Вот уже двадцать недель, как я в коме. Я воображаю, что мне должно быть холодно, голодно и страшно. На первый взгляд, это совершенная бессмыслица: ведь если кто-нибудь и может знать, что я ощущаю, то это, конечно, я сама, но в том-то и загвоздка… Все это я только воображаю.
Я знаю, что нахожусь в коме, потому что слышала, как они это обсуждали. Смутно слышала. Кажется, впервые я что-то «услышала» месяца полтора тому назад. Конечно, если я не ошибаюсь в расчетах.
Я считаю дни, как могу. По обходам лечащего врача я считать перестала. Он у меня теперь практически не бывает. Предпочитаю считать по визитам процедурных медсестер, но и они заглядывают ко мне нерегулярно. Лучше всего считать по уборке палаты. Санитарка приходит каждую ночь, около часа. Это я знаю, потому что слышу музыку из ее радиоприемника, прицепленного к тележке с моющими средствами. Так вот, я слышала ее уже сорок два раза.
Шесть недель, как я очнулась.
Шесть недель, как никто этого не замечает.
Это понятно: они же не будут сканировать мой мозг сутки напролет. Раз уж монитор, который стоит рядом с моей койкой и подает сигналы «бип-бип», не пожелал возвестить им о том, что, по крайней мере, у меня восстановилась слуховая функция, они вряд ли станут лишний раз совать мою голову в томограф стоимостью восемьсот тысяч евро.
Все они убеждены, что я безнадежна. Даже мои родители и те постепенно сдаются. Мать стала появляться гораздо реже. Отца хватило, кажется, дней на десять. Только младшая сестра навещает меня регулярно, каждую среду, иногда в сопровождении очередного бойфренда.
Моя сестрица ведет себя как подросток. Ей уже двадцать пять лет, а она меняет дружков чуть ли не каждую неделю. Я с удовольствием задала бы ей хорошую трепку, но, поскольку это невозможно, остается слушать ее болтовню.
Вот уж что врачи умеют, так это твердить: «Разговаривайте с ней!» Стоит мне услышать это от кого-нибудь из них (правда, это случается все реже, потому что они мной почти не занимаются), так и подмывает содрать с него зеленый халат и засунуть ему в глотку. Не знаю, правда, какого цвета халаты у здешних врачей, но почему-то представляю их зелеными.
Я вообще много чего себе представляю.
По правде говоря, больше мне делать нечего. Потому что слушать, как моя сестрица повествует о своих похождениях, мне уже поднадоело. Она не скупится на интимные подробности, но, к сожалению, часто повторяется. Одинаковое начало, одинаковая середина, одинаковый конец. Меняется только имя дружка. Зато все, как один, студенты. Все мотоциклисты. И все, как один, с какой-то гнильцой, хотя она, дурочка, этого не понимает. Я никогда с ней этого не обсуждала. Если когда-нибудь выйду из комы, обязательно поговорю. Ей будет полезно.
Один плюс в визитах моей сестры все-таки есть: она описывает мне окружающую обстановку. На это у нее обычно уходит минут пять. Первые пять минут после появления в палате. Она рассказывает мне, какого цвета стены, какая на улице погода, какая юбка у медсестры под халатом, какого сердитого санитара она встретила в коридоре. Моя младшая сестра учится живописи. И пока она повествует обо всем этом, мне кажется, что я листаю книжку с картинками. Но это длится всего пять минут. А потом – очередная серия мыльной оперы на час.
Итак: сегодня на улице пасмурно, и грязно-белые стены палаты выглядят еще безобразнее, чем всегда. Медсестра пришла в бежевой юбке, слегка оживив унылую больничную атмосферу. Последнего дружка зовут Адриен. На Адриене я отключилась. Вернулась к реальности только после того, как за сестрой захлопнулась дверь.
Теперь я снова одна.
Собственно, я одна уже двадцать недель, но ясно сознаю это только в последние шесть. Хотя мне кажется, что прошла уже целая вечность. Может, время текло бы скорее, если бы мне удавалось побольше спать. То есть совсем вырубаться. Но я не люблю спать.
Не знаю, могу ли я как-то влиять на свой организм. У меня впечатление, что я «включаюсь» и «выключаюсь», как какой-нибудь электроприбор. Мой разум делает что хочет. А я как бы постоялица в своем собственном теле. И спать я не люблю.
Я не люблю спать, потому что, когда я сплю, я уже даже не постоялица – я превращаюсь в пассивного зрителя. Передо мной проплывают разные картины, но я не в силах их отогнать: ни проснуться, ни покрыться испариной, ни повернуться на другой бок. Я могу лишь смотреть, как они проплывают, и ждать, когда это кончится.
Каждую ночь мне снится одно и то же. Один и тот же сон. Каждую ночь я снова и снова переживаю событие, из-за которого попала сюда, в эту больницу. Самое ужасное, что я сама во всем виновата. Только я, и больше никто. Я и моя «идиотская зацикленность на ледниках», как выражался отец. Кстати, именно поэтому он и перестал меня навещать. Скорее всего, думает, что так мне и надо. Он никогда не понимал, за что я так люблю горы. И постоянно твердил, что когда-нибудь я сверну себе шею. Несчастный случай наверняка убедил его в том, что он победил в нашем споре. Что до меня, то я не думаю, что победила или проиграла. Я вообще ничего не думаю. Хочу только выйти из комы.
Чтобы мне снова было холодно, голодно и страшно. По-настоящему.
* * *
Просто удивительно, сколько всего можно узнать о собственном теле, валяясь в коме. Например, начинаешь отчетливо понимать, что страх – это химическая реакция. По идее, я должна бы испытывать ужас, каждую ночь переживая этот повторяющийся кошмар, но нет, смотрю его снова и снова. Вот я в три часа ночи встаю с постели в нашей высокогорной хижине и бужу своих товарищей. Вот торопливо завтракаю, как всегда, преодолевая искушение выпить чаю, чтобы не оказаться на леднике с полным мочевым пузырем. Вот методично натягиваю на себя одежку за одежкой, застегиваю молнию ветровки, прикрепляю налобный фонарик, надеваю перчатки и прилаживаю на ботинки кошки. Вот перешучиваюсь с друзьями, еще полусонными, но, как и я, уже переполненными радостью и адреналином. Вот защелкиваю на себе страховочный пояс, перебрасываю Стиву веревку и завязываю ее узлом-восьмеркой.
Этой треклятой восьмеркой.
Которую я завязывала несчетное число раз.
В то утро я не попросила Стива ее проверить – он как раз рассказывал какой-то анекдот.
В конце концов, узел выглядел вполне надежным.
Я не могу предупредить саму себя. Могу только смотреть, как беру в одну руку смотанный конец веревки, в другую – ледоруб и начинаю восхождение.
Как тяжело дышу, улыбаюсь, дрожу, но иду, иду, иду и снова иду. Как мелкими шажками продвигаюсь вперед. Как говорю Стиву, чтобы был осторожней там, на снежном мосту над трещиной. Как сама, стиснув зубы, миную это опасное место, и с облегчением вздыхаю, оказавшись на другой стороне. Как смеюсь над собой – ведь все так просто!
И вижу, как мои ноги вдруг едут куда-то вниз.
Продолжение я знаю наизусть. Мост представлял собой огромный снежный пласт над пустотой, и стояла на нем только я. Но тут снег подо мной заскользил, и вместе с ним я полетела вниз. Я почувствовала рывок – это туго натянулась веревка, надежно, словно общая пуповина близнецов, соединявшая нас со Стивом. Я испытала краткое облегчение, мгновенно сменившееся страхом, стоило мне понять, что веревка вытянулась еще на несколько сантиметров. До меня донесся крик Стива, пытавшегося устоять на льду с помощью кошек и ледоруба. Я еще слышала его команды, но снег продолжал валиться на меня, все сильнее сжимая ребра. Веревка у меня на поясе перестала сдавливать талию. Узел развязался, и я упала в трещину.
Упала не очень глубоко. Метров на двести. Снег накрыл меня с головой. В правой ноге вспыхнула дикая боль, запястья вывернулись под каким-то немыслимым углом. У меня было ощущение, что я на несколько мгновений уснула, но тут же проснулась, напуганная больше прежнего. Сердце колотилось как сумасшедшее. Меня охватила паника. Я старалась успокоиться, но это было очень трудно. Пошевелиться я не могла – слишком тяжело давил снег. Я едва дышала, хотя между моим лицом и снегом образовался зазор в несколько сантиметров. Я слегка приоткрыла рот и с усилием откашлялась. По правой щеке сползла струйка слюны – наверное, я лежала на боку. Я закрыла глаза и попыталась представить себя дома, в своей постели. Но у меня ничего не вышло.
Я услышала скрип шагов. Голос Стива. Мне хотелось крикнуть ему, что я здесь, прямо у него под ногами. Вскоре зазвучали и другие голоса. Наверняка альпинисты, которых мы недавно обогнали. Я могла бы подать им знак, ведь у меня был свисток, но для этого нужно повернуть голову, а она не поворачивалась. Застывшая, окаменевшая, я могла только ждать. Постепенно голоса стихли. То ли мои товарищи ушли дальше, то ли я погрузилась в забытье, но вскоре вокруг меня не осталось ничего, кроме кромешной тьмы.
