книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Артур Конан Дойл

Затерянный мир. Отравленный пояс. Когда мир вскрикнул

Затерянный мир

Я провожу читателей своих

Тропой сюжета, призрачной и зыбкой, —

Юнца, в ком голос мужа еще тих,

Или мужчину с детскою улыбкой.

1912 год

Предисловие

Настоящим мистер Э. Д. Мэлоун официально заявляет, что все судебные ограничения и обвинения в клевете в настоящий момент профессором Дж. Э. Челленджером безоговорочно отозваны, и профессор, будучи удовлетворенным тем, что никакая критика или комментарии в этой книге не носят оскорбительного характера, гарантировал, что не будет чинить препятствий ее изданию и распространению.

Глава I

Всегда есть возможность совершить подвиг

Мистер Хангертон, отец моей возлюбленной, поистине был самым бестактным человеком на земле. Он напоминал распустившего перья неряшливого попугая, вполне добродушного, впрочем, но полностью сконцентрированного на собственной глуповатой особе. Если что-то и могло заставить меня отказаться от моей Глэдис, то только мысль о таком вот тесте. Я убежден, что в глубине души он искренне верил, что я трижды в неделю приезжал в «Честнатс» исключительно ради удовольствия побыть в его компании, и в особенности послушать его рассуждения по поводу биметаллизма[1] – область, в которой мистер Хангертон считал себя крупным авторитетом.

В тот вечер я битый час выслушивал его монотонную болтовню о символической стоимости серебра, об обесценивании рупии[2] и о справедливости обменных курсов.

– Представьте себе, – воскликнул он своим слабым голоском, – что во всем мире одновременно предъявили бы к оплате все долги, настаивая на немедленном их погашении! Что произошло бы в условиях нынешней денежной системы?

Я, разумеется, ответил, что лично я бы при этом разорился, после чего мистер Хангертон вскочил со своего стула, упрекнул меня в обычном легкомыслии, которое делало невозможным для него в моем присутствии обсуждать сколько-нибудь серьезные вопросы, и вылетел из комнаты переодеваться к собранию своей масонской ложи[3].

Наконец-то я оказался с Глэдис наедине, и наступил решительный момент, от которого зависела наша судьба! Весь вечер я ощущал себя солдатом, который ждет сигнала к выступлению на безнадежное задание и в душе которого надежда на победу постоянно сменяется страхом поражения.

Какая горделивая, полная достоинства осанка, тонкий профиль на фоне красных штор… До чего же Глэдис была прекрасна! И при этом так далека от меня! Мы были друзьями, просто хорошими друзьями; мне никак не удавалось увести ее за рамки обычной дружбы, которая могла быть у меня с любым из моих коллег-репортеров из «Газетт» – абсолютно искренней, абсолютно сердечной и абсолютно лишенной разделения по половому признаку. Меня возмущает, когда женщина ведет себя по отношению ко мне слишком открыто и свободно. Это не делает чести мужчине[4]. Там, где возникает настоящее влечение, ему должны сопутствовать робость и сомнение – пережитки старых, безнравственных времен, когда любовь и принуждение часто шли рука об руку. Склоненная голова, отведенные в сторону глаза, дрожащий голос, неуверенная походка – вот истинные признаки страсти, а уж никак не твердый взгляд и открытая речь. За свою короткую жизнь я уже успел это усвоить, – или унаследовал на уровне родовой памяти, которую мы называем инстинктом.

Глэдис была воплощением лучших женских качеств. Кто-то мог счесть ее холодной и суровой, но это впечатление было обманчиво. Смуглая кожа с почти восточным бронзовым отливом, волосы цвета воронова крыла, немного пухлые, но изящные губы, большие ясные глаза – в ней присутствовали все приметы страстной натуры. Но я с грустью должен был признать, что до сих пор мне не удавалось раскрыть секрет, как дать всему этому выход. Однако будь что будет, я должен покончить с этой неопределенностью и сегодня вечером открыться Глэдис. Она может отвергнуть меня, но лучше уж быть отвергнутым возлюбленным, чем смириться с ролью брата.

Я был охвачен своими мыслями и уже готов был прервать затянувшееся неловкое молчание, как она взглянула на меня темными глазами и покачала гордой головкой, укоризненно улыбаясь.

– Тэд, я догадываюсь, что вы хотите сделать мне предложение. Мне бы этого не хотелось; пусть все останется как есть, так будет намного лучше.

Я придвинул свой стул немного ближе к ней.

– Но как вы узнали, что я собираюсь сделать вам предложение? – спросил я с неподдельным удивлением.

– Женщины всегда чувствуют это. Уверяю вас, что ни одну женщину в мире такие вещи застать врасплох не могут. Но… О Тэд, наша дружба была такой светлой и радостной! Как жаль будет все испортить! Разве вы не ощущаете, как это замечательно, когда молодая женщина и молодой мужчина, находясь наедине, могут спокойно разговаривать друг с другом, как мы с вами сейчас?

– Право, не знаю, Глэдис. Видите ли, я могу спокойно разговаривать наедине разве что с… с начальником железнодорожной станции. – Не знаю, почему мне пришел на ум этот чиновник, но так уж вышло, и мы с Глэдис рассмеялись. – Это ни в коей мере меня не устраивает. Я хотел бы, чтобы мои руки обнимали вас, чтобы ваша голова прижималась к моей груди… О Глэдис, я хотел бы…

Заметив, что я уже готов воплотить некоторые из моих желаний в жизнь, Глэдис вскочила со стула.

– Вы все испортили, Тэд, – сказала она. – Все так прекрасно и естественно, пока не начинаются такие разговоры! Как жаль! Почему вы не можете держать себя в руках?

– Не я первый все это придумал, – оправдывался я. – Все очень естественно. Это любовь.

– Что ж, если любят двое, это, возможно, и происходит иначе. Я же никогда не испытывала таких чувств.

– Но вы должны их испытать – с вашей красотой, с вашей прекрасной душой! О Глэдис, вы созданы для любви! Вы просто обязаны любить!

– Только нужно дождаться, когда придет это чувство.

– Но почему вы не можете полюбить меня, Глэдис? Дело в моей внешности или в чем-то еще?

Немного смягчившись, она протянула руку и грациозным и снисходительным жестом отвела мою голову назад. Затем с задумчивой улыбкой заглянула мне в глаза.

– Дело не в этом, – наконец произнесла Глэдис. – Вы по своей природе юноша не самоуверенный, поэтому вам я могу спокойно сказать это. Все намного сложнее.

– Мой характер?

Она серьезно кивнула.

– Я исправлю его, скажите только, что я должен для этого сделать! Присядьте и давайте все обсудим. Ладно, не будем обсуждать, только присядьте!

Она посмотрела на меня с удивлением и сомнением, которое было для меня дороже, чем ее полное доверие. Когда излагаешь наш разговор на бумаге, все представляется примитивным и грубым, хотя, возможно, мне это только кажется. Так или иначе, но Глэдис снова села.

– А теперь расскажите мне, что во мне вам не нравится?

– Я люблю другого человека, – сказала она.

Настала моя очередь вскочить со стула.

– Это не конкретный человек, – пояснила она, рассмеявшись выражению моего лица. – Это пока идеал. Я еще не встречала мужчину, которого имею в виду.

– Расскажите мне о нем. Как он выглядит?

– О, он, может быть, очень даже похож на вас.

– Как это мило с вашей стороны! Ладно, что же в нем такого, чего нет во мне? Хотя бы намекните – он трезвенник, вегетарианец, воздухоплаватель, теософ[5], сверхчеловек[6]? Я обязательно попробую измениться, Глэдис, только подскажите мне, что вам было бы по душе.

Моя необычная сговорчивость рассмешила ее.

– Ну, во-первых, не думаю, что мой идеал мог бы говорить подобным образом, – сказала Глэдис. – Он должен быть более твердым, более решительным мужчиной и не потакать с такой готовностью глупым девичьим капризам. Но прежде всего он должен быть человеком, способным принимать решения, способным действовать, способным бесстрашно смотреть в лицо смерти; человеком, готовым к великим поступкам и необычным событиям. Я смогла бы полюбить даже не самого человека, а завоеванную им славу, потому что отблеск ее падал бы и на меня. Вспомните о Ричарде Бертоне![7] Когда я читаю его биографию, написанную его женой, я так понимаю ее любовь! А леди Стэнли![8] Вы читали замечательную последнюю главу ее книги о муже? Вот каких мужчин женщины готовы боготворить всей своей душой. Такая любовь не унижает женщину, а еще более возвеличивает ее и приносит ей почитание всего мира как вдохновительнице великих дел.

В своем порыве Глэдис была так прекрасна, что я опять чуть не скомкал наш возвышенный разговор; однако мне удалось взять себя в руки, и я продолжил спор.

– Но все не могут быть Бертонами или Стэнли, – возразил я, – да и к тому же не всем представляется возможность как-то отличиться – у меня, например, такого шанса никогда не было. А если бы был, я не преминул бы им воспользоваться.

– Но такие шансы постоянно находятся вокруг. Это как раз и отличает настоящего мужчину; я хочу сказать, что он ищет их. Его невозможно удержать. Я никогда не встречала такого джентльмена, но, тем не менее, мне кажется, что я его хорошо знаю. Всегда есть возможность совершить подвиг[9], который просто ждет своего героя. Удел мужчин – совершать героические поступки, а женщин – награждать их за это своей любовью. Вы только вспомните молодого француза, который на прошлой неделе поднялся в воздух на воздушном шаре! Дул штормовой ветер, но поскольку о старте было сообщено заранее, он настоял на этом полете. За двадцать четыре часа его забросило ураганом на полторы тысячи миль, и он упал где-то посреди просторов России. Именно такого мужчину я и имею в виду. Подумайте только о его возлюбленной и о том, как должны завидовать ей другие женщины! Я тоже очень хотела бы, чтобы все дамы завидовали мне, потому что у меня такой муж.

– Ради вас я мог бы сделать то же самое.

– Но вам следовало бы сделать это не просто ради меня. Это должно происходить само собой, потому что вы просто не можете себя сдержать, потому что это у вас в крови, потому что человек внутри вас жаждет проявить себя в героическом поступке. А теперь скажите мне: когда в прошлом месяце вы писали о взрыве на шахте в Уигане[10], вы могли бы и сами спуститься туда, чтобы помочь этим людям, несмотря на удушливый дым?

– Я и так спускался.

– Вы мне об этом не рассказывали.

– А о чем тут, собственно, было рассказывать?

– Я не знала этого. – Глэдис взглянула на меня с интересом. – Это был смелый поступок.

– Я должен был это сделать. Если хочешь написать хороший репортаж, обязательно нужно побывать на месте события.

– Какой прозаический мотив! От романтики не остается и следа. И все же, чем бы вы ни руководствовались при этом, я рада, что вы спускались в шахту. – Глэдис протянула мне руку с таким достоинством и изяществом, что я не смог удержаться, чтобы не поцеловать ее. – Может быть, я просто глупая женщина с романтическими фантазиями в голове. И все же для меня они очень реальны, это часть меня самой, и поэтому я не могу им противиться. Если я когда-нибудь и выйду замуж, то только за знаменитого человека!

– А почему бы и нет?! – воскликнул я. – Мужчин вдохновляют именно такие женщины, как вы. Только дайте мне шанс, и вы увидите, как я им воспользуюсь! К тому же вы сами сказали, что мужчины должны искать возможность совершить подвиг, а не ждать, пока она им представится. Взять хотя бы Клайва – простой чиновник, а завоевал Индию![11] Черт побери, мир еще услышит обо мне!

Моя ирландская запальчивость снова рассмешила Глэдис.

– А что? – сказала она. – У вас есть все, что для этого необходимо – молодость, здоровье, сила, образованность, энергия. Я уже жалела, что завела этот разговор, а теперь я рада, очень рада, потому что он пробудил в вас такие мысли!

– А если я смогу…

Ее мягкая рука, словно теплым бархатом, коснулась моих губ.

– Ни слова больше, сэр! Вы должны были явиться на вечернее дежурство в свою редакцию еще полчаса назад; я все не решалась вам об этом напомнить. Может быть, когда-нибудь, когда вы завоюете свое место в мире, мы с вами вернемся к этому разговору.

Так я снова оказался на улице этим туманным ноябрьским вечером; когда я гнался за своим трамваем на Камберуэлл[12], сердце мое горело. Я твердо решил, что должен, не теряя ни единого дня, найти для себя благородное деяние, достойное моей возлюбленной. Но кто, кто в этом необъятном мире мог тогда себе представить, какую невероятную форму суждено будет принять этому деянию и какие необычные шаги приведут меня к этому?

В конце концов, читателю может показаться, что первая глава не имеет никакого отношения к моему повествованию; тем не менее, без нее никакого повествования не было бы вообще, потому что только тогда, когда человек выходит навстречу миру с мыслью о том, что всегда есть возможность совершить подвиг, и с горячим желанием в сердце найти свой путь, только тогда он без сожаления меняет устоявшуюся жизнь, как это сделал я, и бросается на поиски неизведанной страны, призрачной и мистической, где его ждут великие приключения и великие награды.

Вы можете представить себе, как я, ничем не примечательный сотрудник «Дейли газетт», страдал у себя в конторе, обуреваемый страстным желанием прямо сейчас, если это возможно, совершить подвиг, достойный моей Глэдис! Что руководило ею, когда она предлагала мне рискнуть своей жизнью ради ее славы? Бессердечие? Или, может быть, эгоизм? Такая мысль могла прийти в голову человеку зрелому, но никак не пылкому двадцатитрехлетнему юноше, горящему в пламени первой любви.

Глава II

Попытайте счастья с профессором Челленджером

Мне всегда нравился Мак-Ардл, наш редактор отдела новостей – ворчливый, сгорбленный рыжеволосый старичок; надеюсь, что и я был ему симпатичен. Разумеется, настоящим начальником был Бомон; но он обитал в разреженной атмосфере каких-то заоблачных олимпийских высот, откуда невозможно разглядеть события, менее значительные, чем международный кризис или раскол в кабинете министров. Иногда мы видели, как он одиноко и величаво шествовал в святая святых – к себе в кабинет; взгляд его был туманен, а мысли витали где-то над Балканами или Персидским заливом. Для нас он был кем-то неземным, тогда как Мак-Ардл был его первым заместителем, с которым и приходилось иметь дело нам. Когда я вошел в комнату, старик кивнул мне и сдвинул очки вверх, на лысину.

– Итак, мистер Мэлоун, судя по тому, что я слышал, дела у вас идут в гору, – приветливо произнес он с шотландским акцентом.

Я поблагодарил его.

– Репортаж о взрыве на угольных шахтах был просто великолепен. Как и о пожаре в Саутуорке[13]. В ваших описаниях чувствуется настоящая хватка. Так зачем я вам понадобился?

– Я хотел попросить вас об одолжении.

Глаза его испуганно забегали, избегая встречи с моими.

– Хм, что вы имеете в виду?

– Как вы думаете, сэр, не могли бы вы послать меня от нашей газеты с каким-нибудь заданием или особым поручением? Я бы приложил все свои силы, чтобы успешно справиться с ним и привезти вам хороший материал.

– О какого рода задании вы говорите, мистер Мэлоун?

– О чем-то таком, сэр, что связано с приключениями и опасностью. Я действительно готов сделать все, что от меня зависит. Чем сложнее задание, тем больше оно меня устроит.

– Похоже, вам просто не терпится расстаться с собственной жизнью.

– Точнее, найти ей достойное применение, сэр.

– Дорогой мой мистер Мэлоун, все это очень… очень возвышенно. Но боюсь, что времена такого рода заданий уже миновали. Расходы на «особое поручение», как вы изволили выразиться, едва ли окупятся его результатами. И, разумеется, с таким делом может справиться только человек опытный, с именем, который пользуется доверием общественности. Крупные белые пятна на карте уже давно освоены, и места для романтики на земле не осталось. Впрочем… погодите-ка! – вдруг добавил он, и по лицу его скользнула улыбка. – Упоминание о белых пятнах на карте навело меня на мысль. Как насчет того, чтобы разоблачить одного мошенника – современного Мюнхгаузена – и сделать из него посмешище? Вы могли бы публично уличить его во лжи, поскольку он того заслуживает! Эх, вот было бы здорово! Как вам такое предложение?

– Куда угодно, за чем угодно – я готов на все.

Мак-Ардл на несколько минут задумался.

– Я вот только не знаю, сможете ли вы установить контакт или, по крайней мере, хотя бы переговорить с этим человеком, – наконец сказал он. – Хотя, похоже, у вас есть своего рода талант налаживать отношения с людьми – думаю, тут дело во взаимопонимании, в каком-то животном магнетизме[14], жизненной силе юности или еще в чем-то в этом роде. Я и сам ощущаю это на себе.

– Вы очень добры ко мне, сэр.

– Тогда почему бы вам не попытать счастья с профессором Челленджером из Энмор-парка?

Должен сказать, что это несколько ошеломило меня.

– С Челленджером?! – воскликнул я. – С профессором Челленджером, знаменитым зоологом? С тем самым, который проломил голову Бланделу из «Телеграф»[15]?

Редактор отдела новостей мрачно улыбнулся.

– Так вы отказываетесь? Разве не вы только что говорили, что вас манят приключения?

– Но только в интересах дела, сэр, – ответил я.

– Вот именно. Не думаю, что Челленджер всегда такой вспыльчивый. Мне кажется, что Бландел обратился к нему в неподходящий момент либо, возможно, неподобающим образом. Может быть, вам повезет и вы проявите больше такта при общении с профессором. Я уверен, что здесь определенно есть то, что вы ищете, а «Газетт» охотно напечатает такой материал.

– На самом деле я почти ничего не знаю о Челленджере, – сказал я. – Я запомнил его имя только в связи с судебным разбирательством по поводу инцидента с Бланделом.

– У меня есть кое-какие наброски, мистер Мэлоун, которые могут вам помочь. Я уже некоторое время слежу за профессором. – Мак-Ардл вынул из ящика стола лист бумаги. – Вот собранные мной общие сведения о нем. Я приведу вам вкратце только самое главное.

«Челленджер, Джордж Эдвард. Родился в Ларгсе, Шотландия, в 1863 году. Окончил школу в Ларгсе, затем Эдинбургский университет. В 1892 году – ассистент Британского музея. В 1893 году – помощник хранителя отдела сравнительной антропологии[16]. В том же году ушел с этой должности в результате желчных перепалок с руководством. Удостоен медали Крейстона за научные труды в области зоологии. Является членом ряда зарубежных научных обществ – тут идет целый абзац мелким шрифтом: Бельгийское научное общество, Американская академия наук в Ла-Плате[17], и так далее, и тому подобное. Экс-президент Общества палеонтологов[18]. Секция „Эйч“ Британской ассоциации[19]… и тому подобное. Публикации: „Некоторые наблюдения относительно строения черепа у калмыков“, „Заметки об эволюции позвоночных“ и многочисленные статьи, включая „Основополагающую ошибку Вейсмана[20]“, вызвавшую ожесточенную дискуссию на Зоологическом конгрессе в Вене. Увлечения: пешеходные прогулки, альпинизм. Адрес: Энмор-парк, Кенсингтон, Западный Лондон[21]».

Вот, возьмите пока это, больше у меня ничего для вас сегодня нет.

Я положил листок в карман.

– Еще минутку, сэр, – торопливо выпалил я, когда понял, что вижу перед собой уже не красное лицо Мак-Ардла, а его розовую лысину. – Я так и не понял, почему я должен взять интервью у этого джентльмена. Что он такого сделал?

Перед моими глазами снова появилось красное лицо редактора.

– Два года назад Челленджер в одиночку отправился в экспедицию в Южную Америку. Вернулся в прошлом году. Он, без сомнения, был в Южной Америке, но отказывается говорить, где именно. Профессор начал рассказывать о своих приключениях очень туманно, а когда кто-то стал придираться к деталям, вообще закрылся, как устрица. Либо с этим человеком действительно произошло нечто поразительное, либо он бьет все рекорды вранья, что является гораздо более вероятным. У Челленджера есть несколько испорченных фотографий, о которых говорят, что это подделка. Он настолько вспыльчив, что сразу же набрасывается на тех, кто начинает задавать ему вопросы, а репортеров просто спускает с лестницы. С моей точки зрения, на почве увлечения наукой он одержим тягой к убийству и манией величия. Как раз такой человек, какой вам нужен, мистер Мэлоун. А теперь – вперед, и посмотрим, что вам удастся из него выжать. Вы уже достаточно взрослый мальчик, чтобы постоять за себя. В любом случае вы находитесь под защитой «Закона об ответственности работодателей».

Его ухмыляющаяся красная физиономия снова превратилась в розовый овал лысины, окаймленной рыжеватым пушком волос. Разговор наш на этом был завершен.

Выйдя из редакции, я направился к клубу «Савидж»[22], но вместо того чтобы зайти туда, оперся на парапет на террасе Адельфи[23] и принялся задумчиво смотреть на неторопливые темные воды реки. На свежем воздухе мне всегда думалось лучше. Я вынул листок с перечнем достижений профессора Челленджера и перечитал его при свете электрического фонаря. После этого во мне проснулось то, что я мог бы назвать не иначе как вдохновением. Как газетчик, исходя из услышанного, я понимал, что у меня нет шансов наладить контакт с этим вздорным профессором. Но судебные разбирательства, дважды упоминавшиеся в его краткой биографии, могли означать только одно – Челленджер был фанатично предан науке. Так может быть это и есть уязвимое место, благодаря которому я смогу к нему подобраться? Как бы то ни было, я должен был попробовать.

Я вошел в клуб. Было начало двенадцатого, и в большом зале уже толкалось довольно много народу, хотя до полного сбора было еще далеко. В кресле у камина сидел высокий, худой, угловатый человек. Я пододвинул к огню свой стул, и мужчина обернулся в мою сторону. Это была самая удачная встреча, какую я только мог себе вообразить, – Тарп Генри, сотрудник журнала «Природа»[24], тощее, сухощавое создание, о котором знавшие его люди отзывались как о добрейшем человеке. Я сразу же перешел к сути дела.

– Что вы знаете о профессоре Челленджере?

– Челленджер? – Брови Генри неодобрительно нахмурились. – Челленджер – это человек, который приехал из Южной Америки и привез с собой кучу разных небылиц.

– Что за небылицы?

– О, всякие выдумки относительно открытых им странных животных. Думаю, что он уже взял свои слова обратно. Так или иначе, все затихло. Сначала Челленджер дал интервью корреспонденту «Рейтер»[25], но после этого поднялась жуткая шумиха, и он понял, что так дело не пойдет. Довольно постыдная история. Пара человек склонна была воспринимать Челленджера всерьез, но вскоре он сам их отвадил.

– Каким образом?

– Своим невозможным поведением и невыносимой грубостью. Там был старина Уодли из Зоологического института, который послал ему такое приглашение: «Президент Зоологического института выражает профессору Челленджеру свое искреннее почтение и сочтет за честь, если тот окажет ему любезность и посетит следующее собрание». На что последовал совершенно непечатный ответ.

– Не может быть!

– Может. Цензурная версия этого послания звучит примерно так: «Профессор Челленджер выражает президенту Зоологического института свое искреннее почтение и сочтет за честь, если тот окажет ему любезность и отправится к черту».

– Господи!

– Да, думаю, старина Уодли сказал примерно то же самое. Помню его скорбные причитания на собрании, которые начинались словами: «За пятьдесят лет моего общения с представителями науки…» Это буквально надломило старика.

– А что еще известно о Челленджере?

– Как вы знаете, сам я – бактериолог. Я живу в мире, который виден в микроскоп с увеличением в девятьсот раз, и не могу сказать, что отношусь серьезно к тому, что вижу невооруженным глазом. Я нахожусь на передовом крае Неизведанного и чувствую себя не в своей тарелке, когда мне приходится покидать кабинет и сталкиваться со всеми вами – такими большими, грубыми и неуклюжими. Я веду слишком уединенный образ жизни, чтобы обсуждать всякие скандалы, но вот в научных беседах я действительно слыхал кое-что о Челленджере, потому что он относится к такому типу людей, которых нельзя просто игнорировать. О нем говорят, что он умен, полон энергии и жизненных сил. Но при этом – сварливый, дурно воспитанный чудак, да еще и абсолютно неразборчивый в средствах. Он даже пошел на подделку нескольких фотографий, связанных с его экспедицией в Южную Америку.

– Вы сказали, что он чудак. А в чем заключаются его чудачества?

– Их у него тысячи. Последнее касается теории Вейсмана и эволюции. Говорят, что в Вене Челленджер устроил по этому поводу жуткий скандал.

– Вы могли бы рассказать мне, о чем там шла речь?

– В данный момент нет, но имеется перевод протоколов этого заседания. Он находится у нас в редакции. Заглянете к нам?

– Именно об этом я и хотел вас попросить. Я должен взять интервью у этого типа, и мне нужно как-то к нему подступиться. Было бы просто замечательно, если бы вы смогли мне в этом помочь. Я бы пошел вместе с вами прямо сейчас, если, конечно, еще не слишком поздно.


