы и отпили по глотку. Я осушил свой и снова достал бутылку.

– Итан, ты уверен?..

– Да, ненаглядная. – Я наполнил бокал. – Почему бы тебе не погадать с завязанными глазами?

– Расклад нужно читать.

– А если переворачивать карты будет Мэри или я, а ты прочтешь?

– Между картами и гадалкой должна быть некая близость… Впрочем, давайте попробуем.

– Если делать, то делать как положено! – заявила Мэри.

Всегда она так. Моя Мэри не любит перемен – точнее, небольших перемен. С большими она справляется куда лучше остальных: ужасно расстроится из-за порезанного пальца и не дрогнет при виде разорванного горла. Мне стало немного неловко: я сказал Мэри, что мы с Марджи все обговорили, а тут выяснилось, что нет.

– Утром мы с тобой это обсуждали.

– Да, я еще за кофе приходила. Весь день об этом размышляла. Карты у меня с собой.

Мэри склонна путать решимость с раздражением, а раздражение с оскорблением. Она боится насилия в любых его формах. Виноваты в этом ее пьяницы-дядюшки, позор на их головы. Я почувствовал, что в ней нарастает страх.

– Давайте не будем с этим шутить, – сказал я. – Лучше просто поиграем в карты.

Марджи поняла мою тактику – наверное, тоже ею пользовалась.

– Я не против.

– Моя судьба уже предсказана. Я разбогатею. И довольно об этом.

– Я же говорила, он не верит в гадания! Походит вокруг да около, потом мигом в кусты. Итан меня иногда так бесит!

– Да неужто? По тебе и не скажешь. Ты всегда ведешь себя как любящая жена.

Разве не странно, как вдруг замечаешь подводные течения и камни – не всегда, но часто. Мэри мыслит нелогично, она больше основывается на ощущениях. Напряжение в комнате нарастало. Мне пришло в голову, что теперь Мэри с Марджи вряд ли останутся лучшими подругами.

– Я бы очень хотел узнать о картах побольше, – заметил я. – Слышал, что на картах гадают цыгане. Ты часом не цыганка? Ни разу с ними не общался.

– У нее русская девичья фамилия, сама же она с Аляски.

Теперь понятно, откуда широкие скулы.

– Есть у меня позорная тайна, – призналась Марджи, – о которой тебе, Мэри, я никогда не рассказывала: как мы попали на Аляску.

– Раньше она принадлежала русским, – вклинился я. – Потом ее купили мы.

– Да, но знаете ли вы, что раньше она была тюрьмой, как Сибирь, только для преступников совсем ужасных?

– Для каких именно?

– Для самых опасных. Мою прапрабабку сослали на Аляску за колдовство!

– И что она наколдовала?

– Она насылала штормы.

Я расхохотался.

– Вижу, у тебя это в крови.

– Насылать штормы?

– Гадать на картах, что практически одно и то же.

– Шутишь! – воскликнула Мэри. – Быть того не может!

– Шутки шутками, но это правда. Колдовство считалось хуже убийства. У меня сохранились ее записи, только все на русском.

– Ты знаешь русский?

– Совсем чуть-чуть.

– Пожалуй, колдовство действительно худшее из преступлений, – заявил я.

– Я же говорила! – вскричала Мэри. – Он мечется из стороны в сторону. Никогда не знаешь, что у него в голове. Вчера ночью он… Утром он поднялся еще до рассвета. И пошел гулять.

– Я отъявленный негодяй, – признался я. – Законченная, неисправимая сволочь.

– Что ж, мне хотелось бы, чтобы Марджи сделала расклад, только по-своему, без твоего вмешательства. Если мы продолжим болтать, то вернутся дети и мы ничего не успеем!

– Прошу прощения. – Я поднялся в нашу спальню. На кровати лежал меч, на полу – открытая шляпная коробка. Я зашел в ванную и спустил воду. Звук разнесся по всему дому. Я смочил полотенце холодной водой и приложил ко лбу, потом к глазам, чтобы снять напряжение. Приятная прохлада меня успокоила. Я присел на унитаз и накрыл лицо мокрым полотенцем, а когда оно согрелось, смочил его снова. В спальне я вынул из коробки шляпу с пером, надел и промаршировал вниз по лестнице.

– Ах ты, дурачок! – с облегчением вздохнула Мэри. Боль и напряжение, висевшие в воздухе, исчезли.

– Страусиные перья отбеливают? – поинтересовался я. – Оно здорово пожелтело.

– Думаю, да. Спроси у мистера Шульца.

– Зайду к нему в понедельник.

– Хочу, чтобы Марджи тебе погадала, – сказала Мэри. – Очень-очень хочу!

Я надел шляпу на стойку перил – будто пьяный адмирал прислонился к лестнице, хотя я не уверен, бывают ли в природе пьяные адмиралы.

– Принеси ломберный столик, Ит. Места нужно много.

Я вынул его из стенного шкафа и отогнул складные ножки.

– Марджи понадобится стул с прямой спинкой.

Я поставил рядом стул из столового гарнитура.

– Что мы должны делать?

– Сосредоточьтесь, – велела Марджи.

– На чем?

– Ни на чем, если получится. Карты в моей сумочке на диване.

Я всегда считал, что гадальные карты должны быть засаленными, толстыми и растрепанными, но эти были чистые и сверкали, будто ламинированные. Длиннее и уже игральных карт, к тому же их гораздо больше пятидесяти двух. Марджи сидела прямо и перемешивала колоду – яркие картинки, затейливые рубашки. Названия были на французском: l’empereur, l’ermite, le chariot, la justice, le mat, le diable – земля, солнце, луна и звезды, и масти – мечи, кубки, жезлы и деньги (кажется, deniero означает деньги, хотя символом была геральдическая роза), у каждого набора свои roi, reine, и chevalier – король, королева и рыцарь. Потом я увидел странные, неприятные картинки – башня, в которую бьет молния, человек на виселице, подвешенный за ногу – le pendu, и смерть – la mort – скелет с косой.

– Мрачновато, – заметил я. – Картинки действительно означают то, что на них нарисовано?

– Зависит от того, в какой последовательности они выпадают. Если вверх ногами, то значение противоположное.

– То есть они меняют значение?

– Да. Для того и существует толкование.

Взявшись за карты, Марджи преобразилась. При свете лампы ее руки сказали мне то, о чем я догадывался и раньше, – она старше, чем кажется на первый взгляд.

– Где ты этому научилась? – спросил я.

– Наблюдала за бабушкой, потом стала гадать на вечеринках – чем не способ привлечь к себе внимание?

– Сама-то веришь?

– Не знаю. Иногда выпадает нечто удивительное. Не знаю.

– А не служат ли карты ритуалом для концентрации внимания или для ясновидения?

– Порой мне тоже так думается. Особенно когда я даю карте непривычное толкование и все совпадает! – Руки Марджи, проворно тасующие колоду, словно жили своей жизнью. Наконец она протянула карты мне и спросила: – Кому гадаем?

– Итану! – вскричала Мэри. – Посмотрим, совпадет ли расклад со вчерашним.

Марджи посмотрела на меня:

– Светлые волосы, голубые глаза. Тебе под сорок?

– Точно.

– Король жезлов[13]. – Она отыскала нужную карту. – Это ты, – картинка с королем в мантии и в короне с большим красно-синим скипетром, внизу надпись «Roi de bâtons». Она положила карту лицом вверх и перетасовала колоду. Затем быстро перевернула ее, верхней картой закрыла короля, комментируя свои действия певучим голосом. – Что выше тебя. – Поперек сверху. – Что против тебя. – Одна сверху. – Что венчает тебя. – Одну вниз. – Что под тобой. Что было. Что будет. – Она выложила картами крест на столе. Потом быстро выложила слева от креста четыре карты в ряд, приговаривая: – Для тебя, для дома, на что надеешься, чем дело кончится. – Последняя карта изображала человека, повешенного вверх ногами, le pendu, но с того места, где сидел я, он лежал головой кверху.

– Прощай, богатство!

– Это может означать спасение души, – заметила она, водя пальцем по нижней губе.

– Деньги будут? – нетерпеливо спросила Мэри.

– Да, будут, – рассеянно ответила она.

Внезапно Марджи смешала карты, перетасовала и вновь выложила крестом, бормоча себе под нос. На отдельные карты она даже не смотрела, изучая картину в целом, взгляд у нее стал затуманенный и отчужденный.

Отличный трюк, подумал я, впечатляет дамочек в женских клубах – да где угодно. Наверное, так и выглядели настоящие пифии – невозмутимые, бесстрастные и загадочные. Если ты способна держать людей в напряжении, слушать затаив дыхание и ждать чуда, они поверят чему угодно, и дело тут не столько в актерской игре, сколько в приемах и правильном выборе подходящего момента. И эта женщина тратит свое время на залетных торговых агентов?! Чего же ей нужно от нас или от меня? Вдруг она сгребла карты в стопку и убрала в красный футляр, на котором была надпись: «I. Muller & Cie, Fabrique de Cartes»[14].

– Не могу гадать, – бросила она. – Такое бывает.

Мэри воскликнула, захлебываясь:

– Ты увидела что-то, о чем не хочешь нам говорить?

– Почему не сказать! Когда я была маленькой девочкой, то видела, как меняет кожу змея – гремучник из Скалистых гор. Я наблюдала за ней от начала до конца. Так вот, я смотрела на карты, и они исчезли, и вместо них появилась змея – половина серая и облезлая, половина новая и блестящая. Дальше уж думайте сами.

– Похоже на состояние транса, – отозвался я. – Раньше с тобой такое бывало?

– Трижды.

– В остальные разы какой был смысл?

– Без понятия.

– Всегда змея?

– О нет! Картинки разные, но всегда безумные.

Мэри восторженно воскликнула:

– Наверное, это символизирует перемены в жизни Итана!

– Разве он гремучая змея?

– Ах! Понимаю, что ты имеешь в виду.

– Меня в дрожь так и бросает, – призналась Марджи. – Раньше я вроде как любила змей, а когда выросла – возненавидела. Мне от них здорово не по себе. Пойду-ка я домой.

– Итан тебя проводит.

– Не стоит.

– Я был бы только рад.

Марджи улыбнулась Мэри.

– Держи его при себе, – сказала она. – Ты не представляешь, каково быть одной.

– Ерунда! – отмахнулась Мэри. – Стоит тебе пальцем поманить, как муж мигом отыщется.

– Раньше я так и делала. Толку от подобных мужчин – ноль. Если их так легко заполучить, то грош им цена. Держи его при себе, не то кто-нибудь уведет. – За разговором она набросила пальто, спеша поскорее уйти. – Прекрасный ужин. Надеюсь, не в последний раз. Извини за гадание, Итан.

– Увидимся завтра в церкви?

– Нет. Сегодня я уезжаю в Монток.

– Там же холодно и мокро!

– Обожаю встречать утро на берегу моря. Доброй ночи! – Марджи выскользнула, прежде чем я успел придержать входную дверь, будто за ней кто-то гнался.

– Не знала, что она собралась уезжать, – задумчиво протянула Мэри.

Я чуть не сказал: она и сама не знала.

– Итан, что ты думаешь о сегодняшнем гадании?

– Ничего ведь не вышло.

– Не забывай, она сказала, что деньги будут. Как ты думаешь, что бы все это значило? Полагаю, она увидела нечто, о чем не захотела рассказывать. Ее что-то напугало.

– Наверное, ее впечатлил вид змеи.

– Думаешь, в этом есть какой-то смысл?..

– Медовая моя булочка, эксперт по предсказаниям у нас ты. Откуда мне знать?

– Ну, ладно. Я рада, что ты ее не возненавидел. Я боялась.

– Я коварен, – заявил я. – Свои мысли я скрываю.

– Только не от меня! Они останутся и на второй показ.

– Что-что?

– Дети. Они всегда остаются. Ты чудно выкрутился с посудой!

– Я лукав, – объявил я. – Чуть позже я непременно покушусь на твою честь!

Глава 6

Откладывать решение, чтобы поразмыслить о нем на досуге, для меня не в новинку. В итоге, когда мне удается найти время и повернуться к проблеме лицом, выясняется, что все давно решено и вердикт вынесен. Наверняка так поступают все, только никто в этом не признается. Словно в темных и глухих пещерах разума безликие присяжные провели заседание и приняли решение. Есть во мне тайная, никогда не спящая часть, которую я всегда представлял в виде черных глубоких вод – много что там зарождается, но на поверхность поднимается немногое. Или же это огромная библиотека с записями обо всем, что случилось с живой материей с момента ее появления.