Мое следующее воспоминание – это голос врача, который предлагает моей матери подписать какую-то бумагу, потому что меня перевели в другую палату. «Видите ли, мадам, прошло уже четырнадцать недель… Медицина в данном случае бессильна…»
Постепенно до меня дошло, что я могу слышать, но больше не могу ничего. Умом я понимала, что хочу заплакать, но даже на это была не способна. Я даже грусти не почувствовала. И до сих пор не чувствую. Я превратилась в пустой кокон. Вернее, нет, – я живу в пустом коконе.
Куколка бабочки, временно живущая в коконе, наверное, выглядит привлекательнее, чем я. Хотелось бы и мне выбраться наружу, просто чтобы сказать им всем: я не временная жилица, я здесь хозяйка.
2
Тибо
– Отстань от меня, слышишь?
– Не отстану, пока ты к нему не зайдешь.
– А я говорю, отстань! Я пятнадцать раз пытался себя заставить, но я не могу! Он подонок. Обыкновенный гнусный и мерзкий подонок. Хреновая карикатура на человека. Он меня не интересует.
– Он тебе брат, черт возьми!
– Он был мне братом, пока не задавил тех двух девочек. По крайней мере, ему тоже досталось. Может, было бы лучше, если бы он сдох на месте, но и так неплохо. Поделом ему.
– Тибо, мать твою, опомнись! Ты сам не понимаешь, что говоришь.
Я умолк. Вот уже месяц, как я твержу им всем одно и то же, а мой кузен продолжает думать, что я волнуюсь за брата. Нет, я больше за него не волнуюсь. Я волновался в самом начале, когда нам позвонили из больницы и мать упала без чувств на плиточный кухонный пол, а потом мы неслись по городу в стареньком «Пежо-206» моего кузена, нарушая все ограничения скорости. Я волновался до того момента, когда увидел у дверей палаты, где лежал брат, полицейского. С тех пор осталась только злость.
– Я все прекрасно понимаю. И отвечаю за каждое свое слово.
Я произнес эту фразу ледяным тоном. Кузен, явно оторопев, остановился посреди коридора. Я знал, что мать уже сидит в палате 55. Мимо нас с невозмутимым видом прошествовали медсестры. Я покосился на кузена. Он буквально сгорал от стыда за меня.
– Ладно, не бери в голову. И оставь меня в покое. Придумай сам, что наплести матери. Я буду ждать вас на выходе.
Отвернувшись, я толкнул ведущую на лестницу дверь и с силой захлопнул ее за собой. Здесь, в больнице, никто не ходит по лестницам… Я закрыл глаза, привалился к стене и медленно сполз на пол.
Сквозь джинсы тянуло холодом от начисто протертого бетона, но мне уже было все равно – ноги и так заледенели, пока мы ехали в машине без печки, а руки, наверное, и вовсе посинели. Боюсь даже представить, какого цвета они будут зимой, если я и дальше буду забывать дома перчатки. Сейчас пока еще осень, во всяком случае по календарю, но в воздухе уже ощущается холодное дыхание зимы. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, – так бывает всякий раз, как я прихожу в эту больницу. Хорошо бы выблевать моего братца, выблевать эту аварию и весь тот алкоголь, который он выхлебал назавтра, после того, как сбил тех двух девчонок. Увы, моя глотка только сжалась от рвотных спазмов, но ничего не выдала наружу. Потрясающе. Я блюю воздухом.
В ноздри проник запах больницы. Странно. Обычно на лестницах пахнет гораздо слабее. Я открыл глаза, чтобы посмотреть, не разлил ли какой-нибудь врач лекарство, и невольно выругался.
Я ошибся и зашел в какую-то палату. Наверное, принял табличку на двери за указатель аварийного выхода. Надо поскорее сваливать, пока пациент на койке не проснулся.
Со своего места я видел только его ноги. Вернее, розовую простыню, которой они были укрыты. Да, здесь пахло больничной химией, но мое внимание привлекла не она. Еще какой-то запах, не имеющий ничего общего с лекарствами и вечной больничной дезинфекцией. Я закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.
Жасмин. Пахнет жасмином. Не ожидал здесь такого запаха. Но я уверен, что не ошибся, так пахнет чай, который мать пьет каждое утро.
И вот что странно: скрип двери не разбудил пациента. Наверное, он еще спит. Я не мог определить, кто там лежит – мужчина или женщина, но если судить по запаху – скорее женщина. Лично мне неизвестен ни один мужик, который стал бы душиться жасмином.
Я стал тихонько пробираться вдоль перегородки маленькой душевой, прячась, как мальчишка. Аромат жасмина стал сильнее. Я выглянул из-за угла. Женщина. В общем-то, ничего удивительного, но мне почему-то нужно было в этом убедиться. Спит. Прекрасно. Значит, мне удастся выйти, не подняв шума.
Отступая к двери, я заметил свое отражение в маленьком зеркале на стене. Блуждающий взгляд, взъерошенные волосы. Мать вечно твердит, что я выглядел бы элегантнее, если бы потрудился привести их в божеский вид. А я отвечаю, что мне некогда. На что она возражает: если бы моя темная грива выглядела приличней, я бы больше нравился женщинам. Я отмахиваюсь, что у меня есть дела поважнее, чем клеить девчонок, и на этом мать обычно умолкает. После разрыва с Синди, а это было год назад, я с головой ушел в работу. Надо сказать, что шесть лет совместной жизни не проходят бесследно. Для меня ее уход был тяжким ударом, и с тех пор я все еще не пришел в себя. Так что моя прическа – последнее, что меня интересует.
А еще я небрит. Уже два дня. Не то чтобы меня это сильно портило, но мать точно сказала бы, что чисто выбритый я выгляжу гораздо лучше. Послушать меня, так можно подумать, что я живу с матерью. Но это не так, у меня есть своя квартира – маленькая двушка на четвертом этаже без лифта. Вполне симпатичная, а главное, обходится недорого. Просто мать волнуется, потому что последний месяц я частенько остаюсь ночевать на диванчике у нее в гостиной. Когда от нее ушел мой отец, она тоже переехала, и теперь у нее нет гостевой комнаты. Между прочим, диванчик этот купил я. Как чувствовал, что когда-нибудь он мне пригодится. Это произошло за два месяца до того, как меня бросила Синди.
Я принялся безжалостно растирать щеки, надеясь согреть пальцы. Потом нашарил под свитером воротник рубашки и потянул его наружу, чтобы придать себе хотя бы подобие приличного вида. Не могу поверить, что я целый день провел таким на работе, и никто мне слова не сказал. Наверное, коллеги сообразили, что нынче среда, то есть день посещения больницы. Увидели мои несчастные глаза и промолчали. Из вежливости. Из равнодушия. Или потому, что ждут только моего увольнения, чтобы занять мое место.
Конечно, после того, как я при всех обложил Синди, крикнув на весь коридор, что она спит со своим шефом, я получил пару замечаний, но с тех пор Синди перешла в другой филиал, а я считаюсь одним из лучших работников, так что начальству не хочется меня терять.
Из зеркала на меня взглянули мои собственные серые глаза. Они казались блеклыми в сравнении с черными волосами. Я пригладил шевелюру, словно хотел угодить матери, но тут же опустил руку. К чему все это… Мне никто не нужен.
Тут мое внимание привлекли звуки за окном. Черт. Теперь еще и дождь пошел. Совершенно не хотелось мерзнуть на улице в ожидании матери и кузена. Я огляделся. Вообще-то здесь довольно тепло. Больная по-прежнему спала, и, судя по идеально чистой палате, не похоже, чтобы ее часто навещали. Я задумался, выйдет ли толк из моего плана.
Если она проснется, я всегда успею сочинить какую-нибудь байку типа: только что вошел, ошибся дверью. А если заявится посетитель, совру, что я старый друг, и смоюсь. Только для начала невредно бы узнать, как ее зовут.
История болезни в ногах кровати гласила: Эльза Билье, двадцать девять лет, черепно-мозговая травма, тяжелые травмы обоих запястий и правого колена. Множественные ушибы, перелом малой берцовой кости в ремиссии. Ну и так далее в том же роде, вплоть до одного из самых жутких слов, когда-либо звучавших на нашей планете.
Кома.
Да, разбудить ее мне не грозило.
Я вернул тетрадь на место и взглянул на женщину. Двадцать девять лет. В таком положении, со всеми этими проводками и трубочками, торчащими во все стороны, она скорее походила на сорокалетнюю матрону, угодившую в паутину. Но, подойдя ближе, я убедился – она прожила двадцать девять вёсен, не больше. Красивое, тонкое личико, каштановые волосы. Там и сям несколько веснушек, родинка возле правого уха. И только худые руки, лежащие поверх простыни, да впалые щеки могли бы заставить меня прибавить ей возраста.
Я снова заглянул в тетрадь, и у меня перехватило дыхание.
Дата несчастного случая: 10 июля.
То есть она лежит в коме уже пять месяцев. Надо было бы вернуть листок на место, но меня разобрало любопытство.
Причина несчастного случая: сход лавины при альпинистском восхождении.
