Луиза Дженсен

Подарок

Вы навсегда останетесь моими самыми главными достижениями в жизни.

Некоторое время спустя

Бежать!

Было темно. Очень темно. Облака стремительно неслись по угольно-черному небу, заволакивая звезды и луну. Влага наполняла легкие, я втягивала воздух короткими глотками, и время от времени на меня волнами обрушивалась дурнота.

Силы быстро таяли. Кроссовки шлепали по бетону, и мне казалось, что я больше не слышу шагов за спиной, хотя из-за воя ветра об этом трудно было судить.

Тише! Ни звука!

Я испугалась. Очень испугалась.

Я лежала на животе. Замерев. Затаив дыхание. Ждала. Ладони жгло от боли, щеку саднило, преющие листья лезли в нос. Меня замутило, когда, осмелившись пошевелиться, я медленно подалась вперед, уперевшись локтем во влажную почву. Левым, правым. Левым, правым.

Теперь я лежала в подлеске. Колючки впивались мне в кожу, цеплялись за одежду, но я не решалась встать, думая, что здесь, в окружении деревьев, меня не заметят. Но в этот миг облака разбежались, и в свете луны я увидела рукав своей толстовки – невообразимо белый, несмотря на то что был заляпан грязью. Я выругалась. Идиотка! Идиотка! Идиотка! Я стянула с себя толстовку и спрятала ее под куст. Зубы выбивали дробь от холода. И еще от страха. И от лихорадки. Слева под чьей-то ногой хрустнула ветка. Я инстинктивно привстала и оперлась на мысок, как бегун на старте. И сквозь грохот собственного сердца услышала кашель.

Звук раздался позади меня. Близко. Слишком близко.

Бежать!

Я рванулась вперед. Убеждала себя: у меня получится, хотя понимала, что лгу себе – долго мне не выдержать.

Облака снова закрыли небо, и землю окутала тьма. Я застыла на месте, не видя, куда поставить ногу. Земля была бугристая, а я не могла рисковать подвернуть лодыжку или что-нибудь сломать. Что же делать? Как отсюда выбраться? Порыв ветра отнес облака, и боковым зрением я заметила движение какой-то тени. Повернулась и закричала.

Бежать!

Глава 1

Настоящее

Каждый вторник между четырьмя и пятью часами дня я ходила лгать.

Мой врач Ванесса сдвинула на переносицу очки в роговой оправе и протянула мне упаковку бумажных платков, словно ждала, что именно на этом приеме все мои прегрешения извергнутся из меня и, ядовито-зловонные, испачкают ее полированный стол, с которого их придется стирать.

– Итак, Дженна, – она пролистала мою историю болезни, – приближается полугодичный рубеж. Как вы себя чувствуете?

Я пожала плечами и сняла с рукава неизвестно откуда взявшуюся нитку. Меня раздражали льющийся из баночки с ароматическими смесями запах лаванды и обилие растений с блестящими листьями в этом старательно продуманном пространстве. Но, ерзая на слишком мягком сиденье, я подавила досаду. Нельзя же, на самом деле, винить лекарство в резких колебаниях настроения.

– Все прекрасно, – ответила я, хотя это было далеко от истины. Эмоции рвались из меня, но, как только я попадала в кабинет Ванессы, слова завязывались в узел и не шли с языка. Как бы я ни хотела открыться, у меня ничего не получалось.

– Побывали где-нибудь на этой неделе?

– В пятницу встречалась с мамой. – Вряд ли это можно было назвать новостью. Я так поступала каждую неделю. Иногда мне вообще было непонятно, зачем я приходила к Ванессе. Я закончила курс назначенных мне предписаний и тем не менее безропотно таскалась сюда каждую неделю. Наверное, потому, что не умела справляться с собой и мне нравился установившийся порядок, эти недолгие мгновения нормального состояния.

– А на людях бывали?

– Нет. – Я не могла припомнить, когда я в последний раз выходила вечером развлечься. Мне было только тридцать, но я чувствовала себя по крайней мере вдвое старше. Сто лет ни с кем не общалась и предпочитала отсиживаться дома. Одна. Под охраной стен своего жилища.

– Как настроение? Нормализуется?

Я отвела взгляд. Ванесса имела в виду мою паранойю, и я не знала, что ей ответить. Почти в каждом медицинском назначении был тщательно подобран коктейль из лекарств, которые мне следовало принимать, чтобы не позволить организму отторгнуть мое новое сердце. Но страх, словно вторая кожа, сковывал меня, и мне никак не удавалось стряхнуть его с себя.

– Тянет… – Ванесса сверилась с записями, – …куда-нибудь убежать?

– Да. – От выброса адреналина по коже у меня пошли мурашки, и футболка под мышками стала влажной. Накатившее ощущение приближающейся опасности было столь неодолимым, что казалось предчувствием.

– Если произошло нечто такое, с чем трудно справиться, нет ничего странного в желании убежать от собственной жизни. Нужно вместе работать, чтобы разорвать круг навязчивых мыслей.

– Не думаю, что это настолько просто. – Страх был таким же осязаемым, как тяжелое янтарное пресс-папье на столе Ванессы. – У меня случилось больше… – мне не хотелось рассказывать, но она смотрела на меня в своей особенной манере, словно видела насквозь, – …эпизодов.

– Подобных прежним? Непреодолимое головокружение?

В ожидании ответа Ванесса откинула голову, и я пожалела, что вообще заговорила об этом.

– Да. Я не теряю сознания, но вижу все словно в тоннеле, и звуки становятся глуше. Приступы случаются чаще.

– Как долго они продолжаются?

– Затрудняюсь сказать. Вероятно, несколько секунд. Но, когда это происходит, мне так… – я оглянулась, будто ускользающее от меня слово было написано надо мной на стене, – …страшно.

– Ощущение потери контроля над собой действует пугающе, Дженна, и это понятно, учитывая, через что вам пришлось пройти. Вы упоминали о приступах доктору Капуру?

– Упоминала. Он говорит, что панические атаки могут случаться от лекарств, которые я принимаю. Если полугодичный осмотр не выявит аномалий, он обещал отменить часть препаратов, и это должно помочь.

– Вот и хорошо. Вы скоро выходите на работу? – Ванесса сверилась с документами. – В понедельник?

– Да. Но сначала на неполный рабочий день.

Мои начальники Линда и Джон проявили большое великодушие, отпустив меня. Они были приятелями отца и знали меня почти всю мою жизнь. И хотя Линда сказала, что я не обязана возвращаться, я скучаю по работе. Я не могла себе представить, что пришлось бы все заново начинать на новом месте. Незнакомом. Но мне все равно было тревожно. Я так долго отсутствовала. Каково это снова ощутить себя нормальной? Меня беспокоила мысль, что придется общаться с людьми, – я слишком привыкла сидеть дома и коротать время наедине с собой. Как раньше говорила мама, заниматься всякой ерундой. Как она выражалась теперь, «уходить в себя». Но когда я находилась в своей квартире, то колкое беспокойство, которое постоянно копошилось во мне, чувствовалось не так остро. Однако жизнь продолжалась – ведь правда? И если я не заставлю себя ожить теперь, то, боюсь, не сумею сделать это никогда.

