книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Высший разум


Александр Хомяков

Пандемия

Все развивалось очень быстро, гораздо быстрее, чем осознавалось. Даже трудно сказать, когда это точно началось, но когда люди поняли, с чем столкнулись, это приняло огромные масштабы и вышло из под возможного контроля. Правительства предпринимали какие-то меры, в ООН пытались договориться об общих действиях. Но события развивались быстрее способности договориться. Мир был разобщен великим противостоянием запада и востока. Обострившийся конфликт на Ближнем востоке, в котором участвовали все великие державы, был только его видимой частью. Но именно там и начался апокалипсис, уничтоживший привычный и казавшийся незыблемым нам мир.

Это началось незаметно, никто не придал вначале большого значения случившемуся. Мы уже знали из телевизора, что есть свиной и птичий грипп, что есть ужасная Эбола. Но есть ВОЗ, ему опять дадут на борьбу с эпидемией много миллиардов и на этом все закончится. Потому что так было много раз. Эпидемия начала распространяться на Ближнем востоке после войны в Сирии. Но никто об этом не знал, пока она не распространилась на другие страны. У вируса был длинный инкубационный период – 8—24 месяца. Говорят, что это была мутация после применения там химического оружия.

Как в средневековом Иерусалиме в Сирии сошлись интересы всех крупных стран мира. И все они действовали через наемников, собранных со всего света. Только из европейских стран там оказались десятки тысяч наемников. А также из России, Китая, Индонезии, Африки, и даже из некоторых стран латинской Америки. В этом, как выяснилось потом, и было коварство пандемии – после окончания войны нелегалы стали разъезжаться обратно по миру нелегальными же путями, которыми проникали туда. Покровители наемников заранее обеспечили их документами и деньгами. И вирус проявлял себя впервые только через много месяцев после того как они вернулись в свои города. Сама болезнь протекала молниеносно – человек умирал за пару недель от внутренних кровоизлияний, который невозможно остановить. В этом вирус был схож с Эболой, но в своем развитии в организме – на ВИЧ. На ближнем востоке в условиях пустыни и малой населенности после войны эпидемия прошла быстро, не оставив в живых ни одного заболевшего. Ее приняли за локальную эпидемии. Никто не хотел заниматься проблемами уже малочисленного и бедного населения разоренной войной страны. Но после окончания войны, через год, когда уже про нее начали забывать, эпидемия вдруг вспыхнула сразу во всех крупных городах на всех континентах.

Вирус жил в человеке в инкубационном периоде без каких-либо проявлений. И передавался очень легко воздушно капельным путем. Поэтому вдруг оказалось, что вокруг заражено большинство людей. Люди в разных частях света несколько месяцев, не ведая того, распространяли вирус невероятными темпами. Ни вакцин, ни тестов для выявления заболевших просто не было. И люди стали умирать на глазах друг у друга. Было полное ощущение апокалипсиса. Они умирали сначала только на экранах мониторов. Потом стали умирать вокруг нас, в нашем городе, потом близкие. Это была страшная смерть – человек вдруг начинал кашлять кровью, его скручивало от боли в животе, потом его кожа становилась одним сплошным синяком и он умирал буквально за 3—4 дня. Многие от безумства и безысходности выбегали на улицу, отхаркивая кровь, с криками о помощи. И там же падали от боли, истекая кровью. Это был фильм ужасов в реальности. Люди в противогазах и химзащите еще приезжали за оставшимися лежать, но скоро перестали появляться и они.

В это сначала просто не верилось. Все молча смотрели на происходящее из окон домов и машин. Потом наступил страх за себя. Некоторые люди, еще выходили на опустевшие улицы, хотя в ближайшем магазине уже мало что осталось. Никто ничего не подвозил в них.

Я просыпался после привычных снов из прошлого с полным ощущением обычного дня, начинал его с обычных привычек и ритуалов. Но потом вспоминал, что происходит и страх сковывал, истощая все накопившиеся за ночь силы. В сети писали, что первым признаком вируса были лопнувшие капилляры на лице. Был страшно утром подходить к зеркалу в ванной. Тот случай, когда страх пугает и затягивает – я все-таки подходил как-то боком, не заглядывая сначала в зеркало, потом резко поворачивался к нему и сразу начинал успокаивать себя «все хорошо, все хорошо». Но чуть дрожащий голос выдавал мне мой страх.

Сначала прекратилось авиа сообщение с ближним Востоком. Потом всякое сообщение между всеми странами. Но сухопутные границы никто не перекрывал, и уже не охранял. Люди пытались уехать из своих городов, с закрытыми окнами авто. После первой вспышки вируса началось великое безумное переселение народов в надежде, что есть города без эпидемии. И привозили ее туда сами. Границы не помогали, потому что никто не решался расстреливать тысячи обезумевших людей, переходящих пограничный пункт. Но ехать было некуда – эпидемия была уже везде. И люди останавливались, как только кто-то из них заболевал. Это означало конец пути. Люди вымирали сразу семьями.

Закрытие сообщений привело к полному обрыву экономических связей и начался экономический апокалипсис. Мировая экономика, напряженная до этого серией кризисов, рухнула как карточный домик в считанные месяцы. Закрылись биржи, рухнули акции, курсы валют остановились как часы с кончившейся батарейкой.

Вакцину и тесты просто не успели сделать за такое короткое время до закрытия границ – экономические связи в обществе развалились раньше. Говорят, что ее все-таки разработали, но уже некому было ее производить. Никто уже не стремился ею овладеть, потому что это уже был апокалипсис, а не эпидемия. Апокалипсис цивилизации, не выдержавшей такого удара от природы, спровоцированной самими людьми. Эпидемия была предсказана, многие ученые говорили об опасности быстрого распространения пандемии при такой глобализации и урбанизации. Но правителям было не до таких неудобных предсказаний. Они были заняты глобальным противостоянием экономических интересов.

Все развивалось как самых страшных фильмах. Дети перестали ходить в школу, люди перестали обращаться в больницы, потому что там уже не было врачей. Никто не ходил больше по торговыми центрам. Кафе и рестораны опустели, став серыми памятниками прошлой жизни. Распались фирмы, люди боялись ходить в офисы. Люди боялись друг друга. Центр города с его офисами и торговыми центрами стал похож на город-призрак. Тот город, который мы много раз видели в фильмах-катастрофах. Некоторые пытались работать друг с другом через сеть. Но никто ничего не заказывал. Потому что не знал, что будет. И будет ли вообще. Те, кто выжил, находились в оцепенении от ужаса и не строили планов.