Да, психов везде хватает. Никогда не понимал, за каким чертом люди прутся на эти проклятые ледники, где полно трещин и провалов, где один неверный шаг – и ты труп. Наверное, теперь она горько сожалеет об этом. Хотя что я говорю – она ведь даже не осознает случившееся. Вот в чем суть комы. Ты где-то не здесь, и никто не знает где.
Меня охватило жгучее желание поменять местами моего братца и эту девушку. Она-то вляпалась во все это одна. Она никому не причинила вреда – по крайней мере, хочется в это верить. А мой брат напился и все равно сел за руль. И убил двух четырнадцатилетних девочек. Вот ему-то и надо бы лежать в коме. А не ей.
Я еще раз взглянул на историю болезни, прежде чем вернуть ее на место.
Эльза. Двадцать девять лет (родилась 27 ноября).
Черт возьми, да ведь у нее сегодня день рождения!
Сам не зная зачем, я взял карандаш с ластиком, прикрепленным к тетради, и стер цифру 29. Осталось грязное пятно, ну да неважно.
– Тебе, красавица, сегодня стукнуло тридцать лет, – прошептал я, вписывая новое число перед тем, как водворить тетрадь на место.
Я снова взглянул на девушку. Что-то меня раздражало, и через мгновение я понял что. Ее уродовали все эти штуковины, соединявшие ее с мониторами. Выдернуть бы их, и тогда она хоть немножко стала бы похожа на цветок жасмина, которым упрямо благоухала ее палата. Сейчас в прессе идут бесконечные споры на тему «отключать» или «не отключать». До сих пор у меня не было по этому поводу никаких соображений. Но сейчас мне захотелось отключить все эти трубки, просто чтобы она выглядела как человек.
– Ну что ж, раз ты такая красавица, сегодня, по случаю дня рождения, ты имеешь право на поцелуй.
Я сам удивился собственным словам, но уже полез отодвигать те несколько трубочек, которые мешали мне добраться до ее щеки. На таком близком расстоянии у меня исчезли последние сомнения: от нее точно пахло жасмином. Я коснулся губами ее теплой щеки, и меня словно ударило током.
Вот уже год, как я не целовал женщину, если не считать сотрудниц, которых чмокаешь на ходу в знак приветствия. В моем поступке не было ничего чувственного или сексуального, но, черт меня побери, я только что украл у женщины поцелуй в щеку. Эта мысль позабавила меня. Я отошел.
– Хорошо тебе здесь – на улице-то дождь. Составлю тебе компанию ненадолго, цветочек.
Я придвинул стул и сел. Не прошло и двух минут, как я заснул.
3
Эльза
Хотелось бы мне хоть что-то почувствовать, но нет, ничего. Вообще. Я не чувствую абсолютно ничего.
Правда, если верить моему слуху, примерно десять минут назад в мою палату кто-то вошел. Мужчина. Я бы дала ему лет тридцать. Судя по голосу, не курит. Но это все, что я могла о нем сказать.
И когда он сказал, что поцеловал меня в щеку, мне оставалось только поверить ему на слово.
А чего я хотела? Поиграть в Белоснежку? Вот является прекрасный принц, целует меня, и раз! «Здравствуй, Эльза, я Такой-то, бла-бла-бла, я тебя разбудил, давай поженимся!» Если бы я в такое верила, меня постигло бы горькое разочарование, ибо ничего подобного не произошло. На самом деле все гораздо прозаичнее. Я бы перевела это так: «Привет, я ошибся палатой (во всяком случае, я так думаю, потому что иначе совсем непонятно, как он сюда попал) и решил перекантоваться здесь, пока ливень не кончится» (я уже несколько минут слышала его шум за окном). И теперь мой гость глубоко, размеренно дышал.
По-моему, он заснул.
Меня разбирало любопытство. Вот любопытство не имеет отношения к химии, это мне пока что понятно. Итак, мне было очень любопытно узнать, кто же это сидит рядом со мной на стуле. Выяснить это я никак не могла, оставалось только воображать. Правда, хватило меня ненадолго. До сих пор, если не считать врачей, медсестер и уборщицы, ко мне в палату входили только люди, которых я знала. Мне оставалось только представить себе, во что они одеты, вот и все. А тут мне ничего не светит, никаких данных, кроме его голоса.
* * *
Между прочим, вполне приятного голоса. И вообще, хоть какое-то разнообразие. Это первый новый голос за полтора месяца, так что, будь он даже хриплым или нудным, мне бы все равно понравился. Дружки моей сестрицы никогда не разговаривают; единственное, что я иногда различаю, это их слюнявые поцелуи – если парень вообще входит в палату, а не ждет в коридоре. Но у этого нового голоса действительно был какой-то особый тембр, одновременно легкомысленный и страстный.
А еще этот голос помог мне уточнить, какое сегодня число.
В самом деле, я нахожусь здесь целых пять месяцев, и сегодня, по всей видимости, у меня день рождения. Одно странно – почему меня не поздравила сестра? Может, решила, что это ни к чему? Или попросту забыла? Хотелось бы на нее разозлиться, но я не могу. Но все-таки, тридцать лет – не пустяк, такое обычно празднуют. Или я ошибаюсь?
Со стула послышалось какое-то шевеление. До меня донесся мягкий шорох, и я поняла, что он снимает свитер. Он задержал дыхание, просовывая голову через ворот, и слегка запыхтел, освобождая руки от рукавов. Свитер он вроде бы отложил в сторону и снова мерно задышал.
Я напряглась. По крайней мере, мне нравилось думать, что это так. Все живое во мне – то есть только мой слух – вцепилось в новое впечатление как в спасательный круг. Я слушала, слушала и слушала. И понемногу набрасывала в воображении его портрет.
Дышал он спокойно. Наверное, опять заснул. Дождь за окном стучал совсем тихо, и я улавливала, как трется его майка о пластиковую спинку стула. Наверное, он не очень крупного сложения, иначе не дышал бы так легко. Я попыталась сравнить его со своими знакомыми, но мы редко прислушиваемся к дыханию людей. Иногда я слушала, как дышали мои бывшие, если просыпалась раньше их. Некоторые говорили, что это нелепо; как правило, эти надолго не задерживались. Помню одного – он дышал в три присеста; мне это показалось уморительным, но я удержалась от смеха, чтобы его не разбудить. Он тоже вскоре получил отставку.
Вообще моя личная жизнь была довольно беспорядочной. По сравнению с сестрицей романтических увлечений у меня было гораздо меньше, и длились они недолго. Насколько я помню, около десятка. Некоторые совсем короткие, другие чуть длиннее. В данный момент у меня никого нет. Вот и хорошо: не знаю, как повел бы себя парень, узнав, что я в коме. Бросил бы меня сразу или немного выждал? Исчез бы, не сказав ни слова, или, как советуют врачи, пришел бы сказать мне, что между нами все кончено? Ему было бы нетрудно это сделать, он ведь думал бы, что я все равно ничего не слышу. И был бы прав – если говорить о первых четырнадцати неделях. В общем, я одинока и этому рада. Мне и так тяжело слушать при каждом визите рыдания матери – не хочу, чтобы тут рыдал кто-то еще.
Пока все эти воспоминания бродили у меня в голове, я сосредоточилась на своем дерзком посетителе. Теперь он дышал еще глубже. Видимо, и впрямь крепко заснул. Я сфокусировала на нем все внимание. Я не хотела, чтобы это кончилось. Единственное развлечение, единственное новое впечатление, почти единственное напоминание, что я все-таки отчасти жива. Потому что меня не очень-то радуют регулярные визиты сестры, обходы медсестер и столь же регулярные слезы матери. А сейчас как будто круги от камня пошли по воде. Обстановка изменилась. Я затрепетала бы в предвкушении, если бы могла двигаться.
Мне хотелось, чтобы время остановилось, но время не останавливается. Все, что у меня есть, – короткий отдых, который незнакомец позволил себе в моей палате. Как только он уйдет, все вернется на круги своя. И я останусь с этим подарком на день рождения. Хотелось бы мне улыбнуться этим мыслям.
Внезапно лязгнула защелка на двери. Я услышала голоса, и во мне вспыхнула радость. Я узнала Стива, Алекса и Ребекку. Похоже, у них все хорошо – голоса звучали весело. А мне вдруг захотелось попросить их замолчать, чтобы не разбудить моего гостя. Но, как всегда, я не могла ничего сделать, а кроме того, мне было интересно, как он объяснит им свое присутствие.
По звуку шагов и голосов я поняла, что трое моих друзей подошли ближе и вдруг остановились.
– Ой, глядите, кто это? – воскликнула Ребекка.
– Ты его знаешь? – спросил Алекс.
Должно быть, Ребекка отрицательно покачала головой. Я услышала, как они обступают стул и, наверное, наклоняются над моим посетителем.
– Надо же, спит, – сказала Ребекка. – Не будем будить?
– Будем! – бросил Стив. – Пусть катится отсюда!
– Он же никому не мешает, – возразила Ребекка. – А вдруг это друг Эльзы? Пригласим его отметить с нами. Или ты против?
