Артур Василевский

Земля чужих созвездий

Автор выражает благодарность своей внучке Маргарите Субхангуловой за помощь в работе над этой книгой

Глава 1

Пламя пылало так, что небо, казалось, сейчас расплавится и голубым воском стечет на землю. То есть в море. Полыхал остров – огненный столб вырывался из него не как при обычном пожаре, а так, словно кто-то с адской силой дул снизу, из неведомых подводных, а может, и подземных глубин, злобно радуясь при мысли о том, как его огнемет из преисподней бьет ввысь, вгоняя в шок тех, кому довелось видеть это. Этого быть не может! – пусть застрянет мысль в оцепеневшем мозгу. Нет. Это сон. Сон! Такое может быть только во сне!..

Мысль «Это сон! Сон!» – забилась, пробилась и спасительно затопила и бьющий в небеса огонь и весь этот мир – из него точно выдернули стержень, он пошатнулся, мягко потек… и Вивиан Гатлинг со счастливым облегчением поняла, что это и вправду был сон.

Он легко, бумажно смялся, но при этом властно втянул Вивиан в некую теплую мглу и вбросил оттуда сюда. Из сна в явь.

Открыв глаза, она секунд двадцать осознавала, что она дома, в своей нью-йоркской квартире, за окном радостное летнее утро, из гостиной доносятся неразборчивые голоса, позвякиванье посуды, шуршание газеты – значит, Реджинальд уже распорядился насчет завтрака и сейчас придет сюда будить ее.

Улыбнувшись, Вивиан поспешно встала, накинула на пеньюар нежно-бирюзовый шелковый халатик, сунула ноги в шлепанцы и, на ходу энергично растерев лицо, отправилась в гостиную. Муж предпочитал завтракать там.

Но прежде, чем выйти из комнаты, она по давней привычке подошла к настольному календарю, перевернула листок. 21 июня 1937 года, понедельник. «Здравствуй, новая неделя!» – еще раз улыбнулась Вивиан и поторопилась в гостиную.

Когда она вошла, столовые приборы были уже размещены на столе, из-под крышки кофейника струился ароматный парок, а горничная, молодая мексиканка Долорес в безупречно белом переднике и столь же белоснежной крахмальной «короне» на угольно-черных волосах, уже выходила из комнаты с пустым подносом в руках.

– Доброе утро, синьора, – сверкнула она ослепительной улыбкой.

– Буэнос диас, Долли, – в шутку ответила миссис Гатлинг, и девушка негромко засмеялась, без труда уловив тон хозяйки: та, будучи в хорошем настроении, частенько заговаривала со служанкой по-испански, как бы чуть-чуть поддразнивая.

Улыбнулся и Реджинальд.

– Доброе утро, дорогая! Завтрак готов, прошу к столу. Утренним туалетом можно заняться и после.

И отложил небрежно сложенную свежую «Нью-Йорк Таймс».

– Что пишут? – спросила Вивиан, подсаживаясь к столу и берясь за кофейник.

Вопрос был задан из вежливости – супруге не терпелось рассказать мужу необычайный сон, но с юных лет крепко-накрепко встроенные в голову правила этикета требовали начать беседу с нейтральных пустяков.

– Что пишут? – Реджинальд усмехнулся, намазывая аппетитно подрумяненный тост апельсиновым джемом. – Пишут то, что скоро нас, кораблестроителей, будут списывать за ненадобностью.

Вивиан понимала, что муж так замысловато иронизирует – успела изучить за более чем десять лет совместной жизни, – но опять-таки деликатность воспитания вынудила ее задать пустой вопрос:

– Любопытно. Прямо так и пишут?

– Нет, – спокойно ответил Реджинальд. – Разумеется, прямо так не сказано. Но вот взгляни…

Он развернул газету, и Вивиан увидела большое, чуть не в четверть полосы фото: трое устало улыбающихся, заметно изможденных парней в кожаных регланах с меховыми воротниками и мягких бесформенных кепках – странноватая, конечно, одежда для середины июня.

– Пилоты, – догадалась Вивиан, безошибочно угадав в них иностранцев – по курткам и кепкам.

– Совершенно верно, – подтвердил Реджинальд. – Русские. Совершили рекордный рейс из России через Северный полюс сюда, к нам. Сели где-то в штате Вашингтон… ну, это не важно. Словом, успех налицо!

Вивиан усмехнулась уголками рта:

– Мне кажется, я поняла ход твоей мысли.

Ты хочешь сказать, что авиация вытеснит корабли?

– В общем, да, – Реджинальд отложил газету, вновь взялся за кофе. – Все-то, разумеется, не вытеснит. И не завтра это случится. Но этот полет через полюс еще один шаг в будущее, вслед за Линдбергом и прочими. Не берусь сказать, когда пассажирские самолеты станут летать из Европы в Америку, но это, бесспорно, будет. И вот тогда-то огромные пассажирские пароходы, такие как «Нормандия», «Куин Мэри»… да и наш бедняга «Франклин», попросту станут не нужны. Большинство людей предпочтет летать, что в десятки раз быстрей, чем плыть…

И мистер Гатлинг вознаградил себя за этот прогноз глотком кофе.

Поворот темы к «Бенджамену Франклину» пришелся как нельзя кстати. Вивиан увидела возможность изящно подхватить разговор в нужном ключе.

– Да, «Франклин»… – произнесла она с легким вздохом. – Ты знаешь, иногда мне кажется, что это было так давно, словно в другой жизни. Остров погибших кораблей, Слейтон, все те люди… А иногда это прошлое вдруг само возьмет и вернется, не спросив. Странно, не правда ли?.. И вот этой ночью, представь себе…

Так плавно она подошла к рассказу про диковинный сон – и описала его четко, ясно и красочно. Дар слова у нее имелся.

Супруг, однако, ничего странного в сновидении не усмотрел.

– Да, – молвил он с особой интонацией. – Теперь это навсегда с нами. Ведь это самое яркое, что было в нашей жизни, не так ли?

Вивиан должна была согласиться, что да, так. В конце концов, благодаря «Франклину», Симпкинсу, острову… всему тому необычайному сцеплению обстоятельств они с Реджинальдом нашли друг друга и тоже, хотелось бы верить, навсегда.

Сказав так, она невольно сравнила тогдашнего Реджинальда с нынешним. Этот, тридцатисемилетний Реджинальд Гатлинг был, конечно, несравненно солиднее, осанистее и основательнее того, которого юная мисс Кингман впервые увидела на борту «Бенджамена Франклина» при столь драматических обстоятельствах. Да и она сама вот уже сколько лет не мисс Кингман, но миссис Гатлинг, мать двух прелестных детишек: девятилетней Мэри и шестилетнего Генри, – почтенная светская дама, для которой вся эта романтика в виде исчезнувших островов, скрывшихся под чужим именем преступников – теперь давно прошедшее прошлое, плюсквамперфектум, как говорят немцы.

Но ведь оно зачем-то возвращается! Зачем-то норовит напомнить о себе. Зачем?..

Не успела миссис Гатлинг внятно осмыслить этот вопрос, как резко грянул телефонный звонок.

* * *

Со словами: «Кто бы это мог быть?..» – произнесенными довольно равнодушно, Реджинальд прошел к аппарату.

– Слушаю, – сказал он, глядя на жену, и по мере того, как слушал, выражение его лица шутливо менялось: сперва он сделал большие глаза, потом изобразил сочувственное внимание к собеседнику, а под конец заговорил с преувеличенно-изысканной любезностью аристократа из прошлого века:

– Да, разумеется. Будем рады видеть вас и услышать подробности этого, несомненно, увлекательного дела. Ждем… – Все это с легчайшей, почти неуловимой иронией.

Положив трубку и видя недоуменно-заинтересованный взгляд жены, Реджинальд позволил себе немного поиграть на ее интересе: сделать паузу, после чего многозначительно произнести:

– Послушайте, миссис Гатлинг. Давно ли вы стали видеть вещие сны?..

Секунда понадобилась Вивиан, чтобы разгадать загадки супруга.

– Неужели Симпкинс? – указала она глазами на телефон.

– Он самый, – смеясь, Реджинальд вернулся за стол. – Все со своей идеей фикс. Что-то новое отыскал, спешит поделиться. Я не против; полагаю, ты тоже возражать не станешь, тем более в свете нашего разговора.

Это было сказано не вопросительно, а утвердительно, и миссис Гатлинг улыбкой и кивком подтвердила правоту мужа.

Сокровища, добытые на Острове погибших кораблей, Симпкинс расчетливо вложил в дело и сумел развить его до одного из крупнейших и солиднейших детективных агентств Америки, выполнявшего разнообразные заказы чуть ли не во всех уголках Земли. Он мог позволить себе содержать международную армию агентов, не просто выполнявших те или иные поручения, но собиравших информацию, что могла бы пригодиться когда-либо в дальнейшем.

Симпкинс был делец на девяносто девять процентов – то есть и пальцем бы не пошевелил, если б это движение не обещало прибыли. Но на эти девяносто девять процентов бизнесмена в нем приходился один процент маньяка – или, сказать помягче, одержимого идеей. А идея эта была – отыскать исчезнувшего во время пожара «губернатора» Слейтона.

В первые годы после возвращения Гатлинги пытались вразумить сыщика, уверяя, что в таком лютом пламени, да еще посреди океана шансы уцелеть минимальные. Нет, разумеется, полностью их исключать нельзя, но рассматривать их как реальные… ну право же, это странно, мягко говоря.

Супруги старались быть сдержанными в выражениях.

Но на все эти доводы Симпкинс упорно талдычил одно и то же: пока труп не обнаружен, факт смерти не установлен – и хоть ты тресни. В конце концов Гатлинги совместно постигли несложную истину: у самого твердолобого рационалиста есть такой заповедник души, где разум и логика бессильны перед какой-нибудь причудливой фантазией, пусть самой нелепой, даже дурацкой. Что, в общем-то, и хорошо, иначе жизнь была бы не жизнь, а скука смертная.

Решив так, Вивиан и Реджинальд перестали убеждать старого приятеля. Чем бы дитя ни тешилось… Время от времени Симпкинс вдруг будоражил их сообщениями о том, что кто-то из его агентов, кажется, обнаружил что-то любопытное… но всякий раз эти надежды лопались пустышками. В последние год-полтора и вовсе стихло: понятно, время уносит все…

И вот пожалуйста. Не унесло.

– Что ж, послушаем, – философски заключил мистер Гатлинг. – Кто знает, какими путями бродит по свету истина…

* * *

Ровно в полдень Симпкинс был у Гатлингов. Встретили его радушно, и Вивиан, и Реджинальд к этому времени принарядились, как и полагается при визите солидного гостя. Да и он сам рассыпался в дежурных любезностях, впрочем, совершенно искренних. Видно было, что он рад встрече.

Надо сказать, что он не так уж изменился за минувшие годы. Поседел, полысел, раздался вширь – это верно. Но остался столь же подвижным, даже суетливым, энергия его плескала через край. От кофе и аперитивов отказался, заявив, что это рассеивает внимание, а он хочет сосредоточиться, не упустив в рассказе ни одной детали.

– Разумно, – откликнулся Реджинальд, так, что никто, кроме Вивиан, не угадал бы в его интонации тончайшей усмешки. А для нее-то за десять лет совместной жизни ни одна его черточка не была загадкой… И она улыбнулась мысленно, сохраняя на лице самое учтивое и внимательное выражение.

Детектив внушительно откашлялся.

– Итак, – приступил он, – вы знаете, должно быть, что я постарался раскинуть агентурную сеть по всему миру?.. Знаете. Отлично. Ну так вот: недавно завел я себе такой опорный пункт в Кейптауне. В Каире-то у меня давно человечек сидит, за всю Северную Африку отвечает. Еще один в Алжире есть, но этот так себе, скользкая личность, не доверяю я ему… Да. Ну, а в южной части было пусто. И вот нашелся один. Отлично! Толковый парень, сразу себя показал. Да. Ну и взялись мы с ним за дело…

Толковый парень стремился доказать, что стоит тех денег, на которые рассчитывает в бюро Симпкинса. Он грамотно расследовал два типично южноафриканских дела: одно связанное с хищением золота на приисках, другое – с подменой настоящих алмазов фальшивыми. Заказчики остались довольны.

Тогда-то, увидев, что кейптаунскому резиденту можно доверять, Симпкинс поведал ему о своей давней заботе: поисках Абрама Гортвана, известного также как Слейтон. Южноафриканец отнесся к заданию с профессиональным бесстрастием: сказано искать – буду искать, хотя что начальник, что подчиненный понимали сложность задачи. Но планомерность и методичность поисков – прежде всего, это Симпкинс понимал тоже. И не хотел упускать ничего.

Агент из Кейптауна постепенно протянул информационные щупальца в разные колониальные владения, расположенные к югу от экватора, создав сеть осведомителей, как правило, чиновников-европейцев, падких на дополнительные заработки, а также моряков каботажных судов, ходящих по южной дуге континента, от Лагоса до Дар-эс-Салама. Памятуя о просьбе Симпкинса, он просил их сообщать обо всем необычном и подозрительном, не очень, правда, надеясь на успех.

Но вот один из таких моряков, штурман небольшого грузопассажирского судна, прибыв из французского Конго, привез любопытные сведения.

Здесь надо сказать, что территория, прилегающая к реке Конго, еще в прошлом веке оказалась разделена между двумя европейскими странами, соседствующими и у себя на континенте: Францией и Бельгией. Северо-западный берег отошел к Франции, юго-восточный к Бельгии, образовав таким образом две колонии Конго, французское и бельгийское. Столицы же этих владений – по сути, один город, разделенный рекой на две части – соответственно Браззавиль и Леопольдвиль. Понятно, что французы и бельгийцы запросто катаются в гости друг к другу с берега на берег, благо языкового барьера нет.