Думаю, некоторым людям – к примеру, поэтам – проникать туда легче, чем остальным. Однажды, когда я занимался доставкой газет и у меня не было будильника, я придумал, как посылать запрос и получать ответ. Ночью, лежа в постели, я представлял себя стоящим на берегу черных вод. Брал в руку круглый белый камень. Писал на нем черными буквами «четыре часа», ронял камень в воду и смотрел, как он переворачивается и исчезает. Срабатывало. Ровно в четыре я просыпался. Потом научился просыпаться в четыре десять, в четверть пятого. Ни разу не проспал.

Иногда на поверхность вылезает нечто странное, иногда нечто ужасающее – вроде морского змея или кракена, поднимающегося из бездонных глубин.

Всего год назад в нашем доме умер Дэннис, брат Мэри, причем умирал он долго и тяжело. Воспаление щитовидной железы заставляло беднягу корчиться от ужаса, он сделался буен и опасен. Его доброе, вытянутое лошадиное лицо типичного ирландца обратилось в звериную маску. Я удерживал его, когда он метался в предсмертном бреду, успокаивал и подбадривал; агония тянулась целую неделю, пока легкие не заполнились жидкостью. Я не хотел, чтобы Мэри смотрела, как он умирает. Прежде ей не приходилось видеть смерть, и я боялся, что она начисто уничтожит память о добром и хорошем человеке, которым был ее брат. Потом, сидя у его постели, я почувствовал, как из моих темных вод выплыло чудовище. Я возненавидел умирающего. Мне захотелось его убить, перегрызть ему глотку. Желваки напряглись, губы ощерились, будто у волка при виде добычи.

Терзаемый чувством вины, я открылся старому доктору Пилу, подписавшему свидетельство о смерти.

– Не вижу в этом ничего особенного, – заметил он. – Мне приходилось встречать подобные эмоции, хотя мало кто способен в них признаться.

– Откуда такая ненависть? Он же мне нравился.

– Быть может, давние воспоминания, – предположил доктор. – Или отголосок тех времен, когда стая воспринимала больного или раненого как угрозу. Некоторые звери и многие рыбы разрывают ослабевшего собрата на части и съедают.

– Я не зверь и не рыба!

– Нет, конечно. Вероятно, именно поэтому вам не по себе. Однако никуда от этого не денешься, все остается внутри нас.

Хороший он старик, док Пили, уставший старик. Пятьдесят лет помогал нам рождаться и умирать.

Возвращаясь к Конгрессу Впотьмах, скажу, что мое подсознание явно не бездельничало. Иногда человек меняется настолько кардинально, что ты говоришь себе: «Не мог он так поступить. Это на него не похоже». Кто знает, вдруг это зависит от ситуации или от давления, которое человек испытывает хоть сверху, хоть снизу, и оно изменяет его до неузнаваемости. На войне такое бывает сплошь и рядом: трус становится героем, храбрец позорно бежит. Или вот читаешь в утренней газете, как примерный отец семейства зарубил топором жену и детей. Я полагаю, человек меняется постоянно. Однако есть моменты, когда перемены становятся особенно заметны. Пожелай я докопаться до самой сути, наверное, проследил бы зерна зародившихся во мне перемен вплоть до своего рождения или даже раньше. В последнее время мелкие детали стали складываться в целостную картинку. Словно события и жизненный опыт подталкивали меня в направлении обратном тому, которое я привык считать верным для себя – продавец в продуктовой лавке, неудачник, человек без надежды и без стимула, зацикленный на обязанностях кормильца-поильца, сидящий в клетке из привычек и установок, которые считал правильными, даже добродетельными. Возможно, это было лишь самолюбованием, каковое я прикрывал понятием «хороший человек».

И я отлично знал, что творится вокруг. Марулло напрасно утруждался, открывая мне глаза. Нельзя жить в городишке вроде Нью-Бэйтауна и не знать. Судья Доркас помогал автомобилистам со штрафными талонами в обмен на услуги. Причем особо не таясь. А дальше уже услуга за услугу. Мэр, он же владелец компании «Стройматериалы Бадда», продавал городку стройматериалы по завышенным ценам, и не всегда в них была нужда. После асфальтирования нескольких улиц выяснилось, что Бейкер, Марулло и еще с полдюжины крупных предпринимателей скупили участки до того, как обнародовали план. Вроде бы факты вполне типичные, но я всегда был твердо уверен, что это не для меня. Марулло, Бейкер, торговый агент, Марджи Янг-Хант и Джои Морфи всем скопом меня подзуживали и подталкивали, поэтому пришлось «взять передышку и поразмыслить».

Моя любимая мурлыкала во сне с улыбкой античной богини на губах и довольно светилась чуть больше обычного, как всегда бывает с ней после любви, которая приносит ей чувство спокойного удовлетворения.

Как ни странно, после бессонной прошлой ночи спать не хотелось вовсе. Я заметил, что если наутро не надо вставать рано, то мне не спится. Перед глазами мелькали красные точки, уличный фонарь бросал на потолок тени голых ветвей старых вязов, которые под дуновением весеннего ветра медленно сплетались в узоры, словно в игре «колыбель для кошки». Окно было полуоткрыто, белые занавески трепетали и наполнялись воздухом, будто паруса на судне. Мэри не представляет, как можно обойтись без белых тюлевых занавесок, и постоянно их настирывает. Они придают ей чувство уверенности и добропорядочности. И она делает вид, что сердится, когда я подтруниваю над ее обывательскими ирландскими замашками.

Я тоже был доволен, но, в отличие от Мэри, нырнувшей в сон, спать нисколько не желал. Мне хотелось насладиться своими ощущениями сполна. Мне хотелось подумать о конкурсе эссе «Я люблю Америку», в котором собирались участвовать мои отпрыски. Помимо прочего мне хотелось поразмыслить о происходящем со мной и решить, что с этим делать, поэтому я, разумеется, начал с последней мысли и обнаружил, что темные присяжные моих глубин уже вынесли вердикт. Такие вот дела, все решено и подписано. Будто готовился к забегу, долго тренировался – и наконец стоишь на низком старте, упершись шиповками в стартовые колодки. Пистолет стреляет, и ты бежишь. Я обнаружил, что стою на старте и жду выстрела. Похоже, я, как всегда, узнал последним. Весь день люди отмечали, как прекрасно я выгляжу, подразумевая, что я изменился, стал более уверенным в себе. Торговый агент, заглянув после обеда, испытал шок. Марулло посматривал на меня с тревогой. Старина Джои посчитал нужным извиниться за то, чего не делал. Потом Марджи Янг-Хант со своим видением – пожалуй, она была ближе всех к истине. Непостижимым образом она поняла меня и увидела уверенность во мне прежде, чем я сам ее ощутил. И символом перемен стала гремучая змея. Я непроизвольно усмехнулся в темноте. Потом Марджи смешалась и прибегла к старой уловке (пригрозила изменой) как к приманке, которую швыряют в прилив, чтобы узнать, какие рыбы там кормятся. Нет, я не помнил тайного шепота ее тела – перед глазами стояла другая картинка: ее когтистые руки, выдающие возраст, и нервозность, которая приходит с пониманием, что ситуация вышла из-под контроля.

Порой я гадаю, какова природа ночных мыслей. Они сродни снам. Порой мне удается их направлять, порой они несутся на меня словно табун диких лошадей.

Я вспомнил Дэнни Тейлора. Мне не хотелось думать о нем и грустить, однако пришлось. И я прибег к отличному трюку, которому меня выучил один бывалый старшина. На войне был день, ночь и день, слившиеся воедино, и его отдельные части вобрали в себя все мерзости и ужасы этого жуткого бизнеса. Пока он тянулся, я вряд ли осознавал происходящее в полной мере, поскольку был занят и смертельно устал, зато после этот день-ночь-день возвращался ко мне каждую ночь, пока не довел меня до безумия, оно же боевое истощение, оно же посттравматический синдром. Чего я только не перепробовал, чтобы о нем не думать; невзирая ни на что, он вновь и вновь просачивался в мои мысли. Размякнув под действием виски, я выложил все своему старшине – старому вояке, побывавшему на таких войнах, о которых мы уже забыли. Если бы он надел все свои регалии, на мундире не осталось бы места для пуговиц. Майк Пулавский, поляк из Чикаго, однофамилец знаменитого героя. По счастливой случайности, он был изрядно пьян, иначе бы мигом замкнулся, поскольку фамильярничать со старшими по званию не положено.

Майк выслушал, уставившись в точку между моими глазами.

– Да уж, – кивнул он. – Знакомо. Беда в том, что ты пытаешься выбросить все из головы. Бесполезно. Нужно его, так сказать, принять радушно.

– В каком смысле, Майк?

– Подойди к делу основательно: начни с самого начала и припомни все, что сможешь, до конца. Каждый раз, когда оно будет возвращаться, проделывай это снова и снова. Довольно скоро ему надоест, и посыпятся отдельные куски, а потом и все исчезнет.

Я попробовал, и у меня получилось. Не знаю, знакомы ли с этим трюком мозгоправы; наверное, да. Когда ко мне в ночи пришел Дэнни Тейлор, я применил к нему метод старшины Майка.

Будучи детьми – одного возраста, одного роста, одного веса, – мы часто забегали в магазин на Главной улице, где продавали зерно и фураж, и вставали на весы. На одной неделе я весил на полфунта больше Дэнни, на следующей он меня догонял. Мы вместе рыбачили и охотились, вместе купались и встречались с девушками. Семья Дэнни была зажиточной, как большинство старых семейств в Нью-Бэйтауне. Дом Тейлоров – белое здание с высокими колоннами на Порлок-стрит. Когда-то у них был и загородный дом – милях в трех от города.

Местность вокруг Нью-Бэйтауна холмистая, поросшая лесами – виргинской сосной, низкорослыми дубами, кое-где встречаются кария и кедр. Задолго до моего рождения дубы росли настоящими великанами, такими огромными, что местные корабелы вырезали из них кили, шпангоуты и настил для палубы буквально рядом с верфью, пока деревья не закончились. В этой-то земле обетованной у Тейлоров был загородный дом, стоявший посреди огромного луга – единственного ровного места на мили вокруг. Лет шестьдесят назад дом сгорел, восстанавливать его не стали. Детьми мы с Дэнни ездили туда на велосипедах. Мы играли в каменном подвале и строили из старых кирпичей охотничий домик. Местные сады были по-прежнему чудесны. Обсаженные деревьями аллеи и остатки живых изгородей медленно зарастали лесом. Кое-где уцелели фрагменты каменной балюстрады, а как-то раз мы нашли бюст Пана на конусообразном постаменте. Он упал лицом вниз и зарылся рожками и бородой в песчанистый суглинок. Мы его подняли, почистили и некоторое время ему поклонялись. В конце концов жадность и девушки взяли верх. Мы отвезли его на тележке в Фладхэмптон и продали старьевщику за пять долларов. Хорошая была статуя, может, даже старинная.

Мы с Дэнни дружили, ведь всем мальчишкам нужны друзья. Потом ему настал черед поступать в Военно-морскую академию. Я увидел его в форме, и он исчез на много лет. Нью-Бэйтаун – городок маленький, все друг друга знают. Весть об исключении Дэнни разнеслась быстро, но говорили об этом мало. Тейлоры умерли, Хоули тоже. Остался лишь я, ну, и мой сын Аллен, конечно. Дэнни не возвращался, пока родители были живы, приехал уже запойным пьяницей. Сперва я пытался помочь, только ему было уже ничего не нужно. И никто ему не был нужен. Несмотря ни на что, мы остались близки, даже очень.

Я прошелся по всему, что смог вспомнить вплоть до того утра, когда дал ему доллар, чтобы он обрел временное забвение.

Архитектоника моей перемены подвергалась давлению извне – желание Мэри, мечты Аллена, злость Эллен, помощь Бейкера. Только в самом конце, когда ход подготовлен, мысль венчает здание крышей и находит слова для объяснения и оправдания. Что, если мой скромный, изрядно затянувшийся труд на ниве торговли проистекал не от добродетели, а от духовной лени? Для успеха необходим кураж. Вероятно, я в себе сомневался, боялся последствий – короче говоря, ленился действовать. Преуспевающие дельцы в нашем городке особо не мудрствуют и не скрываются, хотя и добиваются немногого, потому как их сдерживают установленные правила. Закон преступается не сильно, доходы тоже не велики. Если бы деятельность городской администрации и коммерсантов Нью-Бэйтауна подверглась тщательному расследованию, всплыла бы сотня нарушений правовых норм и тысяча нарушений нравственных законов, однако все они были бы незначительными – так, мелкие отступления. Из десяти заповедей они кое-что отменили, кое-что оставили. Стоило одному из наших успешных дельцов получить желаемое, как он снова становился добродетельнейшим из граждан – словно рубашку сменил; особого вреда от его махинаций не было никому, если только он не попадался. Задумывались ли они об этом? Не знаю. Если можно предать забвению незначительные проступки, то как быть с дерзкими и жестокими злодеяниями? Если медленно и целенаправленно сживать человека со свету, то перестанет ли убийство считаться убийством – в отличие от быстрого и милосердного удара ножом? Я не чувствую вины за убитых мною на войне немцев. Представьте на минуту, что я упразднил все правила, без исключения. Смогу ли я вернуться к ним после достижения цели? Безусловно, бизнес – это война. Тогда почему бы, добиваясь мира, не сделать ее всеобщей? Бейкер с друзьями не стреляли в моего отца, зато в результате их советов он разорился, а они нажились. Разве это не убийство? Неужели хоть одно из огромных состояний, которыми мы восхищаемся, нажито без проявления жестокосердия?