– Н-ну-у-у…
Я представила себе надутую физиономию Стива. Я знаю, что несколько лет назад он питал ко мне слабость. Девушки-альпинистки – редкость, даже если живешь в горах. Ребекка бросила это дело три года назад, ей стало слишком страшно. Она и меня пробовала отговорить – наверное, мне следовало ее послушать. Но я слишком увлеклась. И Стив моментально в меня влюбился. Но в то время у меня был парень, так что я сразу дала ему понять, что вижу в нем только напарника в связке. Остальные друзья были для меня тяжеловаты, я искала кого-то своей весовой категории, а Стив оказался как раз нужной комплекции. Мы с ним великолепно сработались. Как только он уразумел, что я не лягу с ним в постель, тут же присвоил себе роль старшего брата. До чего же приятно сознавать, что тебя кто-то опекает – особенно когда ты всю жизнь была старшей. А тут еще Ребекка и Алекс стали встречаться, и у нас образовались две дружные парочки. Вот и сейчас Стив выступал в привычном репертуаре. Старший брат не разрешает приставать к сестренке.
– Стив, остынь! – вмешался Алекс. – Ну что такого может произойти в больнице? Ясное дело, это друг Эльзы, вот и все! Ну, заснул, и что, скандал теперь устраивать? Вопрос в том, будить его или начинать праздновать самим?
– По-моему, он уже сам все за нас решил, – заметила Ребекка.
И действительно, я услышала, что мой посетитель просыпается. Я вообразила, как он открывает глаза, как его взгляд фокусируется на окружающих, и мне стало смешно, когда я представила его изумление при виде трех человек, уставившихся на него.
– Ты кто такой?
Да, Стив не терял времени даром. Держу пари, что он чуть ли не вплотную подошел к незнакомцу и сверлит его сощуренными глазами, словно лазером, – ну, вылитый Супермен. Я успела сосчитать до пяти, прежде чем мой гость все тем же мелодичным голосом ответил:
– Я? Друг.
– Ага, как же!
– Правда. Говорю тебе, я ее друг.
Я была права, ему около тридцати. Иначе он не стал бы «тыкать» Стиву.
– Ага, как же!
– Стив, кончай, – вмешался Алекс.
– Я его знать не знаю, и мне непонятно, какого черта он тут делает, – огрызнулся Стив. – А я желаю знать, кто он такой и что здесь потерял! В это отделение мышь не проскочит, пока на входе не прощупают!
– Вот поэтому он никому ничем не угрожает!
– Ага, как же…
Мой незнакомец выпрямился и натянул свитер.
– Слушай, а ты другие слова знаешь?
Ой-ой-ой! Мой гость понятия не имел, во что вляпался. Мне бы его остеречь, но уже слишком поздно. Судя по звукам, Стив схватил его за грудки и приподнял со стула.
– Ты за кого себя принимаешь?!
– Стив, прекрати! – крикнула Ребекка.
– Да кто это, мать его, такой? – повторил Стив.
– Оставь его в покое! – сказал Алекс. – А ты давай извинись, иначе мы никогда не договоримся.
Алекс, благородный наш рыцарь. Понимаю, за что Ребекка в него влюбилась.
Я услышала угрюмое ворчание Стива и поняла, что он выпустил незнакомца из своей хватки. Затем услышала, как Стив сел рядом со мной на кровать. Простыня около моего уха зашуршала.
– Прости, Эльза, – прошептал Стив, гладя меня по голове. – Ну и бардак мы тебе устроили в твой день рождения!
Его голос дрогнул, он сдерживал слезы. Он все еще винит себя, что не проверил мой узел и не смог помешать мне упасть в расщелину вслед за лавиной. Как я поняла, именно Стив разыскал меня под снегом. Врач сказал, что это настоящее чудо. А я знаю, что нам помогла существующая между нами крепкая связь. Старший брат – он всегда выручит.
Но сегодня, должна признаться, он перегнул палку.
– Ладно, проехали! Эльза, мы принесли тебе торт. И тридцать свечек. Ты наверняка не захотела бы их задувать, но я все равно тебя заставила бы. И еще маленький подарок в придачу.
От голоса Ребекки мне стало тепло (то есть я вообразила, что мне стало тепло). Она зашуршала целлофановым пакетом. Втыкать в торт свечки ей наверняка помогал Алекс. Тут мой посетитель встал.
– Так ты правда друг Эльзы, да?
Ну вот, опять Стив за свое. Если я когда-нибудь выйду из комы, я с ним серьезно поговорю!
– Да.
– Ну и как ее зовут?
– Эльза. Кстати, ты сам это повторил минимум три раза.
– Фамилия?
– Билье. И сегодня ей исполняется тридцать лет.
– Ну да, Ребекка только что об этом сказала.
– Это что – допрос?
– Понимай как хочешь.
Весь вечер на арене: Стив, старший брат и покровитель.
– Где она учится?
Мой гость задумался всего на пару секунд:
– Она не учится. Она работает.
– В какой области?
Снова краткая пауза.
– Горы.
Я была потрясена. Он непрерывно блефовал, но блестяще выходил из положения. Я даже задумалась: может, он и вправду меня знает?
– И что именно она делает в этой горной области?
Тут я уже не надеялась, что незнакомец угадает. Профессия у меня довольно необычная. На этот раз он молчал долгих десять секунд. Алекс и Ребекка тем временем зажигали свечки, и я слышала, как они перешептываются. Незнакомец прошелся по палате и остановился. Вероятно, повернулся к Стиву.
– Послушай, – начал он. – Ты прав. Я не знаком с Эльзой. Все, что я сейчас говорил, написано вон в той тетради, которая висит в ногах кровати. Я просто посетитель, который ошибся палатой. Я просто присел здесь на минутку. Я никому не помешал. А теперь я ухожу.
Удивительно, но Стив ничего не ответил. Вместо него заговорила Ребекка:
– Может, останешься задуть свечки?
Мой гость явно изумился. В этом вся Ребекка – обаятельная и порой слишком наивная. К счастью, ее прекрасный принц всегда при ней.
– Оставайся, – сказал Алекс.
– Не хотелось бы вам мешать, – ответил незнакомец.
– Да никому ты не мешаешь. Нас будет целых четверо, Эльзе это доставит удовольствие.
Я чувствовала, что мой гость колеблется.
– Хорошо.
Он снова подошел и отодвинул стул. Кажется, он помогал Алексу достать что-то из пакета; тем временем Ребекка раскрыла историю болезни в ногах моей кровати.
– Кажется, особых улучшений нет, – сообщила она остальным. – Вообще ничего нового. А, нет. Кто-то исправил ее возраст. Здорово, что они об этом вспомнили.
– Э-э-э… Нет… Это я исправил, – признался незнакомец. – Я листал карточку, чтобы узнать, как ее зовут, и увидел, что сегодня у нее день рождения. Извините, если вам это неприятно. Наверное, не надо было.
– Да ты смеешься? Это же здорово!
– Правда?
– По мне, классно, что человек, который не знает Эльзу, все-таки позаботился исправить ее возраст в карточке. Эй, ты подарок достанешь или как?
– Ох, извини. На, держи.
– Отдай Стиву. Мне кажется, ему будет приятно его вскрыть. Хотя он и сам прекрасно знает, что там внутри!
Стив, видимо, протянул руку за чем-то и снова повернулся ко мне. Ребекка поставила торт на тумбочку рядом с кроватью. Я попыталась вообразить благоухание фруктов, огоньки свечек и грустные улыбки моих друзей.
– Ну, вот… С днем рождения, дорогая, – сказала Ребекка и задула свечки.
– С днем рождения, Эльза, – сказал Алекс.
– С днем рождения тебя, – добавил Стив.
Издалека я все же услышала шепот моего гостя:
– С днем рождения.
Он говорил тихо. Не знаю, от смущения, от грусти или по какой-то другой причине. Все равно это было трогательно. Невероятно трогательно.
– А вот тебе подарок, – произнес Стив, переходя к конкретике. – Это кольцо. Ты всегда говорила, что никогда не выйдешь замуж и не будешь носить кольцо, потому что это дурацкий обычай, а мы вот взяли и тебе его подарили. Может, ты быстрее вернешься, хотя бы чтобы наподдать нам под зад.
По всей видимости, Стив надел кольцо мне на палец. Но я не знала, на какой именно и на какую руку.
– Может, расскажешь ей, как оно выглядит?
Внезапная реплика моего гостя, кажется, застала всех врасплох.
– Нет, я не уверен, но… – продолжал он. – Но если с ней нужно разговаривать, то надо рассказывать про все, или я не прав?
Повисла пауза.
– Вот ты и рассказывай, – буркнул Стив, как будто обидевшись, что сам до этого не додумался.
– Э-э…
– Ну давай, в самом деле! Ты прав!
Мой посетитель подошел ближе.
– Значит так, оно вроде бы серебряное…
– Это белое золото, – перебил Стив.
– О, пардон, я их не различаю.
– Белое золото прочнее.
– О’кей. Так вот, белое золото. Они его выбрали, потому что оно прочнее, так что, если тебе вздумается долбануть по нему ледорубом, ему ничего не сделается.
Как бы мне хотелось рассмеяться или хотя бы улыбнуться в ответ на его шутку.
– Дальше: по всей окружности тянутся два переплетенных стебля. Как будто лианы. Или, скорее, что-то типа цветочных стеблей. Во! Как веточки жасмина, ты как раз вроде бы любишь этот аромат!
Я была потрясена. Как он догадался?