Еще через час я сидел в конторе журнала, а передо мной лежал огромный том, открытый на статье под названием «Дарвин против Вейсмана» с подзаголовком «Бурные протесты в Вене. Документальные протоколы заседания». В свое время я несколько пренебрег своим научным образованием и поэтому не мог в полной мере вникнуть в суть спора, но было очевидно, что английский профессор подал свою точку зрения в чрезвычайно агрессивной форме, что вызвало у его континентальных коллег сильнейшее раздражение. В глаза мне сразу бросились взятые в скобки комментарии к тексту – «Возгласы протеста», «Неодобрительный гул в зале», «Апелляция к председателю». Что касается содержания дебатов, то текст мог быть с таким же успехом написан и по-китайски, поскольку я все равно ничего не понял.

– Не могли бы вы перевести все это для меня? – жалобно попросил я своего коллегу.

– Так это же и есть перевод.

– Тогда, видимо, мне нужно попытать счастья с оригиналом.

– Он, пожалуй, сложноват для неспециалиста.

– Чтобы уцепиться за общий смысл, мне следует найти хотя бы одну хорошую, содержательную фразу, выражающую определенную человеческую мысль. Ага, вот эта, похоже, мне подойдет. Я даже почти понимаю ее смысл. Сейчас я ее перепишу. Она будет моей путеводной ниточкой к этому ужасному профессору.

– Могу я еще чем-то помочь вам?

– Да, пожалуйста, я собираюсь написать ему письмо. Если бы я мог написать его на вашем бланке и использовать ваш обратный адрес, это придало бы вес моему посланию.

– Тогда этот тип заявится сюда и начнет ломать здесь мебель.

– Нет-нет, вы сами увидите это письмо – ничего вздорного, уверяю вас.

– Что ж, тогда садитесь за мой письменный стол. Там найдете и бумагу. Но перед отправкой я бы хотел ознакомиться с посланием.

На составление письма ушло какое-то время, но когда все было закончено, я тешил себя надеждой, что получилось совсем неплохо. Я прочел письмо придирчивому бактериологу вслух с чувством гордости за свое рукописное творение.

«Дорогой профессор Челленджер, – говорилось в письме, – будучи скромным сотрудником журнала „Природа“, я всегда интересовался вашими рассуждениями относительно различий в теориях Дарвина и Вейсмана. Недавно мне представился случай перечитать…»

– Жалкий лжец! – проворчал Тарп Генри.

– «…перечитать ваше блестящее выступление в Вене. Ваши четкие и достойные восхищения высказывания представляются мне новейшим словом в этой области. Однако там есть одна фраза, а именно: „Я решительно протестую против совершенно немыслимого догматического утверждения о том, что каждый отдельный индивидуум является микрокосмом, обладающим исторически сложившейся структурой, постепенно и медленно вырабатывавшейся на протяжении целого ряда поколений“. Не считаете ли вы, что данное положение следовало бы пересмотреть в свете последних научных исследований? Не находите ли вы его слишком акцентированным? С вашего позволения, я просил бы вас принять меня, поскольку данный вопрос очень меня интересует и некоторые соображения я мог бы обсудить с вами только в личной беседе. С вашего согласия, я буду иметь честь посетить вас послезавтра, в среду, в одиннадцать часов утра.

Ваш покорный слуга, с заверением глубокого уважения, искренне ваш, ЭДВАРД Д. МЭЛОУН».

– Ну как? – спросил я с торжеством в голосе.

– Что ж, если совесть вас не замучит…

– Раньше она меня никогда не подводила.

– Но что вы собираетесь делать дальше?

– Попасть к Челленджеру. Оказавшись у него в кабинете, я найду какой-то выход. Я могу даже открыто ему во всем сознаться. Если он спортсмен, это позабавит его, пощекочет ему нервы.

– Пощекочет, говорите? Как бы он сам вас основательно не пощекотал! Вам для этих целей больше всего подошла бы кольчуга или экипировка для американского футбола. В среду утром у меня будет ответ для вас – если Челленджер вообще соблаговолит ответить. Это вспыльчивый, опасный и вздорный тип, которого ненавидят все, кто с ним пересекался. Это также объект для насмешек студентов, которые позволяют себе дразнить его. Возможно, для вас было бы лучше, если бы вы о нем вообще никогда не слышали.

Глава III

Он абсолютно невыносимый человек

Опасениям (или надеждам) моего друга не суждено было сбыться. Когда я пришел к Генри в среду, меня ждало письмо с почтовым штемпелем Западного Кенсингтона, на котором почерком, скорее напоминавшим завитки колючей проволоки, было нацарапано мое имя. Содержание письма было следующим:

«ЭНМОР-ПАРК, ЗАПАДНЫЙ ЛОНДОН

Сэр, я своевременно получил ваше письмо, в котором вы утверждаете, что разделяете и поддерживаете мои взгляды, хотя они не нуждаются ни в вашей, ни чьей-либо еще поддержке. Вы соизволили употребить слово „рассуждения“ относительно моих утверждений о сути дарвинизма, и я хотел бы обратить ваше внимание на тот факт, что это слово в данной связи является в некоторой степени оскорбительным. Контекст вашего письма, впрочем, убедил меня, что вы употребили его скорее из-за невежества и бестактности, чем по злому умыслу, и поэтому я согласен не обращать на это внимания. Вы процитировали отдельную фразу из моей лекции, и у вас, видимо, есть проблемы с ее пониманием. Я склонен полагать, что не уловить значения сказанного мог только крайне неразвитый человек, но если фраза действительно нуждается в каких-то пояснениях, я готов встретиться с вами в указанное время, хотя любого рода посетители для меня чрезвычайно неприятны. Что же касается вашего предположения о том, что я мог бы пересмотреть свое мнение, то я хотел бы вам заметить, что не в моих правилах делать это после взвешенного изложения сложившейся у меня точки зрения. Убедительно прошу вас, когда придете, показать конверт этого письма моему слуге, Остину, поскольку ему приказано предпринимать все меры предосторожности, чтобы оградить меня от этих назойливых жуликов, именующих себя журналистами.

С уважением, Джордж Эдвард Челленджер».

Это письмо я и прочел Тарпу Генри вслух – он специально пришел пораньше, чтобы узнать, чем закончилось мое рискованное предприятие. Реакция его оказалась для меня несколько неожиданной:

– Говорят, что недавно открыли средство для быстрого рассасывания синяков, которое действует даже лучше, чем арника[26]; называется «кутикура» или что-то в этом роде. – Некоторые люди обладают довольно своеобразным чувством юмора.

Я получил письмо в половине одиннадцатого, но такси доставило меня на встречу почти вовремя. Автомобиль остановился перед внушительным особняком с портиком; тяжелые дорогие занавески на окнах также свидетельствовали о том, что этот грозный профессор был человеком состоятельным. Дверь открыл странный смуглолицый сухой человек неопределенного возраста, одетый в темную кожаную куртку, как у пилотов, и коричневые краги, тоже кожаные. Позднее я узнал, что это шофер, выполнявший к тому же обязанности дворецкого вместо целого ряда своих сбежавших предшественников. Слуга испытующе оглядел меня голубыми глазами с ног до головы.

– Вас ожидают?

– У меня назначена встреча.

– Письмо с вами?

Я протянул ему конверт.

– Все верно! – Похоже, человек он был немногословный.

Когда я следовал за ним по коридору, меня внезапно перехватила миниатюрная женщина, появившаяся из-за двери, ведущей, видимо, в столовую. Это была привлекательная, живая леди с темными глазами, с внешностью скорее французского, чем английского типа.

– Одну минутку, – сказала она. – Подождите нас, Остин. Пройдите сюда, сэр. Могу ли я спросить вас: вы встречались с моим мужем ранее?

– Нет, мадам, не имел чести.

– Тогда я заранее прошу у вас извинения. Должна сказать вам, что он совершенно невыносимый человек – абсолютно невыносимый. Я хочу предупредить вас об этом, чтобы вы были подготовлены и смогли принять это во внимание.

– Мадам, это весьма предусмотрительно с вашей стороны.

– Быстро покиньте комнату при малейшем намеке у него на приступ ярости. Не ожидайте, пока у вас с ним начнется спор. Несколько человек от этого уже пострадали. После такого, к тому же, обычно разгорается общественный скандал, который бросает тень на меня и всех нас. Надеюсь, ваша встреча не связана с Южной Америкой?

Я не мог солгать даме.

– Господи! Это самая опасная из всех возможных тем. Вы не поверите ни единому его слову – и, честно говоря, я этому не удивлюсь. Но только не признавайтесь ему в этом, иначе он придет в бешенство. Сделайте вид, что вы поверили, и тогда, Бог даст, все и обойдется. Помните, что сам он твердо верит в то, о чем говорит; в этом вы можете не сомневаться. Профессор Челленджер исключительно честный человек, таких еще поискать. А теперь идите, а то он может что-то заподозрить. Если почувствуете, что он становится опасен, – по-настоящему опасен, – звоните в колокольчик и до моего прихода держитесь от него подальше. Даже в самых критических ситуациях мне, как правило, удается обуздать его.

С этими ободряющими словами женщина передала меня молчаливому Остину, который в течение нашего короткого разговора благоразумно ожидал в отдалении, стоя неподвижно, как бронзовая статуя, после чего проводил меня в конец коридора. На стук в дверь донесся какой-то бычий рев, и я оказался лицом к лицу с профессором.

Он восседал на вращающемся кресле за широким столом, заваленным книгами, картами и графиками. Когда я вошел, Челленджер резко крутанул кресло и повернулся ко мне лицом. От его вида у меня перехватило дыхание. Я ожидал встретиться с по-своему странным человеком, но не настолько подавляющей внешности. Больше всего поражали его габариты – габариты и величественная осанка. Голова у него была просто громадной, я таких еще никогда не видел. Держу пари, что, если бы я когда-либо рискнул надеть его шляпу, она накрыла бы меня полностью, по самые плечи. Лицо и борода Челленджера вызывали у меня ассоциации с ассирийским быком[27]: лицо раскраснелось, а иссиня-черная борода в форме широкой лопаты волнами спускалась на грудь. Прическа была необычной: на массивном лбу лежала прилизанная изогнутая прядь. Из-под густых черных кустистых бровей смотрели серо-голубые глаза; взгляд их был ясным, испытывающим, очень властным. Над столом также виднелись огромные плечи и широкая, как бочка, грудь; картину дополняли две здоровенные руки, покрытые длинной черной шерстью. Все это в сочетании с ревущим грохотом его голоса и составили мое первое впечатление о пресловутом профессоре Челленджере.

– Итак? – сказал он, смерив меня надменным взглядом. – Что теперь?

Мне не следовало сразу раскрывать свой обман, в противном случае на этом бы наш разговор и завершился.

– Вы были настолько любезны, что назначили мне встречу, сэр, – робко сказал я, протягивая конверт его письма.

Профессор посмотрел на него и положил на стол перед собой.

– А, так вы тот самый молодой человек, который не знает простого английского языка? Но, насколько я понимаю, мои общие рассуждения вы все-таки соизволили одобрить?

– Полностью, сэр, полностью! – с жаром откликнулся я.

– Слава Богу! Теперь мои позиции можно считать нерушимыми, не так ли? Ваш возраст и внешний вид делают такую поддержку ценной вдвойне. Но вы, по крайней мере, все же лучше, чем это стадо свиней в Вене, чье дружное хрюканье, впрочем, не более оскорбительно, чем отдельные попытки какого-то английского борова. – Сейчас, глядя на меня, он и сам очень напоминал одного из представителей этого вида животных.

– Видимо, они действительно повели себя с вами отвратительно, – сказал я.

– Уверяю вас, что я в состоянии сам постоять за себя и не нуждаюсь в чьем-либо сочувствии. Если спину надежно прикрывает стена, то для Джорджа Эдварда Челленджера нет большей радости, чем остаться один на один с противником. Ладно, сэр, давайте-ка сделаем все возможное, чтобы побыстрее завершить этот ваш визит, который вряд ли может быть приятным для вас и является исключительно раздражающим для меня. Насколько я понимаю, предполагается, что у вас были какие-то комментарии относительно некоторых положений, высказанных в моем докладе.

Жесткая прямота в его манере разговора очень осложняла дальнейшее увиливание, но я должен был продолжать вести свою игру и ждать удобного случая. Со стороны это выглядело довольно простой задачей. О, моя ирландская сообразительность, неужели ты не выручишь меня и на этот раз, когда я так нуждаюсь в твоей помощи? Челленджер сверлил меня острым взглядом своих стальных глаз.

– Ну же, давайте! – проворчал он.

– Конечно, я пока всего лишь простой студент, – сказал я с глупой улыбкой, – который, можно сказать, только начинает искать ответы на серьезные научные вопросы. Но мне в то же время кажется, что вы слишком суровы по отношению к Вейсману и его теории. Разве полученные с тех пор общие доказательства не… ну, не укрепляют как-то его позицию?

– Какие еще доказательства? – с угрожающим спокойствием в голосе спросил профессор.

– Ну, мне, разумеется, известно, что нет ничего такого, что вы могли бы признать определенными доказательствами. Я просто имею в виду тенденцию современной научной мысли и общую научную точку зрения, если можно так выразиться.

Лицо его стало серьезным, и он весь подался вперед.

– Я полагаю, вам известно, – сказал Челленджер, загибая палец на руке, – что черепной индекс является фактором постоянным?

– Естественно, – ответил я.

– И что статус телегонии[28] по-прежнему все еще не определен?

– Безусловно.

– И что плазма эмбриона отличается от партеногенетического яйца?[29]

– Понятное дело! – воскликнул я, испытывая гордость от собственной наглости.

– Но что это все доказывает? – спросил он тихим вкрадчивым голосом.

– Да, действительно, – пробормотал я, – что это все доказывает?

– Так мне сказать вам? – проворковал он.

– Да, прошу вас.

– Это доказывает, – проревел Челленджер во внезапном приступе ярости, – что вы – самый гнусный обманщик во всем Лондоне, подлый и жалкий журналистишка, который смыслит в науке еще меньше, чем в соблюдении правил приличия!

Когда он вскочил с кресла, в глазах его пылал безумный огонь. Даже в такой напряженный момент я успел изумиться тому, что профессор оказался совсем не высокого роста и макушка его едва доходила до моего плеча – низкорослый Геркулес, чья огромная жизненная сила пошла вширь, вглубь и на развитие ума.

– Абракадабра! – прокричал он, опираясь руками на стол и подавшись вперед. – Все, что я только что говорил вам, сэр, было полной абракадаброй с научной точки зрения! И вы рассчитывали провести меня! Вы, с вашим мозгом величиной с грецкий орех! Вы ведь считаете себя всемогущими, вы, грязные бумагомаратели! Считаете, что ваша похвала может поднять человека, а порицание – сломать его? Мы все должны вам кланяться, стараясь добиться вашей благожелательности, не так ли? Этого мы поддержим, а этого – смешаем с грязью, да? Я знаю вас, жалкие мерзавцы! Что вы о себе возомнили? Раньше вы вели себя тихо, а сейчас потеряли всякое чувство меры! Презренные пустомели! Я найду способ поставить вас на место! Да, сэр, вам не удастся провести Джорджа Эдварда Челленджера, он не позволит командовать собой. Он предупреждал вас, но вы все равно пришли, и, видит Бог, вы знали, на что идете. И вы поплатитесь за это, мой любезный мистер Мэлоун! Вы затеяли довольно опасную игру и, сдается мне, проиграли!

– Послушайте, сэр, – сказал я, пятясь к двери и на всякий случай открывая ее, – вы, конечно, можете браниться, как вам заблагорассудится. Но всему есть предел. Нельзя же так набрасываться на человека.

– Ах нельзя? – До этого профессор медленно угрожающе надвигался на меня, но теперь остановился и сунул свои большие руки в боковые карманы короткого пиджака, который на нем выглядел как-то по-мальчишески. – Я уже вышвырнул нескольких из ваших коллег из этого дома. Вы будете четвертым или пятым. В среднем получается по три фунта пятнадцать шиллингов штрафа за каждого. Дороговато, конечно, но это просто необходимо было сделать. А теперь, сэр, почему бы вам не последовать вслед за вашими собратьями по перу? Я, например, полагаю, что вы просто обязаны это сделать. – С этими словами он продолжил свое пугающее и неумолимое продвижение вперед, аккуратно отводя носки в стороны, словно учитель танцев.

Я мог бы тут же броситься к двери в коридор, но такое бегство было бы слишком унизительным. К тому же во мне тоже потихоньку начал разгораться огонь праведного негодования. До этого момента я был безнадежно неправ, но угрозы со стороны этого человека развязывали мне руки.

– Не вздумайте махать кулаками, сэр. Я этого не потерплю.

– Да что вы говорите! – Его черный ус приподнялся, и презрительная улыбка обнажила белый клык. – Неужели не потерпите?

– Не глупите, профессор! – воскликнул я. – На что вы, собственно, надеетесь? Я вешу двести десять фунтов, я в хорошей форме и каждую субботу играю центрфорвардом за сборную лондонских ирландцев по регби[30]. Я не тот человек, чтобы…

В этот момент он ринулся на меня. Хорошо, что я открыл дверь, потому что в противном случае мы бы ее вынесли. Сцепившись, мы кубарем вылетели в коридор. По пути мы каким-то образом зацепили стул и теперь катились к выходу вместе с ним. Борода Челленджера забилась мне в рот, тела наши переплелись; мы крепко сжимали друг друга руками, да еще постоянно натыкались на ножки этого чертова стула. Предусмотрительный Остин распахнул перед нами входную дверь, и мы кувырком слетели по ступенькам крыльца. Я как-то видел, как двое шотландцев пытались выделывать подобные штучки в цирке, но перед этим они определенно немало тренировались, чтобы не свернуть себе шею. В самом низу стул разлетелся в щепки, и мы с профессором наконец отцепились друг от друга и свалились в сточную канаву. Он тут же вскочил на ноги, размахивая кулаками и сопя, как астматик.

– Ну что, довольно с вас? – задыхаясь, прохрипел он.

– Сумасшедший хулиган! – крикнул я в ответ, приводя себя в порядок.

Мы чуть было не сцепились снова, поскольку профессор все еще находился в пылу схватки, но, к счастью для меня, глупейшая ситуация разрядилась сама собой. Рядом с нами стоял полисмен с блокнотом в руках.

– Что все это значит? Как вам не стыдно! – возмутился он. Это было самое здравомыслящее замечание из всего, что я слышал в Энмор-парке до сих пор. – Итак, – настойчиво продолжил полисмен, поворачиваясь ко мне, – что здесь происходит?

– Этот человек набросился на меня, – ответил я.

– Вы действительно набросились на него? – спросил полисмен.

Челленджер тяжело дышал и ничего не ответил.

– А ведь это с вами уже не в первый раз, – сурово заметил полицейский, качая головой. – В прошлом месяце у вас были такие же неприятности. Вы поставили этому молодому человеку синяк под глазом. Пострадавший, вы предъявляете обвинение в этой связи?

Но я уже успокоился.

– Нет, – сказал я, – не предъявляю.

– А, собственно, почему? – спросил полисмен.

– Я сам в этом виноват. Я пришел к нему в дом без приглашения. К тому же он честно предупредил меня.

Полисмен захлопнул свой блокнот.

– Вы должны прекратить такое постыдное поведение, – сказал он. – А ну-ка, расходитесь! Расходитесь! – Это относилось уже к посыльному из мясной лавки, к горничной и нескольким прохожим, успевшим собраться на месте происшествия. Полисмен тяжелой поступью двинулся вниз по улице, оттесняя эту небольшую толпу. Профессор взглянул на меня, и в глубине его глаз мелькнула веселая искорка.

– Пойдемте! – сказал он. – Мы еще не закончили.

Слова эти прозвучали несколько зловеще, но я, тем не менее, последовал за ним в дом. Слуга Остин с лицом деревянного истукана молча закрыл за нами дверь.

Глава IV

Это самое великое открытие!

Едва входная дверь за нами закрылась, как из столовой вылетела миссис Челленджер. Маленькая женщина была вне себя от возмущения. Она преградила дорогу своему мужу, словно разъяренный цыпленок бульдогу. Было очевидно, что миссис Челленджер видела, как я уходил, но не знала, что я вернулся.

– Ты настоящий зверь, Джордж! – воскликнула она. – Как можно было побить такого милого молодого человека?!

Профессор показал большим пальцем себе за спину.

– Да вот он, позади меня, жив и невредим.

Она смутилась, но не слишком.

– Простите, я вас не заметила.

– Все в порядке, мадам, уверяю вас.

– Господи, что у вас с лицом! О Джордж, ты невыносим! Каждую неделю обязательно какой-нибудь скандал. Все ненавидят тебя, ты делаешь из себя посмешище. Все, довольно. Терпение мое лопнуло.

– Не стоит перебирать грязное белье при посторонних, – проворчал он.

– Это и так уже ни для кого не секрет! – воскликнула миссис Челленджер. – Об этом знает вся наша улица, – да что там улица, весь Лондон. Остин, оставьте нас, вы нам пока не нужны. Как ты думаешь, что об этом говорят люди? Где же твое чувство собственного достоинства? А ведь ты мог бы стать профессором королевской кафедры[31] в каком-нибудь большом университете, где тысячи студентов почитали бы тебя. Где же твоя гордость, Джордж?

– А как насчет твоей гордости, дорогая?

– Ты слишком долго испытывал мое терпение. Ты превратился в заурядного скандального грубияна!

– Успокойся, Джесси.

– Неуемный свирепый хулиган!

– Ну все, довольно с меня! Отправляйся на место покаяния! – сказал Челленджер.

К моему удивлению, он наклонился, поднял жену на руки и посадил на стоявший в углу холла постамент из черного мрамора. Постамент был высотой более двух метров и такой тонкий, что миссис Челленджер с трудом удерживалась на нем. Трудно представить себе более нелепую картину, чем женщина с перекошенным от гнева лицом, восседающая подобным образом, болтая ногами и сжимаясь от страха и обиды.

– Немедленно сними меня! – завизжала она.

– Скажи «пожалуйста».

– Это свинство, Джордж! Сейчас же опусти меня!

– Пойдемте в мой кабинет, мистер Мэлоун.

– Нет, сэр, действительно!.. – начал я, глядя на бедную женщину.

– Мистер Мэлоун просит за тебя, Джесси. Скажи «пожалуйста» и сразу же окажешься внизу.

– Какой же ты негодяй! Ну, пожалуйста! Пожалуйста!

– Ты должна вести себя пристойно, дорогая. Мистер Мэлоун – представитель прессы. Завтра он напечатает все это в своей газетенке, да еще продаст лишний десяток экземпляров среди наших соседей. «Странности одной высокопоставленной особы» – на этом постаменте ты действительно можешь считаться поставленной достаточно высоко, не так ли? Далее идет подзаголовок: «Беглое знакомство с жизнью одной супружеской четы». Мистер Мэлоун ведь питается падалью и отбросами, как и вся эта братия, – porcus ex grege diaboli – свинья из дьявольского стада[32]. Я все правильно говорю, мистер Мэлоун?

– Вы действительно абсолютно невыносимы! – с жаром воскликнул я.

Челленджер расхохотался.

– Похоже, вы уже готовы вступить в коалицию, – пророкотал он, поглядывая то на жену, то на меня. Затем его тон внезапно изменился. – Простите нам эту фривольную семейную сценку, мистер Мэлоун. Я предложил вам вернуться вовсе не для того, чтобы продемонстрировать наши маленькие домашние шалости, а по гораздо более серьезному поводу. Беги, маленькая женщина, и не сердись. – Он положил свои громадные руки на плечи миссис Челленджер. – Все, что ты сказала, – чистая правда. Я был бы гораздо лучше, если бы следовал твоим советам, но это был бы уже не я. Есть масса более достойных мужчин, но Джордж Эдвард Челленджер – только один. Так что ты уж постарайся с ним поладить. – Внезапно он звонко поцеловал ее, что сбило меня с толку даже больше, чем его недавняя жестокая выходка. – А теперь, мистер Мэлоун, – продолжил профессор с большим достоинством, – будьте любезны следовать за мной.

Мы вновь вошли в ту же комнату, которую покинули столь бурно всего каких-то десять минут назад. Профессор тщательно прикрыл за нами дверь, усадил меня в кресло и сунул под нос коробку сигар.