Я знаю, что, если на время откажусь от правил, останутся шрамы, но разве будут они страшнее тех, которые появились после моего банкротства? Жить – значит получать шрамы.

Мои размышления были подобны флюгеру на крыше дома смятения и тревоги. Можно сделать, потому что нужно сделать. Если я открою дверь, смогу ли потом ее закрыть? Неизвестно. Пока не открою, не узнаю… Знает ли Бейкер? Задумывался ли он?.. Старый Шкипер считал, что Бейкеры спалили «Красавицу Адэйр» ради страховки. Неужели Бейкер захотел помочь мне из-за сгоревшего судна и неудач моего отца? Это и есть его шрамы?

Я словно огромный корабль, который поворачивают, тянут и толкают множество маленьких буксиров. Если уж прилив и буксиры сделали свое дело, приходится брать новый курс и запускать двигатели. На мостике, где обычно осуществляется планирование, звучит вопрос: ладно, теперь я знаю, куда хочу, – как мне туда попасть, где находятся подводные камни и какая будет погода?

Один гибельный подводный риф мне знаком: разговоры. Многие проговорились и предали себя сами, изнывая от жажды славы, даже если это печальная слава преступника. Андерсоновский колодец – единственный конфидент, которому можно доверять.

Я обратился к Старому Шкиперу:

– Задать ли мне этот курс, сэр? Хорош ли он? Добьюсь ли я цели?

Впервые он отказался мною командовать:

– Разбирайся сам. Что хорошо одному, для другого не годится. Потом узнаешь.

Старый хрыч мог бы помочь, но вряд ли бы это что-нибудь изменило. Никому не нужны советы, все ищут лишь одобрения.

Глава 7

Когда я проснулся, засоня Мэри уже встала и, судя по запаху, хлопотала над кофе и беконом. Лучшего дня для Христова воскресения было еще поискать: зелено-сине-желтый день. Из окна спальни я видел, что к воскрешению готово все – деревья, трава. Время года выбрано подходящее. Я надел свой рождественский шлафрок и подаренные на день рождения тапочки. В ванной обнаружил липкую штуку для волос, которой пользовался Аллен, и намазал голову, так что моя расчесанная шевелюра застыла и превратилась в тугой шлем.

Пасхальный воскресный завтрак – яично-блинная вакханалия, щедро сдобренная беконом. Я подкрался к Мэри, похлопал ее по шелковой попе и воскликнул:

– Kyrie eleison![15]

– Ой! Не слышала, как ты подошел. – Она оглядела мой шлафрок, рисунок турецкий огурец. – Мило. Ты редко его надеваешь.

– Времени мало. Точнее, было мало.

– Что ж, мило, – похвалила она.

– Еще бы! Ведь ты сама выбирала. Неужели дети спят под эти восхитительные запахи?

– Нет. Они на заднем дворе, прячут в траве яйца. Интересно, что нужно мистеру Бейкеру.

Мгновенность смены темы не перестает меня поражать.

– Мистер Бейкер, мистер Бейкер… Ах да! Вероятно, он хочет помочь мне разбогатеть.

– Ты рассказал ему про гадание?

– Разумеется, нет, дорогая. Наверное, он догадался сам. – Потом я посерьезнел. – Послушай, ватрушечка, неужели ты думаешь, что у меня ум великого дельца?

– В каком смысле? – Мэри пора было переворачивать блинчик, но она отвлеклась на меня.

– Мистер Бейкер думает, что мне следует пустить в оборот наследство твоего брата.

– Ну, уж если мистер Бейкер…

– Погоди! Я не хочу. Ведь это твои деньги, твоя гарантия на будущее.

– Разве мистер Бейкер не разбирается в этом лучше тебя, дорогой?

– Не уверен. Знаю лишь, что мой отец ему доверял. В результате я работаю на Марулло.

– И все же мистер Бейкер…

– Милая, ты согласна следовать моим указаниям?

– Да, конечно…

– Во всем?

– Опять дурачишься?

– Напротив, я серьезен. Можно сказать – смертельно серьезен.

– Я тебе верю. Однако сомневаться в мистере Бейкере нельзя. Он же…

– Он же мистер Бейкер. Послушаем, что он скажет, и тогда… И все же я хочу, чтобы деньги по-прежнему оставались в банке.

Аллен влетел в заднюю дверь, будто камень из пращи.

– Марулло! – воскликнул он. – Снаружи мистер Марулло! Хочет тебя видеть!

– Что ему надо? – удивилась Мэри.

– Пригласи его в дом.

– Пригласил. Он хочет, чтобы ты к нему вышел.

– Итан, в чем дело? Ты не можешь идти на улицу в таком виде! Сегодня же Пасха!

– Аллен, скажи мистеру Марулло, что я не одет. Пусть зайдет попозже. Если спешит, пусть зайдет с парадного входа, и я с ним поговорю.

Аллен выбежал.

– Не знаю, чего ему нужно. Может, магазин ограбили.

Аллен влетел в дом.

– Сейчас зайдет с парадного.

– Дорогой, не дай ему испортить тебе завтрак, слышишь?

Я прошел сквозь дом и открыл парадную дверь. Марулло стоял на крыльце, разодетый для пасхальной службы – черный шерстяной костюм, толстая золотая цепь для часов. В руке он держал черную же шляпу и нервно улыбался, будто уличный пес, который боится, что его не пустят в дом.

– Входи.

– Нет, – отказался он. – Я на пару слов. Слышал, тот парень предлагал тебе на лапу.

– Да ну?

– Слышал, ты его вышвырнул вон.

– Кто тебе рассказал?

– Не скажу. – Он снова улыбнулся.

– Ну, и что? Думаешь, надо было согласиться?

Марулло шагнул вперед и пожал мне руку, дважды подняв и опустив ее очень церемонно.

– Ты хороший парень! – заявил он.

– Может, он мало предложил.

– Смеешься? Ты хороший парень. Вот и все. Ты хороший парень! – Он сунул руку в топорщившийся боковой карман и извлек пакет. – Вот, бери!

Марулло похлопал меня по плечу, засмущался и ретировался; короткие ножки унесли его прочь, толстая шея, выпиравшая над кипельно-белым воротничком, побагровела.

– В чем дело?

Я заглянул в пакет – цветные леденцы в виде пасхальных яиц. В магазине стоит большая квадратная банка с такими конфетами.

– Принес детям подарок, – ответил я.

– Марулло – принес подарок?! Поверить не могу.

– Тем не менее принес.

– Почему? Совсем на него не похоже.

– Видимо, он меня просто любит.

– Может, я не все знаю?

– Утиный цветочек, мы с тобой не знаем миллионов восемь разных штук! – Дети ошарашенно замерли на пороге задней двери. Я протянул им пакет. – Вам подарок от почитателя. До завтрака не сильно увлекайтесь!

Одеваясь к службе, Мэри проговорила:

– Хотела бы я знать, что это было.

– Ты про Марулло? Признаюсь, дорогая, я и сам хотел бы знать.

– Пакет дешевых леденцов…

– А тебе не кажется, что все ясно как божий день?

– Не понимаю.

– Жена у него умерла, детей нет. Подружки тоже. Он стареет. Возможно… вдруг ему просто одиноко?

– Никогда он к нам не приходил. Пока ему одиноко, попроси-ка его о прибавке! Навестил он не мистера Бейкера, а именно тебя.

Я принарядился, что луг по весне, – добротный темный костюм (мой Похоронный Черный), сорочка с воротничком, таким белым, что солнечные лучи отражались под прямым углом, возвращаясь обратно к светилу, небесно-голубой галстук в мелкий горошек.

Неужели миссис Марджи Янг-Хант сподобилась наслать бурю? Иначе откуда узнал Марулло? Вариант только один: мистер Шельмец рассказал миссис Янг-Хант, она – Марулло. Марджи я не доверяю, с чем себя и поздравляю. Кто же знает почему? Ну, никак я не пойму. С этой песенкой в голове я отправился в сад за белым цветком в петличку – в честь Пасхи. В углу между фундаментом и дверью в подвал есть защищенное от ветра местечко, где земля прогревается от домового котла и ловит каждый лучик зимнего солнца. Там растут белые фиалки, принесенные мною с кладбища, где они разрослись по могилам моих предков. Я сорвал три крошечных цветка с львиными мордочками для себя и собрал ровно дюжину для моей любимой, окружил букетик бледными листочками и крепко обернул фольгой, припасенной с кухни.

– Ах, как мило! – воскликнула Мэри. – Сейчас найду булавку и приколю.

– Самые первые цветы в этом году, моя сливочная курятинка. Я твой раб! Христос воскрес! Мир снова в порядке!

– Прошу, не шути со святым, дорогой.

– Что ты сделала с волосами?!

– Нравится?

– Восторг! Всегда так делай.

– Я сомневалась, придется ли тебе по вкусу. Марджи сказала, что ты даже не заметишь. Вот она удивится! – Мэри надела шляпку с цветами – ежегодное весеннее подношение Эостре. – Нравится?

– Еще как!

Потом досмотру подверглись младшие Хоули; уши, носы, парадные туфли – ничто не осталось без внимания, хотя они сопротивлялись до последнего. Аллен так сильно набриллиантинил волосы, что не мог моргать. Каблуки ботинок были не чищены, зато челка на лбу лежала небрежной летней волной.

Эллен выглядела безупречно. По крайней мере снаружи. Я решил снова рискнуть.

– Эллен, – проговорил я, – ты изменила прическу. Тебе очень к лицу! Мэри, дорогая, не правда ли?

– Ах, Итан! Она начала прихорашиваться, – умилилась Мэри.

Мы построились в процессию, вышли по подъездной дорожке на Вязовую улицу и направились к Порлок-стрит, где стоит наша церковь с белой колокольней, целиком содранная с творения Кристофера Рена. Мы стали частью растущего людского потока, в котором каждая женщина восхищалась чужими шляпками.

– Я тоже придумал шляпку для Пасхи, – заметил я. – Скромненькая, без полей – просто терновый венец из золота с рубинами в виде капель на лбу.

– Итан! – грозно нахмурилась Мэри. – Вдруг тебя услышат!

– Впрочем, вряд ли она войдет в моду.

– Ты отвратителен! – воскликнула Мэри, и я с ней был более чем согласен. Интересно, как бы отреагировал Бейкер, сделай я комплимент его волосам?..

Наш семейный ручеек соединился с другими потоками, церемонно их поприветствовал и влился в единую реку, текущую в епископальную церковь Святого Фомы – здание средней величины, чуть выше других строений в центре.

Когда придет время открыть сыну житейские тайны, о которых он, вне всякого сомнения, уже осведомлен, надо не забыть про похвалу прическе. Вооруженный этим знанием, он далеко пойдет – насколько пожелает его распутное сердечко. Однако следует помнить и еще кое-что. Женщин можно пинать, бить, бросать, тащить за руку или толкать, но ни в коем случае нельзя портить им прическу. Обладая этим знанием, он станет королем.

Бейкеры поднимались по ступеням прямо перед нами, и мы обменялись чинными приветствиями.

– Надеюсь, за чаем увидимся.

– Да, конечно. Счастливой Пасхи!

– Неужели это Аллен? Как вытянулся! И Мэри-Эллен! За ними не уследишь – растут как на дрожжах.

Церковь, в которой вырос, навсегда остается родной. Я знаю все потайные уголки, все запахи церкви Святого Фомы. В той купели меня крестили, возле алтарной ограды я принял конфирмацию, вон на той скамье Хоули восседали бог знает сколько лет, и это вовсе не фигура речи. Должно быть, святость места въелась в меня глубоко, потому что я отлично помню каждый из случаев осквернения храма Божьего, а было их преизрядно. Думаю, я до сих пор помню все места, где нацарапаны мои инициалы. Как-то раз мистер Вилер застал нас с Дэнни Тейлором над молитвенником с булавкой (мы выкалывали одно грязное словцо) и наказал, но на всякий случай ему пришлось пролистать на предмет ругательств буквально все молитвенники и псалтыри.