– Откуда ты знаешь? – эхом моих мыслей спросил Стив.
– Да вся палата насквозь пропахла жасмином. И запах исходит от нее.
– А ты, случаем, не парфюмер?
– Нет, я эколог, ничего общего. Я продолжу?
– Валяй.
Я поняла, что мне не терпится услышать продолжение.
– Оно блестит и действительно очень милое. Оно у тебя на правой руке, на безымянном пальце.
Я почувствовала легкое разочарование. Даже почти рассердилась на Стива, который его прервал.
– Идем дальше. Торт у нас грушевый, – продолжал незнакомец. – Ребекка тебя обманула, она воткнула в него тридцать одну свечку, просто чтобы над тобой подшутить, и я могу тебе сказать, что у тебя отличные друзья, раз они пришли поздравить тебя с днем рождения после двадцати недель твоего отсутствия.
Вот тут молчание стало гнетущим. На какое-то мгновение я почти успела испугаться, не утратила ли я слух. Но меня тут же успокоил стук дождевых капель по оконному стеклу. Еще я услышала, как кто-то сморкается. Готова поспорить, это была Ребекка. А Алекс, наверное, обнял ее. И все искали себе занятие, как будто пытались разогнать печаль, отравившую воздух в палате. Началась раздача торта, по картонным тарелочкам заскребли ложки.
– Может, расскажешь что-нибудь о себе? – предложила Ребекка немного погодя.
– Что? – спросил мой посетитель.
– Ну, представься хотя бы для начала, было бы неплохо. И мы пока не очень-то поняли, как ты сюда прошел. Мне, например, очень интересно больше узнать о человеке, способном за пять минут выудить столько информации о незнакомой женщине.
– Меня зовут Тибо. Мне тридцать четыре года. И сейчас мне полагается сидеть в палате брата, который пострадал в ДТП.
– Ох, ничего себе! Я надеюсь, с ним ничего серьезного? – участливо воскликнула Ребекка.
– Довольно серьезно. Он, конечно, оклемается, хотя я бы этого не хотел. Он сбил насмерть двух девочек, потому что был пьян. Реально, я больше не хочу его видеть.
– О-о…
Снова повисло молчание. Я обдумывала услышанное. Личность моего посетителя постепенно начала вырисовываться, но не хватало кое-каких важных деталей. И я сомневалась, что кто-нибудь из друзей попросит его описать себя. Тибо. Нужно запомнить это имя.
– А как вообще это случилось? – вдруг спросил он. – Ну, помимо «схода лавины при альпинистском восхождении».
Стив встал. Прохаживаясь туда-сюда по палате, он начал рассказывать то, о чем я уже знала. Затем я все так же покорно выслушала продолжение – с того момента, как меня нашли. Я узнала еще одну подробность: оказывается, меня эвакуировали с горы на вертолете. Какая досада – я всегда мечтала пролететь над этим ледником. Но тогда я уже потеряла сознание и ничего не видела. Мой посетитель задал еще несколько вопросов и дошел до моего любимого. Как бы мне хотелось ответить ему самой…
– Но почему она этим увлеклась? В смысле, почему она стала альпинисткой? Все-таки эти ваши штуки очень опасны.
– Горы у нее в крови, – сказал Стив.
– Для меня звучит неубедительно, – ответил Тибо.
– Ты вообще знаешь, что такое счастье?
– Это подвох?
– Так вот, Эльза – она знает, – сказал Стив, пропустив шпильку мимо ушей. – Когда она идет наверх, она становится самой собой, она счастлива. Она сияет. Сияет, как звезда на небосклоне. Горы – ее родная стихия. Более того, они стали для нее не только увлечением, но и профессией.
– Она что, проводник?
– Нет, стать проводником она не смогла. Она работает в организации, составляющей карты пеших маршрутов. И специализируется на ледниковых зонах.
– А я и не знал, что есть такая профессия. Хотя пользовался подобными картами.
– Ну так вот. Горы – это она. И когда идешь с ней на ледник, то как будто видишь ее обнаженной. Уязвимой до крайней степени. Все эмоции, все ощущения наружу. Настоящий подарок для тех, кто рядом.
– Угу… Ты в нее влюблен?
Тибо спросил это вполне серьезно. И с учетом того, что только что говорил Стив, мне тоже было интересно услышать ответ.
– Был влюблен. Теперь я ей вроде старшего брата… Но я не справился.
– Не говори так. Ты же не виноват, что эта ее шестерка была плохо затянута.
– Восьмерка, – поправил Стив. – Но я был обязан проверить.
Ребекка принялась собирать тарелки и ложки, чтобы не дать всем опять погрузиться в молчание. Похоже, наш скромный праздник близился к концу, и мой посетитель собрался уходить.
– Ладно… Спасибо за торт и за то, что позволили мне остаться.
– Ты уверен, что не хочешь посидеть еще немного? – спросил Алекс.
– Нет. Пойду за матерью и кузеном, они, наверное, меня обыскались.
– Хорошо. Приятно было познакомиться.
– Мне тоже. Попрощаетесь с ней за меня?
– Да ты, в общем-то, и сам можешь это сделать, – сказала Ребекка.
– Хм…
Мой посетитель немного поколебался, потом я услышала, что он подходит. Еще недавно, когда мы были наедине, он вел себя смелее.
– Мы обычно целуем ее в лоб, – сообщила Ребекка. – Это единственное место, где не так много проводов.
– Ага, ладно.
Я услышала звук поцелуя, но и в этот раз ничего не почувствовала. А еще услышала, как он едва слышно прошептал мне на ухо, перед тем как выпрямиться:
– До свидания, Эльза.
Он отошел. Остальные суетились, собирая вещи.
– Еще раз спасибо, я пошел.
– Знаешь, ты приходи еще.
Конечно, это предложил Алекс.
– Да… Спасибо, очень любезно с вашей стороны. Я только не знаю…
– Да ты не сомневайся, – сказала Ребекка. – Ей будет приятно, если ее навестит еще кто-нибудь, кроме нас. Точно.
– Прекрасно. До свидания.
Дверь закрылась. Мой посетитель ушел. А вместе с ним – та малая толика радости, которая мне сегодня досталась.
– Стив! – окликнул Алекс. – Ты чего затих? Тебе не нравится, что я предложил ему заходить еще?
– Да нет, все нормально.
– Тогда что такое?
– Смотри – пошел снег, а она так его любила.
В каждом его слове звучала неизбывная печаль. И я начала думать, что мне было легче наедине с Тибо. Меньше переживаний. Я слушала, как мои друзья укладывают сумки и одеваются. Потом услышала, как они поочередно целуют меня в лоб, и ничем не могла им ответить.
Когда дверь тихонько закрылась, снова наступила полная тишина. Даже дождя больше не было слышно. Даже дыхания, кроме моего собственного.
Хорошо бы, чтобы он вернулся.
4
Тибо
Мать смотрела в окно машины, а кузен, сидевший сзади, говорил по мобильнику. Я механически крутил баранку, развозя всех по домам. Маршрут я знал наизусть, но надо бы внимательней следить за дорогой.
Нечего и надеяться. Мысленно я был совсем не здесь.
В той палате. Номер 52. Я посмотрел, когда уходил. Под номером висела фотография горы, необычной, сплошь покрытой ледниками. Я понял, что именно эта картинка ввела меня в заблуждение. Когда я спустился в раздевалку, кузен уже ждал меня. Он хотел выяснить, где я пропадал все это время. Безрезультатно, я не сказал ни слова. Мать вышла через несколько минут, ее глаза покраснели от слез. Сейчас она немного успокоилась. Можно подумать, что больницы – это огромный магнит для слез, хотя иногда нас и дома ждут сюрпризы.
Мне хотелось поскорее доставить ее на место. Все эти эмоции меня утомляли. Не то чтобы я ее осуждал, вовсе нет. Она в полном праве горевать, я наверняка был бы в таком же состоянии, окажись мой ребенок на больничной койке. Но в сравнении с тем, что происходит в палате 52, история с моим братцем – это так, пустышка.
Я сам не ожидал, что на меня это так подействует. Я просто заскочил немного покемарить, а в результате на меня свалилась целая куча новых лиц и событий. Те трое оказались симпатичными ребятами. Даже этот Стив – строит из себя старшего брата и покровителя, а на самом деле просто беспокоится. И очень грустит. Прямо как моя мать. Вот это меня и раздражало. Вдобавок он явно ревновал, только непонятно с чего. Если он и вправду в нее не влюблен, ему нечего опасаться. Впрочем, если влюблен, тоже нечего.
А эта девушка, Ребекка, просто чудо. Чуточку простовата, но милая. А ее парень, Алекс, удивительно приятный и вдобавок такой дружелюбный. Хорошо было бы, наверное, еще раз с ними встретиться, разогнать тоску. Но тут я понял, что никак не могу с ними связаться, разве что положить на видном месте в палате 52 записку, что-то типа: «Привет, это Тибо, тот парень, что заснул здесь в прошлый раз. Если захотите пообщаться, вот мой телефон». В общем, дохлый номер.
Вообще, единственная, с кем я действительно мог бы снова увидеться, – девушка, с которой я все равно не поговорю. Потому что она мне не ответит.