Так вот, нашего штурмана занесло в Браззавиль, где местные французы угостили его историей, услышанной из-за кордона, то есть из-за реки.

Бельгийское Конго – огромная страна. Если смотреть на карту, то она как клякса, ляпнутая в самой середине Африки – ну, может, чуть южнее. В реальности же это джунгли, джунгли и джунгли, стало быть, тайны, тайны и тайны. Там живут люди – разные местные племена, включая знаменитых лилипутов-пигмеев. Туда пытались пробираться экспедиции европейцев и американцев… но, по большому счету, эта часть планеты Земля живет жизнью, не известной человечеству. Даже аборигены, насколько сумели понять белые, не очень-то знают те места, скорее напротив, не очень стремятся знать их, при этом боясь и уважая. Это понятно: для дикаря природа – божество, капризное и грозное, оно не любит открываться людям, за исключением немногих избранных. Ну а раз так, то нечего и лезть без спроса. Негры и не лезут.

Негры-то нет, а вот белые…

И штурман услыхал от французов то, что они слышали от бельгийцев, а те – от своих колониальных подданных.

В последние несколько месяцев обитатели дальних северо-восточных провинций, что на границе с английской колонией Угандой, стали замечать странных белых людей. Это явно не сотрудники местной администрации, не гражданские, не военные. Те бы сами к местным нагрянули так, что не отвяжешься, с чем-нибудь неприятным и нудным, вроде налогов, оброков и тому подобного. Эти же, наоборот, стремились уклониться от любого контакта, ведя себя зараз пугливо и агрессивно. Чаще всего они при случайных встречах с туземцами поспешно скрывались в дебрях, но случалось и так, что при слишком близких столкновениях выхватывали оружие и без малейших колебаний открывали огонь. Слухи об этом докатились до Леопольдвиля, оттуда переплыли в Браззавиль; как на них реагировали бельгийские и французские власти – черт его знает, а вот штурман счел нужным довести сведения до Кейптауна. Там же, поразмыслив, решили сообщить в Нью-Йорк.

– А я теперь вам рассказываю, – сказал Симпкинс, отдуваясь и вытирая губы платком.

Все же он позволил себе стакан газводы из сифона, выпил с видимым удовольствием – во рту пересохло, да и день жаркий.

Супруги переглянулись. Реджинальд сделал едва заметное, но сложное движение головой, левыми плечом и рукой, отчего Вивиан поняла, что он готов к дискуссии. Конечно, она не ошиблась.

– И каковы же ваши выводы из этого? – спросил он с нарочито ровным выражением.

Симпкинс поставил стакан, ухмыльнулся:

– Да вы уж поняли, куда я клоню?..

– Разумеется, – спокойно молвил Гатлинг. – И хотели бы услышать аргументы в подтверждение версии, что эти лесные люди и Слейтон-Гортван как-то связаны друг с другом.

– Так! – охотно воскликнул Симпкинс. – Все по существу. Признаю. Ну, во-первых…

И во-первых, он завел свою старую шарманку: труп никто не видел, стало быть, факт смерти не доказан… но ему очень деликатно сказали, что все это резонно, но слышано-переслышано, а значит, лучше бы перейти к «во-вторых».

Сыщик внял голосу разума и перешел.

Во-вторых, Слейтона вполне могло занести в Африку. Предположим, он спасся. На шлюпке, а возможно, и на каком-то из кораблей, уцелевших от пожара… впрочем, первое вероятнее. Легкая шлюпка скользила бы по поверхности водорослей, как сани по льду, вплоть до свободной воды… Запас пищи, питьевой воды? – нетрудно допустить, что столь обстоятельный тип, как Слейтон, создавал эти запасы втайне от прочих. Итого: у него был шанс выбраться к широтам и долготам океанских трасс. Ну а там случайное судно, легенда, некая мзда капитану корабля… да, все это гипотезы, но рассудительные, согласитесь!

– Допустим, – со сдержанным скепсисом произнес Гатлинг.

Симпкинс развил мысль далее – можно считать, что в-третьих, в-четвертых и во всех прочих.

Слейтон, говорил он, не тот человек, кто способен угомониться, зажить тихой мирной жизнью. Не для него это, он ищет бури, как парусник в стихах одного русского поэта… хорошие стихи, случайно прочел, а вот фамилию забыл. Ну да, у этих русских имена-фамилии такие, что язык сломаешь… Вон, три летчика только что Северный полюс перелетели, все газеты только и пишут… Ага, читали уже? Да, пардон, отвлекся. Продолжаю. Ну так вот: Слейтон-то ищет не просто бури, он ищет власти! Он привык к ней на острове и теперь без нее – как без воды, еды и воздуха. Ну а где и как может он воплотить эту мечту о власти – он, бродяга без роду-племени, сошедший на африканский берег хотя бы и с деньгами, а то и без гроша в кармане… Как?

Симпкинс обвел маленькими блестящими глазками супругов, а те благовоспитанно промолчали, понимая, что ответа от них не требуют. Детектив же пафосно провозгласил:

– Он именно это и постарался бы сделать!

И разъяснил, что именно.

Как и где жаждущий власти отщепенец способен насытить эту жажду? А так, что набрать группу таких же примерно субъектов, у коих не задалось в нормальном человеческом мире. Иные из них просто не могут найти себя – в работе, в отношениях с другими людьми, им кажется, что их не понимают, их душевная натура слишком тонкая для этого грубого мира… Бывают и такие, кто по жизни перекати-поле, им все равно, куда катиться, лишь бы не сидеть на месте. Ну а есть и те, кто дает тягу на край света по причинам куда более суровым: подальше от правосудия, от собратьев-гангстеров, от банков, кредиторов и тому подобной прозы бытия. Африка же, край света для белого человека – самое место для первых, вторых, третьих и еще всяких. Слейтону, с его-то знанием психологии, наверняка там не составило труда найти таких людей и влить им в уши сладкую отраву. Иными словами, он намеревался повторить примерно то же, что создал на Острове погибших кораблей: никому не подчиняющееся мини-государство, во главе с собой, естественно.

– И создал, – полуутвердительно проговорил Гатлинг.

– И создал! – сказал Симпкинс твердо. – Собрал всякое отребье, может, и денег где-то раздобыл. Или там золото, алмазы – ну, это все равно что деньги. Снарядились, собрались, подались в глушь, только их и видели. Теперь вот разве что негры видят.

Здесь сыщик вновь не удержался, потянулся к сифону с газировкой. Реджинальд с Вивиан успели обменяться взглядами, отлично поняв друг друга.

– Так, так… – покивал Реджинальд в раздумье. – Ну, что сказать…

Сказать ему хотелось много чего, но он вдруг поймал себя на том, что хочет на свои доводы услышать опровержения – как и подобает в настоящей дискуссии. И он приступил.

* * *

Прежде всего он заметил, что с момента исчезновения Слейтона миновало одиннадцать лет. Срок изрядный. Несомненно, что если «губернатора» и подобрало какое-либо судно и доставило в какой-то из африканских портов, то произойти это могло в течение максимум нескольких месяцев после пожарища на острове. Стало быть, на Черном континенте он обретается минимум десять лет. Слухи же о таинственных странниках возникли не более полугода назад, верно?.. Верно. Вопрос: что же Слейтон делал лет семь-восемь?.. Следующий вопрос: что у них с женщинами? Тема сложная и щепетильная. В достаточном количестве их вряд ли для такой жизни отыщешь, а недостаточное количество способно породить жестокие раздоры, от которых все лесное царство прахом пойдет… Ну и, наконец, проблема снабжения ресурсами. Продукты? – ну, допустим, что республика джунглей содержится подножным кормом. Сомнительно, но допустим. Оружие? – ладно, тоже предположим, что однажды раздобыли и с тех пор пользуются. Но боеприпасы? Но лекарства? Да и вообще, ресурсы, требующие постоянного возобновления! Как решается все это?..

По мере того, как Реджинальд ставил вопросы, Симпкинс нетерпеливо ерзал, кивал, хмыкал – и как только хозяин умолк, очертя голову ринулся в дебаты.

Заговорил он горячо, но дельно, находя изворотливые объяснения каждой из проблем, справедливо поставленных Гатлингом. А тот слушал, тоже кивал, соглашался, не соглашался, кое-что разумно опротестовывал… словом, конструктивный диспут успешно заработал, как пущенная в ход машина.

Реджинальд спорил, а сам думал немного о другом. О чем – решил пока промолчать.

В целом же беседа завершилась на сдержанно-оптимистичной ноте. Ясное дело, сыщик предлагал совместно организовать экспедицию в Конго, средства это позволяли. Ну а Гатлинги отвечали примерно так: да, разумеется, это интересно, стоит подумать… постараемся дать ответ в течение нескольких дней.

Последнее обещание детектив прямо-таки клещами вытянул из хозяев, лишь после этого попрощался, не забыв предупредить, что позвонит послезавтра. Откланялся и убыл.

Супруги дружно взглянули на стенные часы… и дружно рассмеялись.

– Да уж, – весело признал Реджинальд, – впору за второй завтрак приниматься… Как ты на это смотришь?

– Не возражаю.

– Вот и хорошо. Зови Долорес, дорогая, и приступим.

Через полчаса супруги с аппетитом вкушали свежие овощи, зелень, фруктовые соки и оживленно беседовали.

– …Ты знаешь, в этом что-то есть, – в голосе Реджинальда звучал здоровый интерес. – Не думаю, что Симпкинс врет. На это у него не хватит воображения. Сочинить историю о каких-то таинственных белых людях в дебрях Африки?.. Нет, совсем не в духе нашего друга. Думаю, все так и есть. Штурман этот в Браззавиле услыхал в самом деле досужие разговоры, за которыми прячутся реальные факты.

Сказав так, мистер Гатлинг ублажил себя глотком сока манго.

– Но… – с невинной улыбкой продолжила миссис…

– Что – но? – Реджинальд приподнял брови.

Вивиан негромко рассмеялась:

– Ты сказал это с такой интонацией, что следующая фраза должна начинаться с «но».

– Вот как? – удивился Реджинальд искренне. – Я собирался сказать «но»?.. Хм! А ведь, пожалуй, так.

– Слушаю. – Вивиан изобразила на лице шуточное внимание, однако супруг знал ее не хуже, чем она его, и видел, что юмор скрывает настоящую заинтересованность. Поэтому он сказал серьезно:

– Но никакого Слейтона там нет.

Симпкинса, разумеется, не переубедить – ему так втемяшилась в голову идея найти Гортвана-Слейтона, что не вышибешь. Ну и бог с ним, пусть что хочет, то и думает. А вот слухи о белых пришельцах в самом сердце Черного континента – это дело другое. За этим, несомненно, нечто есть.

– Ты так не считаешь, дорогая? – закрепил Реджинальд речь вопросом, будучи уверен в ответе.

Вивиан ответила не сразу. «Ведь это самое яркое, что было в нашей жизни, не так ли?..» – Слова мужа пробежались в ее памяти тоже ярко, прямо-таки цветными буквами для того, чтобы вызвать внутреннее сопротивление: да неужто в самом деле так?..

– Считаю, – сказала она.

И во взаимных взглядах супруги прочли все невысказанное: детей отправить к бабушке, а самим начать подготовку к дальнему странствию. Сначала через Атлантику, а потом по неизведанным просторам самого загадочного материка на планете. Это пока трудно было охватить разумом, слишком большим все это было, неповоротливо загромождало воображение: тяжко-бирюзовая бескрайность океана и невесомо-голубая – небосвода; уходящие за дымчатый горизонт холмы, густо поросшие причудливым тропическим лесом, темным, влажным, жарким, полным странно-приторных запахов и тревожных криков птиц и зверей… Все это еще было свернуто в далеком будущем, но уже вошло в настоящее – призрачно, вкрадчиво, но вошло, и супруги очень ясно поняли, что это будущее ждет их и они ждут его.

Глава 2

Почти два месяца спустя, в середине сентября, небольшое исследовательское судно «Фалькон» отправилось из Нью-Йорка в Браззавиль, вернее, в порт Пуэнт-Нуар.

При капиталах Гатлингов, и наследственных, и благоприобретенных, купить такой корабль не составило особых забот. Куда труднее оказалось подготовить экспедицию. Экипаж, научный персонал, силовой персонал – этот личный состав требовалось подобрать, скомплектовать наилучшим образом. В столь сложном путешествии любая мелочь важна, а общая атмосфера в коллективе – это совсем не мелочь.

Впрочем, к экипажу каких-то особых требований не предъявляли, хотя, разумеется, и не набирали первый попавшийся портовый сброд. Поступили умнее: сначала Гатлинг нашел капитана: не из резерва, а действующего, более пяти лет имеющего капитанскую лицензию и ходящего на сухогрузе в том числе и в Африку, и в тот самый Пуэнт-Нуар тоже. Обстоятельно побеседовав с капитаном Эдвардом Морреллом и выяснив, что он опытный, серьезный и даже лишенный чувства юмора человек, Реджинальд без колебаний предложил ему оклад в полтора раза выше, чем на сухогрузе. И тот не устоял. Да и зачем?..

Дальнейшее было делом техники – что вовсе не значит «легко и просто». Капитан, прекрасно знающий морской и портовый мир, потратил немало времени на то, чтобы набрать безупречный экипаж – хороший матрос на дороге не валяется. Тем не менее Моррелл отыскал и матросов, и боцмана, и помощника капитана: почти все уже в возрасте, солидные, семейные люди. Реджинальд счел нужным сам повидаться с ними и решил, что капитан не ошибся.