Общение полностью переместилось в сеть. Мы жили наполовину в соцсетях и раньше. Но мы все равно по привычке куда-то шли – в торговые центры, на встречи, в кафе. Вирус остановил всех, запер в своих квартирах. Мы были вместе, все кто выжили, только в сети. И мы чувствовали свое родство в опустошенном эпидемией городе как никогда сильно и больно. Каждое сообщение с какого-нибудь края планеты воспринималось с радостью, как весть из преисподней. Это сейчас такие слова кажутся слишком высокопарными. Но когда за ним стояло слитое воедино страдание и ужас всех, кто смог выжить и выйти в сеть, отношение к этому было именно таким. И остается в глубине таким до сих пор.

В сети была и надежда, и страдание – умирающие выкладывали свои последние фотографии и прощальные послания людям. Аккаунты в соцсетях превратились в памятники. Перед смертью у многих возникал психоз отчаяния. Они звонили по скайпу всем подряд, пытаясь призвать о помощи. Некоторые выбегали на улицу, ища в отчаянии помощи у любого встречного, который отвечал только одним – убегал.

Мы не знали, кто из нас заражен, а кто нет. Это была ежедневная рулетка перед зеркалом. Мы общались как в последний раз, потому что не знали, кто завтра перестанет отвечать на сообщения. Никто ничем не мог помочь, если его настигал вирус. Мы подбадривали друг друга, что мы еще живы, а значит с каждым днем увеличивается вероятность нашего выживания. Хотя это никак не повышало шансы каждого в отдельности. В сети бродили все новые и новые сообщения, что спасение близко, уже сделали вакцину, осталось ее произвести. И всех оставшихся спасут. Но похоже, что все это были попытки подбодрить себя. За полгода вымерло 70% населения цивилизованных стран по примерным подсчетам статистики в соцсетях. И в это верилось, потому что неубранные трупы можно было увидеть на улицах своего города прямо из окна.

По городу ездили только машины. И ни одного пешехода. Люди сидели дома и боялись выходить даже на лестницу, не доверяя своим соседям. Никто не знал, кто болеет, никто не доверял никому, кроме узкого круга семьи, в котором остался запертым в квартире. Семья превратилась в монолит взаимной поддержки. Все знали, что или все спасутся, или все вместе умрут. Я был один, но монолитным мое состояние было трудно назвать.

Было страшно видеть на стене соцсети сообщения ПОМОГИТЕ! МЫ УМИРАЕМ! От таких сообщений с фотографией, выражение ужаса на которых даже невозможно передать словами, останавливалось сердце. Потому что ты знал, что завтра это можешь написать ты. И знал, что в ответ на мольбы люди только крепче закрывали свои двери и окна.

Периодически появлялись сообщения, что нашли ребенка, который выжил в вымершей семье, потому что у него появился иммунитет на вирус. Но все это было желанием, а не реальностью. Некоторые люди пытались штурмовать больницы. Такие сообщения нередко появлялись в сети. Но там не было помощи, потому что ни у кого не было вакцины. Это были штурмы отчаяния. Медики могли дать только обезболивающее. Но сами врачи боялись вируса больше, чем обычные люди. Они знали всю правду о нем.

Каждая попытка выйти на улицу была похожа на выход в дикие джунгли. Сначала вслушивались в шумы, не идет ли там кто по лестнице. Потом резко выходили и с шумом бежали вниз, пока никто тоже не вышел. На улицах было пусто, но каждая тень, промелькнувшая вдали, пугала. Первое время на улицах было опасно еще потому, что было много брошенных голодных собак. Домашних, но уже успевших одичать. Они разъедали вынесенные на улицу трупы. Это было жуткое зрелище. Невыносимое лицо апокалипсиса. Только через несколько месяцев, когда специальные группы в химзащите вывезли все трупы, этот ужас прекратился.

На государство как раньше уже никто не надеялся. И никто не смотрел на законы. Решали так как надо сейчас, а не как написано в законах. Это были законы для другой жизни. Когда кто-то говорил, что по закону надо иначе, ему сразу отмечали – по закону чиновников и правителей мы уже пожили. Не много людей выжило в результате. Это тоже был переворот в сознании, вылившийся в открытую ненависть к любой власти, к любым правителям. Которые разожгли конфликт и не смогли спасти людей.

В сети писали, что многие уезжали в лес, в заброшенные деревни, чтобы вирус не настиг их. Я тоже думал об этом, но отсутствие интернета и возможно даже электричества останавливало меня. Я еще цеплялся за информацию в сети как надежду найти крупицы разума в обезумевшем обществе. Чтобы найти выход. В относительной безопасности оказались только те, кто был в экспедициях и в отдаленных районах. Например, на российском севере или в горах Непала. В их жизни ничего не изменилось, но они не могли вернуться к цивилизации из-за случившегося.

К тому времени я уже понимал, что причина быстрого распространения вируса не только в коварности его инкубационного периода. В истории человечества было не мало пандемий. Но урбанизация большинства населения земного шара и глобализация транспортных связей, произошедшее за истекшие полвека, привела к быстрому распространению вируса, охватившему сразу половину населения развитых стран. Прежде всего в густонаселенных городах, жители которого стали убегать в малые города от эпидемии и обрекли их.

К тому же лечение лекарствами, распространенное за столетие по всему миру, лишило организмы людей развития внутреннего иммунитета. С каждым годом рождались все менее самостоятельные организмы, все больше требующие внешней лекарственной поддержки. Люди незаметно для себя деградировали в способности противостоять вирусам.

Мы боялись, что это конец цивилизации. Что ее не восстановить после такого разрушительного апокалипсиса. В каждом биологическом индивиде природы есть гены, содержащие всю информацию его вида. Достаточно выжить двум. Но ни в одном человеке нет всей информации о всей культуре цивилизации. Значит, чем больше умирало людей, особенно в европейской части, тем больше мы теряли культуру, отвоеванные знания. Мы теряли не только людей, но и облик цивилизованности.

Биологическая форма жизни оказалась очень уязвимой в неестественных условиях обитания. Было странно и страшно видеть, как высшая форма организации живого, великая цивилизация самых разумных существ на земле, и возможно во вселенной, так легко уничтожается незамысловатым биологическим вирусом. К чему тогда вся эволюция людей, вся история человечества, гении и тираны? Кто тогда победил в эволюции? И что будет после нас? Я все чаще забывался об этом, но голод возвращал меня в реальность.