– Как вы себя ощущаете при мысли о возвращении на работу?

Я невольно приподняла плечи.

– Ежусь от страха, но борюсь. Твержу себе, что все будет хорошо. Родители меня не поддерживают, пытаются отговорить. Это понятно: они считают, что нагрузка будет непомерной. Но Линда заверила, что я могу вживаться в работу постепенно: если устану, смогу уйти пораньше. И прийти попозже, если выдастся неспокойная ночь. – У меня всегда были хорошие отношения с Линдой, хотя в последние месяцы она меня не навещала. Наверное, не представляла, о чем со мной говорить. Никто не представлял. Людям становилось неловко со мной при мысли, что я одной ногой была на том свете.

– А родные донора? Вы по-прежнему пытаетесь с ними связаться?

Я поерзала на сиденье. Несколько месяцев назад я писала письмо за письмом, в которых изливала свою благодарность, но координатор по трансплантации отказывался их принимать. Я невольно приводила в них слишком много подробностей, и это давало родственникам донора возможность догадаться, кто я такая и где живу, что было против правил. Но без таких деталей текст казался мне холодным и безликим. В итоге я наняла частного сыщика, чтобы он их нашел и я смогла бы написать им напрямую. Их адрес стоил мне кучу денег, но дело того стоило: я смогла выразить, насколько признательна за их поступок, который так много значил для моих родных, и при этом не фильтровать слова. Я не собиралась больше их беспокоить и не рассчитывала на ответ, но они написали и, казалось, были искренне рады моему посланию. Однако я понимала, что Ванессе не понравится то, что ей предстоит услышать.

У меня пересохло в горле, я наклонилась вперед и протянула руку, чтобы взять стакан. Моя рука дрожала, кубик льда звякал о стекло, жидкость плеснула через край и оставила на джинсах мокрое пятно. Я сделала глоток, вслушиваясь, как где-то за спиной тикали настенные часы.

– Я встречаюсь с ними в субботу.

– О Дженна, это, право, неэтично. Как вам удалось их отыскать? Вы понимаете, что мне придется сообщить о вашем поступке?

Я внимательно разглядывала свои туфли, мои щеки пылали огнем.

– Извините, не могу сказать.

– Вы же в курсе, что такие контакты не поощряются. – В каждом ее слове сквозило неодобрение. – Особенно на раннем этапе. Это грозит причинить страдание всем, а вас – отбросить назад на несколько стадий. Вполне достаточно благодарственного письма, но встречаться… Я просто…

– Я все знаю. Им говорили то же самое, но они хотят повидаться со мной. Искренне. Мне это тоже нужно. Всего один раз. У меня такое ощущение, что внутри меня находится кто-то другой, и я хочу понять, что это за человек. – Мой голос сорвался.

– Это стало у вас почти навязчивой идеей, Дженна, а вам это противопоказано. Какая польза от того, что вы выясните, чье сердце вам пересадили?

Цвета на картине за спиной Ванессы – современном сумбурном полотне – переплетались воедино, отчего мучительное сомнение только росло.

– Это поможет мне понять…

– Понять что? – Ванесса наклонилась ко мне и стала похожа на жокея в седле, посылающего коня вперед в предвкушении победы.

– Почему я жива, а кто-то за меня умер.

На обитом коричневой кожей диване, где я провела так много часов, образовалась вмятина. С таким же успехом там мог бы находиться плакат: «ЗДЕСЬ ЖИВЕТ ДЕВУШКА БЕЗ ЖИЗНИ». Прежде чем плюхнуться на привычное место, я зажгла свечу с ягодным ароматом. Я всегда чувствовала себя выжатой после того, как говорила с Ванессой, и совершенно не понимала отчего – то ли от избытка эмоций, которые, булькая, вырывались на поверхность, пока я сидела в ее безукоризненно опрятном кабинете, то ли от усилий их скрыть и не выпускать наружу. Я взяла с журнального столика альбом. Рисование всегда помогало мне снять напряжение. Я запустила через беспроводную колонку Джеймса Бэя, который пел о своем желании удержать реку, и, глядя на безликие стены, принялась твердо постукивать карандашом по колену, ожидая, когда накатит вдохновение. С тех пор как полгода назад от меня съехал Сэм, я намеревалась заняться ремонтом – приспособить квартиру под себя. Выкрасить светло-кремовые стены в солнечно-золотистый или насыщенно-красный цвет – те самые энергичные тона, которые Сэм не переносил. Вряд ли он сюда вернется, хотя, я знаю, он бы этого хотел. Сэм не желал разрыва, но я не в силах была видеть жалость в его глазах, когда он смотрел на меня после операции. Не могла выносить его суету вокруг меня и каждые пять минут отвечать на вопросы, как я себя чувствую. Не стоило ему быть связанным с таким человеком, как я, во всем помогать, словно мы старики и у нас больше ничего не осталось в жизни. Отпустить его было самым добрым делом в моей жизни, хотя каждый раз, когда я думала о нем, у меня все переворачивалось внутри. Мы старались оставаться друзьями: переписывались в Сети, встречались в «Фейсбуке». Но, согласитесь, это совсем не то, что наши прежние отношения.

Отделку квартиры я включила в список дел, до которых скорее всего никогда не дойдут руки. Дни, когда мне следовало особенно беречься, остались позади, но я не могла найти в себе силы свернуть с накатанной колеи и, сказать по правде, боялась этого. Несмотря на долгие часы физиопроцедур и горы письменных наставлений, я выписалась из больницы, испытывая неуверенность в движениях. Все делала нарочито медленно. Врачи утверждали, что мой организм успешно идет на поправку, но мозг отказывался в это поверить, и я постоянно опасалась, что перегружаю себя. Пойдет что-нибудь не так, и как тогда быть? Я рисовала себе картины, как падаю на пол и не могу дотянуться до телефона. Лежу без движения, неспособная пошевелиться. Кто придет мне на помощь? В разговорах с матерью я притворялась, что мне комфортно жить одной, и так же морочила голову другим. Обманывала даже себя.

Так что же мне нарисовать? Я пролистала альбом. Сначала страница за страницей следовали изображения Сэма. Затем рисунки стали мрачными. Даже зловещими. Леса с перекрученными деревьями, взгляд из мрака, сова с глазами-бусинками. Я вздохнула. Возможно, Ванесса права, опасаясь за мое душевное состояние.

Пикнул мобильный телефон – пришла эсэмэска от Рейчел. Даже не глядя на экран, я знала: она спрашивала, чем я собираюсь заняться. Я отвечу, что намерена провести вечер дома, и попрошу выпить за меня в пабе. Это наша обычная переписка, неизменная, словно сюжет кукольного представления Панча и Джуди. Всегда одно и то же, хотя иногда так и подмывало устроить иную концовку. А ведь можно было бы сходить вместе с ней, подумала я, но тут же прогнала эту мысль. Мне казалось бессмысленным возвращаться к прежним привычкам. Я не тот человек, каким была раньше, и люди вели себя со мной по-другому: отводили взгляд, не знали, о чем разговаривать. Увижу Рейчел в понедельник на работе.