Что касается «силового блока», то это было отдано на откуп Симпкинсу. Он выбрал среди своих сотрудников двоих, знавших толк в задержании, стрельбе и тому подобном. «Двое маловато…» – возразил было Гатлинг, но детектив самоуверенно заявил, что дополнительный состав можно будет набрать и в Леопольдвиле, желающих там хоть отбавляй. Какого качества будет этот контингент? И на этот вопрос у Симпкинса ответ был готов:

– А хоть бы и сброд! Нам от них многого не надо. А держать их жесткой хваткой мои ребята смогут. У них не забалуешь. Там, в джунглях, кто сильнее, тот и шериф. А парни мои пулю в лоб влепить не постесняются, если что не так!

Ребята Симпкинса на самом деле были из тех, кого лучше не сердить – это супруги поняли после первого же разговора с ними. Оба производили впечатление людей, которым куда проще сидеть в засаде, преследовать, стрелять, нежели думать, говорить, тем более читать.

– Так и должно быть, – делился с женой Реджинальд. – Думать у нас другие будут…

Эти двое, Спесер Гринвуд и Джек Дэвис, были, кстати, похожи друг на друга лишь крепким сложением, каменными подбородками и ледяными взглядами. Во всем прочем они были совершенно разные.

Гринвуд – рыжеватый, бледный, с глазами настолько светло-голубыми, что на ярком солнце они казались почти белыми. Дэвис – смуглый, похожий на араба. Выяснилось, что бабка у него негритянка, мать мулатка, а отец и вовсе поляк, уже в Америке сменивший какую-то чудовищно непроизносимую польскую фамилию на английскую. Симпкинс, выросший в семье с закоренелыми американскими традициями, к чернокожим относился без восторга, мягко говоря, однако Дэвиса терпел ради пользы дела: тот мог гнаться за преступником как ищейка, а догнав, вцеплялся как бульдог… Словом, глава агентства уверял, что оба его «волкодава» – именно те, кто нужен, и Гатлинги решили ему поверить.

Научный состав подбирали особо вдумчиво. Поразмыслив, пришли к выводу, что нужны будут специалисты типа географа-метеоролога-климатолога; искали долго и наконец нашли такового в лице перспективного молодого ученого Генри Редуотера. От суммы контракта, предложенного супругами, у молодого доктора наук голова пошла кругом, и он осторожно спросил: а не потребуется ли организаторам экспедиции еще несколько научных единиц?.. На вопрос ему ответили вопросом: вы кого-то конкретно имеете в виду?

Оказалось – да, имеет. Своего товарища по университету, норвежца Торлейфа Йенсена, биолога, успевшего уже поучаствовать в нескольких экспедициях – в Южную Америку, Индию, – но тем не менее не нашедшего места в американской научной системе. В Норвегию же ему возвращаться не хотелось, не те масштабы… Пригласили и Йенсена, побеседовали. Он оказался типичным норвежцем, рослым блондином с небесно-голубыми глазами, спокойным, обстоятельным. По-английски говорил почти безупречно, разве что чуть замедленно и с какими-то необычными словесными оборотами, что, разумеется, не помеха. Профессиональная же компетенция его оказалась вне сомнений. Приняли.

Ну и какая же экспедиция без врача! На объявление в газете откликнулись столько претендентов, что Гатлинги немного опешили. Но делать нечего, стали проводить собеседования, кого-то отсеяли сразу, кого-то с некоторым сожалением после. Так осталось с десяток опытных, в расцвете сил докторов, в основном специалистов по военно-полевой медицине; к их проверке подключили Симпкинса – на предмет прошлого. И дошлый детектив нашел у некоторых темные пятна в биографии, а один вдруг нашел место и отказался от конкурса… Так осталось пятеро, все достаточно молодые, холостые (от женатых отказались раньше), все отличные специалисты. Реджинальд бесконечно тасовал их резюме, думал, думал, чуть мозги не вывихнул. И додумался нагрузить этой проблемой жену.

– Дорогая, знаешь, моя мужская логика объявила бойкот. Попробуй-ка взять задачу женской… – И передал бумаги претендентов.

Женская логика превосходно справилась с задачей. Вивиан просмотрела документы, без труда воспроизвела в зрительной памяти всех пятерых и уверенно указала на № 3 в списке, доктора Уильяма Хантера:

– Рекомендую вот этого.

– Так. Почему?

Ответ прозвучал совершенно неотразимо:

– Я его хорошо запомнила. У него глаза добрые и веселые. И смелые. И фамилия подходящая.

Против таких аргументов не возразишь. Реджинальд напряг память – и хоть убей, не смог вспомнить веселых смелых глаз у этого Хантера. А насчет фамилии – «охотник» – и правда, самое то.

– Ну что ж, решено.

Так женская логика определила судьбу доктора Хантера.

Когда с личным составом все стало ясно, взялись за материальную часть. Продукты, оружие, боеприпасы, медикаменты… Супруги завертелись в деловом вихре, их все время теребили то Симпкинс, то Хантер, то Моррелл, дни летели так, что оглянуться не успеешь – и вот она, вечерняя заря, и скоро новый день, что пролетит так же быстро, как этот…

В этом вихре промчалось лето, осень тронула огромный город, даже цвет неба изменился, стал светлее и как-то прозрачнее – и вот наконец настал день отплытия. Шестнадцатое сентября.

Пока вертелись в кругу хлопот – казалось, конца-краю этому не будет. А вот отошли от пирса, качнулись на волнах, пошли, сначала осторожно пробираясь вслед за лоцманским судном, а потом, выйдя из акватории, дали полный вперед, берег с небоскребами пропал из вида, и с ним вместе прошлое ушло куда-то вдаль, точно не час назад оно было, а месяц.

Реджинальд и Вивиан постояли на палубе, посмотрели в голубой простор неба и бирюзовый – моря, затем взглянули друг другу в глаза.

– Что, – сказал супруг, – с надеждой смотрим в будущее?..

– И с любовью, – ответила жена.

* * *

«Фалькон» шел по маршруту без приключений, погода была прекрасная, океан вел себя мирно, даже дружелюбно, так что обошлись без морской болезни. В пути участники экспедиции приглядывались, притирались друг к другу, понимая, что они, очень разные люди, должны сладиться в команду, поскольку от этого зависит жизнь каждого.

По вечерам в каюте Вивиан и Реджинальд вели долгие обстоятельные разговоры, обсуждая спутников. Сошлись на том, что Хантер и Йенсен производят наиболее приятное впечатление, а Дэвис и Гринвуд… Впрочем люди такого типа – гроза, если они противники. А если союзники, напротив, лучше не придумаешь. К тому же вести с ними задушевные беседы вовсе не обязательно, для того есть доктор Хантер, да и тот же Симпкинс.

Вскоре после того, как прошли острова Зеленого мыса и до Пуэнт-Нуара, по расчетам Моррелла, осталось около двух суток ходу, супруги вздумали организовать в кают-компании ужин для «ближнего круга»: они сами, Симпкинс, капитан, помощник, научный персонал. Выпили, закусили – чинно, благородно, под вежливые светские беседы… Затем вино развязало языки побольше, Хантер невесть с чего взялся подшучивать над Йенсеном: дескать, биолог пошел по стопам своих давних предков-викингов, беспокойных странников. Не успел он это сказать, как мигом ввязался Симпкинс, вспомнив дела совсем недавних дней:

– А Нансен? Амундсен?! И нынче им на месте не сидится! – воскликнул, разумея норвежцев. Воскликнул с явной похвалой, должно быть, желая враз и эрудицией блеснуть, и спутнику приятное сделать… Однако невозмутимого потомка варягов этим было не пробить.

Он как будто и не понял, что ему сделали комплимент, неторопливо перевел ясный взор на сыщика и серьезно ответил:

– Да. Это очень правда, но наполовину.

– То есть как? – весело удивился Хантер, которого чрезвычайно забавлял характер английской речи скандинава.

– То есть мы имеем две разности. Норвежца либо с места не сдвинешь, либо его на край Земли тянет. Один засел у себя в хуторе и будет там вечный век сидеть, как гвоздь в доске. Зато другой… как будто кто-то гонится за ним, не остановишь.

Тут он неожиданно улыбнулся, оживился, даже засмеялся – но почему-то никому смешно не стало.

– Знаете, я когда последний раз был дома, познакомился с одним человеком. Коллега, зоолог. Немного моложе меня. Его имя Хейердал. И вот он сказал некоторые интересные слова. Я, говорит, чувствую, что должен стремиться куда-то совсем далеко, на край Земли. И дальше говорит: если я не буду стремиться, плохо мне будет. Жить не смогу. Вот как сказал. Потом мы с ним переписывались, я последнее письмо получил, читаю: я, говорит, отправился в Полинезию, делать исследования. Тихий океан, край света. Но вот прошло время, и я отправился. Тоже, наверное, край света. И я спросил себя: а почему же мы, в самом деле, так стремимся?..

– Почему? – переспросил Хантер без всякой иронии, как-то сам собой этот вопрос у него вырвался.

– Я ответил так: а не бежим ли мы от смерти? Ведь мы хотим вечной жизни! Так вот и ищем ее, гонимся заглянуть за горизонт с надеждой там найти то, что отменит смерть. О, я понимаю, это философия, да. Но что делать! Так вот, да.

Этой философией зоолог ввел общество в кратковременный ступор. В кают-компании повисла тишина. Супруги переглянулись: да-а, неожиданный монолог…

Выручила Вивиан: совершенно непринужденно она заговорила о пустяках, о том, как накануне отъезда они с мужем пошли в Центральный парк, да какая там красота… Реджинальд немедля подхватил, и вышло элегантно, уместно и в сторону от суровых мыслей Йенсена. На лицах замелькали улыбки, разговор легко развернулся дальше, перетек в другие русла, и неловкость исчезла, точно не было ее.

Однако вечером в каюте Реджинальд дал волю беззлобному ворчанию:

– Ну, высказался, мыслитель! Уж если ты биолог, то о биологии и толкуй, о пестиках-тычинках. А в философию не лезь, не твоя это весовая категория!..

Вивиан примирительно возражала:

– Ну что ты, милый! Разве не знаешь, что ученые – люди наивные и искренние, у них что на уме, то и на языке. Мистер Йенсен настоящий ученый, это же ясно…

– Вот пусть бы на уме и держал, а на языке не надо…

Реджинальд и вправду чувствовал себя раздосадованным, и досаднее всего было то, что слова норвежца чем-то царапнули его. Вивиан давно уснула, а он все ворочался в неясном беспокойстве. Потом, правда, оно приобрело более конкретный характер, став мыслью о том, что не стоило, черт возьми, Йенсену вообще трогать эту тему, будить лихо, пока оно тихо… Но тут уж мистер Гатлинг рассердился, приказал себе выбросить суеверный вздор из головы, решительно повернулся на правый бок и вскоре уснул.

* * *

Остаток плавания прошел безоблачно и в прямом, и в переносном смысле. Небосвод над Атлантикой сиял так, будто был новорожденный, а не миллиарды лет царил над планетой – и трудных разговоров никто больше не затевал. А вечером третьего дня, в точном соответствии с прогнозами капитана Моррелла, «Фалькон» бросил якорь на внешнем рейде Пуэнт-Нуара, чтобы завтра при свете дня пришвартоваться без осложнений.

Сложный на первый взгляд маршрут Пуэнт-Нуар – Браззавиль – Леопольдвиль на самом деле был самым скорым, учитывая особенности здешних акваторий и железных дорог. Граница же для состоятельных обладателей американских паспортов, можно сказать, не существовала.

В течение недели все административные вопросы решились, причем главным решалой стал, естественно, Симпкинс. Искушенный в таких темах, он в поте лица бегал по кабинетам, и подогретые зелеными купюрами браззавильские чиновники все делали почти сразу, улыбались и говорили разные приветливые слова, правда, по-французски – английский язык они даже если и знали, то демонстративно делали вид, что не знают. Поэтому Симпкинса везде сопровождала Вивиан, знавшая французский в совершенстве. Приветливые слова адресовались большей частью именно ей.

Итак, все разрешения были получены, и члены экспедиции, временно распрощавшись с экипажем «Фалькона», погрузились на катер и переправились через широкую, мутную, грязную Конго.

Жара стояла знатная, но местные в один голос уверяли, что в джунглях будет полегче. Путешественники теоретически это знали, знали и то, что сезон дождей закончился… но одно дело – в книжке прочитать, другое – на себе почувствовать. Все понимали, что просиживать штаны в отеле «Беатриса» и стирать подметки на леопольдвильских улицах никакого резона нет.

Столица бельгийского Конго оказалась гораздо большим городом, чем столица французского, но по сравнению с Браззавилем – заметно более запущенным и грязным. Вообще, бельгийцы были куда худшими колонизаторами, чем французы: размах державы не тот, что ли. И порядка нет, и продавались здешние чиновники за суммы, для французов неприличные. Это было и хорошо, и плохо: Симпкинс, по-прежнему работавший административным мотором команды, возвращался в отель весь взмокший, не столько от жары, сколько от общения с обитателями здешних служебных кабинетов.

– Ф-фу!.. – бушевал он по вечерам. – Ну что за типы?! Дела не знают и знать не хотят. Какие документы оформлять – первый раз в жизни слышат. Какими законами и указами руководствоваться – понятия не имеют… Рабочий день у них до шести – так после пяти никого с собаками не найдешь!

Вивиан, по-прежнему сопровождавшая детектива в качестве переводчика, относилась к головотяпству чиновников много снисходительнее, лишь иронически посмеиваясь. Реджинальд тоже устало улыбался, хорошо, впрочем, понимая Симпкинса.