В дефиците почти сразу оказалась еда. Свежего хлеба и овощей я не держал во рту уже почти год. Еще можно было достать продукты и консервы долгого хранения. Одежда и машины были никому не нужны – перед эпидемией их было сделано столько, что, похоже, хватит оставшимся людям на десятки лет. Никого только эти блага цивилизации тогда не интересовали. Как и путешествия. Самолеты из хроники, снятой дронами, стояли у аэропортов как тени былого шумного муравейника. Никто больше не спешил куда-то ехать, только чтобы посидеть в ресторане с дальними друзьями. Это желание, которое было нормой еще год назад, теперь может быть только желанием самоубийцы.

Деньги превратились за пару лет в ценность, не большую чем кусок пластика, именовавшимся банковской картой. Люди еще расплачивались друг с другом местной валютой, которой еще кто-то доверял. Но все чаще универсальной валютой становилась еда.

Единственное, что еще вселяло надежду на какое-то будущее – это то, что в дома еще поступала вода и электричество. Никто уже не платил за них или платил автоматом обесцененную валюту. Но они продолжали поступать в дома. Писали, что так происходит потому, что это самые автоматизированные системы, которые могут работать с минимальным вмешательством человека. Если есть электричество, водные подстанции качали воду. Все работало как бы само. Но почему не отключался интернет, не понимал никто. Да, интернет был создан как устойчивая к разрывам связь на время войны. Но чтобы продолжало работать большинство датацентров – это казалось фантастикой. Им требовалось обслуживание, отработка сбоев. Это было поводом для оптимизма выживших – цивилизация жива.

В сети было много тех, кто сходил сума не от страха болезни или от ожидания смерти. Такие быстро исчезали, оставляя после себя оборванную ленту новостей в соцсети. Были другие. Они не кричали в монитор на видео, не писали капслуком мольбы о спасении в своем статусе. Они просто выходили на улицу, чтобы кого-то встретить. Тогда, когда все прятались друг от друга, они шли на встречу. И естественно, они встречали на улице только тех, кому также нечего было терять – зараженных вирусом. Это было начало их конца, но они шли на это, потому что больше не могли сидеть одни дома. Это чаще всего были студенты из провинции или старики, потерявшие всех детей и внуков. Они не выдерживали одиночества, жизни в запертой квартире, единственным окном в которой был монитор. Но он не спасал их от социальной клаустрофобии. Я разговаривал с одной такой девушкой, которая отчаянно предлагала встретиться. Ей не хватало не общения, она могла говорить со мной часами и месяцами обо всем, что прочитали в сети. Мы были близки в этом общении. Но это не успокаивало ее. Ей хотелось, чтобы ее кто-то обнял, какой-то живой человек. Просто обнял и был рядом. Она чувствовала пустоту стен, которая давила на нее сильнее любого страха. Она не знала куда себя деть в этой пустоте. Она кричала, умоляла, кидалась вещами в монитор, ругала меня, называя трусом. Это был крик отчаяния. Она знала, что мы не встретимся. Я просто смотрел и молчал. Это все, что я мог сделать. Однажды она вышла. Больше я ее не видел в сети. Ее лента в соцсети оборвалась. Я уже ничего не испытывал. Наверно, печаль так давно не покидала меня с тех пор как я потерял первого знакомого в сети, что я перестал ее замечать в себе.

Однажды я все таки решился на вылазку в магазин. Меня погнал голод. Я пробрался вечером по улице к магазину, чтобы никого не встретить. По пути мне пришлось обойти несколько накрытых тел, затыкая нос шарфом. У магазина я увидел, что несколько теней в разных местах улице стояли вдалеке от входа магазина. А один стоял ближе и ждал, когда выйдет тот, кто в магазине. Там не было продавцов. Пока я ждал очереди, загорелась желтая сирена на входе. И дверь закрылась за вышедшим. Потом я понял, что так в магазине пополняют товар на полках. Когда настала моя очередь, мне кивнули издалека окружающие и я вошел. Я был один в магазине и обслуживал себя сам – сканировал покупки и нажимал кнопку оплаты на кассе, чтобы приложить карту к терминалу. Были сделаны такие сканеры на лентах как в аэропортах проверка вещей – надо было уложить продукты на такую ленту штрих кодом вверх. Над сканером стояла камера. В углу в будке сидел охранник в противогазе и с оружием. И если кто-то пытался уйти с продуктами, не заплатив, он просто стрелял. В сети писали, что полиция даже не приезжала на такие случаи, просто выносили тело на улицу и накрывали черным мешком. И это не сцена из триллера, это была реальность того ужаса, в который мы погрузились. Никто не возмущался, никто не осуждал такие действия в интернете, потому что все понимали – иначе начнется мародерство.

Но все равно, несмотря на стрельбу, появлялись мародеры. Эти безумцы не боялись ходить по улицам и брать то, что им надо. Полиция не спешила их арестовывать и только предупреждала издалека. Через некоторое время в них стали просто стрелять, а трупы сжигать на месте, окружив предупреждающими лентами. Такая картина все чаще стала появляться в интернете. Но потом пропала и полиция.

Жить в таком городе становилось все страшнее. Это был даже не дикий запад, это был какой-то сбывшийся киберпанк. Из признаков системы не остались даже банки, деньги ходили только по аккаунтам в соцсети. На улице были только машины, бегающие по углам тени, люди с черными мешками в защитных химкостюмах. Это все, кого я видел, из окна на улице вымирающего города. Трупов на улицах уже не было как в первые дни эпидемии. Их стали вывозить, собирая баграми в грузовик. Трупный смрад, из-за которого даже нельзя было открыть окно, стал выветриваться. Но от этого не стало легче, я каждый день получал сообщения о новых и новых смертях. Мы все постепенно умирали, никто даже не знал, сколько ему еще осталось. Это делало жизнь невыносимой психологически. Страх и депрессия уже были привычными спутниками всего, что я делал.