Эльза. Цветок жасмина, оплетенный проводами и трубочками. Я не догадался спросить, зачем их такая уйма. Ни черта не смыслю в медицине. Хотя, между прочим, занимаюсь «медициной Земли», как некоторые это именуют. Но что касается человеческого тела, тут я полный профан. Когда лечащий врач моего брата начал разъяснять мне, что там с его травмами, я отключился уже через пять секунд. Мать – та терпеливо выслушала его, хотя понимала не больше моего. Мой кузен – препод физкультуры, и он пытался перевести нам все это на нормальный человеческий язык, но, честно говоря, у меня кровь стыла в жилах от вида полицейского за дверью палаты, так что я почти не слушал.
К счастью, полицейского там больше не было. Братец дал письменные показания. Суд состоится через четыре месяца. Как раз столько времени ему нужно, чтобы оправиться после аварии. А пока его квартира пустует. Мы с кузеном заходили прибраться и вынуть продукты из холодильника, иначе, пока хозяина нет, тут начнет вонять, как на помойке. Там и так-то не сказать чтобы был идеальный порядок, но нельзя же превращать квартиру в свинарник. Попутно мы отметили, что к брату наведывалась подружка, – повсюду валялось женское белье. Девица так и не хватилась своих вещей, а может, это была просто встреча на одну ночь, во всяком случае, никто так и не позвонил.
Я припарковался на стоянке у дома матери. Снег уже начал присыпать машины. На асфальте он сразу таял, а траву запорошил тонким белым налетом. Не могу сказать, люблю я снег или нет. Идет и идет, я принимаю его как есть. Для меня снег – всего лишь еще одно дыхание планеты.
Мои пассажиры вышли. Кузен живет рядом с домом матери. Это он нашел ей квартиру, когда отец от нее ушел. Я почувствовал, как приподнялся кузов машины, избавившись от лишнего груза. Кузен снова заглянул в салон:
– А ты не зайдешь?
– Нет, не сегодня.
– Мне кажется, ей было бы приятно.
– А мне кажется, что сегодня я на это не способен.
– Свинья ты.
– Слушай, я завтра приду. Но именно сегодня – не могу.
Кузен взглянул на меня – он почти удивился, что я заговорил о завтрашнем дне.
– О’кей. Осторожней за рулем.
Он захлопнул дверцу. Мать еще раз взглянула на меня сквозь стекло и помахала на прощание. Я послал ей воздушный поцелуй и повернул ключ в замке зажигания. Стоило мне выехать за ворота, сразу стало легче. Не надо мне проводить с ними столько времени, их депрессия заражает и меня. Я ее впитываю как губка.
Я ехал куда глаза глядят, пока до меня не дошло, что я рулю вовсе не домой, а в центр города. Что ж, наверное, это самый подходящий вариант. Мне не хотелось сегодня вечером оставаться одному, но и проводить время в компании тоже не хотелось. В голове царил полный кавардак. К счастью, я точно знаю, что мне требуется в такие моменты.
– Алло, Жюль?
В трубке раздался голос моего лучшего друга.
– Да, знаю, за рулем нельзя. Ты мне лучше скажи, что ты сегодня делаешь?.. Может, выберемся куда-нибудь? Посидим в баре?.. Во сколько? Раньше не сможешь? Ну ладно… Давай, до встречи!
Я нажал отбой. Раньше Жюльена было не вытащить с работы, теперь не оторвать от пятимесячной дочки. Хорошо еще, что с его женой мы дружим с института, так что, если он скажет, что встречается со мной, она поймет. Судя по тому, что я услышал, там вовсю шла подготовка к церемонии купания, кормления и всего такого прочего. Сегодня среда, так что ребенка укладывал Жюль. Эти двое наладили отличный график дежурств! Я прямо завидую им, хотя завязывать новые отношения не собираюсь. Просто мечтаю о чем-то похожем. О такой же гармонии.
С Синди гармонией у нас и не пахло; что ни день, то буря. Я пытался убеждать себя, что это тоже своего рода гармония. И был неправ. Когда я вижу, как ладят между собой Жюльен и его жена, поневоле хочется попробовать, как это. Но после разрыва с такой, как Синди, тебя одолевают сомнения: а способен ли ты еще на любовь?
В общем, пока я люблю свою работу, люблю друзей, люблю мать, даже если она без конца хнычет. А брата больше не люблю. С некоторых пор моя жизнь этим ограничивается. Я решаю, что люблю и чего не люблю. Правда, это нелегко. Но вот кого я точно не выношу, так это идиотов, которые ставят машины на бесплатных стоянках как попало, потому что из-за них приходится раскошеливаться на платную парковку. Вот как сегодня.
Раз уж все равно тратиться, я выбрал стоянку поближе к бару. Пройти придется метров двести, не больше. И отлично, потому что с этим снегопадом я бы совсем закоченел. Я припарковался очень аккуратно, чтобы никому не помешать. Убрал талончик в карман, чтобы не получилось, как в прошлый раз, когда я два часа искал его, а он лежал на приборной доске, и бегом кинулся в бар.
Переступив порог, я почувствовал облегчение: наконец-то тепло! Посетители болтают, смеются, звучит хорошая музыка, а вон и свободный столик. Я сел и положил перед собой две подставки под стакан: значит, что жду еще одного человека. Удобно с такими условными знаками. Никто не будет приставать с вопросом, свободен или нет второй стул.
Я заказал грушевый сок. Официант взглянул на меня с недоумением. Я объяснил, что приехал на машине, и больше он ни о чем меня не спрашивал. Только что не поздравил. Я знал, что Жюльен закажет пиво. Может, и я отхлебну из его кружки, чисто символически, хотя я не люблю пить перед тем, как садиться за руль. Хорошо бы мой братец вел себя так же благоразумно.
Я и пяти минут не просидел со своим соком, а передо мной уже нарисовалась девица:
– Тут свободно?
Я молча показал на вторую подставку.
– Ой, извиняюсь, не заметила. Ждешь кого-то?
– Друга.
Меня так и подмывало смеха ради сказать «подружку», а то и «дружка», потому что девица вела себя довольно странно. Сразу было видно – клеится. Хотя этот бар известен скорее как спокойное место, куда приходят просто посидеть, а не найти партнера на ночь. Я улыбнулся, вспомнив слова матери. Кажется, моя взъерошенная шевелюра отпугивает далеко не всех. Эта девица явно настроилась выставить меня на угощение. Терпеть не могу таких назойливых.
– Ты не против, если я пока составлю тебе компанию?
Долго раздумывать я не стал. У меня в голове что-то вроде книги, в которой я главный герой, – достаточно ее открыть. Если хочешь сразиться с драконом, иди на страницу 62. Если предпочитаешь спрятаться, иди на страницу 33. Девица выбрала наихудший вариант. Страница 0.
– Слушай, выглядишь ты, конечно, ничего, но у тебя не хватает мозгов понять, к кому имеет смысл подкатываться, а к кому нет. Дело это тонкое, а тонкость, похоже, не твой жанр. Я даже не уверен, известно ли тебе, что это значит. В общем, извини, но я категорически не желаю, чтобы до прихода моего друга ты составила мне компанию.
Девица обиделась, хотя я сомневался, что она поняла мои слова. Судя по всему, она не привыкла, чтобы ее так откровенно отшивали, но я был совсем не расположен к знакомству.
Наверное, она каким-то образом передала окружающим сигнал, а может, сделала свое дело пустая подставка на видном месте, но до появления Жюльена никто меня больше не тревожил. Пришел он почти в восемь. Его волосы были запорошены снегом.
– Ну и погодка! – воскликнул он, садясь напротив меня.
– Подумаешь, снежок, – сказал я.
– Да, но холод собачий! – ответил он, стаскивая вязаную шапку.
– Не говори…
Жюльен снял куртку и знаком подозвал официанта, чтобы заказать пиво. Я поднял свой стакан с остатками грушевого сока, и бармен кивнул, показывая, что понял.
– Ну, так что стряслось? – очень серьезно спросил Жюльен.
– Ничего нового. Среда.
– А, ездил к брату в больницу? Но ты же и в другие дни туда ездишь?
– Точнее говоря, вожу мать.
– По-прежнему не желаешь его видеть?
– По-прежнему.
– Тогда что не так?
– Почему ты спрашиваешь?
– Слушай, Тибо, на тебе это написано крупными буквами. Кроме того, если бы ничего не случилось, ты не стал бы звонить мне в шесть вечера. Ты ведь знаешь, что в среду вечером с Кларой сижу я.
– Кстати, как Клара? Надеюсь, я вас с Гаэль не слишком напряг?
– Не волнуйся, Гаэль спокойно с ней осталась. А Клара в полном порядке. Здорова, детский врач говорит, ребенок в прекрасной форме. Ты как, еще не раздумал быть ее крестным?
– Конечно нет. Она у вас прелесть! Ни за что не откажусь! Если так дальше пойдет, кончится тем, что я на ней женюсь.
– Ха! – фыркнул Жюльен. – Ладно, значит, у тебя появилась девушка?
– Нет. Хотя… Может быть. Но это совсем не то, что ты думаешь.
– А что тогда?
Я поставил стакан на стол и откинулся на спинку стула.
– Одна девушка, ее друзья, мой брат, полиция, куча проводов, жасмин и поездки в больницу.