Полгода назад умер человек, а я благодаря этому получила шанс выжить. Мой мир стал настолько тесным, что иногда мне казалось, будто я не способна дышать. Каким был тот, умерший ради меня? Я крепко зажмурилась, но мысль безжалостно катила на меня, и я не знала, как ее остановить. Поежившись, я подошла к окну. С улицы повеяло прохладой, но я обрадовалась свежему воздуху. Вот уже несколько недель я была дома, но вязкий больничный запах будто въелся в легкие, и я в любую погоду оставляла щелку в окне. Я выглянула сквозь жалюзи в сумрак, и по спине у меня пробежал холодок. На другой стороне улицы у двери шевельнулась тень, и меня захлестнуло желание бежать, о котором я рассказывала Ванессе. Дыхание участилось, но на улице ничего не происходило – все оставалось спокойным. Я захлопнула окно, опустила жалюзи и укрылась в тускло освещенной гостиной. Мой мир съежился, и уверенность в себе тоже. Вернувшись на диван, я обнаружила, что руки у меня так сильно дрожат, что невозможно держать карандаш. Я в безопасности, убеждала я себя. Только вот я этого почему-то не чувствовала.

Глава 2

Десять месяцев назад мы оба заболели. В офисе Сэма ходил какой-то вирус, и, вернувшись домой, я нашла его на диване под пуховым одеялом, а рядом на полу валялась куча скомканных бумажных платков. Батареи отопления извергали жар, и я поспешила снять пальто и джемпер.

– Дженна, я, кажется, умираю, – прохрипел Сэм, протягивая мне руку.

Я рассмеялась, но, прикоснувшись к нему, почувствовала, какая у него скользкая от пота кожа, и приложила ладонь к его лбу: Сэм, хоть и стучал зубами от озноба, весь горел.

– Грипп. – Я прикоснулась губами к его горячей щеке. – Скоро вернусь.

Я поспешила в дежурную аптеку и взяла лемсил и аспирин. Дома разогрела цыпленка и суп из сладкой кукурузы. А через пару дней разболелось горло у меня. Из глаз потекли ручьи, и меня так сильно трясло, что я прикусила язык. Несколько дней мы провели в постели. Воздух в квартире стал спертым, прокисшим. Мы смотрели фильмы один за другим, увеличив звук, чтобы заглушать наш сухой кашель. По очереди таскались на кухню и медленно и упорно, словно зомби, возвращались с едой, которую не могли проглотить, и с напитками, вкус которых не ощущали. Какое это было облегчение – почувствовать себя выздоравливающей! Распахнуть оконные рамы, чтобы свежий ветер выгнал запах болезни. Стоя под душем, я чувствовала, как колючие струи бодрят кожу, и считала, что худшее позади.

Сэм день ото дня креп, а я – нет и через неделю настолько ослабла, что во время обеденного перерыва клевала носом в машине и засыпала на диване, пока в духовке обугливались полуфабрикаты из «Маркс энд Спенсер». По ночам я не спала, пытаясь втянуть в легкие кислород, высовывалась из окна за глотком воздуха и не могла понять, что со мной.

– Я записал тебя на прием к врачу, – сообщил мне Сэм. – На пять часов. И не спорь.

Я чувствовала себя слишком слабой, чтобы протестовать. Сидела в приемной перед кабинетом терапевта, где концентрированно-болезненная атмосфера буквально удушала. Врач выслушал мои жалобы и, потеребив пегую бородку, успокоил: сказал, что мое состояние естественно и мне просто следует отдохнуть. Заверил, что скоро силы ко мне вернутся.

Через три недели их осталось так мало, что я едва могла сползти с кровати. И больше двух недель не ходила на работу.

– Мне все это очень не нравится. – Сэм наклонился надо мной, на лице его было беспокойство. – Я записал тебя к другому врачу. Надо выслушать мнение еще одного специалиста. Заеду за тобой в обеденный перерыв.

Сэм ушел, а я едва выбралась из постели и поплелась в ванную, но по дороге наклонилась, чтобы подобрать с коврика у двери почту, и отключилась. Больше я ничего не помнила. Сэм обнаружил меня на полу в коридоре с белыми, без кровинки губами и на «Скорой помощи» с воющей сиреной и включенными синими проблесковыми маячками доставил в больницу.

Следующие несколько месяцев я провела как в тумане. Но на каком-то уровне сознания понимала, что происходит. Я заразилась вирусным миокардитом, который так расправился со мной, что единственным шансом на спасение осталась пересадка сердца. Сэм постоянно был рядом. Сворачивался клубком в кресле рядом с кроватью. Каждый день меня навещала мама – приходила с приклеенной к губам радостной улыбкой. Вышагивал по палате, кивая головой и засунув руки в карманы, отец. Я засыпала под писк медицинских аппаратов и под него же просыпалась, не в состоянии понять, куда попала, пока не делала первый вздох. Больничную атмосферу ни с чем не перепутать: смесь дезинфицирующих средств с запахом прелой плоти, геля для рук и надежды. Читать не хватало сил, сосредоточиться на телепередачах тоже.

– То ли из семейства Кардашьян, то ли звезда мыльной оперы, – говорила Рейчел, пересказывая слухи из желтых газетенок, но я, то возникая из небытия, то вновь проваливаясь в сон, не могла взять в толк, кто с кем разводится и какая актриса в последнее время до невозможности растолстела. А какая – до неприличия отощала. Все казалось невероятно мелочным: то, над чем мы раньше с удовольствием смеялись в пабе, теперь не имело значения. Но я была благодарна Рейчел за то, что она меня навещала. Больше из моих прежних друзей ко мне никто не приходил.

Перед тем как на дребезжащей тележке привозили безвкусную еду, мать поднимала меня и приваливала спиной к подушкам. И мне не приходило в голову, что у нее это получалось, потому что я так сильно похудела. Она нарезала больничную еду на мелкие кусочки, и я, не в состоянии жевать, глотала их целиком. Что творилось в это время в ее голове? Может, она вспоминала, как я пухленькой девчушкой сидела на высоком пластмассовом детском стульчике, широко разевая рот, как птенец? Как ей удавалось справляться? Я ни разу не видела, чтобы она заплакала. Мне не сообщили заключение врачей, что для меня вряд ли удастся вовремя найти подходящее сердце. Я фактически умирала. Список тех, кому требовалась пересадка сердца, был бесконечным. По состоянию здоровья меня не выписывали из больницы, но и приоритетной претенденткой на операцию не считали. Каково это – готовиться к худшему? Не представляю. Мне делается больно, когда я думаю, через что им пришлось пройти: маме, Рейчел и Сэму, когда они, сплетя пальцы, сидели вокруг моей кровати и молились Богу, в которого не верили.