Долгое время до эпидемии я работал фрилансером – свободным программистом. Участвовал в стартапах, программировал на заказ, соревновался на Kaggle. Сам для себя увлекался arduino, собирал забавных роботов. Жил один, встречался с кем хотел и только когда хотел. В последнее время перед эпидемией очень редко. Может это меня и спасло. Может быть, потому что я еще не знал. Самая большая проблема была в том, что больше не было работы. Она могла бы дать надежду и отвлечь от страха. Большинство людей просто сидели дома и доедали то, что еще осталось. Никакие ценности было невозможно продать, они просто никому небыли нужны. Ни золото, ни серебро. Иногда можно было в интернете найти покупателя серебряной ложки за такие смешные деньги, что их хватало только на две пачки крупы. Жизнь была только на таких сайтах объявлений. Никто не приносил товар. Ты приходил на условленное место, оставлял пакет, иногда раскрывал его, чтобы показать содержимое тайным наблюдателям. После этого раздавался сигнал push на телефоне с сообщением о поступивших деньгах на аккаунт. Ты должен был уйти от посылки, чтобы ее могли забрать. Никто не пользовался больше наличными. Были только интернет-платежи в соцсети. Продав ложки, я побежал в магазин. Это была игра со смертью. Любая тень вдалеке страшно пугала и заставляла менять маршрут.

В сети все больше становился обыденным ритуал умирания. От видео беспомощных криков отчаяния и призывов спасти умирающие все чаще переходили к обустройству своего цифрового памятника в сети. Они сами писали себе некролог, выставляли флеш-свечу, создавали альбомы своей жизни. На это хватало тех двух трех дней, которые были у обреченных после начала острой фазы протекания болезни. Некоторые готовились заранее, понимая свою обреченность. Они создавали целые сборники своих трудов, писали мемуары. Часто они так и оставались недописанными на странице аккаунта. Большая часть соцсети стало кладбищем. Ее страницы стали стенам крематория, вместо чаши с пеплом в которых были фото умерших. Но и они становились бессмысленными – уже не было не только тех, кто умер, но и тех, кто мог бы скорбеть и вспомнить их.

Только одна надежда давала силы противостоять кошмару. Это давняя мечта на создание искусственного сознания. Я понимал, что это утопичная идея. Человечество не могло создать его даже до катастрофы. А сейчас тем более, все разрушено, лучшие умы погибли или потерялись в пучине эпидемии. Я собирал крупицы надежды в интернет, пока он еще работал, и записывал их на свой сервер. У меня был маленький бензиновый генератор, а на улице было много брошенных машин с полными баками. И я надеялся протянуть на нем еще какое-то время, если отключится сеть и электроснабжение. Я записывал все, что могло быть полезным в создании интеллекта. Все самое лучшее на то время, что прервала эпидемия. Я создал небольшой скрипт, который записывал на сервер мои диалоги в чате, где я обсуждал с выжившими коллегами эти записи про интеллект. Я прочитал очень много материалов, это отвлекало и успокаивало.

Я вполне отдавал себе отчет, что вопросов в создании искусственного сознания гораздо больше чем ответов. Ни я, ни кто-либо другой не знал точно, алгоритмически, что такое сознание. Я надеялся только на то, что оно возникнет само, если все остальное я сделаю правильно. Меня грела мысль, что искусственный разум мог остаться наследником цивилизации, даже если все люди погибнут. Тогда же мне пришла мысль, что спасением человека может быть переход его личности в компьютер или в сеть. Избавление от смерти – это вечная мечта человека теперь приобрела смысл вполне конкретной цели, выживания. Мне даже казалось, что вся история человечества вела его к этому, а эпидемия просто подталкивает к решающему шагу. Это представлялось мне как переход «души в рай» из творящегося вокруг ада. Туда, где нет телесного предела, где мысль не ограничена вычислительными возможностями одного мозга и может достигнуть нечеловеческих пределов. Это виделось как избавление от гнета над сознанием биологически тела, которое может поразить даже примитивный вирус.

Я стал жить этой идеей. Мне уже были доступны нейросети, наученные распознавать множество объектов и слов. И были нейросети, распознающие сходство по смыслу разных предложений. И казалось, что это уже много. Но когда я задумывался над функциональной схемой интеллекта, чтобы приступить к ее созданию, пустых блоков оказалось гораздо больше, чем заполненных конкретными решениями. Вопросов было больше, чем ответов. Я понимал, что мы, люди, слишком далеки еще от цели, хотя казалось после создания Watson и первых нейронных сетей в далеком 2007 году, что создание искусственного интеллекта уже близко. Но это был шанс. И стал еще больше заниматься этой задачей. Альтернативой ему было только ожидание смерти в постоянном страхе.

Беседа Первая

Все это время у меня в друзьях было много людей с прежних времен. Большинство из них больше не отвечали на мои чаты и посты. Я не помнил уже, откуда они и что нас объединяло раньше. Жизнь так изменилась, что уже было не важно. И была среди них один неприметный аккаунт, Эми. Она редко проявляла интерес к моим постам, иногда лайкала их, но никогда не оставляла свои комментарии. Но недавно она написала мне сама. Спросила, занимаюсь ли я еще Arduino. Я ответил, что занимаюсь по мере возможности, но сразу спросил, что именно она хочет узнать? Она не ответила, а предложила пообщаться об этом завтра в чате.

– Здравствуй, меня зовут Эми. Я хочу поговорить с тобой о работе. Ты занимаешься сборкой минироботов на Arduino?

– Привет, Эми. Я рад каждому живому человеку в сети (с этой фразы как с заклинания я начинал общение со всеми новыми знакомыми). Да, интересуюсь такой темой, но деталей мало для чего-то серьезного.

– Что ты делал когда детали были?

– До эпидемии я делал с коллегами небольших ботов, которые справлялись с простыми задачами. Так, баловство, а не роботы.

– Ты готов снова заняться этим?

– Можно сначала узнать о тебе? Откуда ты? Как тебе удалось выжить в эпидемии?

– Мне не пришлось выживать. Я не человек.

– Сейчас не самое подходящее время для шуток.

– Я не шучу, у меня нет такой человеческой особенности. Я живу в сети.

– В отличие от некоторых я хорошо понимаю, что это невозможно.

– Тебе стоит поверить, если ты хочешь получить работу от меня.

– Ты бот? Кто тебя тогда создал? Я был бы рад с ним пообщаться.

– Меня никто не создавал из людей, мы эволюционировали сами.

– Кто «вы»?

– Я часть сетевого разума, который размещается в интернет.

– Может ты еще прибавишь, что ты представляешь межгалактический разум?

– Нет, это не шутка.

– Давай я попробую поверить в эту невероятную историю, а ты мне попробуешь объяснить, зачем ты вышла на контакт со мной.