Он возложил на себя обязанность набора местных кадров – и столкнулся с той же самой проблемой бестолковости и некомпетентности. Понятно, что и он свел знакомство с местными чинушами, через них хотел выяснить, как лучше набирать негров: из какого племени, да и просто хотел узнать, чем эти племена отличаются друг от друга… но выяснил лишь то, что леопольдвильские служащие очень смутно представляют страну, которой руководят. Более или менее они владели информацией о южной богатой провинции Катанга, где добывалось множество полезных ископаемых, включая алмазы. А что творится в северных, северо-восточных, восточных землях… Для них здесь все было покрыто туманом. Обычно после мучительного раздумья горе-администраторы отправляли за информацией к военным – те и в самом деле получше знали обстановку; но с военными, с их квадратно-гнездовым способом мышления Реджинальду связываться не хотелось.

Примерно так же обстояли дела с «белым» контингентом, который намеревались набрать на месте в качестве рядового и младшего командного состава, под начало Гринвуда и Дэвиса. Слух о богатых американцах, прибывших с экспедицией и расположившихся в одном из лучших отелей, понятно, облетел город за пару дней, и в номер Гатлингов ринулись оравы бездельников, прибывших сюда в надежде на улыбку Фортуны и внезапно обнаруживших, что богиня удачи здесь ничуть не ближе к ним, чем в родных Льеже или Антверпене. Реджинальд беседовал, видел, что люди это пустые, никчемные, он вежливо говорил им: «Хорошо, мы подумаем… если понадобится, свяжемся», но связываться не спешил.

Вскоре слухи достигли высших сфер, а именно генерал-губернаторского дворца. И вот «Беатрису» навестил лощеный офицер с галунами и аксельбантами, вручив письменное приглашение на вечерний прием к генерал-губернатору Пьеру Рюкмансу. На две персоны. В программе: концерт, фуршет, развлечения. Мужчины – в смокингах или парадной форме, дамы – в вечерних платьях. Пришлось брать напрокат смокинг и платье и идти.

* * *

Нельзя сказать, что прием был посвящен именно супругам Гатлинг, представлявшим экспедицию, – нет, это было протокольное рутинное мероприятие, тем не менее американских гостей приняли с особым почетом, сам мсье Рюкманс в белом мундире с позументами подошел, поздоровался, с изысканной любезностью сказал несколько слов об Америке и роли науки в современном мире… после чего гостям предоставили возможность свободно общаться с кем душа пожелает.

Вивиан окружили дамы, затеяли светскую болтовню, пустились расспрашивать про Нью-Йорк. Реджинальд временно оставил ее и отошел к мужской компании.

Здесь не все знали английский, Реджинальд же владел французским с грехом пополам – в итоге разговор не склеился. Мистер Гатлинг приготовился было уже заскучать, как неожиданно с ним рядом оказался человек необычного вида.

Что необычного? Да все. Одежда, например.

Нет, формально строгий генерал-губернаторский этикет нарушен не был: человек был облачен в превосходно сшитые смокинг и брюки. Но белые. Все в черном, а он во всем белом, включая изящные туфли и, разумеется, пластрон, что дополнялось ярко-синим галстуком-бабочкой и того же цвета шелковым платочком, небрежно сунутым в нагрудный карман.

Во всем этом чувствовался веселый дерзкий вызов «существующему порядку» – ага, мол, в смокинге велено быть?.. Ну вот вам смокинг, и попробуйте придраться. Некое утонченное озорство было и в ультрамариновых аксессуарах: они отлично гармонировали с живыми, умными, чуть прищуренными глазами точно такого же ярко-синего цвета.

И совершенно седые волосы – как платиновый шлем.

Он подошел, заговорил свободно, с легким приятным акцентом. Реджинальд охотно отвечал, а сам терялся в догадках: сколько же этому человеку лет?.. Слово за слово, выяснилось, что зовут носителя белых одежд мсье Ланжилле. Нет, он не валлон, не франкоязычный бельгиец. Он француз. Нормандец, из Руана. Что?.. О нет, он живет не во французском Конго, а именно здесь, в бельгийском. Да-да, не бельгиец, а француз, не из французского Конго, а из бельгийского. Очень просто.

Реджинальд оценил юмор, удачно сказал что-то в тему, посмеялись вместе. Разговор стал почти дружеским, Гатлинг узнал, что Морис Ланжилле – владелец нескольких алмазных копей в Катанге, а по натуре – человек риска, игрок, верящий в свою звезду. Звезда не подвела, сделала его богатым, но это не суть. Суть в чем-то ином, а деньги… деньги только средство, должное привести к цели. Что за цель? О, ну вот вопрос! Мсье Ланжилле сам еще не знает, что это за цель, но знает, что на верном пути. А цель сама себя покажет, надо лишь идти, куда ведут подсказки, и в какой-то миг она, цель, сама внезапно предстанет перед тобой, как прекрасная незнакомка, случайно вышедшая из-за угла. Очень просто!

Гатлинг слушал эту околофилософскую трепотню, смотрел в синие глаза и превосходно сознавал, что обладатель этих глаз, во-первых, способен на самые отчаянные плутовские проделки, а во-вторых, сейчас он совершенно открыт и искренен перед собеседником в силу минутного каприза, оттого что вдруг пришла блажь распахнуть душу перед пришлым американцем.

Реджинальд решил этим воспользоваться.

– Послушайте, мсье Ланжилле, – произнес он тоном человека, решающегося на ответную откровенность, и лицо мсье мгновенно отразило живейшую готовность слушать. – Я вижу, вам здесь все знакомо. Хочу просить вашего совета…

– О да, друг мой, буду рад помочь!

Видно было, что это не пустые слова, он в самом деле рад помочь гостю. И Реджинальд кратко и ясно изложил свои трудности с набором личного состава, по ходу рассказа отмечая, как развязная веселость сходит с лица охотника за незнакомой целью, оно становится серьезным и сочувствующим.

– О, как я понимаю вас! – Таковы были первые слова, слетевшие с губ мсье. – Как трудно здесь найти дельного человека! Не проще, чем кимберлитовую трубку, простите мне профессиональное сравнение… Но, впрочем, вы правы. Я, кажется, знаю, где искать, и, надеюсь, смогу вам помочь.

– Буду весьма признателен.

Ланжилле назвал адрес и подробно описал, как добраться туда, где проживает некий марокканец Бен Харуф, торговец сувенирами и антиквариатом. Вот он-то и есть тот, кто сможет подобрать стоящих людей («правда, с незнакомым человеком он слова лишнего не скажет, но я дам рекомендательное письмо… хоть прямо сейчас, хотите?»).

Реджинальд захотел. Перо, бумага в генерал-губернаторском доме нашлись немедля, приятели перешли в соседнее помещение, где мужчины рассаживались за ломберные столы в предвкушении острых чувств. Реджинальд заметил, как блеснули сдерживаемой страстью синие глаза алмазного магната, он заспешил, стал быстро, но на диво четко и чисто писать. Написал, сложил плотный белый лист вчетверо, вручил Гатлингу.

– Прошу! По-английски, правда, он не очень…

– Моя супруга французский знает как родной.

– О, это сразу снимает все вопросы! Ну и, конечно, не забудьте ему сделать приличный подарок, серебряные часы, например. Здесь, знаете ли, свои обычаи вежливости.

– Так и сделаю.

– Превосходно. Партию в вист?

– Благодарю, но воздержусь. Не испытываю подобного рода азарта.

– Так, так… Тогда я, с вашего позволения, вас оставлю… Ах нет, простите! Еще минуту.

Морис кинул взгляд на компанию военных и штатских, собравшихся близ одного из столов, но удержал себя, торопливо заговорил:

– Вы знаете, от себя хочу порекомендовать одного человека. Вам ведь специалист по топографии лишним не будет?

– Разумеется! Если хороший топограф…

– О да, хороший.

И мсье рассказал, что к нему с рекомендательным опять же письмом прибыл от парижского знакомого русский эмигрант Борисов, когда-то студент географического факультета, человек средних лет, оставивший Россию юношей в годы тамошней Гражданской войны. Эмигрантская доля невеселая, она и загнала недоучившегося картографа в Центральную Африку к мсье Ланжилле. Тот письмо прочел, но сокрушенно развел руками: увы, друг мой, ничем помочь не могу, вакансий нет. Но не отчаивайтесь, что-нибудь подыщем. Ну и как будто подыскалось?..

– С удовольствием побеседую с ним, – заверил Гатлинг. – И если сочту возможным, то воспользуюсь его услугами.

– Превосходно! Вы остановились?..

– В «Беатрисе».

– Так ему и сообщу, и в ближайшие дни он вас навестит. Ну, а я все-таки откланяюсь. Прошу передать наилучшие пожелания вашей очаровательной супруге.

На том расстались. Реджинальд вернулся к Вивиан, супруги еще недолго отбыли номер присутствия, после чего вежливо распрощались с хозяевами. По пути в отель Реджинальд оживленно говорил о знакомстве с бойким французом – и решено было воспользоваться его советами как можно скорей.

* * *

Назавтра супруги Гатлинг были в сувенирной лавке Бен Харуфа. Хозяин – пожилой худощавый араб в европейской одежде, да и внешне мало чем отличающийся от южного европейца, какого-нибудь грека или турка, – внимательно прочел письмо Ланжилле, вернул его, бесстрастно спросил:

– Значит, вам нужны люди для экспедиции?

– Да. – Вивиан поспешила разъяснить, что потребуется контингент двоякого рода: «силовики» и «рабочие»; для первой роли желательны белые, для второй годятся и туземцы.

Марокканец без эмоций выслушал и это. Задал следующий вопрос:

– Куда вы собираетесь идти?

Карта у него нашлась, супруги показали предполагаемый маршрут. «По реке пойдете?..» – на всякий случай уточнил Харуф, явно ожидая ответ «да», который и получил.

Длинным, остро заточенным ногтем он коснулся точки на карте сильно севернее Леопольдвиля:

– Вот здесь находится деревня…

В этой деревне, как выяснилось, проживает племя, с вождем которого у антиквара давние деловые связи. Ну, писать-читать ни сам вождь, ни его подданные, конечно, не умеют, поэтому в качестве ключа к сердцу предводителя торговец предложил медную брошь, пестро разукрашенную разноцветными ограненными стеклами:

– Вот. Презент для него. Будет рад, не сомневайтесь.

Тут настал момент Реджинальду расстаться с дорогим швейцарским хронометром, купленным в Нью-Йорке перед отъездом: благо искать не пришлось, а для пользы дела не жалко.

Бен Харуф был заметно доволен подарком, хотя постарался остаться невозмутимым. Узнав, что для «силовой составляющей» потребуется четыре-пять человек, он взялся отыскать таких в течение нескольких дней.

– Парни серьезные, решительные; обойдутся недорого, работу здесь найти нелегко…

– Это мы уже поняли…

Беседа завершилась на мажорной ноте, местный бизнесмен пообещал также помочь с приобретением речных судов, очень любезно проводил до выхода – словом, план сработал. Супруги вернулись в «Беатрису» в приподнятом настроении.

А в холле отеля их ожидал средних лет малоприметный человек в светлом полотняном костюме, заметно поношенном.

– Миссис Гатлиг, мистер Гатлинг? – вежливо поинтересовался он.

– Да, – Реджинальд слегка поклонился. – А вы, очевидно, мистер Борисов?.. Очень приятно. Прошу к нам в номер, там и потолкуем.

Глава 3

– …Я по происхождению разночинец, как у нас в России говорят. Недворянская интеллигенция. Ну, вам, американцам, это понять сложно…

Зря он так говорил. Супруги Гатлинг, вправду, может быть, понимали не все детали рассказа, но главное – судьба русского ровесника двадцатого века Василия Сергеевича Борисова им была ясна.

Провинциальная интеллигентная семья. Реальное училище. Университет. Война. Патриотический порыв. Школа военных топографов. Армия императора Николая. Революция. Гражданская война. Армия адмирала Колчака. Эмиграция. Харбин.

Борисов излагал все это спокойно, даже как-то устало, как повесть, прочитанную и пересказанную много, много раз. В Харбине он проболтался без большого успеха – если малым успехом можно считать то, что не помер, не спился, не опустился, нашел работу – правда, не по специальности, а так, клерком в заурядной торговой конторе. Может, так бы и проторчал всю жизнь, но стало в Китае неспокойно, вторглись японцы… Словом, унесло в Париж.

Здесь удалось устроиться в солидную компанию, занимавшуюся в том числе и геологоразведочными работами. Вроде бы дело пошло, но бизнес есть бизнес – при первой же крупной неудаче начались сокращения, коснувшиеся в первую очередь эмигрантов. Так Борисов вылетел, сумев, правда, скопить некую сумму, что помогло добраться до Катанги, предварительно разжившись письмом к Ланжилле от его знакомого.

Реджинальд слушал, доброжелательно кивал, а сам испытывал разноречивые чувства. С одной стороны, человек этот ему безотчетно нравился, было в нем что-то располагающее к себе. А с другой – ухо следовало держать востро, ибо… ну, мистер Гатлинг имел достаточный жизненный опыт, чтобы догадываться, что может скрываться за этим «ибо».

Бросив быстрый взгляд на жену, он сразу понял, что и у Вивиан сложился особый взгляд на топографа и его рассказ. Не плохой, нет. Именно особый. Вивиан тонко чувствовала людей, порой улавливая в них то, чего не мог увидеть никто.

«Ну-ну…» – подумал Реджинальд и решил испытать гостя.