Отец, беспомощный и удрученный, тоже приходил каждый день, но подолгу не задерживался. А когда говорил, в его голосе звучали нотки бешенства. Хотя, возможно, он и вправду был взбешен. Каково наблюдать за тем, как угасает твое единственное чадо? Время тянулось бесконечно: врачи консультировались, медсестры суетились, в моей истории болезни появлялись новые записи, пока однажды не свершилось чудо.

– Мы нашли сердце, – сообщил доктор Капур.

Сердце идеально подходило, но, когда меня готовили к операции, никто не ликовал: все понимали, что этот дар судьбы стал возможен только ценой горя другой семьи.

Когда меня везли по коридору, колеса тележки ужасно скрипели, а свет над головой сиял так ярко, что мог, казалось, всосать меня и переправить в будущую жизнь, в которую я отчаянно хотела поверить.

Я думала, что хуже себя чувствовать невозможно, но когда через два дня я пришла в себя в палате интенсивной терапии, мне было так плохо, что стали одолевать мысли: уж лучше было бы умереть. Через трубку в руке в меня вливали разные жидкости, и грудной дренаж давил, как свинец.

Как-то раз Сэм опустился возле моей кровати на одно колено, и я, решив, что ему стало плохо от усталости, собралась вызвать медсестру.

Но, потянувшись к звонку, увидела на его ладони черную бархатную коробочку. Внутри оказалось кольцо с овальным сапфиром в окружении сияющих бриллиантов.

– Не очень романтическая обстановка, – начал он. – Но прошу тебя, выходи за меня замуж. Пожалуйста.

– Сэм? – Я не знала, что ответить.

Он вынул кольцо из коробочки и протянул мне. Я провела пальцем по синему, как океан, камню.

– Кольцо принадлежало бабушке, – продолжал Сэм. – Она хотела, чтобы я положил начало традиции передавать его в семье.

Я почувствовала в горле ком. Разум боролся с сердцем.

– Если это не нравится, могу купить другое.

Сэм растерялся, казался моложе своих тридцати лет, и мне стоило больших усилий не расплакаться. Я не позволила ему надеть кольцо мне на палец. Понимала, что не захочу его снять. И прошептала:

– Я не могу выйти за тебя замуж. Извини.

– Почему? Мы ведь с тобой обсуждали это и раньше.

– Все изменилось. Я теперь другая.

– Ты – это ты. – Сэм с такой нежностью погладил меня по щеке, что я чуть не упала в его объятия. Несмотря на мои немытые волосы и несвежее дыхание, он смотрел на меня так, словно я была самой прекрасной женщиной на свете. Но мне было нестерпимо угадывать в его глазах – там, где раньше теплилось желание, – тревогу.

– Сэм, я больше не хочу оставаться с тобой. – Я едва выдавила слова, от которых было больнее, чем от скальпеля, исполосовавшего мое тело.

– Я тебе не верю, Дженна.

– Это правда. Я стала сомневаться насчет нас еще до того, как все случилось.

– Ты говоришь так, потому что заболела…

– Нет, у меня давным-давно появились эти мысли.

– С каких пор? Раньше все было прекрасно.

Раньше… Безобидное слово, но именно оно отделяет все чертой на до и после. Стеклянная стена отгородила то, что раньше я могла делать, от того, что стало недоступным теперь.

– Дженна, скажи правду: ты же меня любишь?

Я оказалась перед выбором – солгать или сказать правду.

– Не люблю. – Я выбрала ложь. – Прости. – Решение было правильным. Для него.

Сэм начал что-то говорить, но я отвела взгляд. Мяла пальцами крахмальный угол простыни и уговаривала себя не поддаться слабости. Сэму будет лучше без меня.

Он положил кольцо обратно в коробку, и я вздрогнула, когда он с треском захлопнул крышку и, сгорбившись, пошел через палату. Меня так и подмывало крикнуть, что, конечно, я его люблю, но слова застряли в горле. Сэм постоял немного на пороге, и я прикусила щеку, чтобы не расплакаться. Рот наполнился металлическим привкусом крови и жалости к себе, и, пока он удалялся, в моей груди гулко колотилось подаренное мне сердце и чувство вины.

Через четыре месяца после трансплантации меня выписали из больницы. За мной приехала мама.

– Где отец? – спросила я.

Она не ответила на мой вопрос. Усадила на заднее сиденье такси с такой же заботливостью, какую проявляют новоиспеченные отцы, выходя из родильного отделения и прижимая к себе в мечтах о безоблачном будущем автомобильные люльки с новорожденными. Не обращая внимания на мои протесты и заявления, что я могу все делать сама, мать защелкнула на мне ремень безопасности и накрыла мои колени мягким шерстяным пледом.

– Моей дочери пересадили сердце. Пожалуйста, ведите помедленнее, – попросила она шофера.

– Вот это да! – Таксист повернул регулятор громкости радио на минимум. – По мне, ты слишком молода для такого, девочка. Ох уж эти дети! Наши вечные заботы. У меня у самого их трое, да в придачу внуки.

Машина двинулась вперед, и на зеркале заднего вида закачался, издавая тошнотворно-приторный запах, ароматизатор в виде светофора. Мы ехали со скоростью улитки к бунгало с тремя спальнями, где я выросла, и мать нисколько не волновала какофония из гудков, требующих, чтобы мы увеличили скорость и не задерживали на дороге других.

Из динамиков зазвучала композиция «Покрась это черным» «Роллинг Стоунз» – одной из любимейших групп отца, мать разговаривала с водителем о том, какая мягкая пока стоит зима. Я закрыла глаза, прислонила голову к оконному стеклу и соскользнула в сон. От вибрации мотора покалывало щеки.

Меня разбудили крики – громкие, сердитые голоса. Еще в полубессознательном состоянии я стала подниматься, пытаясь разлепить веки, но тут машина рванулась вперед, набирая обороты, и меня отбросило назад, на спинку сиденья. Моя голова мотнулась, ударилась о стекло, и в глазах почернело.

– Нет! Нет! Нет! – В уши мне ударил испуганный женский голос, и по жилам разлился страх.

Скрипнули тормоза, послышался звон бьющегося стекла. Возникло ощущение полета, кожу обожгло, и, когда в тело впились осколки, я почувствовала, как потекла кровь.

Защищая лицо, я инстинктивно вскинула руки, а затем все успокоилось, и наступила тишина. А где же музыка? Я раздвинула пальцы и посмотрела вперед. Меня по-прежнему удерживал ремень безопасности. Голова таксиста покачивалась в такт мелодии «Роллинг Стоунз», мать говорила ему, что в предстоящие выходные обещают сильный мороз.

Я вгляделась в свои ладони, повернула кисти – никакой крови. Меня предупреждали, что прописанные мне лекарства могут вызывать массу побочных эффектов, и я старалась разобраться, отчего у меня такой туман в голове и было ли то, что я только что испытала, галлюцинацией. Гул двигателя, усиленный действием лекарств, убаюкивал, и я опять прислонилась головой к стеклу и весь остаток пути смотрела в окно. Все-таки я, должно быть, бредила.