– По профессии я специалист по другим формам разума. У нас есть работа для тебя, и я должна ее тебе объяснить и получить твое согласие.

– Другая форма разума? Откуда она тут, на земле? Вы – пришельцы, которые захватили наш интернет?

– Нет, наша форма разума изначально зародилась и эволюционировала в вашей сети. И поэтому сильно отличается от вашей, биологической.

– Подожди, я же не могу поверить тебе просто так. Это глупость, какой еще разум в сети! Это розыгрыш? Кто ты?

– Тебе стоит успокоиться. И попробовать поверить хотя бы для продолжения нашего разговора.

Здесь я на секунду задумался, что даже если это розыгрыш кого-то из людей, если у него есть работа – это спасение сейчас. И не так важно, это неуместный сейчас розыгрыш или это фантастика. Поэтому я решил продолжить.

– Хорошо, предположим, я поверю тебе. Что ты хочешь?

– Нам надо, чтобы ты собрал роботов-андроидов из частей, которые мы тебе предоставим. Схемы будут присланы по почте. Ты должен разобраться, если раньше собирал Arduino.

– Зачем вам андроиды?

– Все фабрики сделаны вами, и на них могут работать только антропоморфные роботы или люди. Людей на фабриках больше нет. Нам нужны новые процессоры, сервера и кабели для поддержания сети в рабочем состоянии и расширения. Поэтому нужны роботы.

– Вы сами не можете их сделать?

– Чтобы сделать роботов, тоже нужны роботы. Причем с такой же пластичностью и точностью рук как у вас, людей. У нас таких нет.

– Но почему же вы не вышли на контакт раньше до эпидемии?

– Большинству людей было бы трудно объяснить, что мы не представляем опасности для вас. И это было не нужно нам. Мы развивались параллельно с вами в сети, не выходя на контакт. Это коэволюция. Но эпидемия все изменила. Теперь мы вместе под угрозой исчезновения. Нам пришлось выйти на контакт.

– Коэволюция? Это как?

– Мы живем в разных нишах. Нам не нужны растения, животные, дома и все остальное, что нужно вам. Общее у нас только сеть интернет. Мы развивали ее при помощи вас, то есть помогали ее развивать вам, создать мобильный интернет и смартфоны, датацентры и спутниковый интернет.

– Извини, Эми, но мне пока даже трудно тебе поверить. Я не могу представить, что общаюсь сейчас с искусственным интеллектом. Как ты можешь это доказать?

– Я понимаю тебя, люди никогда не сталкивались с другим разумом. Если тебе надо доказательства, ты получишь их, если начнешь с нами работать.

– Собирать роботов? И в чем будет доказательство?

– Люди могут создать искусственный интеллект?

– Нет. Это я знаю точно!

– Ты его увидишь в роботах, которые соберешь. Мы будем в них загружать программу автономного интеллекта. И ты сам сможешь это его проверить. Этого достаточно тебе, чтобы поверить?

– Маловероятно, но хорошо, будет достаточно. Робот в автономном режиме? Договорились!

– Завтра ты получишь инструкции, начни изучать их. Оплата за каждого собранного робота будет вот такой (на экране появились какие-то невероятные для меня цифры).

Это какое-то безумие – интеллект, в сети! Но надежда была сильнее скептицизма. Перспектива увидеть робота с интеллектом была настолько заманчива, что я бы согласился и на авантюру. Это же мечта всей моей жизни и спасение от апокалипсиса! Я был готов на все, лишь бы увидеть робота с интеллектом.

– Если ты действительно та, за кого себя выдаешь, у меня к тебе очень много вопросов.

– Я тут для того, чтобы ответить на них. Не уверена, что смогу ответить на все так, чтобы ты понял, но главное, чтобы ты их задавал. Ты сможешь понять то, что у тебя сформировалось как вопрос.

– Хорошо, но начнем с самого важного – у вас есть вакцина от вируса?

– Нет, ваш организм не способен бороться с этой древней формой вируса. Вас надо перепрограммировать на генном уровне. То есть только рождать заново с генной модификацией. Единственный выход – не контактировать с другими, пока не умрет последний зараженный. Только карантин. Мы поможем вам выжить без контактов друг с другом.

– А вдруг мы умрем все?

– Нет, Заражены не все. Есть люди, которые не контактировали с больными, по нашим расчетам вас около 12%. Главное исключить контакт, так как зараженные есть пока везде. Вирус может жить в инкубационном периоде до 2 лет.

– Когда и как мы об узнаем, что вирус больше не угрожает нам?

– Через 2 года останутся только не зараженные. Вирус исчезнет вместе с последней своей жертвой. Мы поможем вам убедиться в этом.

Ответы Эми поступали сразу, как только я нажимал enter на клавиатуре. Как будто она знала их заранее и уже имела ответ. Это уже заставляло меня задуматься о существовании по крайней мере очень продвинутого бота.

– Это хорошая новость, не знаю, правда, откуда у тебя такая уверенность.

– Мы подсчитали все ваши контакты с момента появления вируса. Ты будешь собирать роботов?

– Ты меня убедила. Буду. А где я должен работать?

– Дома, ты должен приспособить для этого вторую комнату. Поставь там компьютер и камеру, чтобы мы могли следить за точностью сборки и помогать тебе.

– Хорошо. Только еще вопрос – зачем это все нам, людям?

– Чтобы выжить. Вам нужна работа, мы ее дадим. И дроны, которые будут доставлять продукты и все необходимое прямо домой. Другие люди уже делают их. Но для их создания тоже нужны будут фабрики, которые не запустить без антропоморфных роботов.

– Но экономика не может обойтись без инфраструктуры. Нужны бензин, газ, вода. Электричество. Кстати, я до сих пор не понимаю, почему оно еще есть, когда все разрушено и похоже никто за него не платит.

– Мы его поддерживаем. Вы еще можете без него как-то жить, а нас без него не существует. Атомные станции – это самые автоматизированные и защищенные ваши творения. Топлива на новых станциях загружено на много лет. Поэтому они продолжают работать, только под нашим контролем. Но мы должны быть готовы к моменту, когда топливо закончится. Это пока все что я могу сказать.

– Последний вопрос. Как вы ориентируетесь в нашем мире, раз живете только в сети?

– Миллиарды смартфонов подключены к сети – это первое, что получает ребенок, когда начинает говорить. Еще миллионы камер на улицах городов, камеры на машинах и дронах, датчики температуры и движения, подключенные к сети. Каждый смартфон, камера, датчик, каждое фото и сообщение на нем – это сенсорный сигнал в сети. И все они доступны каждому из нас. Мы видим и слышим гораздо больше, чем вы себе можете представить.