– Это настоящие «Сан-Хуан Колорадо», – сказал он. – Легковозбудимые люди, вроде вас, весьма подвержены действию наркотиков. О Господи, ну кто же откусывает кончик! Его нужно только отрезать – сигара требует уважения! А теперь откиньтесь на спинку кресла и внимательно послушайте то, что я соблаговолю вам сообщить. Не перебивайте меня, и если у вас появятся какие-либо вопросы, приберегите их на потом. Прежде всего, что касается вашего возвращения в мой дом после такого совершенно справедливого изгнания… – Здесь он вытянул шею и вызывающе посмотрел на меня, словно приглашая возразить. – …после, как я уже сказал, вполне обоснованного изгнания. Причина этого заключается в вашем ответе этому строгому полисмену, где, как мне показалось, содержались проблески некоего доброго отношения; так или иначе, обычно это не свойственно людям вашей профессии. Признав, что вина за этот инцидент лежит на вас, вы продемонстрировали признаки определенной внутренней непредвзятости и широты взглядов, что и привлекло мое благосклонное внимание. Тот подвид человеческой расы, к которому вы имеете несчастье принадлежать, всегда находился вне моего умственного кругозора, а благодаря вашим словам вы оказались в поле моего зрения. Вы заставили посмотреть на вас серьезно. По этой причине я и попросил вас вернуться со мной, поскольку мне захотелось познакомиться с вами поближе. Если вас не затруднит, стряхивайте, пожалуйста, пепел на небольшой японский поднос, который стоит на бамбуковом столике у вашего левого локтя.

Все это Челленджер выдал на одном дыхании, словно на лекции перед студентами. Повернувшись на вращающемся кресле ко мне лицом, он сидел, надувшись, словно огромная лягушка, откинув голову немного назад и высокомерно прикрыв глаза. Неожиданно он повернулся ко мне боком, и теперь мне были видны только его спутанные волосы с выступающим из них красным ухом. Он принялся копаться в каких-то бумагах, беспорядочно разбросанных на столе, после чего снова повернулся ко мне, держа в руках записную книжку довольно потрепанного вида.

– Я хочу рассказать вам о Южной Америке, – заявил профессор. – И прошу вас, без комментариев. В первую очередь, я хочу, чтобы вы поняли: все, что я сейчас вам сообщу, запрещается предавать какой-либо огласке без моего особого разрешения. А такого разрешения, по всей видимости, я никогда не дам. Надеюсь, все понятно?

– Это очень сложно, – сказал я. – Разумеется, непредвзятое изложение…

Он снова положил записную книжку на стол.

– Тогда на этом и закончим, – сказал Челленджер. – Желаю вам всего наилучшего.

– Нет-нет! – вскричал я. – Я принимаю любые ваши условия. Насколько я понимаю, выбора у меня нет.

– Ни малейшего, – подтвердил он.

– Что ж, тогда я обещаю вам это.

– Слово чести?

– Слово чести.

Он с сомнением посмотрел на меня надменным взглядом.

– С другой стороны, что мне известно о вашей чести? – произнес он.

– Ну, знаете, сэр! – Я был просто в ярости. – Вы слишком много себе позволяете! Меня никогда еще так не оскорбляли!

Моя вспышка вызвала у Челленджера скорее любопытство, чем раздражение.

– Голова круглая, – пробормотал он. – Брахицефальный тип[33], глаза серые, волосы черные, некоторые черты негроида… Вы – кельт[34], я полагаю?

– Я ирландец, сэр.

– Чистокровный ирландец?

– Да, сэр.

– Тогда это, конечно, многое объясняет. Позвольте, вы только что пообещали не злоупотреблять моим доверием. Должен сказать, что доверие это будет далеко не полным. Но я готов сообщить несколько фактов, которые представляют интерес. Во-первых, вам, должно быть, известно, что два года назад я предпринял путешествие в Южную Америку, путешествие, которое войдет в анналы научной истории всего мира. Целью моей экспедиции была проверка некоторых выводов Уоллеса[35] и Бейтса[36], что можно было сделать, только наблюдая отмеченные ими факты в тех же условиях, что и они. Если бы моя экспедиция не дала никаких других результатов, кроме названных, она все равно заслуживала бы внимания; но, когда я находился там, со мной произошел странный случай, указавший совершенно новое направление исследований.

Вам, конечно, известно, – хотя в наши полуграмотные времена вы вполне можете ничего об этом и не знать, – что земли вокруг некоторых участков Амазонки исследованы лишь частично и что в основное русло этой реки стекается масса притоков, причем многие из них даже не нанесены на карту. Моей задачей было посетить эти малоосвоенные края и изучить местную фауну, что должно было дать материал для нескольких глав моего грандиозного и монументального труда по зоологии, который является делом всей моей жизни. Когда эта работа была завершена и я находился уже на пути назад, мне пришлось заночевать в небольшой индейской деревушке, расположенной в том месте, где в реку впадает один из ее притоков, название и местоположение которого я опущу. Местные жители – индейцы кукама – дружелюбное, но деградирующее племя, с умственными способностями на уровне среднестатистического лондонца. Еще по дороге туда я дал им несколько лекарственных препаратов и произвел на них большое впечатление как личность, поэтому меня не удивило, что они с нетерпением ждали моего возвращения. По их жестикуляции я понял, что кто-то из них нуждается в срочной медицинской помощи, и последовал за вождем в одну из хижин. Когда я вошел туда, то оказалось, что человек, для помощи которому меня пригласили, только что скончался. К моему удивлению, это был не индеец, а белый человек; я бы даже сказал, очень белый, поскольку волосы у него были соломенного цвета и во внешности присутствовали некоторые характерные черты альбиноса. На нем были какие-то лохмотья. Истощенное тело свидетельствовало о том, что он перенес длительные невзгоды. Насколько мне удалось понять знаки жителей деревни, он был среди них чужаком и пришел к ним через лес один и в самой последней стадии измождения.

Рядом с покойником лежал вещевой мешок, и я изучил его содержимое. На нашивке с внутренней стороны было написано имя – Мейпл Уайт, Лейк-авеню, Детройт, штат Мичиган. Это был человек, перед которым я всегда готов снять шляпу. Достаточно будет сказать, что, когда настанет время отдать должное этому великому открытию, заслуги Мейпла Уайта будут стоять наравне с моими собственными.

По содержимому вещевого мешка стало ясно, что этот человек был художником и поэтом, отправившимся на поиски впечатлений. Там были наброски стихов. Я не берусь судить о таких вещах профессионально, но мне они показались необычайно талантливыми. Там также находились довольно банальные зарисовки речных пейзажей, ящичек с красками, коробка с цветными мелками, несколько кисточек, эта изогнутая кость, которая сейчас лежит на моем письменном приборе, книга Бакстера «Мотыльки и бабочки», дешевый револьвер и несколько патронов. Таким было все имущество этого странного представителя американской богемы. Каких-то личных вещей у него либо не было, либо он растерял их в своем путешествии.

Уже отворачиваясь от тела, я внезапно заметил что-то, выглядывавшее из обтрепанной куртки. Там оказалась вот эта записная книжка, которая уже тогда была в таком же неприглядном виде, в котором вы видите ее сейчас. Могу вас заверить, что с того момента, как эта реликвия попала ко мне в руки, к ней относились с бóльшим почтением, чем к первому изданию Шекспира. А теперь я вручаю записную книжку вам и прошу внимательнейшим образом изучить ее содержимое, страницу за страницей.

Челленджер взял себе еще одну сигару и откинулся на спинку кресла, сверля меня критическим взглядом и наблюдая за эффектом, который произведет на меня этот документ.

Я открыл записную книжку в ожидании какой-то тайны, хотя даже не догадывался, какой именно. Первая страничка меня разочаровала: на ней был изображен очень толстый человек в матросском бушлате, под рисунком было написано «Джимми Колвер на почтовом корабле». Затем следовало несколько страниц с зарисовками индейцев за их занятиями. Далее шел рисунок веселого полного священника, сидевшего напротив тощего европейца, с подписью: «Завтрак с братом Кристоферо в Росарио[37]». Следующие несколько страниц были заняты эскизами женщин и детей, после которых следовала прекрасная серия рисунков животных с поясняющими надписями, вроде «Ламантин[38] на песчаной отмели», «Черепахи откладывают яйца», «Черный агути под пальмой мирити» с изображением какого-то похожего на свинью животного[39]. Завершалось это двойной страницей с эскизами крайне неприятного вида ящеров с длинными мордами. Мне это ни о чем не говорило, и я признался в этом профессору.

– Это, конечно же, всего лишь крокодилы?

– Аллигаторы, милейший, аллигаторы! В Южной Америке настоящие крокодилы не водятся. Различие между этими двумя видами заключается в том…

– Я хотел сказать, что не вижу в этом ничего необычного – ничего такого, что подтверждало бы ваши слова.

Он невозмутимо улыбнулся.

– Попробуйте взглянуть на следующую страницу, – сказал профессор.

Я по-прежнему был настроен весьма скептически. Передо мной во весь разворот был грубо раскрашенный эскиз ландшафта; художники, рисующие с натуры, делают такие в качестве набросков для будущих более тщательно выписанных работ. На переднем плане была какая-то бледно-зеленая, напоминающая перья, растительность, которая уходила по склону холма вверх и заканчивалась линией темно-красных скал со странной ребристой поверхностью, как у базальтовых формирований[40], которые мне уже приходилось видеть ранее. Далее они переходили в сплошную вертикальную стену, закрывавшую весь задний план. В одном месте высился стоявший отдельно пирамидальный утес с огромным деревом на вершине, который, казалось, был отделен от основной скалы расселиной. Позади всего этого виднелось синее тропическое небо. Верхушку рыжеватой гряды обрамляла тонкая зеленая полоска растительности.

– Ну, что скажете? – спросил Челленджер.

– Это, без сомнения, довольно любопытная формация, – сказал я, – но я далеко не геолог, чтобы заметить в ней что-то примечательное.

– Примечательное?! – повторил он. – Да это уникально! Невообразимо. Никто на земле даже не мечтал о такой возможности. Взгляните теперь дальше.

Когда я перевернул страницу, у меня невольно вырвался возглас удивления. Там на весь лист было изображено самое необыкновенное существо, какое мне когда-либо приходилось видеть. Это напоминало сон курильщика опиума, некое бредовое видение. Голова у чудища была птичьей, тело – как у раздувшейся ящерицы, стелившийся сзади хвост имел направленные вверх шипы, а искривленную спину венчала высокая зазубренная кайма, напоминавшая дюжину петушиных бородок, расположенных друг за другом. Перед существом стояла абсурдно крошечная фигурка рассматривавшего его человека, – пигмея или карлика.

– Итак, что вы скажете об этом?! – воскликнул профессор, с видом триумфатора потирая руки.

– Какое-то гротескное чудовище.

– Но что же заставило Уайта нарисовать такое животное?

– Полагаю, злоупотребление джином.

– И это единственное предположение, на которое вы способны?

– Да, сэр. А каково ваше объяснение?

– Самое очевидное: это животное действительно существует. Рисунок сделан с натуры.

Если бы не были так свежи воспоминания о том, как мы с профессором катились кувырком с парадного крыльца, я бы обязательно расхохотался.

– Несомненно, несомненно, – торопливо сказал я, как человек, потакающий фантазиям слабоумного. – Признаюсь, однако, – добавил я, – что меня несколько озадачивает крошечная человеческая фигурка. Если бы это был индеец, рисунок можно было бы рассматривать как свидетельство существования в Америке некой расы пигмеев, хотя по внешнему виду человек напоминает европейца в широкополой шляпе от солнца.

Профессор засопел, как разозленный буйвол.

– Вы действительно перешли все возможные границы, – сказал он. – Мои представления о пределах возможной тупости несказанно раздвинулись. Умственный парез![41] Поразительная инертность мышления! Потрясающе!

Его замечания были слишком смехотворны, чтобы разозлить меня. На самом деле это было просто бессмысленной тратой энергии, поскольку, если бы вы решили разозлиться на этого человека, вам пришлось бы находиться в таком состоянии постоянно. Поэтому я довольствовался лишь усталой улыбкой.

– Меня просто поразило, что человек такой маленький, – сказал я.

– Да посмотрите же сюда! – вскричал профессор, перегнувшись через стол и тыча толстой волосатой сосиской своего пальца в рисунок. – Видите это растение позади животного? Полагаю, что вы приняли его за одуванчик, брюссельскую капусту или нечто в этом роде. А это слоновая пальма[42], они достигают пятидесяти или даже шестидесяти футов в высоту. Неужели вы не понимаете, что Уайт поместил здесь человека умышленно? Он не мог на самом деле стоять перед этим зверем, когда рисовал его. Художник изобразил здесь себя, чтобы дать представление о масштабе. Ростом Мейпл Уайт был, скажем, чуть более пяти футов. А дерево в десять раз выше его, чего и следовало ожидать.

– Черт побери! – воскликнул я. – Значит, вы думаете, что это чудище было… Тогда его логово должно быть больше, чем вокзал Чаринг-Кросс!

– Если здесь нет некоторого преувеличения, то это действительно вполне взрослый экземпляр, – с довольной улыбкой согласился профессор.

– И тем не менее, – с жаром продолжал я, – нельзя же отбрасывать весь предыдущий опыт человечества на основании какой-то зарисовки. – Я пролистал остальные страницы и убедился, что там больше ничего подобного не было. – Одного рисунка какого-то странствующего американского художника, который мог сделать ее под влиянием гашиша или во время приступа лихорадки, или просто потакая капризам своего нездорового воображения. Как человек науки вы не можете занимать такую шаткую позицию.

Вместо ответа профессор снял с полки книгу.

– Это великолепная монография моего талантливого друга Рея Ланкастера![43] – торжественно сказал он. – Здесь есть одна иллюстрация, которая, несомненно, вас заинтересует. Ага, вот она! Надпись под ней гласит: «Возможный внешний вид стегозавра[44] – динозавра[45] юрского периода[46]. Задняя нога в два человеческих роста». Ну, что вы на это скажете?

Он протянул мне открытую книгу. Взглянув на рисунок в ней, я вздрогнул. Это восстановленное по найденным останкам животное из давно ушедшего мира удивительно напоминало эскиз неизвестного художника.

– Это на самом деле поразительно, – сказал я.

– Но вы по-прежнему не признаете это решающим доводом?

– Конечно, это может быть простым совпадением, либо американец видел подобного рода картинку ранее и сохранил ее в памяти. И она всплыла в сознании человека с нарушенной психикой.

– Очень хорошо, – снисходительно сказал профессор, – на этом мы пока остановимся. А сейчас я попрошу вас взглянуть вот на это. – Он протянул мне кость, о которой уже рассказывал как о части имущества погибшего. Она была длиной примерно шесть дюймов, чуть толще моего большого пальца, со следами высохшего хряща с одной стороны.

– Какому известному вам существу принадлежит эта кость? – спросил профессор.

Я внимательно осмотрел ее, пытаясь оживить свои полузабытые познания из этой области.

– Это может быть очень толстая человеческая ключица, – предположил я.

Мой собеседник снисходительно замахал руками.

– Ну что вы! Человеческая ключица изогнута, а эта кость – прямая. На поверхности имеется глубокая выемка, указывающая на то, что здесь проходило мощное сухожилие, которое не может иметь к ключице никакого отношения.

– Тогда вынужден признаться: я понятия не имею, что это такое.

– Вам не стоит стыдиться своего невежества; не думаю, что во всем Южном Кенсингтоне[47] найдется хоть один человек, который сможет ответить на этот вопрос. – Челленджер вынул из небольшой коробочки еще одну косточку, величиной с боб. – Насколько я могу судить, эта человеческая кость является аналогом той, которую вы сейчас держите в своих руках. Это должно дать вам некоторое представление об истинных размерах животного. По остаткам хряща вы можете видеть, что это не ископаемый образец, а довольно свежий. Что вы скажете на это?

– Возможно, слон…

Лицо профессора болезненно скривилось.

– Помилуйте! Какие слоны в Южной Америке?! Сейчас даже в школах-интернатах дети знают…

– Ладно, – прервал я его, – тогда какое-то другое крупное южноамериканское животное – тапир, например.

– Можете мне поверить, юноша, что в своем деле я – человек сведущий. Такая кость не может принадлежать ни тапиру, ни какому-либо другому животному, которое известно зоологии. Это кость очень большого, очень сильного и, судя по всему, очень свирепого животного, которое действительно существует в природе, но до сих пор так и не попадалось на глаза ученым. Это вас все еще не убедило?

– По крайней мере, я заинтригован.

– Тогда вы не безнадежны. Я чувствую, что с вами имеет смысл поработать, поэтому мы терпеливо и не торопясь двинемся дальше. Оставим теперь этого мертвого американца и вернемся к моему повествованию. Вы, разумеется, понимаете, что я не мог просто так покинуть Амазонку, не попробовав глубже разобраться в этом деле. Имелись некоторые указания на направление, откуда пришел этот путешественник. Но моими проводниками могли стать лишь индейские легенды, поскольку, как я выяснил, слухи о неведомой стране были распространены среди племен, живущих на берегах великой реки. Вы, безусловно, слышали о Курупури?

– Признаться, никогда.

– Курупури – это дух леса, нечто ужасное, злобное, чего следует всеми силами избегать. Никто не может толком описать, как он выглядит, но это слово вызывает трепет по всей Амазонке. И при этом все племена соглашаются относительно места, где живет Курупури. Оно обитает как раз в том направлении, откуда пришел американец. В той стороне явно находится что-то, вселяющее страх. Поэтому я решил выяснить, что это такое.

– И что же вы предприняли? – Все мое легкомыслие улетучилось. Этот крепкий мужчина вызывал уважение, а его рассказ буквально приковывал к себе внимание.

– Мне удалось преодолеть решительное сопротивление туземцев – сопротивление, запрещавшее им даже говорить на эту тему, – и путем логических убеждений и подарков, приправленных, должен признаться, также и угрозами применения силы, я смог заполучить двух проводников. После многочисленных приключений, которые я не стану здесь описывать, пройдя расстояние, которое я не стану здесь называть, в направлении, о котором я умолчу, мы наконец подошли к стране, которая не только никогда не была описана, но на самом деле ее даже никто никогда не посещал, за исключением моего несчастного предшественника. Не соблаговолите ли взглянуть на это?

И он протянул мне фотографию размером в половину стандартной фотопластинки.

– Плохое качество изображения объясняется тем, – сказал Челленджер, – что, возвращаясь вниз по реке, наша лодка перевернулась, а ящик, в котором лежали не проявленные пленки, разбился, со всеми вытекающими отсюда пагубными последствиями. Почти все снимки были полностью уничтожены – невосполнимая потеря. Эта фотография – одна из немногих, избежавших печальной участи. Данное обстоятельство также объясняет дефекты и недостатки изображения, которые вы, надеюсь, великодушно простите. Велись также разговоры о возможной подделке. Но сейчас я не в настроении спорить по этому поводу.

Фотография и вправду была очень бледной. Неблагожелательный критик мог бы без труда истолковать неясное изображение как угодно. На снимке был тусклый серый ландшафт, и по мере того как я постепенно начинал различать его детали, я понимал, что он представляет собой длинную линию невероятно высоких гор, похожих на громадный водопад, а на переднем плане была заросшая деревьями равнина.

– Мне кажется, что это напоминает место, нарисованное в записной книжке, – сказал я.

– Это и есть то самое место, – ответил профессор. – Я нашел здесь следы лагеря Мейпла Уайта. Посмотрите сюда.

Он показал мне более крупный план того же вида, хотя и эта фотография была сильно повреждена. Я смог ясно различить стоявший отдельно остроконечный утес с деревом на вершине, отделенный от основной скалы расселиной.

– Теперь я в этом не сомневаюсь.

– Что ж, кое-чего мы все-таки достигли, – заметил Челленджер. – Мы явно прогрессируем, не так ли? А теперь обратите внимание на верхушку этого скалистого утеса. Что вы там видите?

– Огромное дерево.

– А на дереве?

– Большую птицу, – ответил я.

Он подал мне увеличительное стекло.

– Ну да, – подтвердил я, рассматривая теперь увеличенное изображение, – на дереве сидит большая птица. И у нее, похоже, весьма приличный клюв. Я бы сказал, что это пеликан.

– Что ж, вас нельзя поздравить с отличным зрением, – скептически заявил профессор. – Это не пеликан, и, собственно, даже не птица. Возможно, вам будет интересно узнать, что мне все-таки удалось застрелить именно этот экземпляр. Это было единственным безусловным доказательством увиденного мной, которое я был в состоянии увезти с собой.

– Значит, оно у вас есть? – Наконец-то речь зашла о каком-то материальном подтверждении его слов.

– Оно у меня было. И, к великому сожалению, в числе многого прочего пропало во время той же аварии с лодкой, из-за которой пострадали мои фотографии. Я схватился за него, когда оно исчезало в завихрениях быстрого течения, и у меня в руке осталась только часть крыла. Выбравшись на берег, я потерял сознание, но, тем не менее, жалкий остаток моего грандиозного трофея сохранился, и сейчас я вам его продемонстрирую.

Из верхнего ящика стола профессор извлек то, что сначала показалось мне частью крыла громадной летучей мыши. Фрагмент был не менее двух футов в длину и представлял собой изогнутую кость с висевшей под ней кожистой перепонкой.

– Чудовищная летучая мышь! – вырвалось у меня.

– Ничего подобного, – сурово отрезал профессор. – Вращаясь в просвещенной, научной среде, я даже не представлял, что основополагающие принципы зоологии могут быть настолько плохо известны. Я допускаю, что вы можете не знать того элементарного факта из сравнительной анатомии, что крыло птицы представляет собой, по сути, предплечье, тогда как крыло летучей мыши состоит из трех удлиненных пальцев с перепонками между ними. В нашем случае данная кость определенно не является предплечьем; вы сами видите, что здесь на одиночной кости находится одиночная перепонка, и поэтому она никак не может принадлежать летучей мыши. Но если это не птица и не летучая мышь, тогда что же?

Мой небогатый запас познаний был исчерпан.

– Я действительно не знаю, – сказал я.

Челленджер открыл классический труд, к которому уже отсылал меня для справки.

– Вот, – сказал он, указывая на рисунок необычного летающего чудовища, – здесь дана прекрасная репродукция птеродактиля[48], летающей рептилии юрского периода. На следующей странице изображено устройство его крыла. Будьте любезны сравнить это с тем, что находится в вашей руке.

По мере того, как я рассматривал рисунок, во мне нарастала волна изумления. Теперь я уже был убежден в правоте профессора, – в этом не могло быть никаких сомнений. Совокупность всех доказательств была исчерпывающей. Рисунок, фотографии, рассказ Челленджера и, наконец, настоящий образец – все это полностью подтверждало его правоту. И я сказал об этом профессору со всей горячностью, на какую только был способен, потому что чувствовал, что с этим человеком обошлись незаслуженно дурно. Он откинулся на спинку кресла, прищурив глаза и примирительно улыбаясь. Профессор словно грелся под неожиданно появившимися из-за туч лучами человеческого тепла.

– Это самое великое открытие, о котором мне когда-либо приходилось слышать! – воскликнул я, хотя здесь во мне говорил энтузиазм скорее журналиста, чем ученого. – Это просто колоссально! Вы – настоящий Колумб науки, открывший человечеству затерянный мир. Я чрезвычайно сожалею, что сомневался в вас. В это трудно было поверить, это было немыслимо. Но теперь я познакомился с вашими доказательствами и уверен, что они смогут убедить любого.

Профессор удовлетворенно мурлыкал.

– А дальше, сэр? Что вы сделали потом?

– В то время был сезон дождей, мистер Мэлоун, и мои запасы истощились. Я обследовал часть этого огромного горного хребта, но так и не смог найти способ на него взобраться. Пирамидальный утес, на котором я увидел и подстрелил птеродактиля, был более доступен. Поскольку я в свое время немного занимался альпинизмом, мне удалось подняться до середины утеса. С этой высоты я получил более полное представление о плато, расположенном на вершине скал. Оно оказалось очень большим; я не смог увидеть края обрамленных зеленым лесом скал ни в восточном, ни в западном направлении. Внизу находился болотистый участок джунглей, где путника подстерегали змеи, ядовитые насекомые и лихорадка – естественная защита этой уединенной страны.

– Заметили ли вы там какие-нибудь следы жизни?

– Нет, сэр, но в течение недели, которую мы простояли лагерем у подножия скал, мы неоднократно слышали доносившиеся сверху весьма странные звуки.

– А как же животное, которое нарисовал американец? Что вы думаете о нем?

– Мы можем только предположить, что Уайт поднялся на вершину и увидел его там. Таким образом, мы знаем, что путь наверх существует. Нам также известно, что путь этот должен быть чрезвычайно сложным, в противном случае животные спустились бы и разбежались по окружающим джунглям. Думаю, это понятно?

– Но как же они могли там оказаться?

– По-моему, эта загадка не такая уж и запутанная, – сказал профессор. – Этому может быть всего одно объяснение. Возможно, вы слышали, что Южная Америка является гранитным континентом. Когда-то, в далеком прошлом, в этом месте произошло внезапное гигантское вулканическое смещение пластов земной коры. Эти скалы, должен заметить, базальтовые, а следовательно, имеют магматическое происхождение. Обширная территория, размером с графство Суссекс, была поднята вверх вместе со всеми своими обитателями и отрезана от остального континента вертикальными обрывами из твердых скальных пород, не подверженных эрозии. Что же произошло в результате? Действие обычных законов природы здесь приостановилось. Различные факторы, влиявшие на борьбу за существование во всем остальном мире, здесь были нейтрализованы или видоизменены. Сохранились животные, которые в других условиях исчезли бы. Вы можете обратить внимание, что и птеродактиль, и стегозавр относятся к юрскому периоду, который закончился по меркам развития жизни на Земле очень и очень давно. А в этих случайно образовавшихся особых условиях животные оказались как бы искусственно законсервированы.