Как-то раз на скамье под кафедрой произошло нечто ужасное. Я тогда облачался в ажурную комжу, носил за священником крест и пел мощным дискантом. Службу вел епископ, славный старичок с лысиной, что вареная луковица; мне казалось, что вокруг нее чуть ли не нимб сияет. И вот я, в религиозном угаре, в конце процессии воткнул крест в специальное гнездо, а латунную защелку закрепить забыл. Во время чтения второго отрывка из Библии я с ужасом увидел, что тяжелый латунный крест закачался и низвергнулся на беззащитную святую плешь. Епископ рухнул, как корова под ударом мясницкого топора, и мне пришлось уступить комжу мальчику, который пел гораздо хуже меня, – Вонючке Хиллу. Он стал антропологом, живет где-то на Западе. Это происшествие наглядно меня убедило, что одних намерений – добрых или злокозненных – недостаточно. Иногда в игру вступает случай, или судьба, или еще что-нибудь.

Мы досидели службу до конца и услышали новость, что Христос воскрес. И, как всегда, по моей спине пробежали мурашки. Я причастился с радостью. Аллен и Мэри-Эллен еще не приняли конфирмацию и здорово скучали, поэтому на них приходилось строго поглядывать. Однако Мэри способна прожигать взглядом даже толстокожих подростков.

На залитом солнцем крыльце мы пожимали руки, здоровались, снова пожимали руки и поздравляли соседей с праздником. Мы приветствовали друг друга по дороге на службу, мы повторяли слова приветствия после ее окончания – своего рода продолжение литании в виде демонстрации приличных манер, тихая просьба о внимании и уважении.

– Утро доброе! Как поживаете в этот чудный денек?

– Прекрасно, благодарю. Как ваша матушка?

– Стареет, стареет. Все болит, ничего не помогает. Я передам, что вы о ней спрашивали.

Слова несут не смысл, а ощущения. Действуем ли мы осознанно или чувство стимулирует действо и иногда мысль использует его в качестве орудия? Впереди нашей маленькой процессии на солнышко вышел мистер Бейкер, стараясь не наступать на трещины в асфальте; мать его уже лет двадцать как померла, однако ее спине по-прежнему ничего не угрожало. За ним семенила миссис Бейкер, с трудом подстраиваясь под неровный шаг супруга, – маленькая яркоглазая женщина-птичка, не хищница, а так, любительница зернышек.

Аллен, мой сын, шагал рядом с сестрой, и оба делали вид, что не знакомы. Думаю, она его презирает, а он ее на дух не выносит. Это может затянуться на всю жизнь, хотя позже они научатся скрывать свои чувства за розовым облаком любящих слов. Так вручи же им завтрак, сестра моя, жена моя, – сваренные вкрутую яйца и маринованные огурчики, сэндвичи с арахисовым маслом и фруктовым джемом, красные бочковые яблоки – и отпусти в мир плодиться и размножаться.

Так она и сделала. Они ушли, унося бумажные пакеты, каждый в свой отдельный мир.

– Понравилась служба, дорогая?

– Конечно! Как и всегда. А вот ты… не знаю, веришь ли ты… нет, я серьезно! Порой твои шуточки…

– А ну присаживайся, моя невразумительная радость.

– Мне нужно приготовить обед.

– Наплюй на обед!

– Вот об этом я и говорю. Все бы ты шутил!

– Обед не святыня. Будь погода потеплее, отнес бы тебя в лодку, зашли бы за волнолом и наловили морских карасей!

– Нас ждут Бейкеры. Итан, веришь ты в церковь или нет? Почему придумываешь для меня смешные прозвища? Вообще-то, у меня есть имя.

– Не хочу повторяться и утомлять тебя, зато в моем сердце имя твое звенит, как колокольчик. Верю ли я? Что за вопрос! Нужно ли мне придирчиво изучать каждую блистательную фразу из Никейского символа веры, заряженного ими под завязку? Нет. В этом нет необходимости. Он неделим! Иссохни моя душа и тело без веры, как фасоль без влаги, то слова «Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях» не заставили бы мое нутро сжиматься, в груди бы не трепетало, в голове не вспыхнуло бы пламя!

– Ничего не понимаю.

– Умница! Я тоже… Скажем так: когда я был ребенком, мягким и гибким, меня поместили в небольшой епископский ящик в форме креста, и вот его-то форму я и принял. Потом вылупился из него, как птенец из скорлупы, и разве удивительно, что форму креста я сохранил? Разве ты не замечала, что цыплята смахивают на яйца?

– Ты говоришь ужасные вещи даже детям!

– А они – мне. Вчера вечером Эллен спросила: «Папочка, когда мы разбогатеем?» Тем не менее я не ответил так, как следовало бы: «Мы разбогатеем скоро, но ты не справишься с богатством, так же как не справилась с бедностью». И это правда. В бедности она завистлива. В богатстве станет спесива. Деньги болезнь не излечат, изменятся лишь симптомы.

– Как ты можешь говорить такое про собственных детей? Что же ты скажешь обо мне?

– Скажу, что ты подарок судьбы, сокровище, свет моей туманной жизни.

– Ты как пьяный.

– Ну да.

– А вот и нет! Я почуяла бы запах.

– Ты и почуяла, милая.

– Что на тебя нашло?

– А! Сама знаешь. Перемены – чудовищные, как девятибалльный шторм. До тебя докатываются лишь самые удаленные от эпицентра волны.

– Итан, ты меня пугаешь. Правда! Ты стал буен.

– Помнишь мои регалии?

– Медали за военные заслуги?

– Я получил их за буйство – или за буянство. Ни один человек на земле не был менее склонен к убийству, чем я. И тогда они сделали еще один ящик и втиснули меня в него. Время требовало, чтобы я убивал людей, и я убивал.

– Время было военное, ты делал это ради своей страны.

– Время всегда то одно, то другое. До сих пор мне удавалось избегать своего времени. Я был чертовски хорошим солдатом, моя кастрюлька, – смышленым, проворным, безжалостным, – эффективной боевой единицей. Не исключено, что я смогу стать не менее эффективной единицей и в нашем времени.

– Ты пытаешься мне что-то сказать.

– Увы, да. По мне, так это звучит словно оправдание. Надеюсь, мне кажется.

– Займусь-ка я обедом.

– После нещадного завтрака мне до сих пор есть не хочется.

– Ладно, сам найдешь, что поклевать. Ты видел шляпку миссис Бейкер? Наверное, из Нью-Йорка.

– Что она сделала с волосами?

– Тоже заметил? По цвету почти клубника.

– «Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израэля»[16].

– Почему Марджи вздумалось поехать в Монток в такое неподходящее время года?

– Ей нравится раннее утро у моря.

– Не любит она вставать рано. Я над ней постоянно подшучиваю. И разве не странно, что Марулло принес конфетные яички?

– Думаешь, эти события как-то связаны? Марджи встает рано, а Марулло приносит яички.

– Хватит шутить!

– Я не шучу. В кои-то веки я серьезен. Если открою тебе тайну, никому не расскажешь?

– Ты меня разыгрываешь!

– Нет.

– Тогда обещаю.

– Думаю, Марулло собрался съездить в Италию.

– Откуда ты знаешь? Он тебе сказал?

– Не совсем. Я сообразил. Сообразил.

– Но тогда магазин останется на тебе целиком! Нужно подыскать кого-нибудь в помощь.

– Сам справлюсь.

– Ты и теперь делаешь почти все сам. Нужно найти помощника.

– Помни: это не наверняка, и это тайна!

– Свои обещания я не забываю!

– Зато можешь намекнуть.

– Итан, я не буду.

– Знаешь, ты кто? Милый маленький крольчонок с цветами на голове!

– Перекуси чем найдешь. Я пока приведу себя в порядок.

Мэри ушла, я потянулся в кресле, и в ушах моих прозвенел тайный глас: «Ныне отпуска-а-а-ешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с ми-и-и-ром». И будь я проклят, если я не заснул! Рухнул со скалы во тьму, прямо в гостиной. Редко со мной такое бывает. Я все думал о Дэнни Тейлоре, вот он мне и приснился. Мы не были ни маленькими, ни взрослыми – скорее подростками, – вокруг расстилалось дно высохшего озера, а там фундамент старинного дома и дыра в подвал. Стояло раннее лето, потому что листья и трава были сочными и сгибались под собственным весом; в такой день чувствуешь себя тоже тучным и немного ошалелым. Дэнни скрылся за деревцем можжевельника – прямым и стройным, как колонна. Я услышал его искаженный голос – слова будто доносились из-под воды. И вот я уже с ним рядом, а он тает, и плоть стекает со скелета. Я пытаюсь вернуть все как было, приглаживаю ладонями стекающую массу обратно, как мокрый цемент, когда он теряет форму, но ничего не выходит. Его сущность проскальзывает меж моих пальцев. Говорят, сон длится мгновенье. Этот никак не заканчивался, и чем больше я пытался помочь Дэнни, тем сильнее он таял.

Меня разбудила Мэри, я дышал тяжело и часто.

– Весенняя лихорадка, – отметила она. – Первый признак. В юности я столько спала, что мама послала за доктором Грейди. Думала, у меня сонная болезнь, а я просто росла по весне.

– Мне приснился дневной кошмар. Никому такого не пожелаю!

– Это лихорадка. Поднимись наверх, расчеши волосы и умойся. Милый, что-то вид у тебя усталый. Ты в порядке? Нам скоро идти. Ты проспал два часа. Наверное, и к лучшему. Интересно, что задумал мистер Бейкер?

– Скоро узнаем, дорогая. Пообещай выслушать каждое слово!

– А вдруг он захочет переговорить с тобой вдвоем? Дельцы не любят присутствия женщин.

– Что ж, придется ему потерпеть. Я хочу, чтобы ты присутствовала.

– Я в этом совсем не разбираюсь.

– Но ведь он будет говорить о твоих деньгах!

С такими людьми, как Бейкеры, нельзя знаться, если это не дано тебе от рождения. Приятельские и даже дружеские связи – совсем другое дело. Хоули и Бейкеры были сродни по крови, происхождению, опыту и достатку. Они-то и образуют ядро, отгороженное от чужаков стенами и рвами. Когда мой отец потерял все наши деньги, я не стал полным изгоем. Пожалуй, Бейкеры будут воспринимать меня как Хоули до конца моих дней, потому что чувствуют родство. Но я бедный родственник. Аристократ без денег постепенно теряет и статус. Без денег Аллен, мой сын, не сможет знаться с Бейкерами, а его сын станет чужаком независимо от имени и предков. Мы обратились в фермеров без земли, командиров без солдат, всадников без лошадей. Нам не выжить. Вероятно, именно поэтому я начал меняться. Я не хочу да и никогда не хотел денег ради денег. Это лишь средство сохранить свое место в классе, к которому я привык и где могу жить в свое удовольствие. Видимо, темные глубины моего подсознания сами провели соответствующую работу. На поверхность всплыла уже не мысль, а убеждение.

– Добрый вечер, – сказала миссис Бейкер. – Очень рада, что вы пришли. Мэри, вы нас избегаете! Сегодня такой дивный день! Вам понравилась служба? Думаю, для клирика наш пастор весьма интересный мужчина.

– Мы теперь редко видимся, – поддакнул мистер Бейкер. – Помню, твой прадед сидел в этом самом кресле и рассказывал, как грязные испанцы потопили «Мэн»[17]. Даже чай пролил, только пил он не чай. Старый шкипер Хоули слегка разбавлял чаем свой ром. Вспыльчивый был человек, некоторые даже считали его гневливым.

Сперва Мэри была потрясена теплым приемом, потом ей стало приятно. Разумеется, она не знала, что я объявил ее братниной наследницей. Репутация владельца денег не намного хуже, чем сами деньги.

Миссис Бейкер, голова которой подергивалась от какого-то нервного расстройства, налила чаю в чашечки не толще лепестка магнолии, и рука ее нисколько не дрожала, в отличие от остального тела.

Мистер Бейкер задумчиво помешал сахар.

– Не знаю, нравится ли мне чай как таковой или же церемония чаепития, – заметил он. – Я большой любитель церемоний, даже нелепых.

– Думаю, я вас понимаю, – сказал я. – Сегодня утром на службе мне было спокойно, потому что на ней не бывает неожиданностей. Я знал все слова прежде, чем они произносились вслух.

– Итан, во время войны… – послушайте, леди, и попробуйте-ка вспомнить что-либо подобное, – …во время войны я служил советником военного министра. И в Вашингтоне пожил.

– Мне там ужасно не понравилось, – призналась миссис Бейкер.