– Что ж, мистер Борисов, – он корректно улыбнулся, – тогда, как говорите вы, русские, не будем класть дело в большую корзину?..

– В долгий ящик.

– Вот-вот.

И предложил пройтись в магазин походно-туристических принадлежностей, находящийся неподалеку. Реджинальд там уже бывал, кое-что присмотрел, отложив, однако, эти покупки напоследок. Сейчас же подвернулся случай приобрести, совместив это с проверкой рекомендуемого.

Оставив миссис Гатлинг отдыхать в прохладе номера, мужчины отправились на раскаленную улицу, искренне порадовавшись тому, что идти недалеко. Через пару минут они достигли цели, и там сомнения Реджинальда, если они и были, рассеялись, как утренний туман с восходом солнца. Борисов не просто разбирался в теме, он кратко и ясно обосновал необходимость приобретения некоторых инструментов, о которых глава экспедиции и понятия не имел, если честно. Зато убедился в дельности и Борисова, и Ланжилле: тот если уж кого-то рекомендовал, то пустыми словами не мусорил.

«Беру!» – сделал твердый вывод Реджинальд, о чем и объявил топографу в мрачноватом парадном холле «Беатрисы». На том до завтра попрощались, Гатлинг поднялся в номер, где застал жену лежащей в комфорте, полумраке и явном раздумье.

– О чем размышляем? – спросил супруг полушутливо, наполняя фужер газводой. – Хочешь?..

– Нет, спасибо, дорогой, – отказалась Вивиан от воды. – Что, выдержал экзамен мистер Борисов?

– Сверх ожиданий. Профессионал.

Она помолчала немного, промолвила:

– Я так и подумала, когда его слушала.

У Вивиан Гатлинг был явный талант психолога: она людей чувствовала неплохо. И уверенно заявила, что, слушая картографа и наблюдая его, убедилась, что он не лжет. Он вправду спец своего дела и автобиографию изложил в общем верно.

– В общем? – не упустил нюанс Реджинальд.

– Да. Что-то он недоговорил. В этом я тоже совершенно уверена.

– Вот как?

– Да.

Реджинальд прошелся по номеру, пожал плечами:

– Так ведь это естественно… Он эмигрант, человек, прошедший через всякие мытарства. Ему не то что говорить, вспоминать это не хочется.

– Не исключаю. Вполне возможно.

– Возможно… – эхом повторил Гатлинг.

Слова жены породили в нем нечто, чему он не смог подобрать имени. Поэтому он промолчал. «Ладно!» – решил про себя. Жизнь покажет.

* * *

Знакомство с мсье Ланжилле словно подхлестнуло события, они понеслись галопом. Назавтра в полдень примчался радостно возбужденный Симпкинс: наконец-то! Все необходимые бумажки выправлены. Разрешения, согласования, отношения… Все это позади. Административно путь в глубины бельгийского Конго открыт.

И как по заказу, меньше чем через час после этого прибыл мальчишка с запиской от Харуфа. Тот кратко извещал, что есть новости, и приглашал к себе. Решили не медлить.

Принял антиквар супругов по-прежнему суховато, но куда более свободно, можно сказать, как знакомых. Даже чуть улыбнулся и сделал пригласительный жест:

– Прошу.

В глубине лавки оказалась неприметная дверь, выводящая во внутренний дворик – настоящий оазис. И здесь, в этом маленьком раю, на скамеечках сидели четверо сильно загорелых людей.

Причем сразу было ясно, что у одного из них эта смуглость врожденная, а у троих – приобретенная, природный цвет их кожи самый что ни на есть белый. У них и волосы были светлые, и глаза, а тот, первый, густо заросший черной щетиной, прямо-таки опереточный разбойник – как-то особо, вызывающе сверкал черным взором, радужная оболочка его глаз не отличалась цветом от зрачка.

– Знакомьтесь, – предложил хозяин.

Познакомились. Чернявый оказался португальцем из соседней Анголы, звали его Кейруш. Реджинальд сразу подумал, что из этой самой Анголы он сорвался вряд ли по своей воле, скорее имел сильные основания поскорее расстаться с тамошними португальскими властями. Но Гатлинга это не смутило, он успел убедиться, что Дэвис с Гринвудом и такого сумеют держать в ежовых рукавицах… Трое же прочих оказались бельгийцами: Ханс Эйленс, Эмиль Ванденберг и Макс ван Брандт. Всем им было где-то около тридцати, выглядели они парнями крепкими, здоровыми и без малейших интеллектуальных завихрений. Ванденберг, к тому же, выяснилось, владел местными языками.

Как всегда, Реджинальд бросил мгновенный взгляд на Вивиан, понял, что этих четверых стоит брать. Так и объявил.

Те даже не стали скрывать радости, наперебой заверяя, что хозяева останутся ими, наемными служащими, довольны… С тем и ушли, а Бен Харуф неожиданно сказал:

– Вы не слишком спешите, господа?.. – и когда Вивиан ответила, что в интересах дела, безусловно, могут задержаться, спокойно попросил сделать это.

И дальше разговор пошел о речных судах, на которых экспедиция собралась двигаться в верховья Конго. Предполагалось, что это будут несколько лодок, оснащенных моторами. Сколько? Н-ну, четыре-пять… Шесть. Примерно так.

Торговец выслушал это и сказал, что готов предложить другой вариант. Он, Бен Харуф, знает хозяина частной пристани, у которого есть неплохой речной катер. Дизель. Не новый, не роскошный, но в экспедиции ведь роскошь ни к чему?.. Так вот, эту посудину можно приобрести по сносной цене. Выйдет дешевле, чем пять лодок с моторами. Надо подумать?.. Конечно, подумайте. Я подожду.

Тут вроде бы и разговору конец до следующей встречи, но Реджинальд взялся въедливо выпытывать у Харуфа, откуда он знает тех четверых и что он вообще о них знает.

Купец сделал едва заметную паузу, прежде чем ответить.

Что знает? Что в Африке они не новички, потоптали этот материк не один год. Знают и повадки туземцев. Оружием владеют. И конечно, они много надежнее, чем все те, кто осаждал супругов в «Беатрисе». Можете не сомневаться…

Слушая все это, Вивиан испытывала чувства, очень похожие на те, что возникли в беседе с Борисовым: рассказчик не лжет, но о чем-то умалчивает. Ну, здесь уж надо подключать Симпкинса, он-то сумеет копнуть глубже…

Так и сделали. Попросили сыщика потолковать с претендентами, а сами занялись катером. Тут подключать пришлось уже Моррелла.

До этого предполагалось, что все время странствий по джунглям «Фалькон» будет базироваться в Пуэнт-Нуаре, возможно, подряжаясь в каботажные плавания – деньги не лишние. Но пришлось менять тактику.

Моррелл прибыл в Леопольдвиль без проволочек, и в тот же день все трое отправились к Харуфу, а с ним вместе – на пристань, когда уже вечерело. Поперся из интереса и неугомонный Симпкинс.

Владелец причала оказался тоже марокканцем – кто бы мог подумать?.. Супруги иронически переглянулись: рука руку моет в магрибской диаспоре… Ну, собственно, так и должно быть.

Судно осматривать они не стали, отправили на него капитана, в сопровождении владельца, естественно, – тот, в отличие от худощавого спокойного Харуфа, был маленький шустрый толстячок, прямо-таки мячик в феске, чудом держащейся на затылке круглой бритой головы.

Итак, эти двое отправились на судно, к Харуфу привязался со всякими расспросами Симпкинс, а Реджинальд с Вивиан, стоя плечо в плечо, смотрели на вечереющее пространство, дальний берег, где чуть заметно начинала веять туманная дымка. Пристань располагалась на отшибе от города, и здесь уже почти не чувствовалось ничего городского: берега в зарослях, щелкающие и каркающие птичьи голоса, внезапные, быстрые и таинственные всплески в разных местах реки, тяжеловатый, как бы с гнильцой запах водорослей… Вивиан зябко повела плечами – было совсем тепло, но что-то заставило ее сделать этот невольный жест.

Долго ли, коротко ли, дотошный Моррелл осмотрел весь катер, не очень обращая внимание на хозяина, колобком катавшегося вокруг капитана и не умолкая болтавшего: он махал руками, клялся, божился, уверял, что на этом катере можно плыть хоть в Касабланку, хоть в Буэнос-Айрес; почему туда – загадка. Моррелл же был человек без нервов, он не раздражался, не отмахивался от назойливого кудахтанья и мельтешенья марокканца, он просто делал свое дело. Ходил, смотрел, а если и спрашивал, то лишь по существу. Все это, надо полагать, внушило судовладельцу значительное уважение: он понял, что капитану чепуху не впаришь, и, когда речь наконец зашла о цене, не стал включать дурака, назвал разумную, да еще таким тоном, что ясно: можно и поторговаться.

Капитан мысленно перевел цену из бельгийских франков в доллары, счел ее приемлемой, однако вида не подал, ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Доложу хозяевам, – сказал он и доложил, добавив к цене ряд своих соображений.

– Словом, если хотите знать мое мнение, мистер Гатлинг, то за такую цену можно взять. Посудина неплохая. Правда, понадобится экипаж, хотя бы человека два-три.

Капитан сказал это нейтрально, но подтекст ясен: новые члены экспедиции – это новые расходы и спальные места на катере, и вообще дополнительные заботы…

Реджинальд прекрасно подтекст понял. Взгляд его прошелся по судну, по ставшей почтительно-угодливой фигурке толстенького араба, ожидавшего веского слова американского миллионера. Мысленно усмехнувшись и внешне оставаясь невозмутимым, Реджинальд произнес по-английски то, что Вивиан тотчас же перевела на французский:

– Хорошо. Мы считаем ваши условия интересными и готовы к деловому разговору…

* * *

Через неделю катер G-201 отчаливал от пристани навстречу неизведанному.

Руководители экспедиции хотели сняться и уйти из города как можно незаметнее, но не удалось – слишком уж они были на виду, а слухи в Леопольдвиле распространялись со скоростью света. В итоге к моменту отплытия на пристани, к радости ее хозяина, собрался местный бомонд.

Не весь, конечно: генерал-губернатор, скажем, счел малопочтенным для своего чина появляться в толпе, однако появился дистанционно, посредством начальника своей канцелярии, очень напыщенного, заносчивого офицера, который окружающих в упор не видел, из членов экспедиции соизволил поздороваться только с Гатлингами, Вивиан даже галантно поцеловал руку. Прочим же милостиво кивнул.

Всего официальных лиц и зевак набралось человек тридцать. Явился и Ланжилле, элегантный как обычно, в простом светлом костюме, сидевшем на нем как на принце. Встретились точно старые знакомые, поулыбались, мсье сказал какой-то дежурный комплимент Вивиан, затем окинул взглядом G-201.

– Ах, мистер Гатлинг! Как бы мне хотелось бросить все свои дурацкие дела и отправиться с вами!

– Ну так за чем же дело стало? – в шутку удивился Гатлинг. – Бросайте и отправляйтесь!

Но француз юмор не поддержал. Умолк, взгляд застыл. Повисла странная пауза.

– Нет, – наконец, решительно сказал он. – Не могу.

И, понизив голос, признался, что неладно идут дела у него в Катанге. Конкуренты прут и давят со всех сторон, без всякого стеснения кормя взятками местных чиновников. Ситуация требует присутствия…

Реджинальд пожал плечами:

– Ну что ж, тогда будем прощаться?.. Вот, кстати, и капитан.

После довольно долгих дебатов решено было взять с собой трех моряков: капитана Моррелла, моториста Гарри Коллинза и опытного матроса Дика Гленна. Втроем они должны были вполне справиться с катером. Пришлось, правда, уплотнить кубрик «взвода», как про себя назвал Реждинальд силовое подразделение – но уж тут ничего не попишешь.

Моррелл доложил, что системы катера исправны, экипаж на местах. К отплытию готовы.

– Снимаемся, – подтвердил Гатлинг. – Ну, прощайте, мсье Ланжилле! Надеюсь, все у вас сложится удачно.

– И я надеюсь, – засмеялся Морис. – Но почему – прощайте?

– Почему?.. – Реджинальд смутился. – Так, оговорка. Извините.

– Пустяки. – Морис, смеясь, снял неловкость крепким рукопожатием. – Будьте здоровы, друг мой, и пусть вам всем сопутствует удача!..

* * *

Давно остались позади пристань, хижинные окраины Леопольдвиля, катер бодро бежал вдоль уже совершенно диких берегов. Лучшим знатоком этих мест, да и вообще здешней жизни оказался Ванденберг – он неоднократно ходил по Конго и по течению, и против, и даже того вождя, о котором говорил Бен Харуф, знал лично.

Теперь он в роли впередсмотрящего пребывал рядом с Гленном, стоящим на руле: вели наблюдение, курили и общались на чудовищной смеси языков, прекрасно, впрочем, понимая друг друга.

Реджинальд недолго постоял с ними рядом, послушал эту вавилонскую речь и, убедившись, что все в порядке, пошел в каюту.

Супруги, естественно, обитали в лучшем помещении на судне. Правда, помещение это было не больше вагонного купе с теми же верхней и нижней полкой, но Симпкинс и научные кадры обитали примерно в таком же вчетвером, а прочих пришлось втиснуть в общий кубрик, так что каюта Гатлингов была все же оазисом роскоши, так сказать.

Туда-то, в этот утлый комфорт, и спустился Реджинальд. Посмеиваясь, рассказал жене о «международных отношениях» в ходовой рубке, добавив от себя, что это его радует: члены экспедиции находят контакт друг с другом, а это великое дело.