– Ваши доказательства, без сомнения, чрезвычайно убедительны. Вам стоит только предъявить их авторитетным специалистам.

– По простоте душевной я и сам сначала так думал, – горько произнес профессор. – Могу вам только сказать, что это совершенно не так: на каждом шагу меня встречало недоверие, порожденное частично глупостью, а частично завистью. Не в моих правилах, сэр, раболепствовать перед кем бы то ни было или искать способ что-то доказать, если мои слова подвергают сомнению. После первых попыток я больше не снисходил до того, чтобы демонстрировать кому-то убедительные доказательства, которыми я обладаю. Сам предмет стал мне ненавистен – мне не хотелось об этом говорить. Когда люди, представляющие интересы любопытствующей толпы, к которым относитесь и вы, приходили, чтобы вторгнуться в мою частную жизнь, я просто не мог встречать их со сдержанным достоинством. Должен согласиться, что по своей натуре я несколько вспыльчив и любая провокация легко приводит меня в ярость. Боюсь, что у вас была возможность в этом убедиться.

Я пощупал свой глаз и промолчал.

– Моя жена также часто увещевала меня по этому поводу, и все же я убежден, что любой человек чести должен чувствовать то же, что и я. Однако сегодня вечером я собираюсь продемонстрировать небывалый образец превосходства силы воли над эмоциями. Я приглашаю вас посетить одно публичное мероприятие. – Он взял со стола приглашение и показал его мне. – Вы сможете побывать на лекции мистера Персиваля Уолдрона, довольно известного натуралиста, которая состоится сегодня в восемь тридцать вечера в зале Зоологического института и называется «Свидетельства из глубины веков». Я получил специальное приглашение подняться на сцену и произнести слова благодарности лектору. Я воспользуюсь случаем и с бесконечным тактом и деликатностью сделаю несколько замечаний, которые смогут заинтересовать слушателей и вызвать у них желание взглянуть на проблему пристальнее. Никаких открытых дискуссий, как вы понимаете, просто указание на то, что существует и более глубокий подход. Я буду строго контролировать себя, и мы посмотрим, сумею ли я через такое самоограничение достичь более благоприятного результата.

– А я могу туда прийти? – с жаром спросил я.

– Ну, разумеется, – радушно ответил Челленджер. Его подчеркнутое дружелюбие в общении было не менее всепоглощающим, чем его неистовая вспыльчивость. Благожелательная улыбка была просто великолепна: щеки внезапно превращались в сочные яблоки, красневшие между его полуопущенными глазами и внушительной черной бородой. – Приходите во что бы то ни стало. Мне будет приятно сознавать, что в зале у меня есть по крайней мере один союзник, каким бы неумелым и несведущим в предмете разговора он ни был. Я полагаю, что зрителей будет много, поскольку Уолдрон, хоть он и абсолютнейший шарлатан, весьма популярен среди своих приверженцев. А теперь, мистер Мэлоун… Я уделил вам несколько больше времени, чем рассчитывал. Один индивидуум не должен монополизировать то, что принадлежит всему человечеству. Буду рад встретиться с вами сегодня вечером на лекции. Надеюсь, вы понимаете, что никому не должны рассказывать о том, о чем мы с вами сегодня говорили.

– Но ведь мистер Мак-Ардл, мой редактор отдела новостей, захочет узнать, что мне удалось выяснить.

– Скажите ему что угодно. Можете, кстати, сказать, что, если он пришлет еще кого-нибудь, чтобы вторгнуться в мою приватную жизнь, я приду к нему лично, прихватив с собой хлыст для верховой езды. Но я целиком полагаюсь на вас: ничего не должно появиться в прессе. Прекрасно. Тогда до встречи в зале Зоологического института в восемь тридцать вечера. – Последнее, что мне запомнилось, когда Челленджер выпроваживал меня из своего кабинета, были его красные щеки, иссиня-черная волнистая борода и нетерпеливый взгляд.

Глава V

Это еще вопрос!

В связи с тем, что мой первый разговор с профессором Челленджером сопровождался физическими потрясениями, а второй – умственным шоком, к моменту, когда я снова оказался в Энмор-парке, я был деморализован как журналист. В моей больной голове пульсировала единственная мысль: рассказ этого человека правдив, это будет иметь огромные последствия и, когда я получу разрешение на публикацию такого сенсационного материала, приведет к невообразимому скачку тиражей «Газетт». В конце улицы меня ждало такси, поэтому я сразу же запрыгнул в него и поехал в редакцию. Мак-Ардл, как всегда, был на своем посту.

– Ну вот, – с готовностью воскликнул он, – к чему еще это могло привести?! Сдается мне, молодой человек, что вы попали в переделку. Только не говорите мне, что он на вас напал.

– Поначалу у нас были некоторые разногласия.

– Что за человек! И что же дальше?

– Ну, он немного успокоился, и нам удалось поговорить. Но я так ничего от него и не узнал – ничего, что можно было бы опубликовать.

– А вот насчет этого я так не думаю. Вы заработали синяк под глазом, и об этом уже нужно написать. Мы не можем попустительствовать применению силы, мистер Мэлоун. Мы обязаны поставить этого человека на место. Завтра я опубликую короткую редакционную заметку о Челленджере, которая повлечет за собой вызов в суд. Дайте мне только материал, и мы навсегда заклеймим этого субъекта позором. «Профессор Мюнхгаузен» – как вам такой заголовок на вкладыше? Сэр Джон Мандевиль[49] – Калиостро[50] – все проходимцы и хулиганы в истории! Этот жулик у меня еще поплатится!

– Я бы не делал этого, сэр.

– Почему?

– Потому что он вовсе не жулик.

– Что?! – взревел Мак-Ардл. – Вы хотите сказать, что действительно поверили всей этой ерунде относительно мамонтов, мастодонтов и громадных морских змей?

– Ну, об этом мне ничего не известно. Не думаю, что профессор делает какие-либо заявления подобного рода. Зато я уверен, что он открыл нечто новое.

– Тогда, ради Бога, напишите об этом!

– Я и сам страстно желал бы сделать это, но все, что мне известно на данный момент, Челленджер сообщил мне конфиденциально и под мое честное слово ничего не публиковать. – Я в нескольких словах повторил рассказ профессора. – Вот как все это выглядит на самом деле.

Мак-Ардл был настроен крайне скептически.

– Ладно, Мэлоун, – произнес он наконец. – Насчет этого научного собрания сегодня вечером: уж его-то в любом случае никакая конфиденциальность не касается. Не думаю, что какая-нибудь из газет захочет написать об этом, потому что об Уолдроне и так уже писали десяток раз, а о том, что там будет выступать Челленджер, никому не известно. Если нам повезет, мы сможем узнать сенсационную новость. Вы ведь все равно там будете. Вот и подготовите для нас подробный репортаж. Я буду до полуночи держать для него место.

День у меня был очень загруженный, и я отправился в клуб «Савидж» на ужин с Тарпом Генри, которому вкратце рассказал о своих приключениях. Он слушал меня со скептической улыбкой на вытянутом лице, а когда я сказал, что профессор убедил меня, громко расхохотался.

– Мой дорогой друг, в реальной жизни так не бывает. Люди не натыкаются на грандиозные открытия, чтобы потом потерять свои доказательства. Оставьте это для писателей. У этого типа столько разных выдумок, что обезьяны в зоопарке могут только позавидовать. Все это полнейшая чепуха.

– А как же американский поэт?

– Его никогда не существовало.

– Но я видел его записную книжку.

– Это записная книжка Челленджера.

– Вы думаете, он сам нарисовал этих животных?

– Конечно, он, кто же еще?

– Ладно, а как же фотографии?

– На фотографиях ничего такого не было. Вы сами сказали, что рассмотрели только птицу.

– Птеродактиля.

– Это Челленджер вам так сказал. Это он вбил вам в голову этого птеродактиля.

– Ну а кости?

– Первая была из ирландского рагу. Вторую он по случаю изготовил из подручных материалов. Челленджер не дурак и знает свое дело. Он сможет подделать любую косточку так же умело, как вы – фотографию.

Я начинал чувствовать себя неловко. Возможно, в конце концов, я действительно поторопился с выводами. Внезапно меня озарила удачная мысль.

– Пойдете со мной на собрание? – спросил я.

Тарп Генри задумался.

– Он непопулярен, этот ваш гениальный Челленджер. Многие хотели бы свести с ним счеты. Я бы даже сказал, что этого человека ненавидят в Лондоне больше всех. Если обо всем пронюхают студенты-медики, гвалт будет стоять невероятный. Не люблю я шумных сборищ.

– Вы могли бы, по крайней мере, выслушать, что он сам говорит по этому поводу.

– Да, пожалуй, это было бы справедливо. Хорошо. На сегодняшний вечер я ваш.

Когда мы подъехали к Зоологическому институту, людей там оказалось намного больше, чем я предполагал. Из вереницы электрических автомобилей высаживались почтенные седобородые профессора, а сплошной темный поток желающих послушать лекцию явно указывал на то, что аудитория сегодня будет состоять не только из ученых, но и из обычной публики. И действительно: когда мы заняли свои места, стало понятно, что на галерке и в задних рядах зала витал бунтарский юношеский и даже ребячий дух. Оглянувшись назад, я заметил лица знакомого мне вида – это были студенты-медики. Очевидно, все крупные больницы прислали сюда своих представителей. В настоящий момент поведение публики было благожелательным, хотя и озорным. Распевавшиеся с энтузиазмом обрывки популярных песен были довольно странной прелюдией к научной лекции, а наметившаяся уже сейчас тенденция к публичному подшучиванию над отдельными лицами обещала для всех остальных веселый вечер, каким бы обидным это ни было для адресатов сомнительных почестей.

Когда на сцене появился доктор Мелдрам в знаменитом складном цилиндре с загнутыми краями, публика дружно стала интересоваться, откуда он взял эту гончарную трубу. Мелдрам торопливо снял шляпу и украдкой спрятал ее под свой стул. Когда страдающий подагрой профессор Уодли уселся на свое место, по залу прокатилась волна вопросов относительно состояния пальцев на ногах, явно его беспокоивших. Наибольшее оживление, однако, вызвало появление на сцене моего нового знакомого, профессора Челленджера, который расположился в президиуме крайним в первом ряду. Когда из-за угла сначала появилась его выставленная вперед черная борода, в зале раздались такие бурные возгласы, что я начал подозревать, что Тарп Генри был прав в своих догадках и такое количество народу собралось здесь не ради самой лекции, а потому что прокатился слух об участии в этом заседании скандально известного профессора.

При появлении Челленджера со стороны хорошо одетых зрителей первого ряда послышался сочувствующий смешок, как если бы вопли студентов по этому поводу показались им недостаточно неодобрительными. На самом деле ропот такого приветствия был пугающим, как рычание в клетке с хищниками, которые заслышали приближающиеся шаги смотрителя, несущего им мясо. Вероятно, там сквозили и оскорбительные нотки, но тем не менее я воспринял это как бурный всплеск, шумную реакцию на появление человека, который вызывал скорее интерес и удивление, чем нелюбовь и презрение.

Челленджер снисходительно улыбнулся усталой и смиренной улыбкой – так добрый человек реагирует на тявканье несмышленых щенков. Профессор медленно сел, расправил плечи, аккуратно пригладил рукой бороду и надменно взглянул из-под полуопущенных век на переполненный зал. Гул, связанный с его появлением, еще не затих, когда вперед вышли профессор Рональд Мюррей, председатель, и мистер Уолдрон, лектор, после чего и началось собственно заседание.

Надеюсь, профессор Мюррей простит меня, если я скажу, что ему был присущ недостаток всех англичан: он не умел говорить. Почему люди, которым есть что сказать, не могут приложить немного усилий и научиться изъясняться так, чтобы их можно было услышать, остается одной из самых больших загадок современности. Их методы настолько же абсурдны, как попытка налить в резервуар драгоценную жидкость из живительного источника с помощью закупоренной трубки, которую можно было бы легко открыть. Профессор Мюррей сделал несколько проникновенных заявлений, обращаясь к своему белому галстуку и графину с водой на столе, и с юмором подмигнул серебряному подсвечнику справа от себя. Затем он сел, и под шелест общих аплодисментов поднялся известный публичный лектор мистер Уолдрон. Это был сухопарый человек строгого вида с резким голосом и агрессивной манерой говорить, но заслуга его заключалась в умении впитывать идеи других людей и подавать их так, чтобы они были понятны и даже интересны для неподготовленных слушателей; он умел с завидной сноровкой делать забавными самые непривлекательные темы, так что смещение точек равноденствия в связи с прецессией земной оси[51] или возникновение позвоночных животных в его изложении превращалось в крайне комичный процесс.

Понятным и местами даже живописным языком мистер Уолдрон развернул перед нами научное видение картины возникновения мира с высоты птичьего полета. Он говорил о Земле как о громадном скоплении пылающего газа, мерцающего во Вселенной. Затем лектор стал описывать затвердение этой массы, охлаждение, сжатие поверхности, образовавшее горы, пар, превратившийся в воду, медленную подготовку сцены, на которой предстояло разыграться непостижимой драме жизни. О самом источнике возникновения жизни он осмотрительно высказался весьма туманно. Ее зародыши, как заявил мистер Уолдрон, безусловно, не могли бы пережить такого нагрева. Значит, они появились позднее. Возникли ли они сами по себе из охлаждающихся неорганических элементов Земли? Весьма вероятно. А может быть, жизнь попала сюда на метеорите? В это очень трудно поверить. Вообще же наиболее разумным подходом к данному вопросу является наименее догматичный. Мы не можем, – или, по крайней мере, не смогли на сегодняшний день, – воспроизвести в лабораторных условиях органическую жизнь из неорганических материалов. Современная химия пока не в состоянии перекинуть мост через бездну, разделяющую живую и неживую материю. Но существует также более высокая и более утонченная химия Природы, которая, прилагая титанические усилия в течение долгих эпох, могла добиться результатов, недостижимых для нас сегодня. На этом нужно пока остановиться.

Это подвело оратора к рассмотрению великой лестницы развития животного мира: он начал с молекул и мельчайших морских животных и, двигаясь все выше, мимо рептилий и рыб, наконец дошел до сумчатой крысы, существа, которое уже рожало своих детенышей живыми, то есть прямого предка всех млекопитающих[52] и, таким образом, всех присутствующих в этом зале. (Возгласы какого-то студента-скептика из последнего ряда: «Нет, нет!») Если молодой джентльмен в красном галстуке, который выкрикнул «Нет, нет!» и который предположительно был высижен из яйца, любезно подождет меня после лекции, я буду очень рад лично взглянуть на это чудо природы. (Смех в зале.) Было бы странно полагать, что кульминационной точкой многовековых процессов в Природе было создание этого джентльмена в красном галстуке. Но разве процессы эти остановились? Следует ли рассматривать данного джентльмена как окончательный вариант – вершину естественного развития? Оратор надеется, что не заденет чувств джентльмена в красном галстуке, если будет настаивать, что, какими бы достоинствами ни обладал этот джентльмен в своей жизни, все же необъятные процессы во Вселенной не были бы полностью оправданы, если бы завершились его созданием. Эволюция все еще не утратила своей силы, она продолжает действовать, и впереди у нее еще более великие достижения.

Таким образом, красиво разделавшись под общее хихиканье со своим оппонентом из зала, лектор вернулся к картинам далекого прошлого: к высыханию морей, к появлению песчаных отмелей, к вялым и тягучим проявлениям жизни у границ мелководья, к кишевшим живыми существами лагунам, к тенденции морских животных укрываться на части берега, обнажаемой при отливе, где их ожидало обилие пищи, и к их быстрому росту.

– Отсюда, леди и джентльмены, – добавил мистер Уолдрон, – и происходит весь этот род ужасных ископаемых ящеров, которые своим видом до сих пор пугают нас, когда мы встречаемся с их останками в сланцах вельда или золенгофена[53]. К счастью, эти ящеры вымерли задолго до того, как на Земле появился человек.

– Это еще вопрос! – прогремел со сцены чей-то голос.

Мистер Уолдрон был сторонником строгой дисциплины, да еще и обладал язвительным чувством юмора, как показал эпизод с джентльменом в красном галстуке, отчего перебивать его было делом рискованным. Но это восклицание показалось лектору настолько абсурдным, что он просто не знал, как реагировать. Так выглядит специалист по творчеству Шекспира, столкнувшийся с убежденным приверженцем Бэкона[54], или астроном, подвергшийся нападкам фанатика, утверждающего, что Земля плоская. Мистер Уолдрон выдержал небольшую паузу, после чего, повысив голос, медленно повторил:

– …Которые вымерли задолго до появления человека.

– Это еще вопрос! – снова пророкотал тот же голос.

Уолдрон с изумлением пробежал взглядом вдоль ряда профессоров на сцене, пока глаза его не остановились на фигуре Челленджера, который сидел, откинувшись на спинку своего стула, с закрытыми глазами и умиленным выражением лица, словно улыбался во сне.

– Все понятно, – сказал Уолдрон, пожимая плечами, – это мой друг, профессор Челленджер, – и под смех в зале продолжил свою лекцию, словно этим все сказано и добавить тут больше нечего.

Но возникший инцидент не был исчерпан. Какой бы путь ни выбирал лектор для описания далекого прошлого, он, казалось, неминуемо приходил к некоему утверждению относительно вымерших доисторических животных, что мгновенно вызывало бычий рев со стороны профессора Челленджера. В конце концов аудитория уже начала ожидать и с наслаждением подхватывала этот возглас, когда наступал такой момент. К реву присоединялись забитые до отказа последние ряды, и каждый раз, когда борода Челленджера приходила в движение, прежде чем он успевал произнести хотя бы звук, сотня голосов в зале уже вопила: «Это еще вопрос!», а еще больше – кричали в ответ: «К порядку!» и «Позор!» Уолдрон был закаленным в боях лектором и сильным человеком, но и он занервничал в такой обстановке. Он начал сбиваться, запинаться, повторяться, путаться в длинных фразах и наконец в бешенстве обратился к тому, кто стал причиной всех этих беспорядков.

– Это действительно невыносимо! – воскликнул мистер Уолдрон, бросая свирепый взгляд через всю сцену. – Я вынужден просить вас, профессор Челленджер, прекратить ваши вульгарные и бестактные реплики.

В зале воцарилась тишина. Студенты замерли в предвкушении удовольствия от ссоры между обитателями научного Олимпа. Челленджер медленно поднял свое массивное тело со стула.

– А я, в свою очередь, мистер Уолдрон, – сказал он, – должен просить вас прекратить высказывать суждения, которые не находятся в строгом соответствии с научными фактами.

Эти слова подняли в зале настоящую бурю. Из общего рева изумления и возмущения вырывались крики: «Позор! Позор!», «Выслушайте его!», «Вывести его со сцены!», «Это несправедливо!» Председатель вскочил с места и, хлопая в ладоши, принялся что-то возбужденно блеять. Из потока этого невнятного бормотания можно было разобрать только отдельные слова:

– Профессор Челленджер… личные… точки зрения… позже.

Возмутитель спокойствия улыбнулся, пригладил бороду и, поклонившись, снова опустился на стул. Раскрасневшийся и воинственно настроенный Уолдрон продолжил выступление. Время от времени, делая какое-либо утверждение, он бросал злобные взгляды на своего оппонента, который, похоже, безмятежно дремал все с той же счастливой улыбкой на лице.

Наконец лекция завершилась; я склонен думать, что это произошло раньше намеченного срока, поскольку заключительная часть речи докладчика была торопливой и бессвязной. Спор был грубо оборван, и аудитория волновалась в ожидании продолжения. Уолдрон сел, и после ободряющего жеста председателя профессор Челленджер поднялся и подошел к краю помоста. В интересах своей газеты я вел стенографическую запись его выступления.

– Леди и джентльмены, – начал он, не обращая внимания на шум в задних рядах. – Прошу прощения, – леди, джентльмены и дети. Я вынужден извиниться, поскольку только что случайно упустил из виду значительную часть присутствующих (шум в зале, во время которого профессор стоял, подняв руку и сочувственно кивая громадной головой, словно Папа Римский, дарующий толпе свое благословение). – Меня попросили произнести слова благодарности мистеру Уолдрону за его красочный и впечатляющий рассказ, который мы только что выслушали. В нем имелось несколько моментов, с которыми я не согласен, и моим долгом было заявлять о них по мере их появления. Но, тем не менее, мистер Уолдрон хорошо справился со своей задачей, которая заключалась в том, чтобы дать простое и интересное описание истории нашей планеты – как он ее понимает. Слушать популярные лекции легче всего, но мистер Уолдрон, – здесь Челленджер широко улыбнулся и подмигнул лектору, – простит меня, если я скажу, что они в обязательном порядке являются поверхностными и вводящими в заблуждение, поскольку должны соответствовать уровню понимания невежественной аудитории. (Иронические возгласы.) Люди, читающие популярные лекции, по своей природе являются паразитами. (Раздраженный протестующий жест со стороны мистера Уолдрона.) Ради славы или денег они эксплуатируют результаты работы, выполненной их нищими и безвестными собратьями. Малейший новый факт, полученный в лаборатории, один-единственный кирпичик, внесенный в основание храма науки, намного превосходит по своему значению любое изложение информации из вторых рук, которое может длиться битый час, но не в состоянии оставить после себя никакого полезного результата. Я привожу здесь это очевидное соображение не из желания унизить лично мистера Уолдрона, а чтобы вы не потеряли чувства меры и не перепутали псаломщика с первосвященником. (При этих словах мистер Уолдрон зашептал на ухо председателю, после чего тот привстал и что-то строго сказал стоявшему рядом с ним кувшину с водой.) Но довольно об этом! (Громкие и продолжительные возгласы одобрения.) Позвольте мне перейти к более интересному предмету. Что же именно из повествования нашего лектора я как истинный исследователь ставлю под сомнение? Речь идет об устойчивости жизни некоторых типов животных на Земле. Я говорю о данном предмете не как любитель и не как, – вынужден добавить, – докладчик научно-популярных лекций. Как ученый, чья совесть принуждает строго придерживаться фактов, я заявляю, что мистер Уолдрон очень ошибается, когда говорит, что если он сам никогда не видел так называемых доисторических животных, то этих существ больше не существует. Они действительно являются, как он правильно заметил, нашими прародителями, но при этом представляют собой наших современных прародителей, если можно так выразиться, которых по-прежнему можно найти со всеми их ужасными и пугающими чертами, была бы только энергия и отвага, чтобы разыскать их прибежище. Существа, которые, как считается, относятся к юрскому периоду, чудовища, способные охотиться на самых крупных наших млекопитающих и с жадностью пожирать их, по-прежнему существуют. (Возгласы: «Чушь!», «Докажите!», «А вы откуда знаете?», «Это еще вопрос!») Вы спрашиваете, откуда я об этом знаю? Я знаю, потому что был в их тайном прибежище. Я знаю, потому что сам видел некоторых из них. (Аплодисменты, всеобщий гул и выкрик: «Лжец!») Здесь кто-то назвал меня лжецом, я не ослышался? Не будет ли человек, сказавший это, настолько любезен, чтобы встать? Я хотел бы посмотреть на него. (Голос из зала: «Вот он, сэр!», и в толпе студентов подняли маленького, безобидного на вид человечка в очках, который отчаянно отбивался.) Так это вы решились назвать меня лжецом? («Нет, сэр, нет!» – завопил тот и тут же исчез.) Если кто-либо в этом зале посмеет усомниться в моей правдивости, я рад буду пригласить его на пару слов после лекции. («Лжец!») Кто это сказал? (Снова на ноги подняли того же безобидного человека, изо всех сил старавшегося сесть.) Я сейчас спущусь к вам… (Хор голосов: «Приди, моя любовь, приди!» на некоторое время прервал заседание; при этом председатель стоял на сцене и размахивал обеими руками, словно дирижер. Теперь профессор уже находился в состоянии яростного исступления – лицо его горело, ноздри раздувались, борода ощетинилась.) Любое великое открытие встречается таким же недоверием – непременная отличительная черта поколения глупцов. Когда перед вами раскрывают грандиозные факты, у вас не хватает ни интуиции, ни воображения, чтобы попытаться понять их. Все, на что вы способны, это поливать грязью людей, которые ради новых горизонтов науки готовы рисковать своей жизнью. Вы, подвергающие гонениям проповедников новых идей! Галилей, Дарвин и я… (Длительный одобрительный шум в зале и полная остановка заседания.)

Все это были выдержки из сделанных мною торопливых заметок, которые дают лишь слабое представление о невероятном хаосе, воцарившемся к тому времени. Стоял такой страшный гул, что несколько дам не выдержали и поспешно покинули зал. Важные и почтенные старики были столь же захвачены общим волнением, как и студенты, и я видел вскочивших со своих мест седобородых мужчин, которые яростно потрясали кулаками в сторону упрямого профессора. Толпа бурлила и кипела, как кастрюля на плите. Челленджер сделал шаг вперед и поднял обе руки вверх. Было что-то завораживающее в этом большом и мужественном человеке, и под действием его повелительного жеста и властного взгляда шум и крики начали постепенно стихать. Он явно хотел что-то сказать, и все замолчали, чтобы услышать его.