– Были мы как-то на большом чаепитии для военных – гостей собралось человек пятьсот. Самое высокое положение занимала жена генерала с пятью звездочкам, за ней – жена генерал-лейтенанта с тремя. Хозяйка приема, жена министра иностранных дел, поручила пятизвездочной леди разливать чай, а трехзвездочной – кофе. И что вы думаете, первая леди отказалась, потому как – цитирую – «Все знают, что кофе превосходит чай по рангу»! Вы где-нибудь такое слышали? – Банкир хихикнул. – Как выяснилось впоследствии, выше всех по рангу стоит виски.

– Сплошная суета, – заметила миссис Бейкер. – Люди постоянно переезжали с места на место, не успев обрасти ни привычками, ни манерами.

Мэри рассказала про традиции ирландского чая в Бостоне, который кипятили в круглых чанах на открытом огне и разливали жестяными черпаками.

– Ирландцы не заваривают чай, они его кипятят, – добавила она. – Напиток получается такой ядреный, что разъедает полировку на столе.

Наверняка существуют некие ритуальные расшаркивания, предваряющие серьезный разговор или действие, и чем важнее дело, тем дольше и непринужденнее беседа. Каждый должен внести свою лепту – перышко или цветной лоскуток. Если бы Мэри и миссис Бейкер не желали быть причастными к серьезному делу, они давно перешли бы на другие темы. Мистер Бейкер совершил возлияние, окропив вином землю нашей беседы, Мэри присоединилась. Ей было приятно и радостно видеть такое к себе участие. Настал черед миссис Бейкер и мой внести свой вклад, и я счел своим долгом пропустить даму вперед.

Она прибегла к тому же чайному источнику, что и другие.

– Помню, когда-то чая было несколько десятков видов. У каждой хозяйки был свой рецепт практически из всего! Надо полагать, не осталось ни единой травки, листика или цветка, с которым не придумали какой-нибудь чай. Теперь есть лишь два вида – индийский и китайский, последнего совсем мало. Помните чай с пижмой, с ромашкой, с листьями и цветами апельсина?.. А батистовый чай?

– Как это – батистовый чай? – спросила Мэри.

– Равные части кипятка и горячего молока. Дети такой чай обожают! Не похоже ни на молоко, ни на воду. – Про миссис Бейкер можно было сказать то же самое.

Наступил мой черед, и я хотел обронить пару нейтральных замечаний про Бостонское чаепитие, однако не всегда выходит, как мы того хотим. Сюрпризы случаются самопроизвольно, не дожидаясь разрешения.

– После службы я заснул, – неожиданно для самого себя сказал я. – И мне приснился Дэнни Тейлор, причем в ужасном кошмаре. Вы ведь помните Дэнни?

– Бедняга, – вздохнул мистер Бейкер.

– Когда-то мы были очень близки. У меня нет братьев. Наверное, мы с Дэнни были как братья. Конечно, я не справился, потому что не стал сторожем брату моему.

Мэри рассердилась, что я нарушил ход беседы. Она решила мне слегка отомстить.

– Итан дает ему деньги! Вряд ли это правильно. Дэнни их все равно пропивает.

– Ну-у! – протянул мистер Бейкер.

– Хотел бы я знать… В любом случае это был лишь полуденный кошмар. Я даю ему совсем немного – доллар-два. Что еще он может купить на такую мелочь? Возможно, будь у него деньги, он смог бы вылечиться.

– Да кто даст ему денег? – воскликнула Мэри. – Ведь это его убьет! Не правда ли, мистер Бейкер?

На меня рассердились все трое. Лучше бы я заговорил о Бостонском чаепитии.

– Бедняга, – повторил мистер Бейкер. – Тейлоры были славным родом. Мне здорово не по себе видеть его таким. И все же Мэри права. Вероятно, он упьется до смерти.

– Этим-то он и занимается. От меня ему ничего не угрожает: я не могу дать ему достойную сумму.

– Дело в принципе, – возразил мистер Бейкер.

Миссис Бейкер отметила с истинно женской жестокостью:

– Давно пора определить его в заведение, где о нем как следует позаботятся!

Удивительно, когда вместо того, чтобы использовать для прохода по минному полю тайных намерений и невидимых преград каждую подробность беседы, человеческий разум резвится и колобродит, развлекая себя игрой в жмурки или прятки. Я вполне отдавал себе отчет, что такое дом Бейкеров и дом Хоули: темные стены и шторы, мрачные фикусы, никогда не видевшие солнечного света, портреты, гравюры и воспоминания о прежних временах из фаянса и слоновой кости, из ткани и дерева, которые намертво скрепляют их с реальностью и стабильностью. Кресла меняются в зависимости от моды и степени удобства, зато сундуки и обеденные столы, книжные шкафы и письменные столы воплощают собой незыблемое прошлое. Хоули не просто семья, Хоули – дом. Поэтому бедняга Дэнни и держится за луг Тейлоров. Без земли, без семьи у него скоро и имени не останется. Судя по их тону, манере речи и настрою, эта троица его аннулировала. Некоторым нужен дом и прошлое, чтобы убедить в своем существовании самих себя, хотя связь эта по большей части надуманная. В магазине я продавец-неудачник, зато у себя дома я Хоули, так что я знаю, о чем говорю. Бейкер может протянуть руку помощи Хоули. Без дома меня бы тоже аннулировали. Не человек человеку, а дом дому. Исключение Дэнни Тейлора из реальности меня возмутило, но я был бессилен. Эта мысль заставила меня сосредоточиться и взять себя в руки. Бейкер намерен подреставрировать Хоули в обмен на активное участие в махинациях с вожделенным наследством Мэри. Вот я и ступил на край минного поля. Сердце мое ожесточилось против сего бескорыстного благотворителя. Оно покрылось броней, стало недоверчивым и коварным. По его указке на меня нахлынуло предчувствие боя и законов контролируемого бешенства, первый из которых гласит: лучшая защита – нападение.

– Мистер Бейкер, не стоит ходить вокруг да около. Вам лучше меня известно, как мой отец медленно, но верно потерял состояние Хоули. Я тогда был на войне. Как это случилось?

– Благие намерения и необдуманные решения…

– Я знаю, он был не от мира сего, и все же как именно это случилось?

– Видишь ли, время было такое. Все лихорадочно хватали акции. И он тоже.

– Был у него советчик?

– Он вложился в военно-техническое снабжение, которое к тому моменту уже устарело. Потом контракты расторгли, и он разорился.

– Вы были в Вашингтоне. Неужели не знали о контрактах?

– Только в общих чертах.

– Однако достаточно для того, чтобы не вкладываться самому.

– Да.

– Вы давали моему отцу советы по вкладам?

– Я был в Вашингтоне.

– Но вы знали, что он занял денег под залог имущества Хоули?

– Знал.

– И вы ему не отсоветовали?

– Я был в Вашингтоне.

– Тем не менее ваш банк обратил взыскание на имущество.

– Итан, у банка не было выбора. Ты знаешь сам.

– Да, знаю. Досадно, что вы не смогли ему отсоветовать.

– Не вини его, Итан.

– Теперь, немного разобравшись, не виню. Я и прежде его не осуждал, хотя не знал, что именно произошло.

Думаю, Бейкер заготовил вступительное слово. Утратив инициативу, он судорожно искал выход. Банкир покашлял, высморкался и вытер нос бумажным платком, достал из упаковки другой, промокнул им глаза, затем протер очки третьим платочком. У всех свои способы потянуть время. Знавал я одного любителя минут пять набивать и раскуривать трубку.

Когда он подготовился, я сказал:

– Я не имею ни малейшего права просить вас о помощи. Однако вы сами вспомнили о долговременных партнерских отношениях наших семейств.

– Отличные были люди, – кивнул мистер Бейкер. – Прекрасно разбирались в делах, придерживались консервативных взглядов…

– И при этом руководствовались здравым смыслом, сэр. Полагаю, в свое время они выбрали верный курс и держались его.

– Именно.

– Даже если приходилось пустить на дно или сжечь вражеский корабль?..

– Разумеется, они действовали с ведома правительства.

– Сэр, кажется, в тысяча восемьсот первом им пришлось держать ответ о том, кого следует считать врагами.

– После окончания войны многое подлежит пересмотру.

– Безусловно. Я вспомнил старые заслуги не для поддержания беседы. Откровенно говоря, мистер Бейкер, я хотел бы… так сказать, возродить состояние Хоули.

– Верный настрой, Итан! Я уж было решил, что ты утратил хватку.

– Утратил или же не развил ее как следует. Вы предлагали помочь. С чего мне начать?

– Беда в том, что у тебя нет начального капитала.

– Знаю. А будь у меня деньги, с чего следовало бы начать?

– Как бы нам не утомить наших леди, – заметил он. – Пожалуй, лучше перейдем в библиотеку. Деловые разговоры дамам скучны.

Миссис Бейкер поднялась.

– Я как раз хотела попросить Мэри помочь мне выбрать обои для большой спальни. Образцы наверху, Мэри.

– Я хотел, чтобы Мэри послушала…

Однако она пошла у Бейкеров на поводу, как я и предполагал.

– Я в бизнесе ничего не смыслю. Зато неплохо разбираюсь в обоях.

– Дорогая, это и тебя касается!

– Итан, я непременно запутаюсь. Ведь ты меня знаешь!

– Дорогая, пожалуй, без тебя я запутаюсь не меньше.

Вероятно, идея с обоями принадлежала мистеру Бейкеру. Вряд ли его жена выбирает их сама. Ни одна женщина не позарилась бы на темные обои с геометрическим рисунком, которыми была оклеена гостиная.

– Итак, – продолжил он, когда женщины вышли, – твоя проблема, Итан, в начальном капитале. Дом ваш не заложен. Под него можно взять ссуду.

– Не стану я этого делать.

– Уважаю твою позицию, однако больше у тебя ничего нет. Разве что наследство Мэри. Сумма невелика, но деньги делают деньги.

– Я не хочу трогать ее деньги. Это гарантия Мэри на будущее.

– Счет у вас общий, они просто лежат мертвым грузом.

– Предположим, я переборол угрызения совести. Что вы можете посоветовать?

– Ты хотя бы примерно представляешь, каково состояние ее матери?

– Нет. Вроде как она не бедствует.

Мистер Бейкер аккуратно протер очки.

– То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами.

– Разумеется.

– К счастью, ты не болтун. Как и все Хоули, за исключением, пожалуй, твоего отца. Я человек деловой и знаю, что скоро Нью-Бэйтаун начнет развиваться. Для этого у нас есть все: гавань, пляжи, источники пресной воды. Едва процесс пойдет, его не остановишь. Разумный предприниматель обязан помочь родному городу.

– И получить прибыль.

– Естественно.

– Почему не сложилось раньше?

– Понятно почему: в городском совете сидят ретрограды. Они живут прошлым. Они задерживают прогресс!

Мне всегда было любопытно, какова мера благотворительности в процессе получения прибыли. Если отбросить рассуждения о прогрессе и благе общества, намерения Бейкера можно свести к следующему: он и еще несколько ему подобных, то есть узкий круг избранных, будут поддерживать нынешнюю администрацию, пока не скупят или не возьмут под контроль все перспективные объекты. Потом они избавятся от городского совета и мэра, откроют двери прогрессу, и тогда выяснится, что они завладели каждой улицей, по которой он должен пройти. Из чистой сентиментальности банкир решил выделить и мне небольшую долю. Не знаю, сообщит ли он мне график работ или так далеко его энтузиазм не простирается, однако в общих чертах он меня в курс дела ввел. Городские выборы состоятся седьмого июля. К тому времени наши дальновидные дельцы должны взять силы прогресса под контроль.

Вряд ли найдется хоть один человек в этом мире, который не любит давать советов. Чем меньше энтузиазма показывал я, тем сильнее загорался мой учитель и тем больше подробностей он выдавал.

– Мне нужно об этом поразмыслить, сэр, – сказал я. – Что вам ясно как день, для меня загадка. И, разумеется, следует обсудить все с Мэри.

– А вот тут ты не прав! – воскликнул он. – Нынче в бизнесе слишком много юбок.

– Наследство-то ее!

– Лучшее, что ты можешь для нее сделать, – заработать денег. Женщинам это нравится гораздо больше.

– Надеюсь, вы не сочтете меня неблагодарным, мистер Бейкер. Соображаю я медленно. Мне нужно хорошенько все переварить. Вы слышали, что Марулло собрался в Италию?

Он прищурился.

– Навсегда?

– Нет, погостить.

– Что ж, надеюсь, он примет меры на случай, если с ним что-нибудь произойдет. Ведь Марулло уже не молод. Есть у него завещание?

– Не знаю.

– Если нагрянет толпа его родственничков, ты можешь и работы лишиться.