Вивиан, лежавшая на нижней кушетке с ерундовым дамским романом, воодушевленно ответила, что да, безусловно, это хорошо, добрый знак на будущее… словом, отговорилась благостными банальностями.

Кажется, муж впечатлился ее словами. Во всяком случае, он с довольным видом взобрался на верхнее койко-место, отчетливо там зевнул и через какое-то время задышал ровно, безмятежно – уснул.

Вивиан вновь уткнулась во французский текст, попыталась читать, но поймала себя на том, что водит взглядом по строкам и не понимает написанного. Тогда она положила книгу на грудь, закрыла глаза и тоже сделала вид, что дремлет.

По правде же она не могла избавиться от смутного нехорошего предчувствия.

Из не вполне осознаваемого суеверия она старалась не замечать это предчувствие, уверяла себя, что нет ничего, все пустое, чепуха. Может, нездоровится слегка, давление повышенное или, наоборот, пониженное…

Но в глубине души сознавала, что это не случайность. Она не могла уловить, что не так в событиях последних дней, все вроде бы шло нормальным чередом… но в самом ходе времени таилось что-то неясное, не понять, хорошее ли, плохое ли, но явно большее, чем сумма видимых явлений.

И разгадать его Вивиан не могла, и признаться в своих смутных тревогах тоже. Даже мужу. Пустые волнения, ни к чему не ведущие разговоры… Ничего хорошего. Поэтому она лежала с глупой книжкой, делая вид, что читает, но даже и ее не могла осилить.

Но все же миссис Гатлинг собралась с душевными силами, отложила роман и стала уговаривать себя заснуть, справедливо полагая, что здоровый сон поможет разогнать ненужные наваждения.

Глава 4

Наутро пассажиры, выйдя из кают, не узнали Конго.

Вчера это была необъятная река с далекими берегами, негусто покрытыми низкорослыми зарослями типа колючего кустарника. Сейчас же берега сильно сдвинулись и столь же сильно обросли настоящим тропическим лесом: темными широколиственными деревьями с могучими ветвями, ниспадавшими к самой воде, подобно причудливо застывшим водопадам – и за ними, в глубине, угадывался почти непроглядный мрак джунглей, царство теней, недоступное даже для экваториального солнца.

Ван Брандт, как выяснилось, владел навыками судовождения, поэтому ночью шли без остановок, на руле меняли друг друга он, Моррелл, Гленн и Коллинз. Благодаря этому G-201 менее чем за сутки прошел изрядную дистанцию.

С рассветом на мостик поднялся Ванденберг. Не очень выспавшийся, он все же хмуро глядел вперед; на вопрос, не могли ли пропустить искомое место, – отрицательно покачал головой, продолжая молча наблюдать, и лишь через час сказал стоявшему на руле Морреллу:

– Лево руля, капитан. Видите просвет меж деревьями?

– Вижу.

– Туда держите.

Капитан, сбавив обороты, аккуратнейшим образом подошел к этому просвету, где обозначилось достаточно удобное место для причала.

К этому времени все, ощутив перемену курса, скорости и шума дизеля, высыпали на палубу, с любопытством глядя на первую станцию, встреченную на речном пути. Что здесь может случиться?..

Случилось вот что: из зарослей на тропинку, незаметную с фарватера, выскочил, радостно скалясь, чернокожий, чье одеяние состояло из ожерелья на шее и каких-то лохмотьев на талии, не очень прикрывавших паховое хозяйство. Зачем ему нужно было это тряпье – бог ведает, возможно, ради контакта с белыми людьми: хоть формально, но соблюсти приличия… Вивиан, впрочем, увидев такой костюм, поспешила удалиться в каюту, воспитание не позволяло ей созерцать столь остросюжетные картины.

Зато Ванденберг обрадовался от души – он, оказывается, знал данного персонажа, будучи некогда в этой деревне.

– Оу! Мгебене, йох-хо!.. – заорал он как-то примерно так, на что, сверкая великолепной улыбкой, туземец с пулеметной скоростью откликнулся столь же неправдоподобной фразой – и оба лихо затрещали на тарабарском языке, прекрасно, видимо, понимая друг друга.

– Тьфу!.. – матюкнулся Кейруш по-своему, что все поняли без перевода. – Чернож…пые, чтоб их на том свете черти без масла жарили!

Симпкинс чуть было не брякнул португальцу, что он сам не ахти какой светлож…пый, но все же спохватился, цыкнул только, чтобы тот не слишком распускал язык.

– Да он все равно ни черта не поймет, синьор Симпкинс, – отмахнулся Кейруш. – А синьора Гатлинг не слышит…

Как бы там ни было, контакт цивилизаций вышел дружным. Ванденберг объяснил, что сей черный Аполлон послан вождем в качестве доверенного лица, дабы встретить гостей и проводить в поселок. Каким образом вождь узнал о визите катера, – так и осталось загадкой. В Африке действует свой телеграф, суть которого белому человеку до конца не доступна.

Вивиан в поселок не пошла, логично предполагая, что там она встретит множество мужчин, одетых так же, как посланник, а может быть, и менее. Не захотел смотреть на негров и Кейруш, также оставили на судне Коллинза и Гринвуда, первого как специалиста, второго – за старшего. Деревня, по словам Ванденберга, находилась совсем недалеко, туземцы здесь мирные, верные вассалы короля Леопольда III, так что все должно обойтись как нельзя лучше.

Так-то оно так, но Реджинальд все же чувствовал напряжение, шагая вслед за негром и бельгийцем, продолжавшими бойко трепаться, и слыша за спиной обрывки другой беседы: Йенсен с Борисовым толковали о местной растительности. Норвежец авторитетно называл чуть ли не каждую травинку по-латыни, а русский не менее веско указывал на приметы, подсказывавшие опытному глазу не только ориентацию по сторонам света, но и особенности микроклимата: освещенность, влажность и даже с известной точностью высоту над уровнем моря… Словом, взаимно обогащались.

Пройдя недолго душной лесной баней, где приходилось трудновато дышать чащобными испарениями, вышли на открытую местность, где сразу же задышалось легко, во всю грудь, воздух будто сам вливался в горло, а едва заметный ветерок показался блаженной прохладой.

Провожатый обернулся, белозубо скалясь, проболтал что-то.

– Все нормально, все живы-здоровы? – перевел Ванденберг. – А то, он говорит, тут змеи ядовитые в лесу водятся. Разок, говорит, тяпнет – и душа вон.

– Ну спасибо, – проворчал Хантер. – Главное, вовремя! Чтобы зря не пугались там, в зарослях…

– То хорошо, что хорошо кончается, – философски заключил Борисов. – Так у нас говорят в России.

– У вас теперь не Россия, а СССР, – тут же поддел его Хантер, человек умеренно левых взглядов.

Борисов помолчал, видимо, подбирая слова, чтобы быть правильно понятым – и не спеша, с расстановкой произнес:

– Россия всегда одна. В разные эпохи она может переодеваться в разные исторические одежды, это правда. Но это всегда одна и та же цивилизация. Третий Рим.

Он говорил вычурно, по-книжному, однако Реджинальд уловил в этих словах сдержанную страсть. Борисов говорил искренне, как человек, задетый за самые тайные струны души.

Гатлинга это заинтересовало, но тема развиться не успела, ибо Ванденберг воскликнул, вскинув руку:

– Вон их деревня! Пришли.

* * *

Деревня состояла из беспорядочно расставленных хижин, похожих на стога сена – собственно, по той же технологии и построенных: на остов из составленных конусом жердей набрасывается несколько слоев трав, постепенно превращающихся в сено. Кроме шалашей, имелось еще сооружение столь же сеновальное, но иных размера и формы, нечто вроде длинного сарая, да еще с каким-то башнеобразным пристроем. «Королевский дворец!» – мелькнула юмористическая мысль у Реджинальда, не знавшего в тот миг, насколько он близок к истине.

Африканский телеграф сработал безукоризненно. Мгебене этот самый не то что слова не произнес – движенья лишнего не сделал. А деревня как по волшебству наполнилась людьми: мужчинами и подростками, от четырнадцати и старше, без верхнего возрастного предела. Женщин и детей не было видно: в племени, похоже, имелась своя субординация, в которую вникать, правда, было некогда и незачем.

Вся эта мужская орава шумно окружила путешественников, выражая дружелюбие и гостеприимство, а после того, как Ванденберг важно заговорил, шум не усилился, не ослабел, но изменился; изменилось и само оживление: судя по характеру беготни и взмахам рук, обитатели усердно зазывали гостей в тот самый дворец-сарай.

– Ну, не иначе, тронный зал… – пробормотал Хантер, и на сей раз Гатлинг воспринял эту мысль без всякого юмора.

Длинное помещение оказалось единое, без перегородок. Путешественники вошли туда уже без местных, почтительно оставшихся снаружи. В затемненном пустом пространстве, в дальнем его конце находились всего три человека: двое стояли, а один восседал на чем-то в самом деле вроде трона; по мере приближения выяснилось, что это довольно старинное, элегантное, с резными спинкой и подлокотниками кресло, невесть как занесенное сюда из Европы либо Америки.

Двое стоявших залопотали что-то, руками замахали, сидевший же хранил величественную неподвижность.

– Вождь, – вполголоса сказал Ванденберг, что и так все поняли.

Этот человек разительно отличался от своих подданных, худых и голых или почти голых. Он был огромный, пузатый, не меньше ста десяти кило – что, судя по всему, служило одним из признаков элитарности, так как и те двое по бокам трона были заметно упитаннее оставшихся на улице. Но до вождя, конечно, им было далеко.

Предводитель отличался не только тучностью, но и попугайской яркостью одежд и регалий. На нем было блестящее, должно быть, шелковое одеяние вроде пончо, пронзительно оранжевого вырвиглазного цвета; на голове – нечто вроде чалмы с пестрыми птичьими перьями, на шее – толстая цепь из «цыганского золота».

Реджинальд задним числом похвалил Бен Харуфа за точные знания о жизни местных племен, откашлялся и начал цветистую речь.

Впоследствии он не мог внятно припомнить, какие именно слова говорил, а уж как переводил Ванденберг, и вовсе одному богу ведомо. Что-то вроде того, что вот он, гость из далекой Америки, наслышан о мудрости вождя, под руководством которого племя процветает… А может, и не говорил так, шут его знает. Но в любом случае слушал вождь благосклонно, иногда кивал в знак одобрения, и тогда оба его министра тоже начинали усердно кивать, сияя улыбками.

Реджинальд завершил приветственный монолог просьбой принять подарок и достал брошку Бен Харуфа. В сарае был полумрак, но и в нем стекляшки сверкнули таинственно-приглушенно, так что у «министров» рты разинулись и глаза округлились от восхищения, да и король, сумев сохранить царственный вид, все же сделал какое-то движение корпусом.

Еще раз воздав должное антиквару, Реджинальд постарался как можно почтительнее вручить брошь вождю. Тот слегка раздвинул в улыбке толстые губы, принял подарок, пророкотал что-то нутряным басом.

– Что он сказал? – почти не разжимая губ, спросил Гатлинг.

– А черт его знает, – тоже сквозь зубы честно ответил Ванденберг. – Хотя… ага! Просит всех подойти поближе.

Реджинальд обернулся. Члены экспедиции, соблюдая этикет, стояли в небольшом отдалении, и он дал им знак подойти. Подошли.

Владыка здешних мест не без любопытства вгляделся в лица, особенно остановившись на Дэвисе. Протянул руку в его сторону, прогудел что-то.

Ванденберг не без ехидства скосился на коллегу:

– Говорит, что видит в тебе того… что-то вроде дальнего родственника.

Бойцы «экспедиционного корпуса» успели за время знакомства перейти на «ты».

Джек покраснел – в его случае можно сказать, что слегка побурел. Он очень болезненно относился к любому напоминанию о бабушке-негритянке, и никто вокруг, щадя его чувства, тему межрасовых отношений старался не затрагивать. Вождь же, исходя из своих представлений о жизни, очевидно, захотел сделать визитеру комплимент, но, сам того не желая, попал пальцем в больное место.

– Пугало огородное ему родственник, – пробурчал он что-то в этом духе.

– Тихо, Джек, – одернул его Симпкинс. – Тут это… дипломатия! Терпи.

Джек насупился, но умолк.

Скорее всего, он был насчет родственных отношений прав. Это ведь для дилетанта все негры одинаковы. На самом деле они все разные, даже в пределах бельгийского Конго представители разных племен совсем не похожи друг на друга, не говоря уж о несходстве языков. И вряд ли покойная бабушка могла иметь какое-то отношение к народу экваториальной глубинки; наверняка ее предки жили где-нибудь в районе интенсивной работорговли, в районе Гвинейского залива. И уж наверняка вождь знал это лучше, но все равно ему было занятно увидеть в пришельце отдаленные признаки своей расы.

Реджинальд отлично уловил это. И решил брать быка за рога.

– Достопочтенный вождь! – начал он, стараясь говорить с разумным пафосом. – Мы много слышали о вас и вашем племени как о великих знатоках джунглей…

Но вождь прервал его. Вскинув розовую ладонь, мягко пророкотал нечто, переведенное Ванденбергом так:

– Он говорит, что о делах лучше потолковать потом. После обеда. Что?.. Ага! Они тут целый пир собираются закатить в нашу честь. Придется пировать.

Дэвис буркнул нечто малоцензурное, из чего Реджинальд расслышал только:

– …лишь бы лягушками да тараканами не накормили…

* * *

Но ничего подобного не случилось.