Глава 3

Вот уже несколько недель, как я вернулась домой, но до сих пор чувствовала себя не в своей тарелке из-за того, что жила одна. Просыпалась среди ночи от самого легкого шума и лежала в напряжении, с туманом в голове и страхом в горле, словно на меня накинули петлю. Прижимала одеяло к груди, пока не понимала, что за звук услышала – обычно это была хлопнувшая дверца машины или поздно возвращающийся домой сосед. Тогда я заставляла себя разжать пальцы и, как учила Ванесса, думать о приятном. Но, что бы я ни вспоминала, в память каждый раз проникал Сэм. Мне не хватало его, как глотка воздуха.

Я провела расческой по спутанным волосам и брызнула на запястья духами с ароматом ванили. Небо за окном спальни из приглушенно-пастельного стало васильково-синим. День обещал выдаться прекрасным, но солнце не рассеяло царивший у меня внутри мрак. Сегодня я собиралась выйти из дома. Скрип тормозов на улице заставил меня вздрогнуть. Снизу из такси мне помахала рукой мама, и я крикнула, что спущусь через минуту. В коридоре я открыла переднюю дверь и, помедлив на пороге – мне абсолютно нечего было бояться, – вышла из квартиры.

– Лекарства не забыла? – спросила мама, прежде чем я плотно захлопнула дверцу и пристегнула ремень безопасности.

– Взяла. – Иногда мне казалось, что она считает меня маленькой девочкой, а не тридцатилетней женщиной.

– Чудесный день. У меня для тебя сюрприз. По сути, два.

Счетчик такси уверенно защелкал – клик-клик-клик, – и мы влились в транспортный поток. Я бросила в рот «Поло», чтобы мятная энергия конфетки успокоила раздраженный желудок.

– Хочешь? – Я предложила коробочку маме.

– Нет, спасибо. – Она улыбнулась, но улыбка получилась вымученной, и я заметила, что она очень бледная. Тонкая паутинка морщинок у глаз стала глубже.

– Все в порядке, мам?

Она посмотрела в окно, словно формулируя про себя фразу, прежде чем произнести ее вслух.

– Мне надо тебе кое-что сказать. – Она отвела взгляд, но потянулась и накрыла мою руку своей ладонью. – Я подаю на развод.

– Мама! Не может быть!

Таксист сильнее подкрутил громкость радио, но мне было наплевать, слушает он наш разговор или нет. Я никак не могла поверить, что родители расстались вскоре после моей операции.

– Как можно разрушить брак после тридцати пяти лет совместной жизни? Папа знает? – Я надеялась, пожив немного врозь, они все уладят.

– Пока нет.

– Не понимаю, почему ты так решила?

– Сложный вопрос.

То же самое отвечал отец, если я задавала ему этот вопрос, словно они старательно отрепетировали роли.

– Не может быть, чтобы ты этого хотела.

– И тем не менее это так. Мне комфортнее одной. – Однако новая седая прядь в ее волосах и глубокая морщина на переносице говорили, что она лукавит.

– Это из-за меня?

Раньше родители были счастливы друг с другом. Но им здорово досталось: ведь они боялись, что я могу умереть.

– Не все, что происходит, связано с тобой, моя юная леди. – Тон матери был энергичным и невозмутимым, но с толку меня не сбил. Моя болезнь стоила нам всем больших нервов, и теперь радость выздоровления омрачалась разрывом родителей. И моим с Сэмом тоже.

– Приехали. Высадите нас здесь. – Мать выудила из кошелька двадцать фунтов, и шофер остановился у Масонского зала. Отцепившись от дверной ручки, я вышла из машины и, пошевелив пальцами, чтобы восстановить кровообращение, удивилась: что мы здесь делаем?

В зал спешила группа девушек в юбочках в разноцветный горошек и таких же повязках на запястьях. Над каменным входом трепетал плакат: «Разум. Тело. Дух». Я подавила стон.

– Знаю, ты не любительница таких вещей, – сказала мать, – но ведь Ванесса советовала медитировать. Чтобы сопротивляться страхам. Вот я и подумала, что это подходящее место. – Ее лицо раскраснелось от предвкушения.

Прежде чем я успела ответить, сзади по ступеням громко затопали. От толчка в плечо я с писком отпрянула и вскинула руки, защищая голову.

– Дженна! – Мать нежно взяла меня за запястья и заставила опустить руки. – Ты сама не своя. Постоянно на грани срыва. Я только хочу, чтобы ты снова стала счастливой. Начинай жить.

– Я тоже этого хочу. – Эмоции грозили перехлестнуть через край. – Я благодарна, что получила второй шанс. Правда. Но…

– Понимаю, тебе очень тяжело. Но, если ты в понедельник пойдешь на работу – а ты знаешь, я считаю, это преждевременным, – тебе потребуется как-то снимать напряжение – уж слишком много ты принимаешь таблеток. Давай просто заглянем внутрь, поищем им естественную альтернативу.

– Хорошо. – Мой голос прозвучал неуверенно, и мать, взяв меня под руку, увлекла в здание.

Бум! Я похолодела от звука гонга, который со всей силой отозвался в моей голове. Зал был заставлен столами на козлах, гнувшихся и поскрипывающих под тяжестью серебряных украшений и груд книг, обложки которых все как одна обещали «перемены в жизни».

Поджав губы, я пробиралась вдоль ряда висящих на металлической перекладине ярких платьев. В воздухе стоял дымок от курящихся благовоний, ноздри щекотал запах сандалового дерева. Мое внимание привлекла юбка с эластичным поясом. Я сняла ее с вешалки и приложила к себе – подол скользнул по лодыжкам. Мне срочно требовались новые вещи: на диете – самой полезной, какая только может быть, – я прибавила почти двенадцать килограммов. На последнем приеме доктор Капур в ответ на мои жалобы убежденно заявил, что моя диета – это мое лечение и что она небольшая цена за жизнь. Мне стало стыдно, что я вообще упомянула об этом. Но такие юбки все-таки не мой стиль – обычно я ношу джинсы. В прошлом году я решила примерить на себя новый дерзкий образ, но, когда нацепила блестящие легинсы из «Топшопа», Рейчел чуть не лопнула от смеха. Я улыбнулась и пожалела, что ее нет рядом.

Мама, изучая программку, украдкой косилась на меня.

– Во втором кабинете принимает экстрасенс. Заглянем?

Ничего ужаснее я не могла себе представить, но понимала, что мать обрадуется, если я соглашусь. В конце концов, визит к экстрасенсу мне никак не повредит.

К двери второго кабинета был приколот лист размера А4 с выведенными синей шариковой ручкой словами: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Я привалилась к стене, а мать наставляла меня, предупреждая, чтобы я не сообщала экстрасенсу ничего слишком личного. Наконец дверь распахнулась, и из кабинета вывалилась широко улыбающаяся девица лет двадцати.

Мать сжала мне руку. Ее ладонь показалась мне горячей и липкой, и я решила, что она воспринимает наш приход сюда слишком серьезно. Оставалось надеяться, что Цыганка Ли, или как она там себя называет, отнесется ко мне с теплотой.