– Я не задерживаю вас, – сказал профессор. – Дело того не стоит. Истина не перестанет быть истиной, и выкрики горстки глупых юнцов и – боюсь, вынужден добавить, – не менее глупых пожилых людей никак не могут повлиять на это. Я утверждаю, что открыл новое направление в науке. Вы ставите это под сомнение. (Одобрительный гул.) Тогда я предлагаю вам удостовериться в этом самим. Согласны ли вы выделить одного или нескольких представителей из своего числа, чтобы проверить мои утверждения?

Из публики поднялся мистер Саммерли, маститый профессор сравнительной анатомии, высокий, худой и резкий человек с морщинистым лицом богослова. Он сказал, что хотел бы узнать у профессора Челленджера, были ли результаты, о которых тот упоминал в своих репликах, получены им во время путешествия в верховья Амазонки, предпринятого два года назад.

Профессор Челленджер ответил, что именно так и есть.

Тогда мистер Саммерли желал бы выяснить, как могло случиться, что профессор Челленджер сделал, как он утверждает, свои открытия в тех краях, которые уже были ранее исследованы Уоллесом, Бейтсом и другими учеными с безупречной репутацией.

Профессор Челленджер ответил, что мистер Саммерли, видимо, перепутал Амазонку с Темзой; что та река несколько больше этой; что мистеру Саммерли, возможно, будет интересно узнать, что вместе с акваторией крупнейшего притока, реки Ориноко, эта территория простирается примерно на пятьдесят тысяч квадратных миль и что на таком огромном пространстве один человек вполне может найти то, что пропустил другой.

Мистер Саммерли с едкой улыбкой заметил, что как раз он в полной мере улавливает разницу между Темзой и Амазонкой, состоящую в том, что любое утверждение в отношении первой может быть проверено, тогда как в отношении второй – нет. Он был бы весьма признателен, если бы профессор Челленджер указал широту и долготу страны, где должны находиться доисторические животные.

На это профессор Челленджер ответил, что по понятным причинам он до сих пор держал эту информацию при себе, но готов предоставить ее, с определенными мерами предосторожности, комитету, выбранному из зрителей в этом зале. Не желает ли мистер Саммерли сам войти в этот комитет и удостовериться в правдивости его рассказа?

Мистер Саммерли. Да, охотно. (Большое оживление в зале.)

Профессор Челленджер. В таком случае я гарантирую, что передам вам в руки такой материал, который позволит найти туда дорогу. Однако поскольку мистер Саммерли отправляется туда, чтобы проверить мое утверждение, будет справедливо, если с ним поедет один или двое моих людей, которые могли бы проверить его самого. Не скрою, в этом путешествии будет много трудностей и опасностей. Мистеру Саммерли потребуется более молодой напарник. Есть ли добровольцы в этом зале?

Вот так может наступить переломный момент в жизни человека. Предполагал ли я, входя в этот зал, что мне суждено взять на себя обязательство участвовать в самом немыслимом приключении, которое я когда-либо мог себе представить? Но Глэдис… Разве она говорила не о таком случае? Глэдис сказала бы, что я просто должен отправиться туда. Я вскочил на ноги. Я что-то говорил, хотя и не успел подобрать подходящих слов. Тарп Генри, мой компаньон, дергал меня за фалды пиджака, и я слышал, как он шептал:

– Сядьте, Мэлоун! Не делайте из себя посмешище.

В то же время я заметил, как в нескольких рядах впереди меня также поднялся высокий худой мужчина с рыжеватыми волосами. Он обернулся и бросил на меня тяжелый раздраженный взгляд, но я не отвел глаз.

– Я готов ехать, господин председатель, – снова и снова повторял я.

– Ваше имя! Ваше имя! – вопил зал.

– Меня зовут Эдвард Данн Мэлоун. Я репортер из «Дейли газетт». Обязуюсь быть абсолютно непредубежденным свидетелем.

– Я – лорд Джон Рокстон. Я уже бывал на Амазонке, эти края мне знакомы, и у меня есть специальная подготовка к такого рода исследованиям.

– Разумеется, репутация лорда Джона Рокстона как спортсмена и путешественника известна во всем мире, – заявил председатель. – В то же время было бы очень кстати иметь в этой экспедиции также и представителя прессы.

– Тогда я предлагаю, – сказал профессор Челленджер, – избрать обоих этих джентльменов представителями собрания, дабы они сопровождали мистера Саммерли в его путешествии с целью проверить правдивость моих утверждений и доложить о полученных результатах.

Так, среди общих криков и шума, решалась наша судьба; в итоге я оказался в потоке людей, который, кружась, уносил меня к выходу, тогда как мое ошеломленное сознание было полностью занято неожиданно возникшим передо мной грандиозным новым проектом.

Когда я уже выходил из зала, мимо меня по тротуару врассыпную бросилась группа смеющихся студентов, старающихся увернуться от поднятой мощной руки с тяжелым зонтом. Рука опустилась в самую гущу толпы. Затем под стоны и возбужденные крики от тротуара отъехал электромобиль профессора Челленджера, и я пошел по Риджент-стрит в серебристом свете фонарей, думая о Глэдис и удивляясь ожидавшему меня будущему.

Внезапно кто-то коснулся моего локтя. Я обернулся и встретился глазами с ироничным и властным взглядом высокого худощавого мужчины, который будет участвовать вместе со мной в столь странном приключении.

– Мистер Мэлоун, насколько я понимаю, – сказал он. – Нам с вами предстоит быть компаньонами, верно? Я живу в Олбани[55], буквально в двух шагах отсюда. Не будете ли вы так любезны уделить мне полчаса, потому что есть пара вещей, которые мне совершенно необходимо вам сказать.

Глава VI

Меня называли бичом Господним[56]

Мы с лордом Джоном Рокстоном повернули на Виго-стрит и пошли вдоль потрепанных порталов известных аристократических гнезд. В конце длинного серого переулка мой новый знакомый распахнул дверь и включил электрический свет. Несколько ламп, светивших сквозь цветные абажуры, заливали большую комнату красноватым светом. Я стоял в дверях и оглядывался вокруг. Вся обстановка произвела на меня впечатление необычного комфорта и элегантности в сочетании с атмосферой мужественной силы. Во всем здесь чувствовалась смесь роскоши, характерной для жилища богатого человека со вкусом, и небрежного холостяцкого беспорядка. На полу были расстелены дорогие меха и пестрые циновки с какого-то восточного базара. Даже мой неискушенный глаз мог определить, что висевшие на стенах картины и гравюры были очень дорогими и редкими. Изображения боксеров, балерин и скаковых лошадей соседствовали здесь с полотнами чувственного Фрагонара[57], воинственного Жирарде[58], мечтательного Тернера[59]. Но среди всех этих красот время от времени попадались трофеи, заставлявшие меня вспомнить, что лорд Джон Рокстон был одним из самых выдающихся и разносторонних спортсменов и атлетов своего времени. Висевшие над камином крест-накрест весла – одно темно-синее, второе бордовое с розовым – свидетельствовали о том, что их хозяин входил в команду гребцов Оксфорда и был членом клуба «Леандр»[60], тогда как рапиры и боксерские перчатки чуть ниже подтверждали, что он в совершенстве владел и этими видами спорта. На стенах по периметру комнаты были развешаны великолепные тяжелые головы охотничьих трофеев, лучшие экземпляры из всех частей света; украшением этой коллекции был редкий белый носорог из анклава[61] Ладос, с надменно отвисшей нижней губой.

Посреди дорогого красного ковра стоял черный столик с золотой отделкой в стиле Луи Пятнадцатого – очаровательная старинная вещь, кощунственно оскверненная следами от бокалов и рубцами подпалин от сигар. На нем был серебряный поднос с табачными изделиями и сияющий ряд бутылок. Из них, а также из сифона, находившегося рядом с бутылками, молчаливый хозяин наполнил два высоких бокала. Он указал мне на кресло, поставил мой напиток рядом с ним и протянул мне длинную и гладкую гаванскую сигару. Затем Джон Рокстон сел напротив и посмотрел на меня долгим безразличным взглядом. Его странные мерцающие глаза были холодного голубого цвета – цвета замерзшего озера.

Сквозь легкий дым моей сигары я рассматривал черты лица лорда Джона, знакомые мне по многочисленным фотографиям: нос с горбинкой, впалые щеки, темные рыжеватые волосы, поредевшие на макушке, жесткие мужественные усы, небольшая агрессивная бородка на выступающем вперед подбородке. В нем было что-то от Наполеона Третьего, что-то от Дон Кихота и еще что-то такое, что отличает настоящих английских джентльменов, которые проницательны, внимательны, любят собак и лошадей, а также развлечения на свежем воздухе. Кожа лорда Джона приобрела на солнце и ветру цвет обожженного глиняного горшка. Нависающие кустистые брови делали его холодные от природы глаза почти жестокими, причем это впечатление только усугублялось благодаря мощному, изборожденному складками лбу. Джон Рокстон был худощав, но очень крепко сбит; он не раз уже доказывал, что в Англии найдется очень мало людей, которые могли бы поспорить с ним в способности выносить длительные перегрузки. Ростом он был чуть выше шести футов, но казался ниже из-за особой покатости плеч. И теперь этот знаменитый лорд Джон Рокстон сидел напротив, крепко сжимая зубами сигару и рассматривая меня в затянувшемся неловком молчании.

– Итак, – наконец произнес он, – мы хотели, и мы это сделали, мой юный друг. (Это обращение он произнес странно, как одно слово – мой-юный-друг.) Мы с вами совершили рискованный прыжок, вы и я. Полагаю, что сейчас, когда вы вошли в эту комнату, у вас уже нет такого ощущения, верно?

– Я об этом не думал.

– Я тоже об этом не думаю. И вот теперь мы с вами варимся в этом соусе по самые уши. Что ж, я только три недели назад вернулся из Уганды, заехал по пути в Шотландию, подписал договор о сдаче своего имения в аренду. Довольно мило развиваются события, верно? Как это вас угораздило?

– Ну, это вполне созвучно с моей основной работой. Я журналист из «Газетт».

– Разумеется… вы ведь говорили об этом, когда представлялись там, в зале. Кстати, у меня есть для вас одно небольшое задание, если вы согласитесь мне помочь.

– С удовольствием выслушаю вас.

– Вы ведь не боитесь рисковать, не так ли?

– В чем заключается этот риск?

– Бэллинджер – он и есть этот самый риск. Вы что-нибудь слышали о нем?

– Нет.

– Ну что вы, юноша, где вы жили все это время? Сэр Джон Бэллинджер – этот джентльмен является лучшим спортсменом на севере страны. В молодые годы я мог обогнать его в скачках на ровной местности, но в преодолении препятствий он превосходит меня. В общем, ни для кого не секрет, что, когда Бэллинджер не тренируется, он сильно пьет – сам он называет это «проводить усреднение результатов». Во вторник он допился до галлюцинаций и с тех пор зол, как дьявол. Доктора говорят, что старина Джон будет в таком состоянии, пока не поест хотя бы чего-нибудь, но поскольку он лежит в кровати с револьвером на одеяле и клянется, что всыплет по первое число любому, кто к нему войдет, прислуга отказывается работать. Этот парень – крепкий орешек, да к тому же еще и очень меткий стрелок, но вы же не можете оставить победителя национального Кубка умирать таким ужасным образом, верно?

– И что же вы намерены предпринять? – спросил я.

– Ну, моя идея заключается в том, чтобы захватить его врасплох. Он может быть сонным и в худшем случае отразит нападение только одного из нас, тогда как второй одолеет его. Если бы нам удалось связать ему руки, а затем вызвать по телефону доктора с желудочным зондом[62], мы бы устроили Бэллинджеру шикарный ужин, который запомнился бы ему надолго.

Это новое, внезапно свалившееся на меня дело было довольно безрассудной затеей. Я не считаю себя особо смелым человеком. У меня ирландское воображение, которое рисует неизвестное гораздо более страшным, чем оно есть на самом деле. С другой стороны, вследствие своего воспитания я очень боялся обвинения в трусости и был в ужасе от возможности такого позора. Могу даже сказать, что я готов был бы сломя голову броситься в пропасть, как гунны[63] в книгах по истории, если бы кто-то усомнился в том, что у меня хватит на это мужества, и при этом руководствовался бы скорее чувством гордости и страхом, чем отвагой, которая служила бы здесь просто стимулом. И поэтому, хотя каждый мой нерв был натянут до предела от одной только мысли о человеке в комнате наверху, доведенном пьянством до безумия, я все же со всей беззаботностью, какую мне удалось вложить в свои слова, ответил, что готов пойти с лордом Джоном. Еще одно упоминание о возможной опасности только вызвало у меня раздражение.

– Разговорами тут делу не поможешь, – сказал я. – Пойдемте.

Мы оба поднялись со своих мест. Затем Джон Рокстон, тихо, доверительно посмеиваясь, пару раз похлопал меня по груди, после чего вновь усадил в кресло.

– Ну, хорошо, сынок, – вы выдержали испытание, – сказал он. Я удивленно посмотрел на него.

– Я сам заходил к Джеку Бэллинджеру сегодня утром. Он прострелил мне дырку в кимоно, – слава Богу, рука у него дрогнула, – но нам все же удалось надеть на него смирительную рубашку, и через неделю с ним все будет в порядке. Думаю, мой юный друг, это обстоятельство вас не слишком расстроило, верно? Видите ли, – строго между нами, – я отношусь к этой южноамериканской затее крайне серьезно, и если в путешествии рядом со мной будет компаньон, я должен быть уверен, что могу на него положиться. Поэтому я решил испытать вас, и, должен сказать, вы с честью вышли из этой ситуации. Вы ведь понимаете, что там все будет зависеть только от нас с вами, поскольку со стариком Саммерли с самого начала придется нянчиться. Кстати, а вы не тот самый Мэлоун, который, как ожидается, поможет Ирландии взять в этом году Кубок по регби?

– Да, но, вероятно, буду в резерве.

– Ваше лицо показалось мне знакомым. Как же, я был на стадионе, когда вы реализовали ту попытку в игре против Ричмонда[64]. Этот ваш рывок с уклонами был лучшим, что я видел за весь сезон. Я, по возможности, стараюсь никогда не пропускать матчи по регби, поскольку это самая мужская игра, какая у нас осталась. Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы просто побеседовать о спорте. Мы должны договориться о нашем деле. Здесь, на первой странице «Таймс», есть расписание всех морских рейсов. На следующей неделе в среду отправляется пароход до Пары[65], и я думаю, что мы могли бы сесть на него, если вы с профессором успеете собраться к этому сроку. Прекрасно, с этим я все улажу. А как насчет вашей экипировки?

– Об этом позаботится моя газета.

– Вы умеете стрелять?

– Как средний солдат территориальных войск[66].

– О Господи, неужели настолько плохо? Вы, молодежь, не считаете нужным учиться стрельбе. Вы напоминаете мне пчел без жала, не способных защитить свой улей. И когда однажды кто-то придет, чтобы позариться на ваш мед, выглядеть вы будете весьма глупо. Но в Южной Америке вам придется пользоваться своим ружьем, потому что, если только ваш друг-профессор не сумасшедший и не лжец, мы до нашего возвращения можем встретиться с весьма необычными существами. Какое у вас ружье?

Он подошел к дубовому шкафу и распахнул дверцы. Перед моими глазами предстали сверкающие ряды параллельно стоящих стволов, напоминающих трубы в органе.

– Посмотрим, что я смогу выделить вам из своей батареи, – сказал лорд Джон.

Одну за другой он доставал великолепные винтовки, раскрывал их, звонко щелкал затворами, после чего ставил на место, нежно похлопывая на прощание, – так заботливая мать ласкает своих детей.

– Это штуцер-экспресс «Бленд»[67] калибра 577[68], – сказал Джон Рокстон. – Из него я уложил вон того большого парня. – Он кивнул наверх, на голову белого носорога. – Но еще каких-то десять ярдов, и тогда он добавил бы меня в свою коллекцию.

От пули конуса, мой друг,

В бою судьба твоя зависит…

Надеюсь, что Гордона[69] вы знаете. Этот поэт воспевает коня и винтовку и при этом прекрасно управляется и с тем, и с другим. Вот еще одна весьма полезная вещица: калибр 470, телескопический прицел, выталкиватель гильзы двойного действия, дальность прицельного огня до трехсот пятидесяти ярдов. С этой винтовкой три года назад я воевал с рабовладельцами в Перу. Должен вам сказать, что в тех краях меня называли бичом Господним, хотя вы не найдете упоминания об этом ни в одном официальном документе. Бывают такие моменты, мой юный друг, когда любой из нас должен встать на защиту справедливости, иначе потом уже никогда не сможешь чувствовать себя честным человеком. Именно по этой причине я и устроил там небольшую войну. Я сам ее объявил, сам провел и сам завершил. Каждая из этих зарубок означает смерть одного убийцы рабов – довольно длинный получился ряд, верно? Вот эту, самую большую, я сделал, когда пристрелил в заводи реки Путумайо[70] их короля, Педро Лопеса. А вот это вам должно подойти. – Он вынул великолепную коричневую винтовку с серебряной отделкой. – Ложе хорошо отполировано, отличный прицел, пять патронов в обойме. Ей вы можете доверить свою жизнь. – Он вручил мне оружие и закрыл дверцы дубового шкафа.

– Кстати, – продолжил лорд Джон, возвращаясь в свое кресло, – что вы знаете об этом профессоре Челленджере?

– До сегодняшнего дня я его никогда не видел.

– Что ж, я тоже. Забавно, что мы оба отправляемся в плавание, имея на руках запечатанные инструкции от человека, с которым едва знакомы. С виду он – высокомерный стреляный воробей. Его собратья по науке, похоже, его недолюбливают. Каким образом получилось так, что вы заинтересовались этим делом?

Я рассказал Джону Рокстону о своих утренних похождениях, и он внимательно меня выслушал. Затем он вытащил большую карту Южной Америки и разложил ее на столе.

– Я убежден, что все, о чем говорил вам профессор, правда до последнего слова, – уверенно сказал он, – и, смею вас заверить, у меня есть основания это утверждать. Я люблю Южную Америку и считаю, что территория от Дарьенского залива в Карибском море до Огненной Земли – это самый красивый, богатый и величественный уголок на нашей планете. Люди еще недостаточно изучили ее и не понимают, что она может из себя представлять. Я прочесал эту землю от края до края и провел два сухих сезона в этих самых местах, воюя с работорговцами. В общем, когда я там был, мне приходилось сталкиваться с некоторыми слухами. Разумеется, в них отражены традиции индейцев и тому подобное, но все равно за этим, без сомнения, что-то есть. Чем ближе вы будете знакомиться с этой страной, мой юный друг, тем яснее осознаете, что там возможно буквально все – абсолютно все. Там существуют узенькие реки, по которым путешествуют люди, а все, что находится вне этих рек, покрыто мраком неизвестности. Например, вот здесь, в Мату-Гросу[71], – он указал сигарой участок на карте, – или вот в этом углу, где сходятся границы трех стран, лично меня ничего бы не удивило. Как уже сказал профессор Челленджер, там находятся пятьдесят тысяч миль водных дорог, пролегающих сквозь глухие леса размером примерно с Европу. Мы с вами можем находиться друг от друга так же далеко, как Шотландия от Константинополя, и при этом каждый из нас будет в бразильских джунглях. Человек в этом лабиринте пока что только прошел вот здесь да сунулся вон сюда. Это и неудивительно, поскольку уровень воды поднимается и падает на сорок футов, а половина территории покрыта непроходимыми болотами. Почему бы в этих краях не находиться чему-то новому и замечательному? Кроме того, – добавил Джон Рокстон, и его странное худое лицо осветилось предвкушением удовольствия, – там на каждом шагу присутствует риск. Я – как старый мяч для гольфа, с которого давно сбили всю белую краску. Жизнь может нанести свой удар, но это уже не оставит на мне никакого следа. Однако риск, юноша, – в этом вся соль бытия. Ради этого только и стоит жить. Мы все влачим слишком мягкое, унылое и комфортное существование. Дайте мне только неизведанные страны и обширные территории, ружье в руку и цель, которая стоит того, чтобы я ее добивался. Я воевал, участвовал в скачках с препятствиями, летал на аэроплане, но охота на неизвестных чудовищ, которые могут померещиться только во сне после слишком плотного ужина, сулит мне совершенно новые ощущения. – В предчувствии такой перспективы он ликующе усмехнулся.

Возможно, я описываю своего нового знакомого слишком подробно, но он должен был стать моим напарником на много дней, и поэтому я попытался передать, каким я увидел лорда Джона с самого начала, с его самобытной индивидуальностью, с особенностями речи и образа мышления. И только необходимость отчитаться о результатах моего похода заставила меня проститься с ним. Я оставил Джона Рокстона сидящим в розовом великолепии его гостиной. Он смазывал замок своего любимого ружья и все еще улыбался мыслям о тех приключениях, которые нас ожидали. Для меня было совершенно очевидно, что во всей Англии не найдется человека с более холодной головой и более отважным сердцем, способного разделить со мной опасности, с которыми нам, возможно, суждено столкнуться.

Хотя я и был крайне утомлен чудесными событиями того дня, все же поздно ночью я сидел с нашим редактором отдела новостей, Мак-Ардлом, объясняя ему сложившуюся ситуацию; тот посчитал дело достаточно важным, чтобы утром представить его вниманию нашего шефа, сэра Джона Бомона. Я согласился написать полный отчет о наших приключениях в виде писем Мак-Ардлу, которые будут публиковаться в «Газетт» либо по мере их поступления, либо все вместе уже позднее, в зависимости от пожеланий профессора Челленджера.

Нам до сих пор не было известно, какими условиями будут сопровождаться инструкции, которые приведут нас в неведомую страну. В ответ на наш запрос по телефону мы услышали только общие обвинения в адрес прессы, закончившиеся замечанием, что, если мы назовем судно, на котором отправляемся в путь, профессор Челленджер в момент отплытия вручит нам необходимые по его мнению инструкции.

Второй наш звонок вообще не был удостоен ответа, за исключением горестных оправданий миссис Челленджер: ее муж уже находится в крайне раздраженном состоянии, и она надеется, что мы не станем усугублять ситуацию еще больше.

Когда в тот же день, чуть позже, мы позвонили ему в третий раз, в трубке раздался страшный грохот, а с центральной телефонной станции нам сообщили, что аппарат профессора Челленджера поврежден. После этого мы оставили дальнейшие попытки связаться с ним.

А теперь, мои терпеливые читатели, я не могу больше обращаться к вам непосредственно, так как с этого момента (если продолжение моего повествования вообще когда-либо дойдет до вас) наша с вами связь будет осуществляться исключительно через газету, которую я представляю. Рассказ о событиях, которые предшествовали одной из самых замечательных экспедиций всех времен, я оставляю своему редактору, так что, если я никогда больше не вернусь в Англию, останутся эти записи относительно того, как все происходило. Я пишу эти строки в салоне корабля «Франциск» пароходной компании «Бус лайн» и передам их Мак-Ардлу через лоцмана. Прежде чем я закрою свой блокнот, позвольте мне нарисовать еще одну картину.

Эта картина останется последним воспоминанием о моей старой родине, которое я увожу с собой. Мокрое, туманное утро, поздняя весна; мелкий холодный дождь. Вдоль причала идут три фигуры в блестящих плащах, направляясь к трапу огромного лайнера, на котором уже поднят флаг к отплытию. Впереди них носильщик толкает тележку, доверху нагруженную сундуками, пакетами и ружейными ящиками. Высокий меланхоличный профессор Саммерли бредет, понурив голову и волоча ноги, как человек, которому очень жалко самого себя. Лорд Джон Рокстон шагает живо, и его худощавое энергичное лицо сияет в пространстве между шарфом на шее и охотничьей шляпой. Что же касается меня, то я рад, что суматоха сборов и острая боль прощания остались позади, и не сомневаюсь, что по мне это заметно. Внезапно, когда мы уже достигли корабля, позади нас раздается крик. Это профессор Челленджер, который обещал нас проводить. Он бежит к нам – запыхавшийся, раскрасневшийся и раздраженный.