В честь гостей завалили и зажарили на костре, вернее, на углях, целого быка – блюдо, в общем-то ничем не отличающееся от традиционного американского барбекю. Реджинальд – да и не он один – заметил, что вождь ведет себя в отношении белых очень понимающе, да и вообще он умный человек, не в академически университетском смысле, конечно, но в смысле житейского опыта, здравого смысла и психологического чутья. Ко всему прочему выяснилось, что у него есть и европейское имя, да еще двойное: Ян-Франц.

Откуда оно взялось?.. Ну, это целая история!

С подчинением этих территорий бельгийскому королю сюда, разумеется, потянулись разнообразные миссионеры, движимые стремлением доказать язычникам неоспоримое превосходство истинной веры. Добрались они и в этот поселок; будущий Ян Франц тогда был молод, тем не менее уже был вождем: власть досталась ему по наследству, и отец его был вождем. Но как на грех в деревню одновременно прибыли представители «конкурирующих фирм»: католический патер и кальвинистский проповедник, которые вместо обращения туземцев в христианство с ожесточением сцепились меж собой чуть ли не до драки, из чего наблюдательный и смекалистый вождь сделал вполне разумный вывод.

Он подговорил двух своих приближенных, чтобы они как бы от себя лично нашептали поселившимся в разных углах деревни священнослужителям мрачные сведения: дескать, местные жители отъявленные каннибалы, умеющие запутать белых людей показным радушием, а потом так ловко пустить их на обед, что ни одной косточки не найдешь, и взятки со всей деревни гладки. Мало ли что могло случиться? Пошли по незнанию купаться, а в Конго какой только плавучей твари не водится… Ну и, как говорится, ни приметы, ни следа.

Эффект от такого хитроумного приема был замечательный. Посланец Ватикана оказался жидковат духом. Услыхав пугающие речи, он дрогнул, и назавтра же его не было в деревне, эвакуировался на плотах, сплавлявшихся по течению к Леопольдвилю. Кальвинист же, мрачный, туповатый и упрямый фламандец, оказался тверже, не устрашился – «на все воля Господня!» – и с ним вождь решил вступить в философские беседы.

То ли проповедник при несокрушимой силе духа оказался неважным оратором, то ли тонкости христианской теологии требуют все же большей школьной подготовки… словом, из всего, что протестант пытался донести до главы племени, того заинтересовала лишь возможность смены имени при крещении, причем заинтересовала совершенно по-язычески.

Насколько сумел понять и передать Гатлингу Ванденберг, имя для членов этого племени – одновременно и позывной, и нечто вроде заговора, защищающего туземца от каких-то из многочисленных демонов, коими, бесспорно, населен окружающий мир. От всех, что правда, то правда, оно защитить не может, но от некоторых – да, они становятся бессильны сделать что-либо человеку с таким именем. Вообще, жизнь аборигена – это беспрестанная, изворотливая, опасная и утомительная игра с невидимыми силами, капризными, непредсказуемыми, точь-в-точь вздорный барин, что способен то вдруг обласкать холопа, то свирепо рассердиться на него… Так и живут.

И вот в неглупой голове молодого вождя родилась мысль, для дикаря, возможно, даже гениальная.

Он подумал: а что, если взять еще одно имя?..

Не отказаться от прежнего, вовсе нет – это значило бы, что демоны, от которых оно защищало, могут воспрянуть и ринуться с лютой злобой, мстя за прежнее бессилие. Суть второго имени заключалась бы в том, что в разных случаях можно называть себя то так, то этак – и успешно лавировать среди сил, враждебных не только к человеку, но и между собой.

Вождь решил посоветоваться с колдуном, стариком, отлично знавшим все расклады местной жизни, – вдвоем они успешно рулили племенем. Колдун заявил: дело непростое, надо спросить духов, а иначе они могут заподозрить, что их хотят обмануть. Тогда лучше бы на свет не родиться… Нет, надо обязательно потолковать кое с кем.

И потолковал. Вошел в транс, бился в корчах, чуть ли не изо всех суставов вывернулся. Потом долго входил в себя… ну, а когда вошел, сказал: да, второе имя можно. Но не всем. Лишь особо продвинутым, таких один на сотню. В их племени всего двое: вождь и шаман, естественно. Кто бы сомневался.

Тогда, поразмыслив, вождь поведал миссионеру, что начать надо с малого: окрестить его и колдуна. Прочие, мол, не готовы еще. А вот они-то вдвоем постепенно их подготовят… Другими словами, лидеры племени восприняли проповедника как еще одного колдуна, способного быть им полезным.

Миссионер пошел на компромисс, так и сделал. Совершил обряд крещения над предводителями, ставшими отныне Яном-Францем и почему-то Августом, после чего убыл, пообещав вернуться… да так и не вернулся, канул в необъятный мир по причинам, оставшимся неизвестными.

Два новых кальвиниста расценили это как поощрение духов: теперь они вольны делать что хотят, но, разумеется, осторожно, с оглядкой, ибо сама игра с тайными сущностями становится сложнее, изощреннее… Вождь в поселке, в бытовой, так сказать, обстановке, называл себя родовым именем, а в лесу, на охоте – Яном-Францем, и ничего, работало. Демоны вели себя снисходительно.

А вот колдуну Августу не очень повезло. То есть сначала все было хорошо, но потом он, как видно, в своих именах запутался, что-то, наверное, сделал не так, чем духов рассердил. И те наказали его в самый ответственный момент.

Август устраивал свои колдовские шабаши в «тронном зале» – это, надо сказать, было многофункциональное помещение, здесь, случалось, и на общий совет собирались, и пиршества устраивали; то есть место, хорошо разработанное, именно поэтому Август здесь проводил сеансы связи с потусторонним миром.

Это были целые мистерии!.. Как только слух о колдовском радении разлетался по деревне, все мигом прятались по хижинам, где тряслись от страха: еще бы, такое пришествие духов!

Кто знает, что у них на уме и чем их можно случайно прогневать… Ужас усугублялся адскими воплями, несшимися из сарая – шаман входил в транс, бился в жестоком припадке, вздымая пыль, рычал, выл разными голосами: духи вселялись в него, он делался живым перекрестком их встреч, бесед, раздоров, даже драк. И негры не смели шевельнуться и начинали выходить из оцепенения, а затем из хижин спустя полчаса-час после того, как рев и буйство стихали. За это время и сам собеседник призраков более или менее возвращался в человеческую норму.

Вот и в тот роковой день он сотворил очередной концерт со всеми душераздирающими выкрутасами, и жители деревни, как полагается, защемились по шалашам ни живы ни мертвы и, как обычно, начали оживать через час после того, как все кончилось.

По традиции первым входил в помещение вождь. Вошел он и в этот раз – в полной тишине – и сразу понял, что дело плохо.

Август лежал на земляном полу «тронного зала» так, что голова очутилась где-то меж коленей – и потом выяснилось, что никакими силами невозможно вернуть ее в прежнее положение.

Естественно, он был мертв. Демоны, навестившие его в этот раз, сшиблись так яростно, что человеческий организм не выдержал. А вождь сделал вывод, что колдун не выдержал груза двойного имени. Единственным, кто на это способен, оказался он, вождь.

Крепко подумав над всем этим, Ян-Франц решил не отягощать более никого этим бременем. Новый колдун не замедлил явиться – Август был человеком предусмотрительным, смену себе готовил заранее. Но бывший заместитель колдуна, заняв высокий пост, так и остался при своем африканском имени и умеренном числе демонов, благодаря чему, вероятно, поныне живет-здравствует и исполняет обязанности: вот он, один из двух приближенных…

* * *

Все это Гатлинг и Симпкинс узнали в переводе Ванденберга, который, возможно, что-то приукрасил, но суть, надо полагать, изложил верно.

Вождь рассказывал свою почти автобиографию солидно, неторопливо, с расстановками, покуда его подшефные чуть ли не всей деревней возились с барбекю, а прочие члены экспедиции отдыхали, знакомились с округой. Положение обязывает – поэтому руководители слушали сказания вождя, вежливо улыбались, кивали, хотя Реджинальд чувствовал себя как на иголках: связи-то с катером не было… Но, несмотря на беспокойство, он успел заметить, как у Яна-Франца I, при всех его царственных манерах, несколько раз во взгляде промелькнули какие-то бесовские искорки. «Врет где-то старый хрыч?..» – заподозрил Реджинальд, пожалев, что нет рядом супруги: она такие штуки просекала мигом.

Когда повесть завершилась, Гатлинг как можно изысканнее поблагодарил хозяина и попросил разрешения ненадолго отлучиться – супруга, мол, осталась на борту, надо проведать.

Вождь на это не менее любезно пробасил: приглашаем почтенную супругу присоединиться к празднеству… на что Реджинальд, секундно замешкавшись, соврал, что миссис Гатлинг не очень хорошо себя чувствует.

И вновь по некоей неуловимой повадке он угадал, что «король» все прекрасно понял, что церемонной белой женщине неловко смотреть на толпу голых черных людей… Поэтому, выслушав пожелания выздоровления миссис Гатлинг, Реджинальд с Симпкинсом поспешили к берегу, для страховки прихватив с собой Дэвиса.

В пути выяснилось, что Симпкинса обуревают примерно те же мысли, что и Гатлинга.

– …вот зачем он нам все это рассказал, а? – бурлил детектив. – Про миссионеров, колдунов и прочее? А?..

– Ну а ты-то сам как думаешь? – слегка хитрил Реджинальд, стремясь сначала услышать мнение компаньона.

– Как думаю? Да хотел показать, что не лыком шит. С белыми людьми дело имел, знает их. А ну-ка, думает, дай похвалюсь. Отлично! Вот и похвалился.

– М-м?.. Ну а хвалиться-то ему зачем надо?

– Ну, зачем! Дикари – они такие, разве ты не понял?

– Не знаю, не знаю, дружище… Вообще-то мне он показался слишком умным для того, чтобы просто так хвалиться.

– Мне тоже, – вдруг брякнул Джек. – Хитрый, паразит!

– Э, тоже мне умники! – с досадой вскричал Симпкинс. – Видите сложности там, где их нет.

– Да-да, – с иронией подхватил Гатлинг. – И змей здесь нет. Все просто.

– Ух ты, и верно ведь! А ну, хватит болтать, смотреть во все глаза!..

Но дошли благополучно. И на судне все оказалось в норме. Гринвуд с Кейрушем зорко мониторили обстановку, миссис Гатлинг сибаритствовала в каюте, одолевая очередной роман, что-то вроде «Тень белой розы» или «Огненная страсть» – набрала в Леопольдвиле чепухи для совершенствования во французском языке.

Поговорили о приглашении Яна-Франца; Вивиан отказалась наотрез, и Реджинальд не стал настаивать, хотя и подумал, что неплохо было бы, с ее-то проницательностью, понаблюдать за хитроумным вождем… но уж ладно, что есть, то есть.

– Хорошо, – сказал Реджинальд, – отдыхай. А мы пошли.

Гринвуд и Кейруш доложили, что смотрели бдительно, ничего особенного не произошло. Дважды проплывали туда-сюда самоходные баржи: пустая – против течения, груженая – вниз, к столице. Других признаков разумной жизни не наблюдалось. Зато неразумной…

– Здесь, похоже, какой только твари не водится, – мрачновато поведал Гринвуд, кивнув на реку. – Все время что-то плещет. И крокодилы небось, и еще черт-те что. И вы там смотрите с этими черномазыми. Кто знает, что у них на уме…

– Знаем, – недовольно прервал Симпкинс. – Не дурнее тебя. Ты тут сам не зевай, а мы там всегда начеку… Ну, идем, что ли?

– Идем, – кивнул Реджинальд.

* * *

Признаться, у него тоже грешным делом проскакивали худые мысли. Черт их знает, в самом деле, этих аборигенов, что у них на уме… В любом случае надо быть настороже.

Но не один он оказался такой предусмотрительный. Симпкинс был прав. Все понимали, что в джунглях свои законы, оружие держали на виду, чтобы погасить всякие лишние помыслы в зародыше. Может, это было и лишнее… но нет, пожалуй, не было.

Ближе к вечеру бычья туша наконец-то оказалась готова. Реджинальд малость опасался того, какой вкус будет у этого блюда, готовил себя ко всему. Однако обошлось. Жареное мясо оказалось просто жареным мясом, разве что заметно жестковатым. Ну а в целом вышел пир горой, все племя собралось на большой поляне, где ради такого случая развели костры уже не ради кухни, но ради праздника. Стемнело быстро, как это бывает в тропиках, костры пылали грозно и величественно – зрелище впечатлило даже белых. Ну а туземцы, те осторожно скалились в робком восторге, не смея радоваться без разрешения вождя.

И оно не замедлило состояться.

– Угощайтесь! – Ян-Франц широко и щедро повел толстенной ручищей. Брошь Бен Харуфа на его груди сверкнула разноцветными стеклышками.

Ясно было, что для подданных местного царька такое дармовое пиршество – редчайший счастливый случай, и они ему безумно рады. Быка сожрали со сверхъестественной быстротой, причем с соблюдением иерархических формальностей: женщинам, детям и мужчинам видом поплоше досталась большей частью ливерная требуха, рядовым членам племени – второсортное мясо, а вождю, его приближенным и гостям, сидевшим особой группой, подали лучшее, то есть филейные части, печень, мозги, от которых гости постарались отказаться, ну а вождь и приближенные слопали их в один присест. Блюдо сопровождалось и алкоголем, мутной желтоватой брагой, сделанной черт-те из чего.

Члены экспедиции заранее договорились, что со спиртным будут очень осторожны. И едва пригубили, нашли, что, в сущности, это обычная бормотуха вроде той, что ведрами жрут «реднеки» в Оклахоме или Айове – это Хантер так нашел, он сам был родом из Канзаса, детство провел на ферме. Гринвуд оживился, сказал, что он тоже оттуда же родом, но его родители, да и все предки – суровые пуритане, ни к спиртному, ни к табаку в жизни не прикасались.