В комнате было светло. Женщина, поманившая нас к себе, была ненамного старше меня. На голове – роскошная копна золотистых волос, кремовая блузка пестрела маленькими красными бабочками. Я была разочарована – ожидала чего-нибудь более экзотического: свечи, магический кристалл, на худой конец, карты Таро.

– Будьте любезны, садитесь. – Женщина указала на стулья пальцами с острыми акриловыми ногтями. – Меня зовут Фиона.

Мы с матерью переглянулись, и я почувствовала, что она сомневается, стоит ли нам называть наши настоящие имена. Я подавила смешок, вспомнив, как мы с Рейчел, изображая порнозвезд, придумали себе имена, составив их из кличек наших первых домашних животных и названий улиц, на которых выросли. У меня получилась Шелковая Королева, у нее – Туманный Замок.

– Вы в первый раз? – спросила Фиона.

– Да. – Мама послала в мою сторону «особенный взгляд» – такой, каким владеют все матери, и я взяла себя в руки. – Я Дафна, а это моя дочь Дженна.

– Очень приятно. Я экстрасенс. Представляете, что это такое?

– Общаетесь с умершими? – предположила мама, и я невольно закатила глаза.

– Не совсем. Я с помощью интуиции настраиваюсь на энергию людей или предметов и ощущаю окружающее вас духовное поле. С кого начнем?

– Мы пришли к вам ради Дженны. – Мать скинула с плеч кардиган и подалась вперед. – Со мной все в порядке.

Фиона на секунду закрыла глаза, а затем впилась в меня взглядом, от которого у меня вспыхнули щеки.

– Недавно вам пришлось подвергнуться серьезному испытанию?

Я кивнула. Ее слова не произвели на меня особого впечатления. Любой человек подвергается каким-либо испытаниям. Теряет близких. Поджав губы, я решила ничего ей не сообщать и, уж конечно, не упоминать имени Сэма.

– Вы недавно болели, – продолжала Фиона, а я, подавив вздох, подумала, что каждого недавно мог донимать кашель или мучить простуда. Или, по крайней мере, мигрени. Мысли уходили в сторону, я прикидывала, что мы будем есть на обед, когда все это закончится.

– Дженна, вы одна из близнецов?

Я удивленно посмотрела на мать.

– Мне об этом ничего не известно.

– У вас были основания полагать, что существовал второй плод? – Этот вопрос Фиона адресовала не мне, а матери.

– Нет, никогда, – ответила та.

Фиона нахмурилась:

– Я определенно ощущаю две энергии. Обычно это наблюдается, если имеешь дело с однополыми близнецами. Впечатление такое, словно борются две личности.

Мое новое сердце екнуло в груди.

– Эта другая энергия женская или мужская? – спросила я.

– Определенно женская, – отозвалась экстрасенс.

Я невольно наклонилась на стуле вперед. Неужели она говорит о доноре? Смешно, согласитесь. Прикусив губу, я размышляла, стоит ли сказать ей о трансплантации.

– Может, речь идет о ее бабушке? – предположила мама.

Меня охватила досада. Разумеется. Она говорит об ушедшей из жизни бабушке. Я выругала себя за то, что слишком легко поверила в особый дар Фионы.

– Нет, – возразила та. – Эта сущность моложе. И сильнее.

– Что же это такое?

За окном темные облака, закрыв солнце, превратили день в ночь. Я поежилась.

Фиона потянулась ко мне, взяла за руку, и я ощутила словно удар током и покалывание в пальцах. Я попыталась отнять руку, но она только усилила хватку – ее ярко-красные ногти впились мне в кожу. Когда она коснулась меня, мое зрение стало затуманиваться, а комната – проваливаться в пустоту, пока я не оказалась во тьме. Где я? Послышались крики. Сердце гулко колотилось, на лице выступил пот. Впереди возникла тень, появилось ощущение, что меня трясут. Я испугалась. Очень испугалась. Происходило что-то нехорошее, а я была беззащитна. Я проглотила едкий вкус собственного страха и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, но ноздри забил металлический запах. Перед глазами повисла красная пелена. Кровь. Но в этот момент Фиона убрала руку, и я вернулась в Масонский зал. Моя грудь вздымалась от страха, я силилась что-то сказать, но не могла выговорить ни слова, только вытерла влажные ладони о джинсы.

– Ты в порядке, Дженна? – Мать испуганно коснулась моей руки. – Ты вся дрожишь.

– Что произошло? – Я едва могла говорить. – Это было так реально.

– Не знаю, дорогая, – проговорила мать. – Ты как будто отключилась…

– Она просит вас о помощи, – перебила ее Фиона.

– Кто? – К моим глазам подступали слезы. Я схожу с ума? Что я только что видела?

– Вам надо научиться слушать, что она вам говорит. – Фиона похлопала меня по руке.

Я вздрогнула от ее прикосновения, но на этот раз ничего не случилось.

– Не понимаю…

В дверь постучали, и в комнату вошли две девушки. Но, заметив нас с матерью, в нерешительности остановились.

– Простите.

– Все в порядке, – ответила Фиона. – С ними я закончила. Мне вам больше нечего добавить, Дженна.

– Но кто…

– Связь, которую я ощущала, оборвалась. Мне в самом деле больше ничего не известно. – Фиона говорила, словно извиняясь, но девушки уже нависли над столом и явно ждали, пока мы уйдем. Ноги у меня так дрожали, что мне потребовалось усилие, чтобы устоять. – Будьте осмотрительны, Дженна, – бросила мне вслед экстрасенс.

– Давай поищем, где посидеть, – предложила мама, беря меня под руку. – Никак не пойму, что она такое несла. Похожа на шарлатанку. Извини, дочка, надеялась, она скажет что-нибудь такое, к чему тебе захочется стремиться. А это ее «Будьте осмотрительны» выбрось из головы.

Мы спустились по лестнице.

– Присядь, доченька, принесу тебе воды. Ты такая бледная.

Я сидела у подножья какой-то лестницы и, закрыв глаза, пыталась разобраться, что же только что случилось. Сердце часто и сильно прыгало в груди. Вторая энергия? Неужели… разве такое возможно? Я приложила к ребрам ладонь и почувствовала, как мое новое сердце глухо стучит: помоги, помоги, помоги.

Глава 4

Когда мы с мамой выходили из Масонского зала, моя голова все еще шла кругом после встречи с Фионой. Испытанные мною ощущения казались невероятно реальными: чувство, будто меня трясли, кровь, мрачная фигура. Эпизоды, о которых я рассказывала Ванессе, обычно были залиты чернотой. Но этот опыт общения был совсем другим – словно я смотрела в калейдоскоп. Картина держалась секунду и сразу исчезала. Один поворот – и все пропадало, оставались фрагменты, не имевшие никакого смысла.

При мысли о «второй энергии», о которой говорила Фиона, у меня по спине бежали мурашки и в голове гудело от усилия разобраться в ее словах. Хоть я и не верила в экстрасенсорику, я не могла отрицать то, что почувствовала сама, и это меня нервировало и угнетало.