Я напустил спасительного тумана.

– Задали вы мне задачку… Хотелось бы мне знать еще кое-что: когда вы начнете?

– Скажу тебе вот что: развитие напрямую зависит от транспортного сообщения.

– Ну, скоростные автострады того и гляди до нас доберутся.

– Долго ждать. Нам нужны хорошие люди с хорошими деньгами, а они предпочитают путешествовать по воздуху.

– Аэропорта у нас нет.

– Вот-вот.

– Более того, у нас нет места для аэропорта, если только не снести холмы.

– Дорогое удовольствие. Затраты на рабочую силу выйдут запредельные.

– Так каков же план?

– Итан, доверься мне и прости, что не могу тебе сейчас ответить. Обещаю, если ты раздобудешь немного средств, то вступишь в дело на равных с другими. Ситуация непростая, но решаемая.

– Что ж, и за это большое спасибо.

– Давние партнеры должны друг друга держаться.

– Марулло входит в вашу группу?

– Ни в коем случае. Он идет своей дорогой вместе с ему подобными.

– Дела у них неплохи, верно?

– Увы, даже слишком. Не нравится мне, что к нам лезут иностранцы.

– И седьмого июля начнется кутерьма.

– Разве я это говорил?

– Нет, наверное, мне показалось.

– Именно.

Тут вернулась Мэри. Мы обменялись любезностями с хозяевами и пошли домой.

– Как они были к нам милы! Что он тебе сказал?

– Все как обычно. Я должен пустить в ход твои деньги, а я не хочу их трогать.

– Знаю, ты думаешь обо мне, дорогой! Но если ты не воспользуешься его советом, то ты дурак.

– Не нравится мне это дело, Мэри. Вдруг он ошибается? Ты останешься без средств.

– Вот что я скажу тебе, Итан: если не решишься ты, я сама возьму деньги и отнесу их ему! Честное слово!

– Дай мне поразмыслить как следует. Не хочу вмешивать тебя в эти дела.

– И не вмешивай! Деньги лежат на общем счету. Сам знаешь, что говорилось в предсказании.

– Господи, опять это предсказание!

– А я в него верю!

– Если я потеряю твои деньги, ты меня возненавидишь.

– Ни за что! Ты – моя судьба. Марджи так и сказала.

– Марджи сказала слова – кру́гом от них голова, помнить их буду всегда, до самого Судного дня.

– Не шути так!

– Пожалуй, я не шучу. Не дай предсказанию испортить сладость нашего краха.

– Разве чуточку денег нам навредит? Много не надо, пусть будет достаточно. – Я промолчал. – Ты не согласен?..

– О, дочь принца, достаточно денег не бывает. Одно из двух: денег либо нет, либо их недостаточно.

– Неправда!

– Еще какая правда. Помнишь техасского миллиардера, который недавно умер? Он жил в гостинице, сидел на чемоданах. Ни завещания, ни наследников – денег-то у него было недостаточно. Чем больше у тебя есть, тем меньше тебе хватает.

– Значит, сменить шторы в гостиной и завести котел побольше, чтобы четверо могли искупаться в один день, и мыть посуду горячей водой – грех? – саркастично заметила Мэри.

– Про грех и речи нет, моя дурашка. Я лишь констатировал факт, закон природы.

– Похоже, человеческую природу ты не особо уважаешь.

– Никто не говорит про человеческую природу, я имею в виду природу вообще, моя Мэри. Белки запасают орехов гикори в десять раз больше, чем смогут съесть. Гофер набивает живот до отвала, потом пихает еду за щеки, которые раздуваются, как мешки. А сколько меда, заготовленного на зиму, съедают умные пчелки?

Если Мэри сбить с толку, она выбрасывает струю гнева, как осьминог – струю чернил, и скрывается в этом темном облаке.

– Меня от тебя тошнит! – воскликнула она. – Почему ты не даешь никому хоть недолго побыть счастливым?

– Дорогая моя, дело-то не в этом. Боюсь я совсем другого: деньги приносят отчаяние и несчастье, тревогу и зависть.

Наверное, подсознательно она тоже этого боялась. Мэри прищурилась, поискала больное место, нашла и ударила зазубренными осколками слов.

– Нищий продавец заботится о том, как плохо ему будет богатым!.. Ты ведешь себя так, словно можешь урвать богатство в любой момент!

– Думаю, что да.

– Каким это образом?

– В том-то и проблема.

– Ты понятия не имеешь, что делать, иначе давно бы это сделал! Ты блефуешь! Ты всегда блефуешь!

Желание ранить порождает ярость. На меня накатила волна гнева. Мерзкие, гнусные слова поднялись из темных глубин будто яд.

– Смотри! – воскликнула Мэри. – Вон там! Видел?

– Где? Что?

– Мимо дерева и прямо к нам во двор!

– Мэри, что это было? Скажи! Что ты увидела?

В сумерках я заметил заигравшую на ее губах улыбку – ту самую потрясающую женскую улыбку. Ее принимают за мудрость, но это не совсем то, ведь если есть понимание, то мудрость становится не нужна.

– Ничего-то ты не видела, Мэри.

– Белку видела, но она убежала…

Я обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Давай-ка прогуляемся вокруг квартала.

И мы двинулись в ночь, не говоря ни слова, ведь слова были нам ни к чему.

Глава 8

В детстве я активно охотился на мелких зверюшек и с удовольствием их убивал. Кролики и белки, небольшие птицы, а позже и утки падали на землю искореженными ошметками костей, крови, меха и перьев. Во мне не было ни ненависти, ни злобы, ни чувства вины, мной двигала лишь дикарская изобретательность. От жажды убийства меня избавила война – я уподобился ребенку, объевшемуся сладостей. Ружейный выстрел больше не казался мне воплем неистового блаженства.

В начале весны к нам стала наведываться с визитами пара бойких кроликов. Особенно им полюбились садовые гвоздики Мэри – они объедали их под самый корень.

– Избавься от них, – велела Мэри.

Я достал свое охотничье ружье двенадцатого калибра, липкое от смазки, и отыскал несколько старых толстых патронов с дробью под номером пять. Вечером я сел на заднем крыльце и уложил обоих кроликов одним выстрелом. Потом зарыл пушистые комочки под старой сиренью, и в животе у меня заворочалась тоска.

Убивать я совершенно отвык. Человек привыкает ко всему: к массовым убийствам, захоронениям или даже казням; когда привыкаешь, дыба и клещи становятся просто рабочими инструментами.

Подождав, пока дети лягут спать, я сказал:

– Пойду немного прогуляюсь.

Мэри не спросила, куда и зачем я иду, как сделала бы всего пару дней назад.

– Ты надолго?

– Нет, не очень.

– Дожидаться тебя не буду – спать хочу, – заявила она.

По-видимому, она выбрала направление и успешно шла вперед, в отличие от меня. Я все еще расстраивался из-за кроликов. Вероятно, после того, как что-нибудь уничтожишь, вполне естественно попытаться восстановить равновесие, что-нибудь создав. Но разве именно это двигало мной тогда?

Я с трудом добрался до вонючей конуры, где жил Дэнни Тейлор. Возле полевой кровати на блюдечке горела свеча.

Дэнни пребывал в плачевном состоянии – мрачный, изможденный и подавленный. Его кожа отливала синевой. От вони, стоявшей в лачуге, где лежал немытый человек под засаленным одеялом, меня едва не стошнило. Его глаза были открыты и смотрели в никуда. Я думал, он будет бредить, поэтому крайне удивился, когда он заговорил внятно, в манере прежнего Дэнни Тейлора.

– Чего ты хочешь, Ит?

– Помочь тебе.

– Не думал, что ты настолько глуп.

– Ты болен.

– Думаешь, я сам не знаю? Еще как знаю. – Он пошарил под койкой и достал бутылку «Олд Форестер», полную на треть. – Выпьешь?

– Нет, Дэнни. Дорогое у тебя виски.

– Есть у меня друзья.

– Кто принес?

– Не важно. – Он отхлебнул и попытался проглотить, но это далось ему нелегко. Потом ему полегчало, и он рассмеялся. – Мой друг хотел поговорить о деле, а я его надул. Вырубился прежде, чем он успел высказаться. Он не знал, как мало мне надо. Хочешь поговорить о деле, Ит? Я ведь снова могу вырубиться.

– Дэнни, ты меня хоть немного любишь? Веришь мне? Хоть сколько-нибудь?

– Конечно, только едва доходит до дела, я сперва-наперво пьяница, и выпивка мне дороже всего.

– Если я найду денег, ты пойдешь лечиться?

Он поразительно быстро пришел в себя и стал похож на прежнего Дэнни.

– Ит, я мог бы ответить, что пойду. Но ты не знаешь пьяниц. Я возьму деньги и пропью.

– А если я заплачу напрямую больнице?

– Я пытаюсь тебе объяснить. Лягу лечиться с лучшими намерениями, а через несколько дней сбегу. Нельзя доверять пьянице, Ит. Не имеет значения, что я скажу или сделаю, – я все равно сбегу.

– Разве ты не хочешь завязать, Дэнни?

– Вряд ли. Думаю, ты знаешь, чего я хочу. – Он снова поднял бутылку, и я поразился скорости его реакции. Он не только стал прежним Дэнни, его чувства настолько обострились, что он прочел мои мысли. – Не обольщайся, это ненадолго. Алкоголь сначала стимулирует, потом угнетает нервную систему. Надеюсь, ты уйдешь раньше, чем это случится. Прямо сейчас мне кажется, что этого не произойдет. Так всегда бывает на подъеме. – Он всмотрелся в меня, и при тусклом свете его глаза влажно блеснули. – Ты предложил заплатить за мое лечение. А денег-то у тебя и нет, Итан!

– Достать несложно. Мэри осталось кое-что в наследство от брата.

– И ты отдашь его мне?

– Да.

– Несмотря на то что я велел тебе не верить пьянице? Несмотря на то что я заверил тебя, что возьму деньги и разобью твое сердце?

– Дэнни, ты и так его разбиваешь. Ты мне снился. Мы были на нашем старом месте – помнишь?

Он поднял бутылку, отставил ее и сказал:

– Нет, еще рано… еще рано. Ит, никогда-никогда не доверяй пьянице! На вид я ужасен, вылитый мертвец, а в глубине меня живет хитрый разум, замышляя против тебя. Прямо сейчас, в эту минуту, я человек, который был твоим другом. Я солгал насчет того, что вот-вот вырублюсь. Как бы я ни был пьян, про бутылку-то я помню.

– Погоди, – сказал я, – иначе это будет выглядеть… иначе ты начнешь и меня подозревать. Бутылку тебе принес Бейкер, верно?

– Да.

– Он хотел, чтобы ты кое-что подписал?

– Да, а я вырубился. – Он хихикнул и снова поднес бутылку к губам, однако при свете свечи я заметил, что наверх поднялся лишь маленький пузырек. Дэнни почти ничего не отпил.

– Об этом я тоже хотел с тобой поговорить, Дэнни. Ему нужна твоя земля?

– Да.

– Почему ты ее до сих пор не продал?

– Я же говорил. С землей я джентльмен, хотя и веду себя не по-джентльменски.

– Не продавай, Дэнни! Держись за нее.

– Тебе-то что? Почему бы и нет?

– Ради чувства собственного достоинства.

– Нет у меня никакого достоинства, сплошная рисовка.

– А вот и есть! Когда ты просил у меня денег, тебе было стыдно. Значит, есть и достоинство.

– А вот и нет! Я тебя обманул. Говорю же, пьяницы хитры! Я поставил тебя в неловкое положение, и ты дал мне доллар, потому что решил, будто мне стыдно. Не было мне стыдно! Просто хотелось выпить.

– Не продавай землю, Дэнни. Она очень дорогая. Бейкер знает ей цену. Он ничего не покупает просто так.

– И чем же она так ценна?

– Это единственное ровное место, которое годится для летного поля.

– Ясно.

– Если ты ее придержишь, то сможешь начать новую жизнь, Дэнни. Держись ее! Пройдешь лечение, выйдешь, а тебя ждет яичко в гнездышке.

– Ага, только гнездышко будет продано. Не лучше ли продать ее и пропить и… Когда сломается ветка, выпадет из колыбели детка-а! – визгливо пропел он и расхохотался. – Ты хочешь мою землю, Ит? Поэтому пришел?

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Мне и так хорошо.

– Позволь кое-что объяснить. Будь ты бездомным бродягой, мог бы жить как тебе заблагорассудится. Однако у тебя есть нечто, о чем грезят дальновидные граждане нашего города.

– Луг Тейлоров. И я никому его не отдам! Я тоже человек дальновидный. – Он любовно посмотрел на бутылку.