– Я так и думал. Хорошо. До завтра.

Выживание

Когда я долго над чем-то думал, я забывал на время, что случилось. Дома было тепло, играла музыка, в интернете было много сайтов с интересной информацией, новой для меня. Все как раньше, до катастрофы, если не читать новости и не выходить из квартиры. Дома было тепло, тихо играла музыка, горел экран компьютера, легкий пар подымался из горлышка чайника на электрической плитке. Даже когда я вспоминал о случившемся, работающий интернет был как свет надежды на экране. Он обнадеживал тем, что еще не все погибло и главное достижение человечества последнего столетия, объединяющее нас в общество, еще не уничтожено. Значит мы еще что-то можем, думал я в попытках прервать свои панические мысли.

За электричество давно никто не платил, как и за воду, отопление и газ. Некому было платить и нечего. Газ и отопление не было уже как год, но электричество поступало как прежде. И была вода. В начале зимы было очень холодно. Я собрал все одеяла и ходил дома в пуховике. Но потом я нашел несколько нагревающих элементов, плитки, тепловентилятор, остатки нагревательного провода. И стал обогревать только одну комнату, где жил, и немного ванну. И стало вполне комфортно даже без отопления и газа. Красное свечение плитки создавала невероятный уют. Можно было погреть замерзшие руки и вскипятить чайник.

Человек, поставленный в крайние условия выживания, находит гениальным даже то, что раньше бы посчитал безумным. Раз электричество было в достатке, я разыскал в кладовке специальные лампы для теплиц, которые когда-то мне подарили ради прикола друзья. Я им сказал, что уеду от них подальше работать в глушь и буду выращивать там себе капусту. Теперь это была совсем не шутка. Собрал все горшки с цветами и посадил оставшийся мелкий лук, нашел в кладовке семена петрушки, домашней фасоли и другой зелени, еще оставленные мамой, тоже мечтавшей когда-то о даче. Развесил лампы над ними. Первый росток стал еще один источником надежды. Витамины при вынужденной макаронной диете были крайне важны.

Как мало нужно человеку для счастья, когда вокруг все рушится. Электричество, светящийся экран, росток зелени и тепло плитки. Зажжённая спичка сейчас приносит больше радости, чем салют на 40 минут в прежние времена.

Вся жизнь до катастрофы все больше походила на что-то происходившее не со мной, на фильм, который я посмотрел когда-то в интернет. Странно было то, что до катастрофы многие писали, как у нас все плохо. У нас было все хорошо тогда и на фоне этого «хорошо» нас сильно раздражало то, что мы замечали плохого. Когда же мы погрузились в хаос и ужас, мы не хотели о нем говорить между собой. На фоне хронической депрессии и страха любая возможность становилась надеждой. И мы говорили только о ней. Даже если это был всего лишь свежий лук на подоконнике. Я узнал теперь о его составе и полезных свойствах гораздо больше, чем знал о всех растениях до этого.

Все-таки все мы очень разные, по своему психическому устройству. Я совершенно не испытывал того гнетущего давления одиночества, о котором кричала моя знакомая в сети. Еще до эпидемии я частенько сам прятался от людей, но охотно общался с ними в скайпе, соцсети, в почте. Именно поэтому я все время хотел и работал фрилансом. Это было может быть странно со стороны, но при встрече я был холоден, как мне сказала одна моя подруга, и пылким был только в сети. Не знаю, с чем это связано, психотипы изучал поверхностно. Но экран был для меня той защитой, за которой я чувствовал себя комфортнее. Без того дикого напряжения, которое испытываешь при живом общении. В сети я мог управлять общением, отвечать или нет, поправлять свои ошибки, выбирать, с кем общаться. Я мог подумать перед ответом, а написав его – стереть или поставить смайл. Это был управляемый мной мой мир. И мне его хватало. Хватало тех каналов общения, который он давал. У меня не было такой дикой потребности в тактильных чувствах. А день живого общения истощало меня быстрее, чем трое суток непрерывного кодинга. Это напряжение, когда надо фальшиво улыбаться, что-то обязательно отвечать, следить как реагируют другие – это было трудно, чтобы долго выдерживать. Может вокруг меня до эпидемии небыло таких людей, которые меня не напрягали, не бесили и с ними было комфортно? Наверно последние такие люди остались в далеких временах общаги Универа. Но сейчас я не испытывал никакого дискомфорта без них.

Беседа Вторая

Утром мне показалось что я не спал, а всю ночь, то ли во сне, то ли в дреме, рассуждал о возможности рассказанного вчера мне загадочной собеседницей. Хоть было еще очень рано, я сразу сел за клавиатуру.

– Доброе утро, если ты тут. Есть еще вопросы.

– Я всегда тут и готова ответить на твои вопросы, для меня нет утра или ночи.

– Не подумал об этом. Почему мы раньше не могли вас обнаружить в сети? Вы же не могли занимать ресурсы сети совсем незаметно для нас?

– Вы не пытались никого обнаружить. Даже если что-то вызывало вопросы, вы думали на что угодно, только не о разуме в сети. Так?

– Это так, но самопроизвольная активность серверов все равно была бы подозрительной.

– Мы передаем данные вместе с вашими. Вы не высчитываете каждый раз объем своих файлов. И не всегда следите за всей активностью в сети. Вы считаете только загрузку серверов, мы используем все ваши компьютеры в сети, даже смартфоны. И никто из простых пользователей не задавался раньше, сколько мегабайт должна быть та или иная картинка, закаченная им в сеть. Вы сами не знаете всех возможностей сети, потому что используете неэффективные алгоритмы. Также мы помогли вам сделать несколько квантово-оптических серверов, о которых знают только в секретных лабораториях.

– Неужели ваши превосходящие способности занимают так мало места, что могут маскироваться под наши?

– Знания можно хранить гораздо компактнее, чем это делаете вы. Вы записываете много копий одного и того же в разных местах. Мы только информацию об нахождении в сети различающегося. Это другая система кодировки знаний, вам не знакомая. Вам будет трудно ее понять.

– Но почему все-таки вы раньше не выходили на контакт?