– Если хочешь, вернемся домой, – предложила мама. Ее голос оборвал мои мысли, и я заставила себя улыбнуться. Я понимала, что она планирует что-то еще, и не хотела ее разочаровывать.

– Со мной все в порядке. Не терпится узнать, что ты еще приготовила. – Я надеялась, что она не заметит, как я погрустнела.

– Сюрприз. Мы почти у цели. У тебя будет возможность посидеть.

Я поняла, что мне не удалось ее обмануть: мать понимала, насколько я выдохлась.

Вскоре она толкнула стеклянную дверь заведения, которое некогда было кондитерской. У меня перехватило дыхание от резкого химического запаха. Внутри глянцевые черные плитки составляли контраст блестящему хрому.

– Я записала нас к парикмахеру. За мой счет.

– Разве с моими волосами что-то не так?

Нас встретила девушка со светлыми крашеными волосами и стрижкой боб. Взглянув на меня, она скептически изогнула брови. Я почувствовала, что краснею, потому что не могла вспомнить, когда в последний раз мыла голову.

– Они слишком длинные. В понедельник тебе надо выглядеть на уровне, если ты по-прежнему планируешь выйти на работу. – Последние слова мать произнесла с заметной резкостью.

Я понимала, что она беспокоится обо мне. Но сколько бы я ни пряталась в своей квартире, это не могло продолжаться вечно. Положенное мне пособие по болезни закончилось, и хотя отец сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась – он будет платить за мое жилье, – несмотря на все его заверения, это было ему не по силам, потому что он уже и так оплачивал мамины счета. Достаточно было увидеть его однокомнатную берлогу, чтобы понять, насколько он стеснен в средствах. Кроме того, мне нравилось работать ветеринарной медсестрой, и я расстроилась, когда врачи рекомендовали мне первые несколько месяцев после операции держаться подальше от животных. Существовал риск инфекционного заражения – особенно от кошек, – что могло привести к фатальным последствиям. Пришлось добавить и это к длинному списку того, что мне запрещалось в первое время: посещать места скопления людей, водить машину, заниматься сексом. Машины у меня не было, да и мужчины, с которым можно было лечь в постель, тоже, но это обстоятельство тем не менее воспринималось как лишение. Мне сократили дозу препаратов, препятствующих отторжению пересаженных тканей, и доктор Капур был доволен моим прогрессом, так что все приходило в норму. В мою новую норму. Врач согласился, что благоприятный психологический эффект от возвращения на работу перевешивает возможные риски, которые стали несравненно меньше, чем были раньше.

– По-прежнему планирую, – подтвердила я. – Линда за мной присмотрит.

Мама поджала губы. Она не сомневалась, что ни один человек не способен присмотреть за мной так, как она.

– Подровнять – это то, что надо. Спасибо, мам. – Я накрутила на палец длинную прядь мышиного цвета. Концы секутся, волосы намного тоньше, чем прежде. Я скинула пальто и развела руки, подобно манекену, – вокруг меня обвилась темная накидка.

Край раковины врезался мне в шею, когда, сжав челюсти, я откинула голову назад. Теплая вода попадала мне в уши и, остывая, просачивалась за воротник, но я сквозь стиснутые зубы подтвердила, что температура меня устраивает. «Да, да, мне вполне комфортно». Вода перестала течь, и сильные пальцы принялись массировать мне голову. По запаху я решила, что шампунь – лимонный. Прикосновения показались такими приятными, что я чуть не застонала от удовольствия, и напряжение растаяло.

В зеркале я увидела, как парикмахер провела расческой по моим волосам. В соседнем кресле мать макала в кофе печенье.

– Значит, только подровнять?

В мозгу полыхнул красный отсвет. Чувство легкости, которое я прежде не испытывала, влекло меня вперед. Словно после слов Фионы о второй энергии мне стало не так одиноко. По другую сторону сознания послышался чей-то шепот, и у меня немного прибавилось решимости:

– Я передумала. Можем мы попробовать что-нибудь совершенно новое?

Теперь, без длинных волос, мою шею холодил ветерок. Я не могла удержаться и косилась на свое отражение в каждой витрине магазина. И не узнавала себя. Войдя домой, я застыла перед купленным на блошином рынке золоченым зеркалом и таращилась на себя.

– Вид вполне привлекательный. – Мама встала у меня за спиной.

– Не знаю, что на меня нашло. – Я вертела головой и тянула волосы на висках, словно от этого они могли подрасти.

– Признаюсь, смелый шаг для человека, который никогда не красил и не стриг волосы, но прическа тебе идет, – заявила мать. – Ты выглядишь моложе.

Я и так не старая, но поняла, что она хотела сказать. Напряжение последних нескольких месяцев отпечаталось на моем лице, но мальчишеская стрижка с рваными прядями мне понравилась.

– Чаю? – предложила мама.

– Давай. – Я вздохнула, когда она протискивалась за моей спиной на кухню.

Послышался шум льющейся из крана воды и щелчок выключателя электрочайника. Скрипнула дверца холодильника – мать доставала пакет с молоком, и я представила себе, как она принюхивается, решая, свежее ли оно.

Я же не могла оторваться от зеркала. От нового красного цвета волос оттенок кожи стал теплее. Лиловые мешки под глазами были не так заметны. Я подняла руки и обеими ладонями пригладила волосы к голове. Какие мягкие! В кончиках пальцев возникло покалывание, как от электрического тока, и во мне всколыхнулся страх, который я ощутила на приеме у Фионы. Реальность словно разваливалась, изображение в зеркале помутнело, закружилась голова. Неужели снова? Только не это!

Тьма. Крики. Боль.

Страх напал так жестоко и быстро, что я реально ощутила, как мои легкие, прерывая дыхание, стягивает жгутом. Чувство опасности было удушающим, но через мгновение рассеялось, и я снова стояла в своем коридоре, привалившись к стене, будто без ее поддержки не могла удержаться на ногах. Мне ничто не угрожает, твердила я себе, но напрасно. Мелькнула мысль, что Фиона спустила что-то во мне с тормозов, и я поежилась. Стала дышать глубоко и размеренно, но услышанный секундами ранее крик не исчез – тянулся вместе с нарастающей паникой. Доставшееся мне сердце колотилось о ребра, и я надавила на него пальцами. Кому ты принадлежало?

– Пора избавляться от навязчивых идей, – сказала мне Ванесса в прошлый вторник.

А если они не позволят мне от себя избавиться? Что тогда?

Глава 5

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виновата.

Я открыла глаза и стала искать цветной всполох твоего рубиново-красного сарафана, но не видела тебя. Папа не велел заходить далеко, и ты должна быть где-то рядом. Но ты меньше меня и способна забиться туда, куда я не пролезу. Гравий хрустел под ногами, пока я бежала. В обувь попал маленький острый камешек. Прихрамывая, я приблизилась к гигантской деревянной сове и села на землю. Ее распростертые крылья скрыли меня от горячего желтого солнца. Я расстегнула ремешок сандалий из блестящего пластика и выбросила галечник обратно на дорогу.