– Дэнни, это единственное место для аэропорта. Ключевое место! Оно нужно им непременно, иначе придется выравнивать холмы, а это слишком дорого.

– Тогда они у меня на крючке, и уж я-то подергаю за леску!

– Дэнни, ты кое-что забыл. Владелец недвижимости – ценный человек. Уже идут разговоры, что следует проявить милосердие и определить тебя в заведение, где о тебе позаботятся.

– Они не посмеют!

– Еще как посмеют, причем будут считать это благом. Сам знаешь, как это делается. Наш старый добрый судья объявит тебя неспособным заботиться о собственности. Назначит опекуна – понимаешь кого? Затрат потребуется немало, поэтому твою собственность, разумеется, придется продать, чтобы оплатить издержки, и угадай, кто ее купит?

Дэнни выслушал меня, сверкая глазами и приоткрыв рот. Потом он отвернулся.

– Ит, ты пытаешься меня напугать. Только со временем ты промахнулся. Зайди с утра, когда мне холодно и мир подобен зеленой блевоте. А сейчас я сильнее десятерых, потому что со мной бутылка! – Он помахал ею как мечом и сощурил сверкнувшие глаза. – Разве я не говорил тебе, Ит? Вроде говорил: ум пьяницы хитер и злобен.

– Я же объяснил тебе, что произойдет!

– Согласен. Знаю, это правда. Ты высказался. Но вместо того, чтобы меня напугать, ты меня рассердил. Только чокнутый может считать пьяницу беспомощным! Пьяница – особый механизм с особыми умениями. Я вполне способен дать отпор, именно этого я теперь и хочу!

– Молодчина! Эти слова я и хотел от тебя услышать.

Он смерил меня взглядом поверх горлышка бутылки, будто она была мушкой ружья.

– Ты одолжишь мне деньги Мэри?

– Да.

– Без гарантий?

– Да.

– Зная, что шанс не получить их обратно – тысяча против одного?

– Да.

– У пьяниц есть скверное свойство, Ит. Я тебе не верю. – Он облизал пересохшие губы. – Ты отдашь деньги мне в руки?

– Когда пожелаешь.

– Я ведь говорил тебе не давать!

– И все же я отдам.

На этот раз он запрокинул бутылку, и внутри поднялся большой пузырь. Глаза его загорелись еще ярче, но взгляд стал холодным и отстраненным, как у змеи.

– На этой неделе принести сможешь, Ит?

– Да.

– В среду?

– Да.

– У тебя есть пара баксов прямо сейчас?

Столько у меня и было – бумажный доллар, полтинник, четвертак, две монетки по десять центов, пятачок и три пенни. Я высыпал их в протянутую руку.

Он допил виски и бросил бутылку на пол.

– Никогда не считал тебя умным, Ит. Неужели ты не знаешь, что даже первичное лечение обойдется в тысячу долларов?

– Хорошо.

– Вот потеха! Ит, это не шахматы, а покер. Когда-то я неплохо играл в покер, увы, более чем неплохо. Ты надеешься, что я отдам тебе свой луг в качестве обеспечения. И что выпивки на тысячу долларов достаточно, чтобы меня убить, и аэропорт свалится тебе в руки.

– Дэнни, это мерзко.

– А я предупреждал, что мерзок.

– Разве ты не можешь представить, что я действительно хочу тебе помочь?

– Нет. Но я, пожалуй, могу сделать так, как ты сказал… Ты помнишь меня по старым денькам, Ит. Думаешь, я тебя не помню? В тебе всегда сидел неподкупный судья. Ладно. Что-то я трезвею. Бутылка пуста. Я ухожу. Моя цена – тысяча баксов.

– Хорошо.

– Наличными, в среду.

– Принесу.

– Никаких расписок, никаких подписей, ничего! И не думай, что знаешь меня, Итан, по старым добрым денькам. Моя подруга-бутылка все изменила. Нет у меня ни преданности, ни честности. Тебе останется только посмеяться над собой.

– Я просто хочу, чтобы ты попытался.

– Разумеется, Ит, попытаться я обещаю. Надеюсь, мне удалось тебя убедить – обещания пьяницы мало чего стоят. Просто принеси наличку. Оставайся сколько угодно. Мой дом – твой дом. Я ухожу. Увидимся в среду, Ит. – Он встал со старой армейской койки, отшвырнул одеяло и вышел, покачиваясь. Ширинка на брюках была расстегнута.

Я немного посидел, глядя, как оплывает свеча на блюдце. Все, что сказал Дэнни, было правдой, кроме одного, и на это я поставил. Где-то в глубине обломков таился Дэнни Тейлор. Вряд ли его можно так просто отсечь. Я любил Дэнни и был готов на… на то, о чем он попросит.

Вдалеке раздался его звучный, поддатый фальцет:

Милая лодка, как птица, лети,

Прямо свой курс держи,

Того, кто рожден быть королем,

К острову Скай неси.

Посидев в одиночестве, я задул свечу и пошел домой по Главной улице. Вилли в патрульной машине еще не спал.

– Сдается, слишком ты часто прогуливаешься, Ит, – заметил он.

– Сам знаешь, как бывает.

– Конечно. Весна. Дело-то молодое.

Мэри спала и улыбалась во сне, я скользнул под одеяло, и она почти проснулась. В животе ворочалась тоска – холодная и болезненная. Мэри повернулась на бок, почувствовала, как я нуждаюсь в ней, и обняла меня всем своим теплым, пахнущим травой телом. Я знал, что тоска пойдет на убыль, но прямо сейчас Мэри была мне очень нужна. Не знаю, проснулась ли она окончательно, тем не менее даже во сне она знала, что нужна мне.

А после она сказала:

– Полагаю, ты голоден.

– Да, моя Елена.

– Чего хочешь?

– Сэндвич с луком, а лучше два сэндвича на ржаном хлебе.

– Мне придется сделать и себе тоже, чтобы перебить запах.

– Разве тебе самой не хочется?

– Конечно.

Она пошлепала босыми ногами вниз по ступенькам и вскоре вернулась, неся два сэндвича, коробку молока и два стакана.

Лук попался довольно жгучий.

– Мэри, гордая моя ирландка, – начал я.

– Сначала прожуй.

– Ты действительно не хочешь вникать в мои дела?

– Ну, нет.

– Тогда намекну. Мне нужна тысяча долларов.

– Мистер Бейкер что-то посоветовал?

– В некотором роде. Но это секрет.

– Просто выпиши чек.

– Нет, дорогая, сходи за наличными. Заодно пусти в банке слух, что собралась покупать новую мебель, или ковер, или еще что-нибудь.

– Я не собираюсь ничего покупать.

– Соберешься.

– Это секрет?

– Ты сама сказала, что не хочешь ни во что вникать.

– Да, пожалуй. Да. Так будет лучше. Жгучий лучок! А мистер Бейкер одобрил бы?

– Еще как.

– Когда понадобятся деньги?

– Завтра.

– Не могу я есть этот лук! Хотя от меня уже и так воняет.

– Ты моя любимая!

– Никак не приду в себя после визита Марулло.

– В каком смысле?

– Явился к тебе домой. Принес конфеты.

– Пути Господни неисповедимы.

– Не кощунствуй! Пасха еще не кончилась.

– Кончилась. Сейчас уже четверть второго.

– Боже мой! Пора спать.

– Вот в чем разгадка – Шекспир[18].

– Все бы тебе шутить!

Однако я не шутил. Тоска никуда не делась, я о ней не думал, просто чувствовал резь и иногда спрашивал себя: отчего мне так больно? Человек привыкает ко всему, нужно лишь время. Давным-давно я устроился на динамитный завод развозить на тележке нитроглицерин. Платили хорошо, потому что работа была опасная. Сперва я переживал за каждый шаг, но через недельку-другую понял, что это работа как работа. Да ведь я даже с работой продавца свыкся! Привычное всегда кажется более привлекательным, чем нечто незнакомое.

Лежа в темноте и разглядывая мелькающие перед глазами красные точки, я размышлял над тем, что люди считают делом совести, и не мог найти изъяна в своих действиях. После выбора курса я задумался, смогу ли изменить направление или повернуть компас на девяносто градусов, и понял, что могу, но не хочу.

Я попал в иное измерение и пришел от него в восторг. Будто обнаружил новую группу мышц или сбылась моя детская мечта – уметь летать. Часто мне удается заново проиграть в голове события, сцены, беседы и выискать подробности, которых не заметил при первом проигрыше.

Мэри сочла приход Марулло с конфетами странным, и я склонен доверять ее чутью. Сперва я решил, что он благодарит меня за неподкупность. Однако вопрос Мэри заставил меня поискать другой ответ. Марулло не награждал за прошлые заслуги, он задабривал меня на будущее. Лично до меня ему не было дела, его интересовала лишь выгода, которую можно из меня извлечь. Я вернулся к его советам по торговле и разговору о Сицилии. Где-то там он и потерял уверенность. Что-то ему от меня понадобилось, чего-то он от меня ждет. Способ выяснить есть. Попрошу у него чего-нибудь, в чем при обычных обстоятельствах он откажет, и если получу, то буду знать, что застиг его врасплох и серьезно встревожил. Я отложил Марулло в сторону и перешел к Марджи. Марджи… Так вот сколько ей лет. Была в двадцатые годы песенка: «Марджи, я мечтаю о тебе всегда, Марджи, я готов бросить мир к твоим ногам…»

На фоне плавающих красных пятен я снова прокрутил эпизоды с Марджи, пытаясь не додумывать лишнего. Долгое время, года два точно, жила-была миссис Янг-Хант – подруга моей жены, предмет разговоров, которые я пропускал мимо ушей. Потом возникла Марджи Янг-Хант, за ней просто Марджи. Она наверняка заходила в магазин и до Великой Пятницы, только я не помню. В тот день она словно возвестила о себе. Вполне возможно, что раньше она не замечала меня, как я не замечал ее. Однако теперь она неизменно присутствует и выступает инициатором действий. Чего она хочет? Может, ей просто нечем заняться, кроме как вредить людям? Или у нее свои цели? Я подозреваю, она показала товар лицом, чтобы я заметил ее и думал о ней. Похоже, она затеяла игру со вторым предсказанием из лучших побуждений, желая покрасоваться перед нами и развлечь. Потом что-то случилось, и все пошло не так. Ни Мэри, ни я не сказали ничего, чтобы вызвать ее напряженность. Видела ли она змею на самом деле? Это объяснение – наиболее простое и вероятное. Может, она действительно обладает интуицией и способна угадывать чужие мысли. Я в это верю, потому что ей удалось застать меня в процессе метаморфозы, однако не исключено и совпадение. Тогда почему она сбежала в Монток, хотя вовсе не собиралась, снова сошлась с торговым агентом, выболтала все Марулло? Мне не верилось, что она способна брякнуть, не подумав. Где-то на чердаке среди книг была история жизни… Беринга? Нет, Баранова, Александра Баранова, русского губернатора начала девятнадцатого века. Вдруг там найдется упоминание об использовании Аляски в качестве тюрьмы для колдунов? Вряд ли такую историю можно выдумать. Надо как-нибудь проскользнуть наверх, пока Мэри спит.

Послышался скрип старых дубовых ступеней, потом еще и еще, и я понял, что это вовсе не усадка дома из-за перемены температуры. Эллен опять ходит во сне.

Разумеется, я люблю свою дочь, но иногда она меня пугает: порой мне кажется, что она родилась хитрой, завистливой и в то же время любящей. Она завидует своему брату и часто ревнует его ко мне. Еще мне кажется, что ее озабоченность вопросами пола пришла слишком рано. Наверное, отцы это всегда чувствуют. В раннем детстве ее интерес к мужским гениталиям изрядно нас смущал. Потом она вступила в пору тайных перемен. И никакой это был не невинный ангелочек, чей образ навеян модными журналами. Воздух в доме кипел от нервного напряжения, стены вибрировали от смутной тревоги. Я читал, что в Средние века девочек-подростков считали особо расположенными к колдовству, и меня это не удивляет. На какое-то время в нашем доме поселилось то, что мы в шутку окрестили барабашкой. Картины срывались со стен и падали, посуда разбивалась сама по себе. На чердаке гремели тяжелые шаги, в подвале – глухие удары. Не знаю, что их вызывало, но я счел за лучшее приглядывать за Эллен, следил за ее непонятными перемещениями по дому. Она вела себя как ночная кошка. Я уверял себя, что она не виновата в падениях картин, поломках и шуме, однако скоро выяснил, что без нее в доме ничего не происходит. Во время визитов барабашки она могла просто сидеть и смотреть в никуда, и все же ее присутствие было обязательно.