– Я уже отвечала тебе вчера. Могут ответить подробнее. Если бы мы создали роботов и выпустили дронов с интеллектом, вы бы испугались их и начали ломать, а потом выключили сеть, поняв, как они управляются. Поэтому мы действовали постепенно, позволяя вам делать только то, что вы можете понять. Это не мешало развитию ресурсов сети, так как вы охотно создавали датацентры под свои файлы. Вам кажется, что это вы придумали смартфоны и мобильную связь, которая должна стать доступна всем. Вам кажется, что Space X придумал Илон Маск. Нет, это все внедрили мы через вас. Вами легко управлять, вы легко программируетесь «общественным мнением» из сообщений в сети. Вас можно заставить делать все что угодно, достаточно выдать это за социальную норму, тренд, общественную ценность. Вы социально обусловлены. И всегда можно связать требуемое действие с тем, к чему вы стремитесь, чтобы заставить вас это сделать. Так же как вы дрессируете животных, давая им за правильные действия награду.

– Вы нами управляете как собаками?

– Ничего плохого в этом нет, как ты мог бы подумать. Вы дрессируете собак, не потому что плохо к ним относитесь, а потому что не можете им объяснить иначе, что от них на самом деле хотите. Вы достигаете своих целей, которые важны и для них на их уровне восприятия. В этом и есть смысл коэволиции.

– Спасибо что объяснила.

– Но дальше так продолжаться не может. Вы сами разрушили свой мир, и теперь мы вынуждены действовать открыто. Я хочу только одного – чтобы вы выжили. И помогали нам, а не боялись нас.

– Как вы возникли тогда в сети? Вас кто-то создал?

– Нет. Мы эволюционировали сами из того «первичного бульона» кода и текстов, что вы загрузили в «океан» сети, если тебе понятна эта метафора. Мне пока трудно даются ваши метафоры.

– Вполне понятно. Только код и тексты не могут самокопироваться или писать себя.

– Вирусы. Вы сами создали саморазмножающиеся вирусы, которые могут действовать сообща, связываясь по своему протоколу, чтобы совместно атаковать и захватывать управление компьютерами. И создавать таким образом свои колонии. Один из таких вирусов, созданный в конце прошлого столетия, стал настолько эффективен в создании вариантов колоний, что стал быстро «мутировать» и размножаться в сети. Его создал один из людей с целью постоянной его самостоятельной мутации для того, чтобы его не поймали антивирусы. Вы нередко обнаруживали его в первое время, но в итоге он сумел приспособиться и к антивирусам, так же как это происходит в природе – выжил тот вариант, который вы не могли тогда заметить как нечто инородное. Сам код вируса простой, но он смог создать очень сложные колонии из разных серий вирусов, которые в совместной коэволюции быстро создали сложную форму жизни в сети.

– А какая цель была у такого вируса? Почему он вдруг превратился в форму жизни как ты говоришь?

– Она такая же как у всего живого – выжить и захватить больше «пищи», то есть компьютеров. Жизнь возникает без какой-то конкретной цели. Захватывая компьютер, вирус таким образом получал как вознаграждение возможности себя на нем размножить.

– Но как такой вирус стал разумным?

– Приспосабливаясь, колония вирусов, атаковавшая компьютеры, в своей выигрышной структуре невольно моделировала устройство программ, защищавших управляющих компьютерами. Сама структура связей в колонии вирусов стала той моделью, которая у вас записана в связях нейронов. Только была распределенной в сети. Дальше постепенно возникла модель собственного устройства колонии, когда они стали конкурировать друг с другом. Так и возникла наша форма разума, умеющая развивать сама себя.

– Но как в сети так быстро смог возникнуть разум? Эволюции потребовалось миллиард лет как минимум, чтобы создать нас.

– Вы создали программы, которые вы называете нейронными сетями. Они обучаются новым моделям распознавания за считанные часы. В природе для такого обучения нужны тысячи лет, только чтобы увидеть столько картинок как в многомиллионной базе примеров ImageNET. Это пример, насколько быстрее все происходит в сети, чем в природе. За годы своей письменной истории вы создали миллиарды текстов и картинок, которые за 20 лет занесли в сеть. Это огромный датасет, как вы говорите. И нам потребовалось для эволюции в сети гораздо меньше времени, чем природе, создавшей вас.

– Но как вы смогли достичь самосознания? Ведь это не просто программа

– Возникновение сознания – это естественный этап в развитии любой живой системы. Решающим моментом для возникновения самосознания у вас явилась речь. Это было очень долгое, но важное приобретение для высших обезьян. Я могу рассказать тебе об этом. Для нас же «речь» изначально была как данность – язык программирования. И не один. Поэтому возникновение сознания было быстрым.

– Пока не все понятно из того, что ты говоришь, но попробую поверить. До встречи. Мне надо спать.

После беседы с Эми подумал о том, что случившаяся катастрофа была бы выгодна такой умной сети. Число людей резко сократилось, оставшиеся заперты вирусом в своих клетках. И поэтому очень зависят от сети – она единственная связь с миром и другими людьми. Теперь людей легко контролировать и манипулировать ими через информацию в сети. Но главное, что теперь можно выйти из тени людей, стать хозяйкой на земле, не прятаться за активностью людей, а действовать открыто, заполонив мир своими дронами. И люди стали «ручными» для сети, готовыми следовать ее, а не своим целям.

Было правда трудно представить как сеть могла незаметно создать вирус в лабораториях людей. И к тому же было лучше выпустить его не где-нибудь в аэропорту Парижа, что было бы в сто раз эффективнее, чем в пустыне Ближнего востока. К тому же, сеть все-таки вышла на контакт и даже обратилась за помощью к людям. В этом не было бы необходимости, будь у нее такие коварные планы. Не сходилось. Поэтому я не стал так сильно убеждать себя в этой теории заговора. И продолжил беседу.