– Нет, благодарю покорно, – говорит он. – Я предпочту не подниматься на борт. Я хочу сказать вам всего несколько слов, и это вполне можно сделать там, где мы сейчас стоим. Прошу вас не воображать, что я каким-либо образом признателен вам за то, что вы предпринимаете это путешествие. Я хотел бы, чтобы вы понимали, что все это мне совершенно безразлично и я отказываюсь нести хотя бы малейшую личную ответственность по этому поводу. Истина есть истина, и что бы вы ни сообщили в своем отчете, это на нее никак не повлияет, хотя и может возбудить эмоции и удовлетворить любопытство целого ряда неудачников. Мои наставления с инструкциями для вас находятся в этом запечатанном конверте. Вы откроете его, когда достигнете города на Амазонке, который называется Манаус[72], но не ранее даты и времени, указанных с наружной стороны. Я, надеюсь, выразился вполне понятно? В вопросе строгого соблюдения моих условий я полностью полагаюсь на вашу честность. Нет, мистер Мэлоун, я не буду накладывать никаких ограничений на вашу корреспонденцию, – выяснение фактов и является целью вашего путешествия; но я требую, чтобы вы не сообщали никаких подробностей относительно точного места назначения вашего путешествия и чтобы ничего не было опубликовано до вашего возвращения. До свидания, сэр. Вам удалось смягчить мое негативное отношение к омерзительной профессии, которой вы, к несчастью, занимаетесь. До свидания, лорд Джон. Наука для вас, насколько я понимаю, – книга за семью печатями; но вы можете поздравить себя с охотой, которая вас ожидает. Не сомневаюсь, что у вас будет прекрасная возможность описать в «Филд»[73], как вы сбивали взмывающих птеродактилей. Я также говорю до свидания и вам, профессор Саммерли. Если вы все еще способны на самосовершенствование, в чем я, честно говоря, сомневаюсь, вы вернетесь в Лондон более мудрым человеком.

С этими словами Челленджер повернулся на каблуках, и через минуту, уже с палубы, я увидел вдалеке его приземистую фигурку: он, раскачиваясь из стороны в сторону, спешил на поезд.

Что ж, сейчас мы уже вышли в Ла-Манш. Прозвенел последний звонок к сбору писем – сигнал о том, что наступило время прощаться с лоцманом. Теперь – в путь, и, как сказал поэт, «мы скоро скроемся за горизонтом, посереди кипучих волн». Благослови, Господи, то, что мы оставляем позади, и помоги нам в целости вернуться домой.

Глава VII

Завтра мы отправляемся в неизведанное

Не стану утомлять тех, до кого может дойти мой рассказ, повествованием о нашем роскошном плавании на пароходе компании «Бус лайн», а также о неделе пребывания в Паре (пользуясь случаем, я хотел бы выразить искреннюю благодарность компании «Парейра-да-Пинта», которая помогла нам закупить необходимое снаряжение). Я очень коротко упомяну о нашем путешествии вверх по реке, по широкому, медленно текущему и мутному от глины потоку, на пароходе, который по размерам лишь немного уступал тому, который перевез нас через Атлантику.

В конце концов мы миновали узкое место в районе форта Обидус и добрались до города Манаус. Здесь мы были спасены от сомнительных прелестей местной гостиницы мистером Шортманом, представителем Британско-бразильской торговой компании. На его гостеприимной фазенде мы пробыли до тех пор, пока не настало время вскрыть письмо с инструкциями профессора Челленджера. Прежде чем перейти к удивительным событиям того дня, я бы хотел подробнее описать моих соратников по этому предприятию, а также сопровождавших нас людей, которых мы нашли уже в Южной Америке. Я говорю совершенно открыто и оставляю вам право использовать этот материал по своему усмотрению, мистер Мак-Ардл, поскольку именно через ваши руки должен пройти мой рассказ, перед тем как о нем узнает мир.

Заслуги профессора Саммерли перед наукой слишком хорошо известны, и мне незачем перечислять их здесь. Для суровых условий экспедиции он был подготовлен лучше, чем могло показаться с первого взгляда. Его высокое, тощее и жилистое тело не знает усталости, а смена окружающей обстановки никоим образом не влияет на сухую, пропитанную сарказмом и зачастую абсолютно неприятную манеру поведения. Хотя Саммерли уже шестьдесят шесть, я никогда не слышал, чтобы он выказывал какое-либо неудовольствие относительно трудностей, с которыми нам время от времени приходилось сталкиваться. Раньше я рассматривал его как обузу для нашей экспедиции, но сейчас убежден, что запас выносливости у профессора, собственно, не меньше, чем у меня самого. Характер у него от природы язвительный и скептический. Саммерли с самого начала не скрывал, что считает профессора Челленджера мошенником, что все мы вовлечены в совершенно абсурдную и сумасбродную погоню за призраками и что, скорее всего, в Южной Америке нас ждут одни опасности и разочарования, а по возвращении в Англию – насмешки. Именно эти свои взгляды он и излагал нам постоянно на протяжении пути от Саутгемптона до Манауса, с чувством оживляя сказанное мимикой своего худого лица и энергично встряхивая козлиной бородкой.

После того как мы сошли с корабля на берег, профессора Саммерли несколько утешили красота и разнообразие мира птиц и насекомых вокруг нас, поскольку он предан науке всем сердцем. Он дни напролет бродит по лесу с дробовиком и сачком для бабочек, а вечерами упаковывает собранные им многочисленные образцы. Среди прочих его особенностей следует отметить также небрежность в одежде, неопрятность, рассеянность и привычку постоянно курить короткую терновую трубку, которую профессор редко вынимает изо рта. В юности он участвовал в нескольких научных экспедициях (в частности, был с Робертсоном в Папуа), и жизнь в походном лагере и каноэ для него не в новинку.

Лорд Джон Рокстон чем-то напоминает профессора Саммерли, а в чем-то являет собой полную его противоположность. Рокстон на двадцать лет моложе профессора, но обладает таким же сухощавым, жилистым телосложением. Что касается его внешности, то, насколько я помню, она уже была описана в той части моего рассказа, которую я оставил в Лондоне. Рокстон по-своему чрезвычайно опрятен и чистоплотен, одевается всегда очень аккуратно в белые тиковые костюмы и высокие кожаные ботинки, защищающие от москитов, бреется, по крайней мере, раз в день. Как это часто бывает с человеком действия, речь его лаконична и он легко погружается в собственные мысли, но при этом всегда готов ответить на вопрос или присоединиться к беседе, разговаривая в странной отрывистой манере полушутливым тоном. Опыт путешественника, и в особенности то, что лорд Джон знает о Южной Америке, просто поражает, он искренне, всей душой верит в успех нашей экспедиции, и веру эту не омрачают даже постоянные насмешки профессора Саммерли. У Рокстона мягкий голос и спокойная манера говорить, но за его блестящими голубыми глазами скрываются непреклонная воля и готовая вспыхнуть в любой момент неистовая ярость, сдерживаемая и от этого еще более опасная. Он мало рассказывает о своих похождениях в Бразилии и Перу, но для меня было настоящим откровением, когда я заметил возбуждение среди речных жителей, вызванное его пребыванием. Индейцы смотрели на него как на своего сторонника и защитника. Среди них ходят легенды о подвигах Красного Вождя, как они называют лорда Джона, но, насколько мне известно, и реальные факты его биографии не менее поразительны.

А факты эти таковы: несколько лет тому назад судьба забросила лорда Джона в безлюдные края, где сходятся Бразилия, Перу и Колумбия, границы которых здесь обозначены весьма условно. На этом громадном пространстве произрастает дикое каучуковое дерево, ставшее, как и в Конго, настоящим проклятием для местных жителей, каторжный труд которых тут можно сравнить разве что с жалкой участью индейцев на испанских серебряных копях в Панаме. В стране правила горстка злодеев-метисов[74]; они вооружили часть местного населения, согласившуюся поддерживать их, а остальных превратили в рабов, которых с помощью нечеловеческих пыток заставляли собирать каучук, отправляемый затем вниз по реке в Пару. Лорд Джон Рокстон попытался вступиться за несчастных, но в ответ на свои увещевания услышал лишь угрозы и оскорбления. Тогда он формально объявил войну Педро Лопесу, лидеру рабовладельцев, привлек на свою сторону группу беглых рабов, раздал им оружие и самостоятельно провел военную кампанию, окончившуюся тем, что он лично, своими руками убил главного негодяя и разрушил систему, которую тот создал.

Так что неудивительно, что этого рыжеволосого человека с шелковым голосом и свободными и непринужденными манерами теперь с таким интересом рассматривали на берегах великой южноамериканской реки, хотя чувства, которые он вызывал у людей, естественно, были разными, поскольку благодарность коренных жителей страны была ничуть не меньше, чем ненависть тех, кто стремился их эксплуатировать.

Еще одним полезным следствием опыта лорда Джона было то, что он мог бегло говорить на особом наречии, на треть состоящем из португальского и на две трети – из языка индейцев, на котором говорят по всей Бразилии.

Я уже упоминал, что лорд Джон Рокстон по-своему помешан на Южной Америке. Он не может говорить об этом великом континенте спокойно, и его энтузиазм весьма заразителен, поскольку, например, у меня, как у человека несведущего, его рассказы вызывают неизменный интерес. Мне очень жаль, что я не в состоянии передать все их очарование, особую смесь точного знания и бешеной фантазии, которые придают повествованию такое неповторимое обаяние, что с лица профессора Саммерли, когда он слушает, постепенно исчезает циничная и скептическая улыбка. Рокстон рассказал нам историю могучей реки, которую так быстро освоили (поскольку еще первые завоеватели Перу фактически пересекли весь континент по ее водам). Тем не менее, практически неизвестно, что лежит за ее вечно изменяющимися берегами.

– Что находится здесь?! – восклицал он, указывая на север. – Лес, болото и непроходимые джунгли. Кто знает, что может скрываться за всем этим? А там, к югу? Дикий заболоченный лес, куда никогда не ступала нога белого человека. Неизведанное окружает нас со всех сторон. Никто не знает тут ничего, кроме узеньких полосок текущих в лесу рек. Кто может с уверенностью сказать, что возможно и что невозможно в этой стране? Почему бы тогда нам не поверить старине Челленджеру? – При упоминании этого имени на лице профессора Саммерли вновь появлялась презрительная усмешка, и он начинал недоверчиво качать головой, сидя в клубах дыма со своей извечной трубкой из тернового корня.

На этом пока довольно о моих белых компаньонах, чьи достоинства и недостатки, равно как и мои собственные, будут раскрываться в дальнейшем по ходу повествования. Мы подошли к описанию нашей прислуги, которая может сыграть в будущем важную роль. Начну с громадного негра по имени Замбо, черного, как Геркулес[75], усердного, словно лошадь, и такого же сообразительного. Мы наняли его в Паре по рекомендации пароходной компании, на кораблях которой он научился говорить на ломаном английском.

В Паре мы нашли и Гомеса с Мануэлем – двух метисов с верховий реки, только что прибывших оттуда с грузом красного дерева. Это очень смуглые парни, бородатые и весьма проворные, энергичные и выносливые, словно пантеры. Оба они прожили в верховьях Амазонки всю жизнь. Эту реку нам предстояло исследовать, и именно поэтому лорд Джон взял их. У одного из метисов, Гомеса, было еще и то преимущество, что он прекрасно говорил по-английски. Эти люди согласны быть нашими личными слугами, готовить, грести и выполнять любую другую работу за пятнадцать долларов в месяц. Кроме них, мы взяли еще трех индейцев из племени можо из Боливии, которое считается самым искусным в рыбной ловле и плавании на лодках из всех речных племен. Старшего из них мы зовем Можо, по названию его племени, а двух других – Хосе и Фернандо. И сейчас наша маленькая экспедиция – трое белых, двое метисов, негр и трое индейцев – расположилась в Манаусе в ожидании инструкций, готовая приступить к достижению столь необычной цели.

Наконец спустя неделю настал назначенный день и час. Представьте себе полумрак гостиной на фазенде Сан-Игнасио, расположенной в двух милях от города Манаус. Солнце за окном желтое, с медным отливом, а тени от пальм такие же темные и отчетливые, как и сами деревья, которые их отбрасывают. Спокойный воздух наполнен непрекращающимся жужжанием насекомых – настоящий тропический хор, воспроизводящий звуки сразу нескольких октав, от низкого гудения пчел до высокого и звонкого писка москитов. Сразу за верандой находится небольшой светлый сад, огороженный кактусами и украшенный зарослями цветущего кустарника, вокруг которого, переливаясь на солнце, порхают и мечутся большие синие бабочки и крошечные энергичные птички. Мы сидели вокруг стола, сплетенного из лозы, на котором лежал запечатанный конверт. На нем неровным почерком профессора Челленджера было написано:

«Инструкции для лорда Джона Рокстона и его команды. Вскрыть в Манаусе 15 июля ровно в 12 часов».

Лорд Джон положил на стол перед собой свои часы.

– Осталось семь минут – сказал он. – Наш приятель очень любит точность.

Профессор Саммерли кисло улыбнулся и взял костлявой рукой конверт.

– Какая разница, откроем мы его сейчас или через семь минут? – сказал он. – Это неотъемлемая часть все той же абсурдной шарлатанской системы, которой, к сожалению, славится писавший это человек.

– Прекратите, мы должны играть по правилам, – возразил лорд Джон. – Это шоу старины Челленджера, и мы находимся здесь именно по его воле, так что будет дурным тоном, если мы не выполним его инструкций в отношении письма.

– Хорошенькое дело! – с горечью воскликнул профессор. – Эта затея показалась мне нелепой еще в Лондоне, но, должен сказать, что при ближайшем рассмотрении она представляется мне еще более бессмысленной. Я не знаю, что находится внутри этого конверта, но если там нет чего-то вполне определенного, я намереваюсь немедленно сесть на первый корабль, идущий вниз по реке, и успеть на «Боливию», которая сейчас стоит в Паре. В конце концов, у меня есть немало более ответственной работы, имеющей значение для всей мировой науки, чем разоблачение измышлений какого-то безумца. А теперь, Рокстон, время уже точно настало.

– Вы правы, – сказал лорд Джон. – Можно давать свисток. – Он взял конверт, разрезал его перочинным ножом и вынул оттуда сложенный лист бумаги. Лорд Джон аккуратно развернул его и расправил на столе. Бумага была абсолютно чистой. Он перевернул лист, но и на другой стороне ничего не было. Мы переглянулись, и в комнате повисла неловкая пауза, которая была нарушена взрывом саркастического смеха профессора Саммерли.

– Ну вот, все и разрешилось! – воскликнул он. – А чего еще вы ждали? Челленджер сам сознался в своем жульничестве. Нам остается только вернуться домой и рассказать всем, что он – жалкий обманщик.

– Невидимые чернила? – предположил я.

– Не думаю, – сказал лорд Рокстон, разглядывая лист на свет. – Нет, мой юный друг, не стоит себя обманывать. Я могу поручиться, что на этой бумаге никогда ничего не было написано.

– Можно мне войти? – раздался с веранды чей-то звучный голос.

Свет в проеме двери заслонила тень коренастой фигуры. Этот голос! Эти чудовищно широкие плечи! С возгласами удивления мы вскочили на ноги. Перед нами появился Челленджер – в круглой мальчишеской соломенной шляпе с яркой лентой, с грациозно разведенными при ходьбе носками брезентовых туфель, с руками, спрятанными в карманах куртки. Он откинул голову назад и стоял в золотистых лучах, выставив вперед свою замечательную ассирийскую бороду и надменно посматривая на собравшихся горящими из-под полуопущенных век глазами.

– Боюсь, – сказал он, вынимая из кармана часы, – что я на несколько минут опоздал. Должен признаться, что, вручая вам этот конверт, я не рассчитывал, что вы успеете его открыть, поскольку собирался появиться здесь до назначенного часа. Причину моей крайне неуместной задержки можно частично объяснить непрофессионализмом лоцмана и частично – коварной отмелью. Боюсь, что это дало моему коллеге профессору Саммерли повод для оскорблений в мой адрес.

– Должен заметить, сэр, – сказал лорд Джон с некоторой резкостью в голосе, – что ваше появление здесь существенно разрядило возникшее напряжение, потому что наша миссия уже показалась нам преждевременно завершенной. Я и сейчас, – хоть убейте, – не могу взять в толк, зачем вам нужно было обставлять все это в столь экстравагантной манере.

Вместо ответа профессор Челленджер вошел в комнату, пожал руку мне и лорду Джону, с чопорным высокомерием поклонился профессору Саммерли и уселся в глубокое плетеное кресло, которое под его весом покачнулось и заскрипело.

– Для вашего путешествия все готово? – спросил он.

– Мы можем отправляться в путь хоть завтра.

– Тогда вы так и сделаете. Теперь вам не понадобится перечень инструкций, потому что у вас будет неоценимое преимущество моего личного присутствия. С самого начала я хотел бы оговорить, что буду лично руководить вашим расследованием. Любые инструкции, – и скоро вы сами это признаете, – являются лишь жалкой тенью моего опыта и ума. Что же касается маленькой хитрости, которую я предпринял в отношении конверта, то понятно, что если бы я сразу рассказал вам о своих намерениях, мне пришлось бы защищаться от настойчивых уговоров отправиться в путешествие вместе с вами.

– Но только не с моей стороны, сэр! – с жаром воскликнул профессор Саммерли. – Тем более что через Атлантику был еще один пароходный рейс.

Челленджер сделал нетерпеливый жест в его сторону своей огромной волосатой рукой.

– Уверен, что здравый смысл поможет вам согласиться с моими возражениями и признать, что было бы лучше, если бы я сам руководил собственным передвижением и появился перед вами именно в тот момент, когда мое присутствие было необходимо. Этот момент наступил сейчас. Вы находитесь в надежных руках. Теперь вы точно сможете попасть на место. Впредь я беру командование этой экспедицией на себя и должен попросить завершить ваши сборы сегодня вечером, чтобы мы могли отправиться в путь рано утром. Мое время стоит дорого, и то же самое, хотя и в меньшей степени, без сомнения, можно сказать и о вашем. Поэтому предлагаю, пока я не покажу вам то, ради чего вы сюда приехали, двигаться вперед как можно быстрее.

Лорд Джон Рокстон арендовал большой паровой баркас «Эсмеральда», на котором нам предстояло плыть вверх по реке. Что касается погодных условий, было несущественно, какое время мы выберем для нашей экспедиции, потому что и зимой и летом температура здесь держится в интервале от семидесяти пяти до девяноста градусов[76] и заметных ее скачков не ощущается. Однако с влажностью все обстоит иначе: с декабря по май наступает сезон дождей, в течение которого уровень воды в реке медленно поднимается, пока не достигнет высшей отметки, примерно на сорок футов выше своего самого низкого значения. Река затапливает берега, на месте чудовищных по площади территорий возникают громадные лагуны, образуя обширный район, который местные называют «Гапо» и который по большей части слишком болотистый, чтобы здесь можно было путешествовать пешком, и слишком мелкий, чтобы проехать на лодке. К июню Амазонка начинает отступать, и в октябре-ноябре вода достигает своего самого низкого уровня. Таким образом, наша экспедиция проходит в разгар «сухого» сезона, когда огромная река и ее притоки находятся в более или менее нормальном состоянии.

Течение у Амазонки спокойное, и уклон ее русла составляет не более восьми дюймов на милю. Это очень благоприятно для навигации, поскольку здесь господствуют юго-восточные ветра и парусные суда без труда доходят до границы с Перу, а затем их сплавляют вниз по течению. В нашем же случае благодаря мощным двигателям «Эсмеральды» можно не обращать внимания на вялое течение реки, и мы продвигаемся вперед столь же быстро, как если бы плыли по неподвижной глади озера.

Три дня мы двигались вверх по течению на северо-запад. Даже здесь, в тысяче миль от устья, река была настолько широкой, что с ее середины оба берега выглядели узкой темной лентой на горизонте. На четвертый день пути от Манауса мы свернули в один из притоков, который в своем устье был почти таким же широким, как основное русло. Однако он сужался довольно быстро, и еще через два дня мы достигли индейской деревни, где, по настоянию профессора, должны были высадиться и отправить «Эсмеральду» назад в Манаус. Челленджер объяснил, что вскоре нам предстоит двигаться через пороги, где дальнейшее использование большого судна будет невозможно. Он доверительно сообщил, что сейчас мы приближаемся к входу в неизведанную страну, и чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше. С этой целью он взял с нас слово чести, что мы не станем публиковать или рассказывать ничего такого, что могло бы дать точные сведения о маршруте нашего путешествия, в чем также торжественно поклялись наши слуги. Именно по этой причине я вынужден вести свое повествование весьма туманно и должен предупредить наших читателей, что, хотя на всех картах и диаграммах, которые я буду приводить, взаимное расположение мест выдержано правильно, направления частей света умышленно искажены и поэтому их никоим образом нельзя использовать для путешествия в эту страну. Можно соглашаться или нет с доводами профессора Челленджера о необходимости такой секретности, но у нас просто не было другого выбора, кроме как принять их, поскольку он скорее готов был вообще отменить экспедицию, чем изменить условия, на которых он нас поведет.

Второго августа мы оборвали последнюю связь с внешним миром, попрощавшись с «Эсмеральдой». С тех пор прошло четыре дня. Мы наняли у индейцев два больших каноэ. Они сделаны из очень легкого материала – из шкур, натянутых на бамбуковый каркас, и их можно на руках пронести через любые препятствия на реке.

Мы погрузили на каноэ все наше снаряжение и наняли еще двух индейцев, которые помогут нам в навигации. Насколько я понял, это были те же проводники, – по имени Ипету и Атака, – которые сопровождали профессора Челленджера в его предыдущем путешествии. Казалось, они были в ужасе от перспективы снова сопровождать его, но вождь в этих краях обладает патриархальной властью, и, если плата в такой сделке его устраивает, у простого члена племени просто не остается выбора.

Итак, завтра мы отправляемся навстречу неведомому. Это письмо я передаю с каноэ, которое поплывет вниз по реке, и это может быть последней весточкой для тех, кого интересует наша судьба. В соответствии с договоренностью я адресую его вам, мой дорогой мистер Мак-Ардл, и предоставляю вам право по своему усмотрению сокращать, изменять письмо и вообще делать с ним все, что захотите. Благодаря уверенности, с которой ведет себя профессор Челленджер, и вопреки безмерному скептицизму профессора Саммерли у меня нет сомнений, что наш предводитель докажет правдивость своих утверждений и что мы находимся на пороге необыкновенных открытий.

Глава VIII

Передовые заставы другого мира

Наши друзья, оставшиеся дома, имеют возможность разделить с нами радость, потому что сейчас мы уже подошли к нашей цели, и, по крайней мере, до этого момента уверения профессора Челленджера подтверждались. Правда, мы еще не поднялись на плато, но оно прямо перед нами, и даже скептическое настроение профессора Саммерли несколько смягчилось. Не то чтобы он хоть на миг мог себе представить, что его конкурент прав, просто Саммерли уже не так настойчив в своих беспрестанных возражениях и бóльшую часть времени погружен в созерцательное молчание.

Однако я должен вернуться назад и продолжить свой рассказ с того места, на котором прервался. Мы отсылаем домой одного из местных индейцев, который получил травму, и я вверяю свое письмо ему, хотя меня и не покидают сомнения насчет того, что оно когда-либо попадет в руки адресата.

Последние мои записи были сделаны, когда мы, высадившись с «Эсмеральды», готовились покинуть индейскую деревню. Я вынужден начать с плохих новостей, поскольку сегодня вечером произошел первый серьезный конфликт, который вполне мог иметь трагические последствия (непрекращающуюся перебранку между профессорами я во внимание не беру). Я говорю о нашем англоговорящем слуге-метисе, Гомесе, – хорошем и исполнительном работнике, но, полагаю, чрезмерно любопытным (что является достаточно распространенным пороком среди этих людей). В последний вечер он, видимо, спрятался рядом с хижиной, в которой мы обсуждали свои планы, и был обнаружен там огромным негром Замбо, преданным как собака и испытывающим ненависть ко всем метисам, как и вся его раса; он схватил Гомеса и приволок к нам. Гомес, однако, выхватил свой нож и, если бы не невероятная сила негра, позволившая ему обезоружить противника одной рукой, непременно зарезал бы Замбо. Дело кончилось тем, что мы отругали обоих. Противники вынуждены были пожать друг другу руки, и сейчас есть надежда, что в дальнейшем все будет хорошо.

Что же касается междоусобицы между двумя учеными мужами, она продолжается постоянно и носит ожесточенный характер. Следует признать, что Челленджер ведет себя крайне провокационно, а у Саммерли очень острый язык, что только осложняет дело. Вчера Челленджер сказал, что ему никогда не нравилось гулять по набережной Темзы и смотреть вверх по реке, потому что видеть место своего последнего пристанища всегда очень печально. Он, без сомнения, убежден, что его удел – быть похороненным в Вестминстерском аббатстве[77]. Однако в ответ на это Саммерли с кислой улыбкой заметил, что здание тюрьмы Милбэнк уже разобрано. Но самомнение Челленджера слишком велико, чтобы он обижался по-настоящему. Он только посмеивается в бороду, повторяя «Верно! Верно!» снисходительным тоном, каким обычно разговаривают с детьми. Они и вправду как дети: один – сухой и вздорный, другой – огромный и властный, но при этом оба обладают незаурядными мозгами, которые ставят их в один ряд с самыми выдающимися учеными нашего времени. Только с жизненным опытом начинаешь понимать, насколько могут различаться ум, характер и душа человека.