– Стоп-стоп-стоп! Погоди, я ни черта не понял.
Подошел официант с пивом и бутылкой грушевого сока. Мы поблагодарили его, и я налил себе сока. Пролил немного на стол и кое-как вытер.
– А теперь еще раз и по порядку, хорошо? – попросил Жюльен.
– Ага… Сейчас.
Руки у меня были в липком соке, и я полез в сумку за платком. С тех пор как я стал возить мать в больницу, у меня всегда при себе запас.
– А случилось со мной вот что.
И я рассказал ему, что произошло днем, когда я забрел в чужую палату. Жюльен терпеливо слушал. Я договорил, но он продолжал молча глядеть на меня.
– Что скажешь?
– А что ты хочешь услышать? – ответил он. – Ну, занятная история.
– Занятная? Не сказал бы.
– Ну, любопытная, если тебе больше нравится. Мне другое интересно – почему тебя это так взволновало? Ну, ошибся палатой, с кем не бывает!
Жюльен ждал объяснений. Сейчас я выскажу мысль, которая последние три часа вертелась у меня в голове, не давая покоя.
– Скажи, почему мне хочется поменять местами эту девушку и моего братца?
Жюльен был озадачен. Я увидел это по его глазам.
– Ты хочешь, чтобы она очнулась, а твой брат лежал в коме?
– Именно.
– Ты сам прекрасно знаешь почему.
– Нет, не знаю.
– Брось, Тибо. Ты до сих пор в ярости, что твой брат сбил двух девочек. И, честно говоря, никто не может тебя за это упрекнуть. На твоем месте я чувствовал бы то же самое. А та девушка, Эльза, не сделала ничего плохого, и тебе хочется, чтобы она очнулась. Естественное желание – для любого, у кого есть сердце. Совершенно нормальное.
– Сердце, говоришь? Я видеть не желаю своего брата, а ты считаешь, что у меня есть сердце?
– У каждого человека есть сердце, Тибо. Вопрос только в том, что с ним делать. Твое, например, после Синди разбилось на тысячу кусков. А после истории с братом – еще на миллион. Теперь ты думаешь, что если поможешь этой девушке очнуться, то хотя бы несколько осколков снова соединятся. И ты перестанешь грызть себя за мысли о брате.
Я был потрясен. Нет, не зря Жюльен – мой лучший друг. Впервые за минувший год я почувствовал, как к глазам подступают слезы, но плакать было нельзя. Только не здесь. Только не в этом битком набитом баре. Только не в среду вечером.
– А ну-ка, пошли отсюда, – скомандовал Жюльен.
– Зачем?..
– Пошли, пошли, а то ты сейчас раскиснешь.
Жюльен залпом осушил стакан и заставил меня допить сок. Еще через пару минут мы уже оказались на заснеженном тротуаре. Холод и правда стоял собачий. Жюльен взял меня за локоть и оттащил подальше от двери. Мне все было пофиг, глаза словно заволокло пеленой, и я понимал, что это не снег.
– Вот теперь можно, – сказал он.
И тут меня прорвало. Нечасто увидишь на улице двух обнимающихся парней. Обычно окружающие думают, что это геи. Но если кто-то сейчас пройдет рядом, пусть думает, что хочет. Мне требовалось одно – избавиться от соленой воды, застившей взгляд. От вязкой слюны, скопившейся во рту. Мне надо было исторгнуть из себя свое отчаяние.
Но я просто разрыдался на плече Жюльена, прижавшего меня к груди. Сколько месяцев я не чувствовал человеческого тепла. И это тепло, исходившее от близкого друга, меня успокоило. Я проплакал несколько минут, потом холод взял верх. Жюльен протянул мне бумажный платок – с рождения дочки он всегда носит их с собой.
– Пошли к нам, – сказал он.
– В смысле?
– Сегодня ты ночуешь у нас. Я не отпущу тебя в таком состоянии.
– Но я же не пил! И никого не собью.
– Знаю, что не пил! Ты всегда был трезвенником, а уж в последний месяц… Но сейчас ты в таком раздрае… Не надо тебе сегодня быть одному. Где твоя тачка?
– На платной парковке, тут, рядом.
– О’кей, давай ключи, я сам поведу.
Я покорно отдал ключи и поплелся вслед за Жюльеном на парковку. Оплатил стоянку и сел на пассажирское место. Странно сидеть пассажиром в собственной машине.
Жюльен хорошо водит. Езда меня убаюкала. Жил он совсем недалеко, так что добрались мы быстро. В бар он пришел пешком. Его жена встретила нас радостной улыбкой.
– Тибо! – воскликнула она приглушенно – наверное, малышка уже спала.
– Привет, Гаэль, – улыбнулся я в ответ. – Извини за вторжение.
– Не извиняйся, – сказала она, целуя меня в обе щеки. – Жюльен меня предупредил по телефону. Я успела постелить тебе в комнате Клары. Только смотри, не храпи слишком громко! И потом, заранее прости, но около четырех утра мы тебя потревожим. Я буду ее кормить.
– Ну что ты! Это же моя маленькая принцесса, я не рассержусь. Погоди-ка… Ты говоришь, Жюльен тебя предупредил? Когда это ты успел? – спросил я, повернувшись к другу.
– Послал эсэмэску со своего телефона, пока ты рыдал у меня на плече.
– Негодяй! Ты мне даже не сочувствовал!
– У меня от твоих слез вся куртка промокла, нужно было срочно что-то предпринимать.
– Как надоест препираться, – вмешалась Га-эль, – можете пойти поесть, там на кухне осталось. Тибо, если хочешь принять душ, я приготовила тебе полотенце.
– Спасибо, Гаэль, это так мило с твоей стороны.
– Ну, ты для нас сделал бы то же самое, – ответила она.
– Все равно спасибо!
Супруги обменялись беглым поцелуем и парой слов о дочке, а я пока снял куртку и ботинки. Гаэль сказала, что оставить вещи я могу у Клары – девочка еще не спит.
Войдя в детскую, я словно попал в другое измерение. Раньше здесь был кабинет Жюльена; теперь он перетащил все свое имущество в гостиную, освободив место для диван-кровати. В гостиной остался только узенький диванчик – раскладной там уже не помещался. Квартира у них небольшая, но для дочки они выделили лучшую комнату.
Я наклонился над детской кроваткой. Клара уставилась на меня как на инопланетянина и тихонько перебирала пальчиками, обратив ко мне свое ангельское личико. Да, Гаэль с Жюльеном потрудились на славу.
Я оставил маленькую принцессу и огляделся. Диван уже был разложен, подушка и пуховое одеяло выглядели очень соблазнительно. Гораздо соблазнительней, чем та девица, что клеилась ко мне в баре. Я тихо вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Гаэль сидела в гостиной и смотрела телевизор, а Жюльен ждал меня на кухне.
Сначала я не собирался садиться за стол, но теперь, проплакавшись, вдруг понял, что голоден как волк. За ужином мы болтали о том о сем. И о Кларе тоже – понятное дело, когда у тебя ребенок, он важнее всего. Мы с Жюльеном убрали со стола, и Гаэль объявила, что идет спать. Ей придется встать в четыре утра, чтобы дать малышке бутылочку с молоком, когда та заплачет. Я предложил Гаэль подменить ее, – пусть отоспится.
– Ты правда готов?!
– С удовольствием! Я должен быть образцовым крестным, ведь так?
– Здорово, большое тебе спасибо! Наконец-то мы сможем проспать до утра.
– Тогда говори, где все это хозяйство? – спросил я, оглядывая кухню.
– Все тут, – сказала Гаэль, указав в угол рабочего стола. – Только подогреть на водяной бане.
Гаэль поцеловала нас и ушла в спальню. Я сказал Жюльену, что пойду в душ.
Горячая вода буквально вернула меня к жизни. Я постоял под душем подольше, хотя и знаю, что для планеты это не очень-то полезно. Но это действительно здорово, и вообще, мне было так скверно, что планета, решил я, пожалуй, потерпит.
Когда я вышел, Жюльен сказал, что тоже идет спать. Я еще немного посидел перед теликом, потом выключил везде свет. У меня даже не было с собой книжки, но в любом случае я не был уверен, что захочу почитать на ночь.
Я тихонько вошел в комнату Клары и забрался под одеяло. Простыни были ледяными. Замечательно, когда есть кому их согреть, но этого «кого-то» у меня нет, и к тому же я не уверен, что готов найти этого кого-то…
Через две приоткрытые двери я слышал перешептывание Жюльена и Гаэль. Потом шуршание простыней. Думаю, я подарил им нечто большее, чем ночь сна. Меня ничуть не смущала мысль, что они занимаются любовью в соседней комнате. Я знал, что им хорошо вдвоем.
Наверное, я ненадолго заснул, но около двух часов ночи снова проснулся. Я лежал и ворочался в постели, стараясь не шуметь. Вчерашняя поездка в больницу прокручивалась в голове, как одежда в стиральной машине. Медленно текли минуты, пока наконец я не услышал, как Клара завозилась в кроватке. Я пошел на кухню, согрел бутылочку и вернулся, прихватив подушку для кормления. Не знаю, кто это придумал, но штука потрясающая – не нужно напрягаться, пока ребенок сосет молоко. В первый раз, когда мне довелось кормить Клару без этой штуки, я проклял все на свете. Жюльен и так справляется. А мне она просто необходима.