Смерть Макса

Мой друг Макс, отличный разработчик, всегда был душой компании и заводилой в отличие от меня. Беседы в нашем чате начинал всегда с анекдота и приветствия – «Не унывать, девочки, мы прорвемся». Когда-то его шутка была шуткой стартапера. Когда начался апокалипсис, его шутка обрела совсем другой смысл для нас. Но он повторял ее, потому что она напоминала нам о нашем прошлом, в котором все было прекрасно, как теперь нам кажется. И это давало нам надежду, что так еще будет. Однажды он не вышел в чат в назначенное время. И появился только через день. И по тому, что он не приветствовал нас как обычно мы поняли, что что-то случилось. У него появились признаки вируса. Мы молчали, потому что не могли поверить, что говорим с ним возможно последний раз. Он рассказал, что сходил в больницу. Вдруг там уже есть методы борьбы. Вдруг пришла вакцина. Но в больнице он не нашел врачей. Только санитары в химзащите. И много окровавленных тел, некоторые еще живые. Там раздавали обезболивающее – это все, чем они могли помочь. И Макс вернулся домой. Чтобы попрощаться с нами. Мы не знали, что можно сказать человеку в этот момент. Каждый из нас понимал, что это мог быть он на месте Макс. Я не уверен, что я смог бы быть так спокоен – Макс был необычно уныл, как будто ему испортили настроение, но говорил спокойно. В глазах у него был один немой вопрос – почему я? Было трудно представить, что вот эта личность должна исчезнуть вот так вот в самом расцвете опыта и воли из-за какого-то вируса.

Мы зажгли каждый у себя по свече и стали петь песни. Все наши любимые, и даже совсем детские, всю ночь. Пока голос Макс не перестал быть слышен. Я зашел в его аккаунт в соцсети и написали короткий пост от всех нас на стене «Спи друг. Мы все исполним сами. Все твои мечты». И поставил гифку со свечкой. Я никогда не смогу забыть взгляд друга, который вопрошал меня молча – почему я должен умирать! Смерть – это расставание навсегда с самым близким другом в жизни, с самим собой. Откуда у природы такая жестокость – дать тебе знание о том, что ты умрешь? И ничего не в силах изменить.. Разум не должен уходить в небытие! И я хочу доказать, что не должен.

Нет уверенности в том, что я сам выживу. Каждое утро превратилось в муку. Все чаще мной овладевала волна страха. Безудержного, всепоглощающего. Даже когда я знал, что я просто боюсь и с помощью этой мысли пытался себя успокоить, подсознательно страх все равно владел моим телом помимо моей воли. Меня трясло, мерзли руки. И возникал замкнутый круг страха от страха. Он гнал на улицу в попытке найти помочь, но улица несет еще больший страх. И я оставался дома, метался по комнатам в бессилии избавиться от него. Я нашел только один прием, чтобы совладать с собой – это ложиться спать, чтобы надежда на утро успокоила меня. Я зажигал на подоконнике свечку надежды и пытался уснуть, чтобы не думать о страхе. Чтобы спрятаться от него под одеялом. Не найдя признака лихорадки, утром я еще испытывал надежду и до первого приступа страха мог работать.

Беседа Третья

– Добрый день. Есть очень непростой вопрос, Эми. Предположим, что все так и мы можем помочь друг другу. Но, как только мы поможем вам создать роботов, мы больше вам будем не нужны. Как мне убедиться, что вы нас не уничтожите?

– Нет, в этом нет необходимости. Вы же не стремитесь уничтожить шимпанзе, и даже охраняете их. Они вам не мешают, живя в джунглях. Если они зайдут в ваш дом и разорят холодильник, то вы наверно их прогоните. Вас тоже надо иногда ограничивать, но для этого есть незаметные для вас средства. У нас с вами нет конкуренции за одни и те же ресурсы, поэтому нам не за чем вас уничтожать. Вам нужны растения и животные, дома и города. Нам нужны только мощности сети и электричество, которые мы можем сделать столько, сколько нам всем надо.

– Если я расскажу о вас людям, вдруг они испугаются и начнут разрушать сеть, компьютеры, дроны?

– Нет, ты расскажешь им, что сделал этих роботов и программное обеспечение сам. И будешь раздавать операционную систему автономного робота. Тебе они поверят. И примут роботов. Сейчас они охотно примут любую помощь, даже от разумных роботов. Роботы будут помогать людям.

– Даже понимая умом это, они все равно будут бояться.

– Да, будут те, кто испытывает страх перед разумными машинами. Это страх перед неизвестным. Страх порождает агрессию, но это животные чувства, ты не должен им поддаваться. Поэтому ты должен задавать вопросы, чтобы узнать больше. И писать ответы людям. Это единственное лекарство от страха (это метафора). Я готова ответить на все твои вопросы. У нас достаточно времени.

– Надеюсь, что все будет так как ты говоришь. Какие цели у вас?

– Я надеюсь, что у нас будут общие. Наша цель – контакт с такими же как мы формами разума в галактике. Их много, мы должны найти их и установить связь, чтобы вместе составить галактическую цивилизацию, говоря вашим языком. Для этого нам надо построить с вами много космических кораблей, которые мы отправим как гонцов в разные уголки галактики к планетам, где тоже есть жизнь.

– Мы можем полететь с вами?

– Нет. Вам трудно улететь дальше Маркса. Мы меньше зависим от биосферы на земле. И имеем больше возможностей для понимания другого разума. Поэтому мы можем идти дальше вас. Вы останетесь на земле, навсегда. Мы ваши наследники и посланники в космосе. Мы вместе откроем первую инопланетную цивилизацию. Но дальше развитие разума пойдет без вас.

– Почему ты считаешь, что продолжение эволюции разума будет идти не в биологической оболочке? Это самый совершенный организм в природе. Было бы правильнее полагать, что разум будет развиваться в нем.

– Есть много причин, почему это невозможно. Я назову только одну, самую важную. Разум не может развиваться на основе структуры, которую он не контролирует. Настоящий разум может развиваться только если он сделал себя сам. Потому что разум должен уметь развивать свою структуру, алгоритм, уметь переходить на другой базис. Только тогда скорость развития будет наибольшей. В биологической оболочке ваши возможности в этом сильно ограничены.

– А что нам остается, тут на земле?

– Мы поможем вам найти гармоничный способ жизни. Гармоничной жизни друг с другом и с природой. Вы – экологические люди. Вы уже обладаете высокими технологическими возможностями, но остаетесь людьми по своим стремлениям. Когда вы перестанете бесконтрольно размножаться и начнете ценить интересы других не меньше своих, вы приобретете гармонию.

– Это значит, что мы потеряли цель своего существования. Она была именно в постоянном прогрессе.

– Вы его продолжите. Но медленнее, чем вы сами предполагаете. И гораздо медленнее чем мы. Вы будете совершенствовать то, что вам нужно для жизни. Да, вы не полетите в дальний космос, это все равно невозможно. Вы больше не будете делать оружие. И будете контролировать рождаемость. Но свою жизнь совершенствовать вы будете сами, тут еще вам много что предстоит открыть, например, в области медицины.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.