Мы действительно отправились в эту удивительную экспедицию прямо на следующий день. Оказалось, что все оснащение прекрасно помещается в два каноэ. Наша команда разделилась по шесть человек на каждую лодку; в целях соблюдения предосторожностей и поддержания мира профессоров посадили отдельно. Лично я ехал с профессором Челленджером, который пребывал в блаженном состоянии духа, двигался в каком-то молчаливом экстазе и всем своим видом излучал доброжелательность. У меня, однако, уже есть некоторый опыт относительно смены его настроения, и поэтому я нисколько не удивлюсь, если ясная погода внезапно сменится грозой. В его компании невозможно расслабиться, но зато с ним определенно не скучно. Постоянно находишься в нервном ожидании: какой еще фокус выкинет этот человек с жутким характером.

Два дня мы плыли по довольно широкой – где-то до ста футов – реке, с темной, но настолько прозрачной водой, что часто можно было даже рассмотреть дно. Так выглядит половина притоков Амазонки, тогда как вторая половина имеет белесую и мутную воду; это обусловлено землями, по которым они протекают. Темный цвет воды указывает на следы разложения растений, а белесый – на глинистые почвы на пути рек.

Дважды нам встречались пороги, и каждый раз, чтобы обойти их, приходилось полмили тащить наши лодки волоком. С обеих сторон нас окружали девственные джунгли, по которым гораздо легче пройти, чем по молодому лесу, и поэтому нам не составило большого труда пронести здесь свои каноэ. Смогу ли я когда-нибудь забыть мрачную таинственность этих мест? Я вырос в городе и даже не представлял, что деревья могут быть такими высокими и толстыми; их пышные кроны устремлены к небесам, где, на невероятной высоте над нашими головами, мы лишь смутно различали, как их боковые ветви раскидываются в готические своды, образуя из зеленой листвы плотную крышу, сквозь которую может пробиться только случайный золотой луч солнца – тонкая ниточка слепящего света среди величественного полумрака.

Когда мы бесшумно ступали по толстому мягкому ковру гниющих листьев, наши души окутывала благоговейная тишина, сродни той, что царит в церковных сумерках; даже свои обычно звучные замечания профессор Челленджер делал здесь шепотом. Я бы никогда не узнал названий этих гигантских растений, но наши ученые показывали нам кедры, большие хлопковые деревья, красное дерево – все то изобилие, которое делает этот континент главным поставщиком даров растительного мира, в то время как продукты животного происхождения отсюда почти не поступают. На темных стволах деревьев горят яркие орхидеи и красивые разноцветные лишайники, а когда трепетный луч света падает на золотистые цветы аламанды[78], пурпурные жасконии или темно-синие ипомеи[79], кажется, что ты проснулся в волшебной стране.

На огромных пространствах этого леса жизнь, ненавидящая тьму, изо всех сил стремится вверх, к свету. Каждое растение, даже самое крошечное, корчась и извиваясь, тянется к зеленому пологу, оплетая в этом своем движении своих более сильных и высоких собратьев. Ползучие растения пышны и жестоки, но и другие, которые никогда раньше не умели ползти, поневоле учатся здесь этому искусству, чтобы выбраться из убийственной тени, так что тут можно увидеть, как простая крапива, жасмин или даже пальма джакитара обвивают стволы кедров в стремлении добраться до их вершин.

Продвигаясь под величественными сводами деревьев, мы не успевали рассмотреть животных, которые разбегались от нас, но постоянное движение у нас над головами указывало, что многообразный мир змей и обезьян, птиц и ленивцев, живущих наверху в лучах солнца, все время смотрит на нас и удивляется крошечным темным фигуркам, спотыкающимся неизмеримо далеко внизу. На рассвете и на закате раздаются вопли обезьян-ревунов, к которым присоединяются пронзительные крики длиннохвостых попугаев, но во время полуденного зноя слышно только жужжание насекомых, словно шум отдаленного прибоя.

Все недвижимо среди стволов громадных деревьев, окутывающих нас полумраком. Однажды в тени, пошатываясь, промелькнуло какое-то неуклюжее кривоногое животное, муравьед или медведь. И это было единственное животное, передвигавшееся по земле, которое я видел в великом амазонском лесу.

Но, тем не менее, в этих таинственных краях нам попадались признаки присутствия человека. На третий день пути в воздухе раздался глубокий пульсирующий звук, ритмичный и зловещий, который судорожно сотрясал утреннюю тишину. Затем мимо нас проплыли две лодки, следовавшие на расстоянии нескольких ярдов друг от друга; наши индейцы замерли, словно превратившись в бронзовые изваяния, и сосредоточенно слушали с выражением ужаса на лицах.

– Что это? – спросил я.

– Барабаны, – беззаботно ответил лорд Джон, – барабаны войны. Мне уже приходилось такое слышать.

– Да, сэр, барабаны войны, – подтвердил метис Гомес. – Дикие индейцы, они опасные, не добрые; они все время следят за нами; они убьют нас, если смогут.

– Как они могут за нами следить? – удивленно спросил я, вглядываясь в темную недвижимую пустоту.

Метис только пожал широкими плечами.

– Индейцы умеют это делать. Они идут по своему пути. Они следят за нами. Барабанами говорят друг с другом. Убьют нас, если смогут.

Ко второй половине дня – согласно моему карманному дневнику это был вторник, 18 августа, – в разных точках вокруг нас гремели уже шесть или семь барабанов. Иногда их стук был быстрым, иногда – медленным, порой в них слышались вопросы и ответы. Один из них, где-то далеко на востоке, звучал высоко и отрывисто, а после паузы ему вторил глубокий низкий звон с севера. Эти постоянные раскаты создавали неописуемо нервную и зловещую обстановку, они, казалось, выливались в одну, без конца повторяемую фразу нашего слуги-метиса: «Мы убьем вас, если сможем. Мы убьем вас, если сможем».

В тишине леса не было заметно никакого движения. Под темным покрывалом листвы царили мир и спокойствие, но зато издалека звучало грозное послание от наших собратьев-людей. «Мы убьем вас при первой же возможности», – говорил барабанный бой с востока. «Мы убьем вас, как только сможем», – отвечали ему с севера.

Весь день барабаны грохотали и перешептывались, и их угрозы отражались на лицах наших цветных сопровождающих. Даже смелый и бойкий метис выглядел подавленным. Однако в тот день я окончательно убедился, что и Саммерли, и Челленджер обладают отвагой в высшем ее проявлении – отвагой научного сознания. У них был тот же неукротимый дух, который поддерживал Дарвина в Аргентине среди гаучо[80] или Уоллеса в Малайзии среди охотников за головами. Сострадательной Природой предусмотрено, чтобы человеческий мозг не мог думать о двух вещах одновременно; поэтому, если он охвачен научным любопытством, там уже не остается места для соображений личного порядка. Весь день под угрожающий беспрестанный стук барабанов наши профессора рассматривали каждую пролетевшую птицу, каждый кустик на берегу, постоянно вступали в словесные перепалки, во время которых сердитые замечания Саммерли сменялись раздраженным рычанием Челленджера; но при этом они обращали внимание на грозившую нам опасность и зловещие индейские барабаны не больше, чем если бы сидели вместе где-нибудь в курительной комнате в клубе Королевского научного общества на Сент-Джеймс-стрит. Они лишь однажды снизошли до обсуждения наших преследователей.

– Каннибалы из племени миранью или амажуака, – сказал Челленджер, показывая большим пальцем в сторону гулких звуков из леса.

– Несомненно, сэр, – ответил Саммерли. – Я полагаю, что у них, как и у всех подобных племен, полисинтетическая речь[81] и они принадлежат к монголоидной расе.

– Определенно, речь у них полисинтетическая, – снисходительно согласился Челленджер. – Мне неизвестно, чтобы на этом континенте вообще существовал иной тип языка, а у меня есть сведения более чем о сотне. А вот к монголоидной теории лично я отношусь весьма подозрительно.

– Я думал, что даже ограниченные познания в сравнительной анатомии могли бы помочь вам убедиться в этом, – едко заметил Саммерли.

Челленджер агрессивно задрал подбородок, так что лицо его полностью скрылось за бородой и полями шляпы.

– Безусловно, сэр, ограниченные познания дали бы именно такой эффект. А когда знания являются исчерпывающими, человек приходит к совершенно другим заключениям. – И они с вызовом молча уставились друг на друга под неумолкающий отдаленный гул барабанов, продолжавших шептать: «Мы убьем вас – мы убьем вас, как только сможем».

В ту ночь мы поставили наши каноэ на середину реки, использовав в качестве якорей тяжелые камни, и подготовились отразить возможное нападение. Ничего, однако, не произошло, и на рассвете мы продолжили свой путь, оставляя затихающий бой барабанов у себя за спиной.

Примерно в три часа пополудни мы подошли к стремнине, которая протекала через обрывистое и очень узкое ущелье, протянувшееся на целую милю, – то самое, где лодка профессора Челленджера перевернулась во время его первого путешествия. Должен сознаться, что вид ущелья успокоил меня, потому что это было первым, хотя и довольно зыбким, подтверждением правдивости рассказа Челленджера. Индейцы перенесли сначала наши каноэ, а затем и всю поклажу через подлесок, который в этом месте был чрезвычайно густым, тогда как мы, четверо белых, сопровождали их с ружьями на плечах, готовые отразить любую опасность со стороны леса. До наступления вечера мы благополучно преодолели пороги и проделали еще десять миль вверх по течению, где и бросили якорь, остановившись на ночлег. Я подсчитал, что от русла Амазонки до этого места мы проплыли не менее ста миль.

Утром следующего дня произошли важные события. С самого рассвета профессор Челленджер проявлял признаки сильного беспокойства, непрерывно вглядываясь в берега реки. Внезапно он издал удовлетворенный возглас и показал на одинокое дерево, странно склонившееся над водой.

– Что вы об этом скажете? – спросил он.

– Это, безусловно, пальма ассаи, – ответил Саммерли.

– Вот именно. Это та самая пальма ассаи, которую я выбрал в качестве ориентира. Тайная расселина находится в полумиле отсюда по другому берегу реки. Никакой бреши в стене растительности не видно. В этом и заключается ее особенность и ее тайна. Там, где вы заметите светло-зеленый тростник вместо темно-зеленого подлеска, там, среди леса из старых хлопковых деревьев находятся мои личные ворота в неизведанное. Войдите в них, и вы все поймете сами.

Место и вправду было удивительное. Доплыв до зарослей светло-зеленого тростника, мы направили наши каноэ прямо туда, отталкиваясь от дна шестами, и примерно через сто ярдов попали в безмятежную и мелкую речушку, катившую свои чистые, прозрачные воды по песчаному дну. Шириной река была где-то ярдов двадцать, с зарослями роскошной растительности по обоим берегам. Не зная, что на небольшом расстоянии тростник сменяется кустарником, невозможно было бы догадаться о существовании протока и вообразить сказочную страну, которая лежала позади него.

А это действительно была настоящая волшебная страна – самая удивительная из всех, какие может создать человеческое воображение. Ветви растений, встретившись у нас над головами, переплетались, образуя естественный свод, и в этом туннеле из листвы, в золотистом полумраке текла зеленая прозрачная река, красивая и сама по себе, но еще более прекрасная из-за необычных оттенков, которые придавал ей падающий сверху яркий солнечный свет, смягченный фильтром из листьев. Прозрачная, как кристалл, гладкая, как поверхность стекла, зеленая, как край айсберга, река простиралась перед нами под живым сводом, и каждый удар весел оставлял на ее глади сияющую рябь.

Мы не заметили здесь никаких признаков присутствия индейцев, зато чаще стали попадаться различные животные; они совершенно нас не боялись, и было похоже, что они никогда не видели охотника. Маленькие пушистые обезьянки с черной бархатной шерстью, белоснежными зубами и блестящими насмешливыми глазками звонко стрекотали, когда мы проплывали мимо. С тяжелым глухим всплеском в воду соскользнул одинокий кайман[82]. Однажды мы увидели темного неповоротливого тапира, который следил за нами из кустов, а затем неуклюже скрылся в лесу; в другой раз в подлеске мелькнула гибкая желтая фигура пумы, бросившей на нас через рыжеватое плечо взгляд зловещих зеленых глаз, горевших ненавистью. Вокруг было множество разнообразных птиц, особенно болотных: аисты, цапли и ибисы стояли небольшими белыми, синими или пурпурными группками на каждом дереве, склонившимся над водой, а под нами в кристально чистой воде кипела жизнь рыб самых разнообразных форм и цветов.

Три дня мы плыли в сумрачном зеленоватом свете этого туннеля. На ровных его участках, глядя вперед, трудно было определить, где заканчивается зеленая вода и начинается зелень растительного свода. Глубокое умиротворение этого странного водного пути не нарушалось ни малейшими признаками пребывания человека.

– Индейцев здесь нет. Очень боятся. Курупури, – сказал Гомес.

– Курупури – дух леса, – пояснил лорд Джон. – Это имя используется для обозначения дьявола во всех его проявлениях. Эти несчастные считают, что тут находится нечто пугающее, и поэтому избегают этих мест.

На третий день пути стало очевидно, что наше путешествие на каноэ не сможет продолжаться долго, поскольку река начала быстро мелеть. Дважды за время нашего долгого плавания мы садились на дно. В конце концов мы втащили наши лодки в прибрежный подлесок и заночевали на берегу.

Утром мы с лордом Джоном прошли пару миль по лесу параллельно реке, но так как она становилась все мельче и мельче, вернулись и сообщили то, что и предполагал профессор Челленджер, – мы достигли крайней точки, куда могли доплыть наши каноэ. Поэтому мы спрятали лодки в кустах, сделав топором зарубку на соседнем дереве, чтобы найти их на обратном пути. Затем мы распределили между собой груз – ружья, боеприпасы, еду, палатку, одеяла и прочие вещи – и, взвалив поклажу на плечи, отправились навстречу самой тяжелой части нашего путешествия.

Начало нового этапа пути было отмечено неуместной ссорой между двумя нашими старыми перечницами. С того момента, как к нам присоединился Челленджер, он раздавал указания всей нашей команде, к явному неудовольствию Саммерли. Теперь же, когда Челленджер в очередной раз отдал распоряжение своему коллеге-профессору (велев ему нести барометр-анероид[83]), ситуация достигла критической точки.

– Могу я узнать, сэр, – сказал Саммерли, едва сдерживаясь, – кто вы, собственно, такой, чтобы тут командовать?

Челленджер рассвирепел и бросил на него испепеляющий взгляд.

– Я, профессор Саммерли, руководитель этой экспедиции.

– Вынужден сообщить вам, сэр, что не признаю за вами этого права.

– Неужто? – Челленджер с подчеркнутым сарказмом неуклюже поклонился. – Тогда, возможно, вы укажете мне мое место в команде?

– Да, сэр. Вы – человек, чьи утверждения подвергли сомнениям, и наш комитет находится здесь как раз для того, чтобы проверить их. Вы, сэр, сейчас идете с вашими судьями.

– Ну что же, – сказал Челленджер, усаживаясь на борт одного из каноэ. – В таком случае вы, разумеется, должны сами выбирать дорогу, а я не торопясь буду следовать за вами. Если я не главный, как же я могу вас вести?

Слава Богу, там находились два здравомыслящих человека – мы с лордом Джоном, – которые не позволили всем нам вернуться в Лондон с пустыми руками из-за вздорности и несдержанности наших просвещенных профессоров. Чтобы успокоить их, нам пришлось долго спорить, объяснять и упрашивать. В конце концов презрительно усмехающийся Саммерли с трубкой в зубах пошел впереди, а ворчащий Челленджер вперевалку последовал за ним. В то же время фортуна улыбнулась нам, и мы с лордом Джоном выяснили, что оба наших ученых мужа были крайне невысокого мнения о докторе Иллингуорте из Эдинбурга. С того самого момента это стало нашим единственным спасением, и теперь стоило возникнуть какой-либо напряженной ситуации, как мы тут же невзначай упоминали имя этого шотландского зоолога, после чего оба профессора заключали временное перемирие на почве совместного презрения и неприятия по отношению к общему конкуренту.

Двигаясь цепочкой вдоль берега протоки, мы вскоре обнаружили, что она сужается до ручья, а затем и вовсе теряется в похожей на губку зеленой трясине огромных болот, в которую мы стали проваливаться по колено. Здесь кружили жуткие тучи комаров и других самых разнообразных летающих паразитов, поэтому мы несказанно обрадовались, когда смогли снова ступить на твердую землю и по суше среди деревьев обойти эту смертоносную трясину, над которой, напоминая звуки органа, громко гудели несметные полчища насекомых.

На второй день после того как мы оставили наши каноэ, характер местности изменился. Путь теперь постоянно шел вверх, и по мере нашего подъема лес редел и терял свое тропическое изобилие. Громадные деревья, растущие в пойме Амазонки, сменились островками кокосовых пальм с густыми зарослями кустарника между ними. Над полянами раскидывали свои изящные листья маврикийские пальмы. Мы постоянно двигались строго по компасу, и несколько раз, когда мнения Челленджера и двух наших индейцев относительно направления расходились, мы, если процитировать слова негодующего профессора, «предпочли довериться обманчивому инстинкту необразованных дикарей, а не совершеннейшему продукту современной европейской культуры». То, что мы поступили правильно, выяснилось на третий день пути, когда профессор Челленджер признался, что узнает некоторые ориентиры, запомнившиеся ему по предыдущему путешествию, и в одном месте мы действительно натолкнулись на четыре закопченных огнем камня, указывавших, что когда-то здесь был разбит лагерь.

Дорога по-прежнему шла в гору, и нам пришлось преодолевать усеянный камнями склон, на что у нас ушло два дня. Растительность вокруг снова изменилась, и теперь нам встречались только слоновые пальмы с растущими на них в изобилии прекрасными орхидеями, среди которых я уже научился различать редкую Nuttonia Vexillaria, а также великолепные розовые и алые соцветия орхидеи Катлеи и одонтоглоссума. Время от времени нам попадались неглубокие расщелины с текущими в них ручьями с галечным дном и укрытыми папоротником берегами; таким образом, каждый вечер у нас было прекрасное место для ночлега где-нибудь на каменистом берегу ручья, а стайки маленьких рыбок с синей спинкой, размером и формой напоминавшие нашу английскую форель, обеспечивали нам изысканный ужин.

На девятый день нашего пути, когда мы, по моим подсчетам, преодолели примерно сто двадцать миль, деревья стали попадаться все реже и реже, пока не сменились кустарником. Кустарник вскоре перешел в заросли бамбука, которые были настолько густыми, что пройти сквозь них можно было, только прорубая себе путь мачете[84] и томагавками наших индейцев. Это был очень тяжелый день: преодолевая препятствие, мы продвигались с семи утра до восьми вечера, сделав всего два привала по одному часу. Трудно себе представить что-либо более монотонное и изматывающее, потому что даже на самых открытых участках я видел не более чем на десять-двенадцать ярдов, тогда как бóльшую часть времени обзор был ограничен спиной лорда Джона и желтой стеной зарослей на расстоянии фута по обе стороны от меня. Сверху пробивались узкие, как лезвия, лучи солнца, а в пятнадцати футах над нашими головами на фоне ярко-синего неба раскачивались верхушки бамбука.

Я не знаю, какие существа населяют эту чащу, но несколько раз мы слышали, как совсем недалеко от нас прокладывали себе путь какие-то большие и тяжелые животные. По издаваемым ими звукам лорд Джон сделал вывод, что это какие-то дикие парнокопытные. Только к вечеру мы наконец выбрались из бамбуковых зарослей и тут же разбили лагерь, изможденные бесконечным переходом.

На следующий день ранним утром мы были уже на ногах; оказалось, что характер местности снова изменился. Позади нас стояла стена бамбука, заканчивающаяся так резко, словно она отмечала собой границу течения реки. Впереди простиралась открытая равнина с отдельными островками древовидных папоротников; она постепенно поднималась и заканчивалась длинным гребнем, напоминавшим спину кита. Его мы достигли к полудню и обнаружили за ним неглубокую долину, которая, также с плавным подъемом, вела к невысокой горе, закруглявшейся на фоне неба. Когда мы преодолели первую линию холмов, произошел случай, который может иметь большое значение. А может и не иметь.

Профессор Челленджер, который вместе с двумя местными индейцами находился в авангарде нашей группы, внезапно остановился и возбужденно стал показывать нам вправо. Посмотрев туда, мы увидели, как на расстоянии примерно мили от нас нечто, похожее на большую серую птицу, медленно взмахнуло широкими крыльями и, низко скользя над землей, полетело в противоположную сторону, пока не скрылось среди древовидных папоротников.

– Вы видели это?! – ликующе воскликнул Челленджер. – Саммерли, вы видели это?

Его коллега в этот момент пристально вглядывался в то место, где скрылось существо.

– Ну и что же, по-вашему, это было? – спросил он.

– Насколько я понимаю, это был птеродактиль.

Саммерли саркастически рассмеялся.

– Птеро-бред-актиль! – сказал он. – Я, например, видел там аиста.

Челленджер был настолько взбешен, что не мог говорить. Он просто снова забросил на спину вещевой мешок и продолжил путь. Однако в этот момент со мной поравнялся лорд Джон, причем лицо его было серьезнее, чем обычно. В руках он держал прекрасный немецкий бинокль.

– Прежде чем это существо скрылось за деревьями, я успел навести на него бинокль, – сказал он. – Не беру на себя смелость утверждать, что это было на самом деле, но клянусь своей репутацией спортсмена, что это не могла быть ни одна из тех птиц, которых мне довелось повидать в своей жизни.

Вот такая ситуация сложилась на сегодняшний день. Действительно ли мы подошли к границам неизведанной страны и теперь встречаем передовые посты затерянного мира, о котором говорит наш предводитель? Я описал вам этот случай, и теперь вы знаете столько же, сколько знаю я сам. Но это пока единственное событие, больше ничего примечательного мы не видели.

За это время, мои дорогие читатели, – если кто-то действительно читает мои заметки, – я провел вас по широкой реке, сквозь заслон из тростника, через зеленый туннель и заросли бамбука, по равнине, поросшей древовидными папоротниками. И наконец, когда мы преодолели второй гребень гор, нашему взору открылась цель нашего путешествия: неровная, усеянная пальмами долина и вереница высоких красных скал, которые я уже видел на рисунке.

Перед нами лежала совершенно ровная горная гряда, и я абсолютно уверен, что это именно она. Своей ближайшей точкой она отстоит от нашего нынешнего лагеря примерно на семь миль, а затем, изгибаясь, уходит за горизонт, насколько хватает глаз. Челленджер расхаживает с напыщенным видом, как распустивший хвост павлин, а Саммерли молчит, хотя по-прежнему настроен скептически. Завтра некоторым нашим сомнениям будет положен конец. А пока же, поскольку Хосе, руку которого проткнуло обломком бамбука, настаивает на своем возвращении, я посылаю это письмо вместе с ним и могу только надеяться, что оно попадает к вам. Я напишу снова, как только представится случай. К этому письму я прилагаю примерный маршрут нашего путешествия, который может помочь вам лучше понять мой рассказ.

Глава IX

Кто мог такое предвидеть?

У нас случилось чудовищное происшествие. Кто мог такое предвидеть? Теперь нашим бедам не будет конца. Может быть, нам суждено до последнего часа оставаться в этом странном и недоступном краю. Я до сих пор настолько потрясен, что не в состоянии спокойно оценивать настоящее и наши шансы на будущее. Моему обескураженному сознанию первое представляется совершенно ужасным, а второе – покрытым мраком неизвестности.

Никто из людей не оказывался в столь же безвыходном положении; к тому же не имеет смысла описывать вам наше точное географическое местоположение и просить снарядить спасательную экспедицию. Даже если такая экспедиция будет организована, по всем человеческим меркам наша судьба решится задолго до того, как спасатели смогут достичь Южной Америки.

На самом деле здесь мы настолько же далеки от любой помощи, как если бы находились на Луне. Если же нам все-таки суждено выйти победителями из создавшейся ситуации, спасти нас могут только наши личные качества. Моими компаньонами являются трое замечательных людей, людей выдающейся силы ума и несгибаемой воли. В этом и заключается наша единственная надежда. Только когда я смотрю на спокойные лица моих товарищей, для меня в кромешной мгле появляется проблеск света. Очень надеюсь, что внешне мне удается выглядеть таким же невозмутимым, как они. Но внутри меня переполняют мрачные предчувствия.

Позвольте мне теперь во всех подробностях описать последовательность событий, которые привели нас к этой катастрофе.

Оканчивая свое последнее письмо, я упоминал, что мы находимся в семи милях от высоченной гряды рыжеватых скал, которые окружали, без всякого сомнения, то самое плато[85], о котором говорил профессор Челленджер. Когда мы подошли поближе, мне показалось, что высота скал местами была даже больше, чем он утверждал, – некоторые участки поднимались не менее чем на тысячу футов; к тому же скалы здесь имели какую-то странную слоистую структуру, которая, как я полагаю, характерна для смещенных базальтовых пластов. Нечто подобное наблюдается на скалах Селисбери-Крэгс в Эдинбурге. Вершина была покрыта буйной растительностью, с кустарником по краям и множеством высоких деревьев в отдалении. Но никаких признаков жизни мы там не заметили.