Я осторожно взял Клару на руки, пока она не расплакалась, уложил ее между собой и подушкой и сел в постели, привалившись для удобства спиной к стене. Клара приникла крошечным ротиком к соске. Ее причмокивание убаюкивало меня. Когда бутылочка опустела, я отложил ее в сторонку. Так мы и заснули, обнявшись.
5
Эльза
Интересно, до каких пор я буду только слышать, и больше ничего? Интересно, проснусь ли я когда-нибудь полностью? Из разговоров врачей я поняла, что почти не способна дышать самостоятельно. Знаю, что они регулярно проводят проверки, знаю, что могу продержаться несколько часов, пока они не придут к выводу, что я слишком слаба, чтобы дышать самой. Сложная штука – механика человеческого тела. И вместе с тем волшебная. Вот как я могу продолжать дышать, хотя бы несколько минут, хотя абсолютно ничего не ощущаю?
Если я выйду из комы, надо будет еще и про это спросить. Вот мой врач удивится! Тот самый, который приходит всего раз в неделю. Будет настоящий допрос.
Сегодня суббота. Сестрица навещала меня три дня назад, значит, вернется только через четыре дня. Может, сегодня придут родители. В конце концов, в среду у меня был день рождения.
И прошел он отлично! Я смогла услышать голоса своих друзей, которые давно не появлялись. Смогла представить себе, как они едят именинный торт, задувают свечки и распаковывают для меня подарок. А еще я смогла кое с кем познакомиться.
Тибо. Я запомнила это имя. Странно, но я очень боялась его забыть. А ведь моя память ничуть не пострадала, несмотря на состояние овоща, в котором я пребываю. Но все-таки я боялась. И впервые за последние полтора месяца мне не снилось мое падение. Мне вообще ничего не снилось. Глубокая непроницаемая тьма. Вполне достаточно, чтобы констатировать: я хорошо отдохнула.
Сегодня утром, как всегда, пришла санитарка, которая за мной ухаживает. Она меня помыла, почти целиком. Привела в порядок волосы, то есть я надеюсь, что привела, а не сотворила из них какую-нибудь кошмарную мочалку. Вообще-то они у меня послушные, но управляться с неподвижным телом не так-то легко. Я слышала, как она их расчесывает, а что было дальше, уже не могла определить. Мне не всегда удается понять, чем занимаются окружающие. Для сравнения нужны какие-то отправные точки. Поскольку я не помню, как меня причесывала мать, мне трудно представить себе, что делает со мной санитарка. Зато я точно знаю, что она забыла смазать мне губы бальзамом, иначе я бы уловила звук, с каким вязкая масса размазывается по губам. Пропустить сутки – это, конечно, не трагедия, мне не с кем разговаривать, но вообще-то я дорожу своими губами.
На работе у меня меньше чем за месяц уходил целый тюбик. Некоторые люди на улице хватаются за мобильник, как за спасательный круг, а я в горах каждый час хваталась за бальзам для губ. Губы у меня быстро пересыхают и становятся как картон, а это довольно неприятно.
Возможно, вы спросите, ради чего все это. Ради меня самой. Не ради мужчин, которых я целовала, а скорее из-за того, что я их целовала. Встреча двух пар губ – это подлинное чудо. Ужасно люблю целоваться, ничего не могу с собой поделать. Зато никогда не пользуюсь помадой, даже по самым торжественным поводам. Не те ощущения.
А сегодня санитарка забыла про бальзам. Наверное, кто-то ее позвал из коридора. Она поспешила закончить процедуру и быстренько сбежала. После этого я слышала только обычную дневную суету больницы. По субботам здесь куча посетителей. Приходят ко всем, кроме меня.
Хотя нет. Прошу прощения, это я глупость сморозила. До меня донесся скрип двери. Узнала походку матери и грузные шаги отца. Оба разговаривали шепотом. Мне это не понравилось. Как будто в морг пришли. Мне хотелось крикнуть, что я все еще здесь, рядом, живая, но они продолжали переговариваться вполголоса, словно не хотели, чтобы я услышала.
– …возникает вопрос. Ведь уже пять месяцев, Анри.
– Да как ты смеешь?
Даже в шепоте отца прорывалось возмущение.
– Я просто ставлю себя на ее место, – ответила мать. – Что бы я думала обо всем этом? Неужели продолжала бы упорствовать?
– Как ты вообще можешь себе представить, что значит быть на ее месте?
– Я пытаюсь! И хватит уже спорить, ты нарочно меня нервируешь!
– Нет, я просто взвешиваю все за и против. Речь идет об отключении нашей дочери от аппаратуры жизнеобеспечения, а не о цвете нового ковра!
Если бы я могла чувствовать, как в моих жилах течет кровь, сейчас я ощутила бы, как она заледенела. Уже потому, что отец в некотором роде вступился за меня. И потому, что родители сейчас размышляли, не пора ли отключить приборы, поддерживающие мою жизнь.
– А если она сможет дышать самостоятельно? – предположила мать.
– И через два часа опять начнет задыхаться.
– А если она вообще больше не хочет бороться за жизнь?
– Прекрати решать за нее, – отрезал отец. – Ты ничего не знаешь.
– Анри!
– Что «Анри»?
– Подумай как следует!
Повисла долгая пауза. Возможно, отец ответил каким-то жестом или просто промолчал.
– Хорошо, подумаю, – наконец произнес он. – Но не сегодня.
Я сознательно отключилась от их разговора. Меня здесь нет. Я погрузилась в грезы, чуть ли не в бред, и осталась наедине со своими мыслями. Когда все время говоришь сама с собой, недолго и свихнуться. Правда, когда слушаешь других, иногда ощущаешь еще больший хаос. Я осознала, что родители еще здесь, когда они уже собирались уходить. Не дело это, вот так отключаться. Они приходят повидать меня, поговорить со мной. Может, надеются, что я их слышу. Сестра, по крайней мере, надеется. А я уделяю им всего-навсего пять минут внимания – четыре в начале, одну в конце. Хотя, честно говоря, мне наплевать. Им-то откуда это знать?
Родители вышли из палаты. Мне не досталось даже поцелуя, или он был таким легким, что я его не услышала.
Я приготовилась снова остаться наедине с собой, как вдруг дверь скрипнула снова. Наверное, мать забыла пальто или шарфик. Хотя нет, походка не ее. И не отца. Более легкая и при этом нерешительная. Это точно не моя сестрица, она бы сразу заявила о себе. Наверное, санитарка вернулась закончить мой утренний туалет. Может, вспомнила, что не смазала мне губы бальзамом.
– Привет, Эльза.
Шепот долетел до меня, как легкий бриз. Зато имя ворвалось в память целым ураганом. Тибо. Он вернулся. Не знаю зачем. Хотелось верить, что он этого просто захотел. Впрочем, какая разница – он здесь, а значит, будет что-то новое, даже если он пришел только поспать.
– Все так же пахнет жасмином. Это кто же тебя так надушил?
Мне хотелось ответить, что это санитарка, которой моя мать дала флакон эфирного масла. Наверное, она слегка перестаралась.
– Ну и ладно, очень приятно пахнет, – продолжал он.
Я услышала, как он снимает куртку и даже расшнуровывает ботинки. Видимо, намерен расположиться со всеми удобствами, а это означает, что он здесь надолго. Я бы запрыгала от радости – если бы могла прыгать.
Он поставил ботинки куда-то в угол, а куртку положил на тумбочку за кроватью. Туда же отправился пуловер или свитер. Наверное, в палате жарко. Через пару секунд я получила подтверждение:
– Ну и жарища тут у тебя! Я посижу в майке, если ты не против. Не волнуйся, больше я ничего с себя не сниму, надо все же оставаться в рамках приличий.
Я слушала жадно, хотя совершенно не понимала, что он здесь делает, зачем пришел и почему так себя ведет. Зачем он вернулся?
– Тебе, наверное, интересно, зачем я вернулся? Дело в том, что я привез в больницу мать, навестить моего брата. Он лежит в пятьдесят пятой палате, не знаю, помнишь ты это или нет. С другой стороны, с какой стати тебе вообще о чем-то помнить? Ты, наверное, меня и не слышишь… Готов спорить, если я возьму тебя за руку, ты ничего не почувствуешь. Господи помилуй, я уже сам с собой разговариваю… Что со мной творится?!
Я прекрасно понимала его растерянность, но меня прямо раздирало от желания влепить ему оплеуху, чтобы привести в чувство и заставить говорить дальше. Он что, не в курсе, что с людьми в коме полагается разговаривать?
– Я ничего не знаю про кому, – внезапно сказал он. – Никогда не видел человека в коме и предпочел бы и дальше не видеть. Вроде бы я от кого-то слышал, что с ними нужно говорить, вот я и разговариваю. Но даже не надеюсь, что ты меня слышишь. Может, это и неплохо… Что-то вроде бесплатного сеанса психотерапии, плюс гарантия, что никто не узнает, о чем я говорю. Но сначала я открою окно, потому что хоть я и мерзляк, но уже сварился. Разрешения у тебя не спрашиваю – все равно ты мне его не дашь, потому что не можешь.