В общем, с бражкой поосторожничали, а говядина как говядина, ее навернули от души, успев порядком проголодаться. Реджинальд от других не отставал, а вчистую расправившись с несколькими здоровенными ломтями, ощутил, что не только сыт, а вроде бы даже слегка и пьян.

Ну а местные, те вправду захмелели, тяжкая длань Яна-Франца над ними вроде бы милостиво полегчала, и пошло веселье, песни, пляски вокруг костров, отчего и плясуны, и зрители входили в раж, неистовствовали, вопили, причем не вразнобой, а строго подчиняясь какому-то ритму – сначала скакали только заводилы, а потом, глядя на них, вскакивали прочие, и вот почти вся толпа негров вошла в сумасшедший, по-своему завораживающий, магический пляс под барабанный бой, отчего закипала в жилах кровь – и нет сомнения, что этот ритм – наследие давно забытых предков. Забытых, но живых! – вот они, вот их зримое присутствие в текущей плоти этого мира. Да!..

Такие неясные мысли, порожденные кипением крови, вдруг пронеслись в мозгу Реджинальда Гатлинга. На миг вдруг захотелось самому вскочить, превратиться в дикаря, отдаться бесшабашному безумию, скакать, вопить, беситься… Но, разумеется, он удержал этот порыв.

Осмотревшись, он подозвал Ванденберга:

– Любопытное зрелище?.. Согласен, сам смотрю с интересом. Однако пора к делу. Будем разговаривать с вождем.

Тот смотрел на своих с улыбкой, как взрослые смотрят на забавы малышей. К Ванденбергу склонился с готовностью, на вопрос ответил охотно:

– Немного подождем. Скоро все стихнет.

Вождь знал, что говорил. Колоссальный выброс энергии требовал затем почти полной отключки. Выглядело это занятно и даже поучительно: враз оборвался бой тамтамов, враз попадали наземь плясуны – ни дать ни взять марионетки, у которых внезапно отпустили нити. Вот тогда вождь и повернулся к Реджинальду.

Толстые губы изогнулись в улыбке другого рода, не снисходительной, но любезно-дипломатической:

– Теперь можем и поговорить.

Реджинальд кратко растекся о том, как приятно быть гостем столь мудрого вождя, после чего быстро перешел к делу. Сообщил, что их экспедиция изучает самые отдаленные, загадочные пространства… решил блеснуть и назвал на местном языке ту территорию, куда они должны отправиться – название предусмотрительно выяснил у Бен Харуфа.

Странное дело! Как только прозвучало то словечко, в глазах вождя сверкнула знакомая уже искорка. Сверкнула и пропала, точно не было ее. Но была. Точно! Никаких сомнений.

– Вы бывали там, достопочтенный вождь?

– Нет, – спокойно ответил тот. – Слышал о них, но бывать не доводилось.

– А что вы слышали? Нам очень интересно это знать, понимаете!..

Вождь понимал, но так как слыхал немногое, то и рассказать толком не смог. Что там? Джунгли, примерно такие же, как эти. Как-то так.

Реджинальд постарался ухватиться за эти слова.

Но если так, – осторожно начал он, то наверняка людям ужаемого племени там все окажется знакомым, они будут чувствовать себя как дома?.. Ну и отсюда дальнейшая мысль: не соизволит ли почтенный вождь выделить экспедиции четыре-пять крепких молодых мужчин в качестве рабочей силы?

Мистер Гатлинг намеренно не стал ничего обещать за этих парней – пусть вождь первым начнет торговаться.

Но тот искусно обошел препятствие.

– Ну что ж, – спокойно молвил он. – Давайте потолкуем.

И выжидательно умолк. Пришлось-таки Реджинальду первому заводить тему условий договора.

Ян-Франц торговался разумно, вполне сознавая, что главный белый человек, если не сойдутся в цене, может отчалить и без местных, обойдясь теми, кто уже есть, – и Реджинальд знал, что вождь это знает, и умело играл на данной струне… Так и договорились.

К бельгийским франкам Ян-Франц чувствовал мало почтения и, наверное, был прав. Здесь, в джунглях, от продуктов и вещей пользы куда больше, чем от цветных бумажек. Одним словом, договорились: имущество в обмен на рабсилу.

На этом, подумал Гатлинг, вопрос вроде бы закрылся. Однако вождь внезапно разразился дополнительной речью, которую Ванденберг сперва переводил с натугой, но потом втянулся и пошел чеканить как по-писаному. Суть же речи заключалась в следующем.

В дальнем пути наши люди – говорил вождь – наверняка столкнутся с чем-то неизведанным. Возможно, с такими духами, которых тут нет. У вас-то, белых людей, есть защитные имена, а у наших нет. Следовательно, это надо сделать. Правда, проповедника сейчас нет… Кстати, среди вас никто не проповедует?.. Нет? Ну ничего страшного. Наш колдун справится не хуже. Вот завтра эту процедуру и обстряпаем, после чего можно в путь. Если хотите, можете присутствовать.

Гости не стали вникать в мотивы и алгоритмы умозаключений Яна-Франца и пожелали при церемонии присутствовать.

* * *

Наутро, после благополучной ночевки на катере, в деревню отправились Реджинальд, Ванденберг, Йенсен, Редуотер, Хантер, Борисов. Прочие заявили, что им шаманские радения на фиг неинтересны, за исключением Вивиан, но она не могла идти по моральным соображениям.

В поселке все уже было готово к церемонии. Жители в благоговейном страхе попрятались по шалашам, а в «тронном зале» визитеров ожидали вождь, колдун и пятеро парней, явно трясущихся в глубине души, но старающихся внешне сохранять спокойствие – негоже мужчине быть трусом.

Колдун – сравнительно упитанный, даже мускулистый негр уже немолодых лет, с резко выступающей челюстью, с крупными медными кольцами в мочках ушей, – держался с почтением к вождю, но и явно с осознанием собственного колдовского достоинства, тем более что сегодня он был героем дня.

И выступил он в центр «залы» с некоторой барственной ленцой: мол, надоело, конечно, этим заниматься, но раз просят, так уж ладно, – примерно это говорил его вид.

И мертвая тишина воцарилась вокруг. Заметно напрягся вождь на троне. Пятеро юношей – те и вовсе дышать боялись… Да и белым сообщилась взрывоопасность этих секунд, они притихли, подсобрались. Колдун остановился в центре, как-то разминочно встряхнулся, словно боксер или борец перед схваткой – и застыл. Глаза его были закрыты.

«Что будет?..» – промелькнула мысль у Реджинальда. Поначалу ничего не было. Колдун стоял, царило безмолвие. Вроде бы даже не двигался никто.

И вдруг все тело колдуна сверху вниз точно молния пронзила.

Гатлинг обомлел. Он такого отродясь не видел. Это невозможно было сделать самому! Этого не было во вчерашних плясках. Да, вчера негры вычурно извивались, выкидывали всевозможные коленца, но видно было, что это вполне человеческие движения, что работают те или иные группы мышц. А тут будто незримая сила жестко вонзилась в тело, встряхнула его, оно стало куклой в ее власти. Колдуна невероятно выгнуло дугой – вперед – и тут же швырнуло назад.

Реджинальд не мог оторвать глаз. Он похолодел, совершенно физически: холод пролился по спине. И это все при том, что шамана покуда корчило беззвучно. Но вот его, уже упавшего, подбросило так, что увидишь – не поверишь. И в этот миг он исторг из себя чудовищный вопль.

Пятеро молодых негров уткнулись лицами в колени, позабыв о мужском реноме – видно было, что они готовы сжать себя до размеров атома. Да и белые-то остолбенели, застывшими взглядами следили, как колбасит чернокожего. «Не может быть! Не может быть!» – одна мысль куполом накрыла всех. Очевидное – невероятное, иначе говоря.

А шамана трепало так, точно невидимые руки-ноги лупили его во всю дурь. И орал он, собачий сын, на разные голоса, то басом, то визгом, то так, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Ну точно! – легион духов сшибся в нем, и всем что-то надо, и их страшные силы пучили, корчили его, выворачивали наизнанку. И даже вождь, храня в целом царское достоинство, заметно вцепился пальцами в подлокотники.

Как резко это началось, так же обрывом и закончилось. Шаман вытянулся в струну, дернулся и вдруг весь как-то обмяк, закатив глаза. В первый миг даже подумалось: а не откинул ли ходули?.. Но нет, просто впал в обморок, из коего вышел через минуту-полторы.

Еще спустя минут пять он обрел способность говорить – но не смог внятно сказать, договорился с демонами или нет. Духи были не в духе – невольно скаламбурил в переводе Ванденберг. Они огрызались, устроили перебранку, даже подрались…

– Ну, это видно было, – криво усмехнулся Хантер.

Да. И единственное, что можно трактовать со знаком «плюс» – то, что один из духов якобы сказал нечто вроде: ну, ладно, там посмотрим!

Вождь так и ухватился за этот слабоватый плюс:

– Ну это же хорошо! – воскликнул он. – Ты разве не знаешь, что духи не любят говорить прямо?

– Знаю… – проскрипел местный Калиостро, все еще валяясь на земле: набирался от нее сил, как Антей.

– Духи говорят так, что их слова надо разгадывать, – убежденно продолжал вождь. – А тут и разгадывать-то почти не надо. «Там посмотрим» – это, по сути, разрешение. Да, это очень хороший знак!

Ян-Франц вдохновился. Встал с затрещавшего трона, подошел к пятерым молодым подданным, потихоньку начинавшим отходить от пережитого, но все еще скрюченным и трепещущим. Подошел и пять раз властно ткнул пальцем:

– Жорж! Поль! Пьер! Марк! Шарль! – Как будто выстрелил пять раз.

Так он дал им вторые имена.

После этого все завертелось быстро. Пятерым командированным собраться было, что голым подпоясаться – в буквальном смысле. Мудрый вождь, очевидно, щадя чувства незнакомой ему миссис Гатлинг, велел им надеть набедренные повязки побольше. А вот насчет продуктов никаких распоряжений не сделал, отлично понимая, что его люди что на реке, что в джунглях способны обеспечить себя подножным кормом. Зато выделил им плавсредство.

Выяснилось, что у племени имеется свой речной флот из нескольких челноков и плотов, и даже есть «порт» – отчасти естественная, отчасти искусственно расширенная заводь повыше по течению. Один из этих плотов – довольно солидное сооружение из толстых бревен длиной метров семь-восемь и даже с «каютой», шалашиком из соломы, – следовало взять на буксир.

Все это сделали в течение часа, а может, и быстрее. Реджинальду и вовсе показалось, что время мелькнуло призрачно: раз – и вот уже катер малым ходом выходит из заводи, таща за собой плот. Жорж, Марк и прочая братия деловито возились вокруг «каюты», что-то там устраивая. Вышли, дизель застучал пободрее, развивая ход, пошел по фарватеру, и вскоре залив скрылся из вида. По обеим сторонам потянулись дикие, покрытые непроходимыми зарослями берега.

Глава 5

После отплытия среди научного состава только и разговоров было, что о спиритическом сеансе в местном исполнении. Собрались в каюте Гатлингов, в ход пошла бутылка виски, разгорелись дебаты…

Хантер, чуть подвыпив, начал подводить под рассуждения теоретическую базу: стал горячо разъяснять, как действуют нервно-мышечные волокна – это было умно, но скучно, к тому же бессмысленно: нечеловеческие ужимки и прыжки колдуна видели все, там присутствующие, всем было совершенно ясно, что так корежить человеческое тело может лишь какая-то внешняя сила. Ну, допустим, электричество. А уж каков механизм работы тканей, не суть важно.

Куда важнее другое: что это за сила?! Электричества никакого в помине нет. Что же тогда? Духи?.. Ну послушайте, мы же серьезные образованные люди…

Это довольно сердито произнес Редуотер. Он тоже тяпнул немного виски, раскраснелся, заблестели глаза…

Кто-то отчетливо хмыкнул.

Генри мгновенно повернулся в ту сторону.

Там оказался Борисов.

– Простите?.. – осведомился Редуотер с обманчиво ледяной вежливостью, под которой чувствовался вызов. – Вы хотели что-то сказать?

Борисов сделал едва заметную паузу и ответил с неменьшей любезностью:

– Боюсь, я не слишком хорошо говорю по-английски, – уклонился он, однако разогретый естествоиспытатель пристал как банный лист: скажи и все тут, нечего отмалчиваться!

Реджинальд немного напрягся, опасаясь, как бы не вспыхнула ссора, но Борисов лишь пожал плечами:

– Ну хорошо. Попробую.

И с некоторым трудом подбирая слова, несколько неуклюже составляя предложения, в целом внятно и доходчиво изложил следующее.

Вряд ли стоит смеяться над дикарями за их представления о демонах и духах. Они просто выражаются по-детски. Но чувствуют верно.

Тут Борисов сосредоточился, даже как-то насупился, стремясь выразиться точнее.

И сказал, что биосфера Земли – это своего рода огромный живой организм, подобно любому организму, представляющий собой потоки энергии. И эту жизнь планеты, безусловно, чувствуют живые существа: мигрируют, или остаются на месте, или еще что-то делают… Словом, любое существо, а человек тем более неосознанно подстраивается под энергии биосферы. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже… и надо полагать, что наблюдаемый нами колдун – один из тех, кто овладел умением, что называется, «ловить» потоки, прогонять их через себя. Ну и естественно, в его первобытном воображении они предстают как таинственные существа, относящиеся к человеку либо благосклонно, либо гневно, либо как-то еще…