На ночь мы разбили лагерь в совершенно диком и пустынном месте непосредственно у подножия горы. Скала перед нами была даже не отвесной – ее вершина нависала у нас над головой, так что вопрос о подъеме на нее не стоял в принципе. Недалеко от нас находился высокий и узкий скалистый утес, о котором я, кажется, уже упоминал в своем повествовании. Он напоминает широкий красный церковный шпиль, маковка которого находится на уровне плато, но отделена от него громадной расщелиной. На вершине утеса растет одинокое большое дерево. И скалистая гряда, и утес относительно невысокие – думаю, между пятью и шестью сотнями футов.

– Вот здесь и сидел птеродактиль, – сказал профессор Челленджер, указывая на дерево. – Чтобы подстрелить его, я поднялся до середины этого утеса. Я склонен полагать, что хороший скалолаз, – такой как я, например, – смог бы подняться и на вершину; впрочем, плато от этого, разумеется, ближе не станет.

Пока Челленджер рассуждал о своем птеродактиле, я взглянул на профессора Саммерли, и впервые за все время мне показалось, что я заметил на его лице проблески доверия и раскаяния. На губах Саммерли уже не было презрительной усмешки; напротив, в его глазах читалось возбуждение и удивление. Челленджер тоже увидел это и почувствовал вкус первой победы.

– Конечно, – сказал он со свойственным ему бестактным и тяжеловесным сарказмом, – профессор Саммерли поймет меня правильно: когда я говорил о птеродактиле, я имел в виду аиста; просто у этого аиста нет перьев, зато есть жесткая кожа, перепончатые крылья и зубы на челюстях. – Прищурив глаза, он с ухмылкой поклонился, а его коллега отвернулся и пошел прочь.

Утром, после скромного завтрака, состоявшего из кофе и маниоки[86], – наши запасы приходится экономить, – мы провели военный совет, посвященный тому, как лучше подняться на высившееся над нами плато.

Председательствовавший, Челленджер, был важен, словно лорд – главный судья. Представьте себе эту картину: он сидит на камне, – его нелепая мальчишеская соломенная шляпа сдвинута на затылок, надменные глаза следят за нами из-под полуприкрытых век, огромная черная борода раскачивается из стороны в сторону, – и при этом медленно описывает наше нынешнее положение и последующие действия.

Ниже разместились мы: я – молодой, загорелый и настроенный решительно после долгого путешествия пешком, Саммерли – серьезный, но все еще недоверчивый, с вечной трубкой в зубах и лорд Джон – опасный, как лезвие бритвы; его гибкая настороженная фигура опирается о ружье, горящие глаза возбужденно смотрят на говорящего. Позади нас стоят двое смуглых мулатов и группка индейцев, а впереди и над нами высятся громадные рыжие ребра скал, отделяющие нас от нашей цели.

– Нет нужды говорить, – сказал Челленджер, – что во время прошлого визита сюда я испробовал все способы взобраться на эти скалы, и не думаю, что там, где потерпел неудачу я, кто-либо другой сможет добиться успеха, поскольку я являюсь неплохим альпинистом. Тогда у меня не было никакого оснащения для скалолазания, но я предусмотрительно захватил его сейчас. Убежден, что с его помощью мне удастся добраться до вершины этого утеса; но можно даже не пытаться подняться на скалу с этой стороны. В прошлый раз я торопился, потому что приближался сезон дождей и заканчивались запасы пищи. Эти соображения ограничивали меня во времени, и я могу только утверждать, что обследовал скалу на протяжении шести миль к востоку отсюда и так и не обнаружил места, где можно было бы подняться. Итак, что же мы будем делать теперь?

– По-видимому, здесь имеется лишь одно разумное решение, – сказал профессор Саммерли. – Если вы обследовали восточную часть, нам следует пройти вдоль подножия скалы на запад и поискать место для восхождения там.

– Совершенно верно, – сказал лорд Джон. – Похоже, что размеры этого плато невелики, и мы будем продвигаться вдоль него, до тех пор, пока не найдем путь, по которому сможем легко подняться наверх, или пока не вернемся в точку, откуда начали.

– Я уже объяснял нашему юному другу, – сказал Челленджер (у него была неприятная манера упоминать обо мне так, будто я был десятилетним школьником), – что легкого пути наверх здесь не может быть в принципе, по той простой причине, что, если бы он существовал, вершина плато не была бы такой изолированной и не были бы созданы такие исключительные условия, столь необычно повлиявшие на общие законы выживания. Тем не менее, я вполне допускаю возможность существования таких мест, где специалист-скалолаз действительно сможет достичь вершины, в то время как неуклюжее и тяжелое животное не в состоянии спуститься вниз. Точка, где восхождение возможно, наверняка существует.

– Откуда вам об этом известно, сэр? – резко спросил Саммерли.

– Потому что мой предшественник, американец Мейпл Уайт, такой подъем осуществил. Как бы иначе мы могли увидеть чудовище, набросок которого он сделал в своей тетради?

– Здесь вы несколько забегаете вперед, – возразил упрямый Саммерли. – Существование вашего плато я признаю, потому что его я видел; но мне пока неизвестно, есть ли там какие-либо формы жизни.

– То, что вы признаете или не признаете, на самом деле практически не имеет никакого значения. Я рад констатировать, что плато, в конце концов, само доказало вам свое существование. – Челленджер взглянул на коллегу, а затем, к всеобщему изумлению, соскочил с камня и, обхватив Саммерли за шею, задрал его голову вверх. – А что вы скажете теперь, сэр?! – воскликнул он осипшим от возбуждения голосом. – Удалось ли мне убедить вас, что на плато присутствуют представители фауны?

Я уже говорил, что над краем скал нависала густая зеленая бахрома растительности. В тот момент там появилось что-то черное и блестящее. Оно медленно переместилось вперед и свесилось над пропастью, и мы все увидели, что это была очень большая змея со странной плоской головой, напоминавшей лопату. С минуту змея раскачивалась и подрагивала над нами, и лучи утреннего солнца тускло отражались от ее скользкого извивающегося тела. Затем она медленно поднялась и скрылась в кустах.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Биметаллический стандарт – денежная система, основанная на двух металлах, обычно на золоте и серебре. (Примеч. пер.)

2

рупии… – Рупия (от санскрит. рупья – чеканенное серебро) – денежная единица Индии и других стран. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

3

…масонской ложи. – См. т. 1 комментарий на с. 391–392. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

4

Меня возмущает, когда женщина ведет себя по отношению ко мне слишком открыто и свободно. Это не делает чести мужчине. – Здесь и далее в этом абзаце Мэлоун высказывает соображения самого А. Конан Дойла – принципиального противника суфражизма и крайних форм женской эмансипации. Дж. Д. Карр приводит слова, сказанные А. Конан Дойлом во время парламентских выборов 1905 года перед избирателями: «Когда мужчина возвращается домой после целого дня работы, я не думаю, что он мечтает встретить у своего очага политика в юбке» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 155). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

5

теософ… – Здесь: мистик, наделенный особой, «надчеловеческой» мудростью. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

6

сверхчеловек… – Одно из центральных понятий философии Фридриха Ницше (1844–1900), сформулированной им в работах «Так говорил Заратустра» (1883–1884), «По ту сторону добра и зла» (1886), «Воля к власти» (1889) и др. Согласно Ф. Ницше, сверхчеловек – это сильная личность, чьи воля, желания и поступки не подчинены «рабской морали» масс. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

7

Бёртон, Ричард Фрэнсис (1821–1890) – британский путешественник, писатель, поэт, переводчик, этнограф, лингвист, гипнотизер, фехтовальщик и дипломат. Прославился исследованиями Азии и Африки, а также исключительным знанием различных языков и культур. (Примеч. пер.)

8

леди Стэнли… – Супруга английского журналиста и исследователя Африки Генри Мортона Стэнли (1841–1904), в 1871–1872 годах в качестве корреспондента газеты «Нью-Йорк геральд» участвовавшего в поисках пропавшего без вести английского путешественника Д. Ливингстона и отыскавшего его. Кроме того, Г. М. Стэнли открыл исток реки Конго, озеро Эдуард, массив Рувензори, верховье реки Нил и др. Автор книг «Как я нашел Ливингстона», «В дебрях Африки» и др. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

9

Всегда есть возможность совершить подвиг. – В оригинале: «There are heroisms all round us». Вероятный парафраз из «Старухи Изергиль» (1895) М. Горького, где заглавная героиня говорит рассказчику: «А когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам. И те, которые не находят их для себя, – те просто лентяи или трусы, или не понимают жизни, потому что, кабы люди понимали жизнь, каждый захотел бы оставить после себя свою тень в ней» (Горький М. Собрание сочинений: В 16 т. – М.: Правда, 1979. – Т. 1: Рассказы 1892–1897. – С. 79). // У А. Конан Дойла эту фразу тоже произносит женщина, и тоже обращаясь к мужчине: «Но такие шансы постоянно находятся вокруг. Это как раз и отличает настоящего мужчину; я хочу сказать, что он ищет их. Его невозможно удержать. Я никогда не встречала такого джентльмена, но, тем не менее, мне кажется, что я его хорошо знаю. Всегда есть возможность совершить подвиг, который просто ждет своего героя. Удел мужчины – совершать героические поступки ‹…›». И чуть далее: «Это должно происходить само собой, потому что вы просто не можете себя сдержать, потому что это у вас в крови, потому что человек внутри вас жаждет проявить себя в героическом поступке». // А между этими двумя монологами – автор словно усиливает аллюзию – Глэдис упоминает Россию, куда занесло воздушный шар некоего героя-француза. \\ Известно, что ранние произведения М. Горького, в том числе и «Старуха Изергиль», в 1900 годах стали чрезвычайно популярными в Старом и Новом Свете: их перевели на все основные европейские языки, и А. Конан Дойл мог вполне быть с ними знаком. К тому же героико-романтическая устремленность раннего М. Горького должна была быть близка неоромантику А. Конан Дойлу. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

10

в Уигане… – Уиган – город в графстве Ланкашир, крупном угледобывающем районе на западе Англии. (Здесь и далее в некоторых отдельно не оговариваемых случаях использованы содержательные лингвострановедческие комментарии И. М. Владер из издания: Конан Дойл А. Затерянный мир. Книга для чтения на английском языке для студентов II курса пед. ин-тов / Обраб. текста, послесл. и коммент. И. М. Владер. – Л.: Просвещение, 1974.) (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

11

Генерал Роберт Клайв (1725–1774) – завоеватель Индии и первый британский губернатор Бенгалии. (Примеч. пер.)

12

…Камберуэлл… – См. т. 1 наст. изд., комментарий на с. 396. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

13

Саутуорк – административный район в Южном Лондоне. (Примеч. пер.)

14

животном магнетизме… – Согласно некоторым научным, но большей частью околонаучным представлениям XIX века, особая жизненная сила, вызывающая в человеке способность воздействовать на людей гипнотически или телепатически. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

15

…из «Телеграф»… – «Дейли телеграф» – см. т. 1 наст. изд. комментарий на с. 393. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

16

антропологии… – Антропология (от греч. ánthrōpos – человек и logos – слово, понятие, учение) – учение о происхождении и эволюции человека. Как самостоятельная наука сформировалась в середине XIX века. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

17

в Ла-Плате… – Ла-Плата – город в Аргентине, административный центр провинции Буэнос-Айрес. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

18

Британской ассоциации… – То есть Британской ассоциации по распространению научных знаний. Основана в 1831 году, проводит ежегодные форумы ученых с докладами о последних научных достижениях. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

19

палеонтологов… – Палеонтология (от греч. palaiуs – древний, ontos – существо – и logos – слово, понятие, учение) – наука о вымерших, сохранившихся лишь в виде ископаемых остатков, растениях и животных. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

20

ошибку Вейсмана… – Согласно теории немецкого биолога-неодарвиниста Августа Вейсмана (1834–1914), передача наследственных признаков происходит благодаря особым носителям генетической информации, заключенным в зародышевой плазме. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

21

Адрес: Энмор-парк, Кенсингтон, Западный Лондон. – Английские адреса часто не содержат ни названия улицы, ни номера дома. Вместо этого указывается название дома (здесь: Энмор-парк), района (здесь: Кенсингтон) и части города (здесь: Западный Лондон). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

22

Лондонский клуб актеров, художников, эстрадных артистов и т. п.; основан в 1857 году. (Примеч. пер.)

23

Садельфи… – Эстрадный театр в Лондоне. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

24

журнала «Природа»… – «Природа» («Nature») – еженедельный научно-популярный журнал. Освещает вопросы связи общества с природой. Издается в Лондоне с 1869 года. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

25

«Рейтер»… – Крупнейшее английское информационное агентство. Основано в 1851 году П. Ю. Рейтером. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

26

арника… – Род многолетних трав семейства сложноцветных. Некоторые из них используются в медицине как кровоостанавливающее средство. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

27

ассирийским быком… – Среди множества ассиро-вавилонских богов быки занимали особо почетное место. Обычно их изображали с крыльями и человеческой головой, украшенной огромной волнистой бородой. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

28

Предполагаемое влияние предшествующего спаривания на потомство, полученное от последующего спаривания. (Примеч. пер.)

29

партеногенетического яйца? – Партеногенез (от греч. parthenos – девственница – и genesis – рождение) – размножение, при котором развитие зародыша в материнской яйцеклетке происходит без оплодотворения. Встречается у некоторых видов растений и животных (например, у пчел). Здесь и до этого профессор Челленджер перечисляет Мэлоуну несколько наукообразно звучащих, но бессмысленных утверждений, с которыми тот соглашается, чем и выдает себя с головой. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

30

играю центрфорвардом за сборную лондонских ирландцев по регби. – О том, что А. Конан Дойл был знаком с регби не понаслышке, узнаем из его воспоминаний: «‹…› я какое-то время был форвардом в команде Эдинбургского университета‹…›». И еще: «Если бокс – лучший мужской вид спорта для одиночки, то регби – лучший для коллектива. Сила, мужество, скорость и изобретательность – великие качества, и все они сошлись в одной игре» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения… – С. 220). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

31

профессором королевской кафедры… – Королевские кафедры учреждены английским королем Генрихом VIII (1491–1547) в Оксфордском и Кембриджском университетах. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

32

…porcus ex grege diaboli – свинья из дьявольского стада. – Это латинское выражение отсылает к Евангельской истории о Гадаринском бесноватом: «И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую. И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями ‹…› и, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня! Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много. И много просили Его, чтобы не высылал их вон из страны той. Паслось же там при горе большое стадо свиней. И просили Его все бесы, говоря: пошли нас в свиней, чтобы нам войти в них. Иисус тотчас позволил им. И нечистые духи, вышедши, вошли в свиней; и устремилось стадо с крутизны в море, а их было около двух тысяч; и потонули в море» (Марк 5:1-13). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

33

Брахицефальный тип… – Брахицефал (от греч. brachys – короткий – и kephalē – голова) – коротко- или круглоголовый, в противоположность долихоцефалу – длинноголовому. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

34

…кельт… – См. т. 1, комментарий на с. 378. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

35

Уоллеса… – Алфред Рассел Уоллес (1823–1913) – английский натуралист, независимо от Ч. Дарвина пришедший к теории происхождения видов животных и растений путем естественного отбора, автор капитального труда «Географическое распространение животных и изменения земной поверхности, на которые оно указывает». А. Р. Уоллес, как и Ч. Дарвин, был для А. Конан Дойла своего рода идеалом героя-ученого: «В духовном облике Уоллеса и Дарвина есть удивительное сходство – та же смелость, нравственная и физическая, та же спокойная настойчивость, те же всеобъемлющие познания и широчайший кругозор, та же страсть к наблюдениям над природой» (Конан Дойл А. За волшебной дверью // Конан Дойл А. Мир, полный приключений. – М.: Вагриус, 2003. – С. 355). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

36

Бейтса… – Генри Уолтер Бейтс (1825–1892) – английский натуралист, принимавший совместно с А. Р. Уоллесом участие в экспедиции в Бразилию, где за одиннадцать лет собрал огромную коллекцию насекомых, содержащую несколько тысяч новых видов. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

37

…Росарио… – Город в Аргентине, порт на реке Парана. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

38

Ламантин… – Млекопитающее из отряда сирен. Обитает у морских берегов и в реках Бразилии, а также у западного побережья Африки. Похоже на моржа и тюленя, но не родственно им. Дальний потомок копытных, приспособившийся к жизни на воде. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

39

«Черный агути под пальмой мирити» с изображением какого-то похожего на свинью животного. – А. Конан Дойл допускает ошибку: агути – крупные грызуны, которые водятся в лесах Центральной и Южной Америки – похожи скорее на морскую свинку. (Здесь и далее в некоторых не обязательно отдельно оговариваемых случаях использованы научные комментарии А. К. Рождественского из издания: Конан Дойль А. Затерянный мир. – М.: Государственное издательство географической литературы, 1957.) (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

40

базальтовых формирований… – Базальт – черная, реже – красная горная порода. На поверхность Земли попадает в результате извержений вулканов. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

41

Умственный парез! – Парез (от греч. paresis – ослабление) – ослабление функций, неполный паралич. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

42

слоновая пальма… – Слоновая пальма (юбея) – вид крупной, до восемнадцати метров в высоту, пальмы. Произрастает в Чили на высоте до 1200 метров. Содержит сок, из которого готовят вино, плоды съедобны. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

43

…Рея Ланкастера… – См. выше. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

44

стегозавра… – Стегозавр (от греч. stegē – покрывало – и zauros – ящер: «покрытые ящеры») – крупные, до двадцати метров в длину, четвероногие травоядные динозавры, чье тело покрывали два ряда огромных шипов-пластин. Обитали на территории Восточной Африки, Северной Америки и Англии 100–200 миллионов лет назад. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

45

динозавра… – Динозавры (от греч. dinos – удивительный, необычный, страшный – и zauros – ящер) – самый многочисленный и разнообразный надотряд вымерших пресмыкающихся. Длиной – от 20 сантиметров до 30 метров. Жили в мезозойскую эру. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

46

юрского периода… – Юрский период – средний отдел мезозоя, около 730 миллионов лет назад. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

47

Южном Кенсингтоне… – Район Лондона, где расположен естественно-исторический отдел Британского музея. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

48

птеродактиля… – Птеродактиль (от греч. pteron – крыло – и daktylos – палец) – летающий ящер конца юрского – начала мелового периода. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

49

Джон или Жан де Мандевиль (ок. 1300–1372) – английский писатель, автор популярнейшей в средние века книги фантастических путешествий по Востоку; в некоторых источниках считается вымышленной фигурой. (Примеч. пер.)

50

Калиостро… – Алессандро Калиостро (1743–1795; настоящие имя и фамилия – Джузеппе Бальзамо) – итальянский авантюрист, иллюзионист, мистификатор, писатель. Выступал при дворах европейских монархов как целитель, алхимик, чародей, ясновидец и т. п. Умер в тюрьме. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

51

прецессией земной оси… – Прецессия (от позднелат. praecessio – движение впереди) – медленное движение оси вращения Земли по круговому конусу. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

52

…наконец дошел до сумчатой крысы, существа, которое уже рожало своих детенышей живыми, то есть прямого предка всех млекопитающих… – На самом деле сумчатые появились в конце мезозойской эры и развивались параллельно с плацентарными, к которым и относятся современные млекопитающие. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

53

…в сланцах вельда или золенгофена… – Плотные тонкозернистые породы, образовавшиеся в морских лагунах. Богаты остатками различных динозавров. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

54

приверженцем Бэкона… – Приверженец Бэкона – человек, считающий, что пьесы, приписываемые Шекспиру, на самом деле были написаны Френсисом Бэконом (1561–1626) – английским философом, автором трактата «Новый Органон» (1620), утопии «Новая Атлантида» (1623). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

55

Олбани… – Квартал фешенебельных меблированных квартир для холостяков в центре Лондона на Пиккадилли. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

56

… бичом Господним. – Бич Господень (бич Божий) – библейское выражение, в современном языке ставшее фразеологизмом и употребляющееся в значении «наказание судьбы», «кара свыше». В Ветхом Завете в том или ином виде неоднократно встречается в Книге Иова (например, «Если этого поражает Он бичом вдруг, то пытке невинных посмеивается» (Иов 9:23)), Книге Пророка Исайи (например, «И поднимет Господь Саваоф бич на него» (Исайя 10:26)) и др. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

57

Фрагонара… – Оноре Жан Фрагонар (1732–1806) – французский живописец и гравер. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

58

Жирарде… – Семья швейцарских художников конца XVIII – начала XIX века, живших и работавших во Франции. По всей видимости, Мэлоун говорит о Поле Жирарде (1821–1893). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

59

Тёрнера… – Уильям Джозеф Тёрнер (1775–1851) – английский живописец-романтик. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

60

Старейший гребной клуб, членами которого являются сильнейшие гребцы Оксфордского и Кембриджского университетов. (Примеч. пер.)

61

анклава… – Анклав – часть территории государства, со всех сторон окруженная территориями других государств и не имеющая морского берега. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

62

желудочным зондом… – Зонды – различной формы металлические и резиновые инструменты для исследования каналов и полостей тела, а также проведения некоторых лечебных процедур (например, промывания желудка). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

63

…гунны… – Гунны – кочевой народ, сформировавшийся во II–IV вв. в Приуралье из племен угров и сарматов и тюркоязычных хунну. Массовое передвижение гуннов на запад (с 70-х годов IV века) дало толчок так называемому Великому переселению народов. Подчинив германцев и другие народы, гунны возглавили мощный союз племен, предпринимавший опустошительные походы во многие страны. Наибольшего могущества достигли при Аттиле, после смерти которого в 453 году союз племен распался. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

64

Ричмонда… – Ричмонд – во времена А. Конан Дойла городок недалеко от Лондона, ныне – район Большого Лондона. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

65

Город в Северной Бразилии. (Примеч. пер.)

66

территориальных войск… – Территориальные войска Великобритании созданы в 1908 году как первоочередной резерв регулярной армии. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

67

…штуцер-экспресс «Бленд»… – Марка скорострельной винтовки. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

68

14,49 мм. (Примеч. пер.)

69

…Гордона… – Адам Гордон (1833–1870) – английский поэт. Жил в Австралии. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

70

Путумайо… – Река в Колумбии. Впадает в Амазонку на территории Бразилии. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

71

…Мату-Гросу… – Плоскогорье на юго-западе Бразилии. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

72

Манаус… – Город на севере Бразилии, административный центр штата Амазонас. Порт на реке Амазонка, доступный для морских судов. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

73

Ежемесячный иллюстрированный журнал; печатает материалы о сельской жизни и сельском хозяйстве, садоводстве, охоте и рыболовстве. (Примеч. пер.)

74

метисов… – Метисы – потомство от браков европейской расы с индейцами. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

75

Один из главных персонажей романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан». (Примеч. пер.)

76

По Фаренгейту, или примерно от 24 до 32 градусов по Цельсию. (Примеч. пер.)

77

Вестминстерском аббатстве… – Вестминстерское аббатство – усыпальница английских королей, государственных деятелей и знаменитых людей Великобритании (в том числе И. Ньютона, Ч. Дарвина, Ч. Диккенса и др.). (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

78

аламанды… – Аламанда – бразильское растение семейства apocynaceae. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

79

ипомеи… – Ипомея – род вьющихся или стелющихся тропических трав и кустарников семейства вьюнковых. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

80

гаучо… – Этническая группа в Аргентине, возникшая в XVI–XVII веках от браков испанцев с индейскими женщинами. В настоящее время растворились среди аргентинского населения. Во времена путешествия Ч. Дарвина (1831–1836) отличались большой воинственностью, хотя по характеру своему, как свидетельствовал Ч. Дарвин, представляли народ вежливый, гостеприимный и услужливый. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

81

полисинтетическая речь… – Полисинтетические языки – разновидность языков, в которых все грамматические значения передаются в составе слова не изменяющимся окончанием, а нанизыванием на слово дополнительных приставок, суффиксов и т. д. К таким языкам относятся, например, чукотско-камчатские, абхазско-адыгейские. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

82

кайман… – Пресмыкающееся семейства аллигаторов. Водятся в водоемах Центральной и Южной Америки. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

83

барометр-анероид… – Анероид (от а – отрицательная приставка – и греч. nērós – вода) – барометр, в котором атмосферное давление измеряется по тому, как сжимается или расширяется специальная металлическая коробка без воздуха. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

84

мачете… – В Латинской Америке длинный нож для уборки сахарного тростника и прорубания троп в густых зарослях. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

85

плато… – Платó (франц. plateau, от plat – плоский) – равнина, лежащая сравнительно высоко над уровнем моря и отделенная от соседней местности крутыми склонами. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)

86

маниоки… – Маниока – тропическое южноамериканское растение семейства молочайных, из клубней которого приготовляют крупу тапиоку. (Коммент. канд. филол. наук доцента А. П. Краснящих)