В детстве я слышал, что в старинном доме Хоули обитает дух нашего предка пуританина-пирата, однако, судя по утверждениям очевидцев, он был вполне приличным призраком, который лишь бродил и стонал, как ему и полагается. Под его незримым весом скрипели ступени, в преддверии смерти кого-нибудь из домашних он стучал в стены – все было пристойно. Барабашка был совершенно иной – злобный, подлый, бедовый, мстительный. Ни разу не сломал ничего, что не имело бы ценности. Потом он исчез. По-настоящему я в него не верил. Он был семейной шуткой, однако он действительно являлся, срывал со стен картины и разбивал фарфор.

Когда он исчез, Эллен начала ходить во сне, как сейчас. На лестнице раздавались ее медленные, уверенные шаги. Моя Мэри глубоко вздохнула и пробормотала что-то во сне. Поднялся ветерок и поворошил тени покрывающихся листвой ветвей на потолке.

Я тихонько выскользнул из постели и набросил халат; как и все, я верил, что будить лунатиков нельзя.

Может показаться, что я не люблю свою дочь, но это не так. Я люблю ее, хотя отчасти и побаиваюсь, потому что я ее не понимаю.

Если спускаться по лестнице ближе к стене, то ступени не скрипят. Я обнаружил это, шляясь по ночам в юности и пробираясь домой с заднего входа. Когда мне не хочется тревожить Мэри, я вспоминаю старые навыки. Ведя пальцами по стене, чтобы не оступиться, я тихо спустился вниз. От уличного фонаря шел тусклый узорчатый свет, угасая до полутьмы вдали от окна. И все же Эллен я разглядел. От нее будто исходило свечение, возможно, благодаря белой ночной рубашке. Лицо было в тени, руки и пальцы отражали свет. Она стояла перед сервантом, где хранились семейные сокровища, которым грош цена: вырезанные из кости нарвала спермацетовые киты и кораблики с оснасткой, пушками и командой, с гарпунщиком на носу, клыки и загнутые бивни моржей, маленькая модель «Красавицы Адэйр», покрытая сверкающим лаком, скрученные паруса и снасти побурели и запылились. Разные китайские штучки, которые капитаны привозили с Востока после того, как лишили воды Китая спермацетовых китов, всякая всячина вроде безделушек из слоновой кости и черного дерева, смеющиеся и хмурые божки, безмятежные и непристойные фигурки, цветы, вырезанные из розового кварца, мыльного камня и нефрита – да, даже из нефрита! – и прелестные полупрозрачные чашечки из тончайшего фарфора. Кое-что может оказаться ценным, вроде лошадок, полных жизни, несмотря на кажущуюся бесформенность, но это случайность чистой воды. Разве способны были мореходы, убийцы китов, отличать хорошее от плохого? Или все-таки способны?

Сервант всегда был для меня чем-то вроде святилища – как маски предков для римлян или лары и пенаты, а еще раньше – камни, упавшие с луны. У нас даже имелся корень мандрагоры – выросший из семени висельника и здорово смахивающий на человечка, и еще настоящая русалка, уже изрядно ветхая, искусно сшитая из верхней половины обезьянки и нижней половины рыбы. С годами она усохла, обнажились швы, но ее зубки по-прежнему скалились в звериной улыбке.

Полагаю, у каждой семьи есть волшебная реликвия, передающаяся из поколения в поколение. У нас это был – как бы сказать поточнее? – кусок полупрозрачного камня, то ли кварц, то ли жадеит, то ли мыльный камень. Круглый, четыре дюйма в диаметре и полтора в толщину. На поверхности вырезана бесконечная переплетающаяся фигура, которая одновременно движется и не движется. Она живая, хотя у нее нет ни головы, ни хвоста, ни конца, ни начала. Обработанный камень вовсе не скользкий, он на ощупь чуть липкий и всегда теплый. Его привез из Китая кто-то из моих предков-мореходов. Он волшебный – его приятно рассматривать, трогать, проводить им по щеке или поглаживать пальцами. Этот странный камень живет в серванте. Мальчиком, юношей и мужчиной мне дозволялось его трогать, держать в руках, только уносить было нельзя. По мере изменения моих потребностей менялся и камень – цвет, рисунок, фактура. Однажды я вообразил, что это женская грудь, потом он трансформировался в йони, распаленное и жаждущее. Вероятно, позже он обратился в мозг или даже в тайну, безначальное, бесконечное, вечно движущееся нечто – вопрос в себе, не нуждающийся ни в ответе, который его уничтожит, ни в начале, ни в конце, которые положат ему предел.

На серванте с колониальных времен сохранился латунный замок, в котором всегда торчал квадратный ключик.

Моя спящая дочь держала волшебный камень в руках, поглаживала его пальцами, ласкала, будто он был живой. Она прижала его к своей едва наметившейся груди, потом к щеке, потыкалась в него носом, как щенок, напевая низким голосом песню, похожую на страстный и тоскливый стон. В ней чувствовалась разрушительная сила. Сначала я испугался, вдруг она захочет разбить камень вдребезги или спрятать, потом понял, что в ее руках это мать, возлюбленный, дитя.

Я задумался, как разбудить ее, не напугав. И все же зачем лунатиков будят? Из опасения, что они могут причинить себе вред? Ни разу не слышал ни о каком вреде, если только их не растормошили. Есть ли у меня право вмешиваться? Ведь это не кошмарный сон, полный боли или страха, она вполне довольна и испытывает то, о чем бодрствующий человек понятия не имеет. Чего ради мне все портить? Я медленно отошел, сел в большое кресло и стал ждать.

В полутемной комнате роились частички искрящегося света, закручиваясь в облачка, как мошкара. По всей видимости, ничего такого не происходило, просто от усталости у меня рябило в глазах, но выглядело это довольно убедительно. И моя дочь Эллен действительно лучилась светом – не только белая ночная рубашка, еще и кожа. Я ясно различал ее лицо. Она больше не выглядела маленькой девочкой; ее лицо полностью сформировалось и принадлежало взрослой женщине. Губы были плотно сжаты, что обычно им не свойственно.

Немного погодя Эллен твердой рукой положила талисман точно на место, закрыла дверцы серванта и повернула в замке ключ. Она прошла мимо моего кресла и поднялась вверх по лестнице. Мне привиделись две вещи: во-первых, она шла походкой не девочки, а счастливой женщины, во-вторых, пока она шла, свечение вокруг нее медленно гасло. Может, эти впечатления были детищами моего разума, но третье-то мне точно не почудилось. Во время ее подъема по лестнице не скрипнула ни одна ступенька! Похоже, она шла вдоль стены, где ступени не стонут.

Я последовал за дочерью и обнаружил ее в постели крепко уснувшей и накрытой одеялом как следует. Она дышала ртом, и лицо ее было лицом спящего ребенка.

Повинуясь внезапному импульсу, я вновь спустился по лестнице, открыл сервант и взял камень в руки. Он еще хранил тепло Эллен. Как в детстве, я провел пальцем по бесконечной струящейся фигуре и успокоился. Благодаря камню я стал ближе к Эллен.

Интересно, сделал ли камень ее ближе ко мне и к Хоули?..

Глава 9

В понедельник вероломная весна вильнула обратно к зиме: полил холодный дождь, задул промозглый порывистый ветер, срывая нежные листочки чересчур доверчивых деревьев. Лихих любвеобильных воробьев, настроившихся на блудни, швыряло по газонам, будто ветошь, мимо курса и мимо цели, и они гневно чирикали, возмущаясь непостоянством погоды.

Я поприветствовал Рыжего Бейкера на его обзорной экскурсии, пушистый хвост стелился по ветру, словно боевой стяг. Мой старый знакомый щурился от дождя.

– Начиная с сегодняшнего дня, – обратился я к нему, – мы с тобой остаемся друзьями только для виду, однако я считаю своим долгом заявить, что за нашими улыбками скрывается зверская конкуренция, так сказать конфликт интересов. – Мне было что прибавить, но он спешил поскорее закончить свои дела и укрыться от непогоды.

Морф появился вовремя. Скорее всего, он меня поджидал.

– Ну и денек! – заметил он; его клеенчатый плащ хлопал на ветру и вился вокруг ног. – Слышал, вы нанесли светский визит моему боссу.

– Мне понадобился совет. Чаем меня тоже угостили.

– Не без этого.

– К совету прислушиваешься, только если он совпадает с тем, что надумал сам.

– Похоже, вы решили сделать вложение капитала.

– Мэри хочет прикупить новую мебель. Стоит женщине чего захотеть, и она обставляет это как удачное вложение.

– Не только женщины так делают, – заметил Морф. – Я и сам такой.

– Что ж, это ее деньги. Хочет прицениться, что и как.

На углу Главной ветер сорвал жестяной рекламный плакат с магазина игрушек Раппа и с диким скрежетом поволок его по улице; звук был словно машины столкнулись.

– Слышал я, будто ваш босс собирается съездить домой в Италию.

– Не знаю. Странно, что он никогда туда не ездил. У итальянцев такие дружные семьи.

– Найдется минутка для кофе?

– Мне нужно подметать. После праздника покупателей будет много.

– Ладно вам! Не жмитесь. Личный друг мистера Бейкера может позволить себе чашечку кофе. – Морф сказал это вовсе не так, как выглядит на бумаге. Он способен придать любой фразе вполне невинный и благой вид.

За все эти годы я ни разу не заходил поутру в кофейню при ресторане «Формачтер» – пожалуй, единственный из всех жителей нашего городка. Мы забрались на барные табуреты возле стойки, и мисс Линч, с которой я учился в школе, придвинула нам чашки, не расплескав кофе по блюдцам. Крошечный сливочник она поставила аккуратно, а пару кусочков сахара, завернутых в бумагу, швырнула словно игральные кости.

– Два очка! – воскликнул Морф.

Мисс Линч – вечная мисс. Теперь это обращение – часть ее имени, неотъемлемая часть ее самой. Похоже, ей никогда не удастся от него избавиться. С каждым годом ее нос краснеет все больше, только не от выпивки, а от хронического насморка.

– С добрым утром, Итан, – сказала она. – Что-нибудь празднуешь?

– Морф меня затащил, – признался я. Потом в качестве эксперимента добавил: – Энни.

Голова ее дернулась, как при звуке выстрела, потом до нее дошло, она улыбнулась и – верите или нет? – стала точь-в-точь похожа на девочку-пятиклассницу с красным носом и всем прочим.

– Рада тебя видеть, Итан, – проговорила она и вытерла нос бумажной салфеткой.

– Я поразился, когда услышал, – продолжил Морф. Он принялся разворачивать обертку на кусочке сахара. Ногти у него были отполированы до блеска. – Сначала тебе приходит в голову идея, потом с нею свыкаешься и понимаешь, что так оно и есть. Редко бывает иначе.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Роберт Браунинг. Песенка Пиппы. Перевод С. Шестакова.

2

У. Шекспир. Два веронца. Акт 4, сцена 2. Перевод В. Левика.

3

Генри Уодсворт Лонгфелло. «Постройка корабля».

4

Итан Аллен (1738–1889) – герой Войны за независимость США. В 1778 году был обвинен в государственной измене за попытку переговоров с Канадой о признании штата Вермонт британской территорией. Итан Аллен Хоули отмечает, что его предки Хоули «спутались» с вермонтскими Алленами.

5

«И как настал день…». Лука. 22:66–23:45.

6

В США есть детское суеверие: на трещину в асфальте наступаешь – мамину спину ломаешь.

7

Последняя строфа сонета Джона Мильтона «О своей слепоте». Перевод С. Шестакова.

8

Артемида – в греческой мифологии богиня охоты.

9

Матфей, 27:31–33.

10

Матфей, 27:46. «А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: «Или, Или! лама савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»

11

Цитата из «Алисы в Стране чудес» (1865) Льюиса Кэрролла. Глава 2. «Все страньше и страньше! – вскричала Алиса. От изумления она совсем забыла, как нужно говорить». Перевод Н. Демуровой.

12

Патрик Генри (1736–1799). Речь перед Законодательным собранием в Виргинии 23 марта 1775 года. Перевод, предположительно, Фурсенко А. А. «Свобода или смерть!» – Вопросы истории, 1976, № 2, с. 210–213.

13

Король жезлов предполагает, что человек должен сохранять равновесие и использовать свою силу мудро, чтобы подать хороший пример.

14

«И. Мюллер и компаньоны. Карточная фабрика». (фр.)

15

Господи, помилуй! (греч.)

16

Лука, 2–32.

17

15 февраля 1898 года линкор «Мэн» взорвался в порту Гаваны, 262 члена команды погибли, что послужило поводом к испано-американской войне и распространению лозунга «Помните Мэн!».

18

Гамлет. Акт III. Сцена 1. Перевод Б. Пастернака.