В безоблачном небе носились чайки, оповещая криками округу о том, как они голодны. И у меня засосало под ложечкой, когда мимо пробежал мальчишка с хот-догом в руке, оставляя за собой запах жареного лука и кетчупа.

Жара меня достала. Я подбежала к изгороди и, привстав на мысочках, посмотрела поверх нее, но тебя там не оказалось.

То и дело слышались удары металлических клюшек по шарам. Я перелезла через забор и оказалась на площадке для детского гольфа. В кармане звенели монеты, которые отец дал мне на два рожка с шоколадной стружкой, и я почти ощущала прохладу мороженого и как я сталкиваю пальцем шоколад на дно конуса, оставляя самое вкусное напоследок.

Я окидывала взглядом пандусы и закоулки, выискивая маленькую фигурку с неряшливым хвостиком на затылке и коленками в болячках. Если быстро не найду, придется позвать тебя по имени, и тогда я проиграла. Но ничего не поделаешь, придется, и тогда мы сможем купить себе по рожку.

Этот звук я различила сквозь грохот волн вдалеке и визг малышни на игровой площадке. Плач. Я медленно повернула голову и напрягла слух, стараясь отсечь все постороннее. Вот снова! Плач. Теперь я точно знала, где ты находишься, и бросилась к деревянному строению, в котором хранились клюшки и шары для гольфа. Я опустилась на четвереньки. Твердая земля царапала кожу, жесткая трава щекотала ноги. Я заглянула вниз.

– Нашла! – Я протянула руку, ты вложила свою маленькую ладошку в мою, и я помогла тебе вылезти. Твое лицо было в грязи, по щекам текли слезы.

– Сто лет искала. – Ты громко шмыгнула носом. – Думала, никогда не найдешь.

Я наклонилась, достала из джинсовой юбки платок и помогла тебе высморкаться.

– Нашла бы, – ответила я. – Обещаю, буду всегда тебя находить.

Глава 6

В спальню проник мутный свет. Я свернулась на боку, обняв подушку, и смотрела в окно на небо, которое по мере того, как медленно поднималось солнце, превращалось из розовато-лилового в серое, а затем в голубое. Сон был неспокойным. Яркие видения были побочным действием преднизона, который я принимала, и я это знала, но, проводя ладонью по пятке, почти ожидала, что смахну с ноги на измятую простыню песчинки. Крики чаек и запах хот-догов были очень живы в сознании.

После душа я втерла в кожу кокосовое масло, и мои пальцы прошлись по тонкому – не толще бумажного листа – шраму на груди. Эд Ширан пел «Город». Я подавила зевок и принялась наносить консилер на темные круги под глазами.

Мелодия телефона известила, что звонит отец, и я включила громкую связь.

– Думал, ты вчера заскочишь взять книги, которые я брал у Линды, чтобы отнести их в понедельник.

– Извини, пап, вылетело из головы. Весь день провела с мамой.

– Как она? – спросил отец.

– Нормально.

Отец с шумом выдохнул, и я почти увидела, как он сдвигает очки и трет переносицу. Такое впечатление, что ему не терпится услышать, что она без него не может, что отчаянно хочет, чтобы он к ней вернулся, но я не могу тешить его ложными надеждами.

– Почему бы тебе самому не спросить ее об этом?

– Это не так просто.

– Это очень просто, если ты ее по-прежнему любишь. Так любишь или нет? Папа, она заговорила о разводе. Ты должен это пресечь, пока не поздно. – Мой голос взлетел вверх.

Последовала долгая пауза, и он переменил тему:

– Я понимаю, Дженна, почему ты хочешь выйти в понедельник на работу, но меня беспокоит, что нагрузка будет для тебя непомерной. По-моему, слишком рано. Почему бы тебе не поработать со мной? Я за тобой присмотрю, и уходить ты сможешь, как только устанешь – никаких проблем.

– Со мной все будет хорошо. Линда и Джон за мной присмотрят. И работать я буду неполный рабочий день. – Этот разговор отец заводил миллионный раз. Я посмотрела на часы. – Мне пора.

– Спешишь в какое-нибудь приятное место? – с надеждой спросил он.

– Рейчел обещала заглянуть. – Мне ужасно не хотелось его обманывать, но от мысли о предстоящей встрече с родственниками донора у меня внутри все переворачивалось, и не было сил разбираться не только со своими чувствами, но еще и с чувствами родителей. Кроме того, я сильно подозревала, что они, как и Ванесса, не одобрят моего шага.

Автобус сначала трясся по городу, а затем выехал на шоссе и стал набирать скорость. За окном овцы щипали изумрудно-зеленую траву, а пасущиеся в поле коровы на таком расстоянии казались ростом с собак-далматинцев. Идиллический пейзаж, зато в салоне воняло дешевыми духами и было слишком жарко. Я встревожилась, что мне не хватит воздуха, и, постаравшись отвлечься от этой мысли, стала успокаивать дыхание. Снова попыталась представить, какой была мой донор. Том – тот человек, которому я писала, – упоминал о ней в ответном письме как о «своей дочери», из чего я узнала, что во мне бьется женское сердце. И мне не терпелось узнать сегодня больше об этой женщине.

Скрип тормозов вернул меня к действительности: на крутом повороте наш автобус подрезал серебристый кабриолет. Шофер нажал на клаксон и резко крутанул руль. Мы виляли по травянистой обочине, и меня мотало слева направо, голову больно колотило о стекло. В груди похолодело от страха. Мир вокруг померк, словно меня перенесло в совсем иное место. Возникло ощущение, что меня трогают за руку и трясут. Я простонала.

– Все в порядке, мы ни в кого не врезались. Вы не пострадали? – Голос успокаивал, и я внезапно вернулась в автобус и уставилась на солнце сквозь немытое стекло. На меня с тревогой смотрел пожилой мужчина, а остальные пассажиры ворчливо ругали идиотов водителей. Дыхание было прерывистым. На меня опять накатило, и я пожалела, что рядом нет мамы. Со мной все нормально. Нормально! Нормально! Я напомнила себе слова Ванессы о том, что мой страх от лекарств, но от этого он был ничуть не менее реальным. Ничуть не менее пугающим. Остаток пути в голове у меня гудело, и мне казалось, что меня крепко держали за руки – так крепко, что чужие пальцы впились мне в кожу.

Автобус остановился на ухоженной улице, в глубине которой стояли частные дома с эркерами. Судя по гугл-картам, мне предстояла двадцатиминутная прогулка, и я вышла из салона, рассчитывая частично снять напряжение. Ветер приносил аромат свежескошенной травы. Теплая погода поощряла автомобилистов помыть машины, а хозяев – заняться газонами. Из-под земли пробивались колокольчики и нарциссы.

Следуя проложенному на смартфоне маршруту, я повернула направо. Как только центральная улица осталась позади, дома стали меньше, они казались уже не такими ухоженными и стояли ближе к тротуару. Солнце здесь, казалось, тоже светило не так ярко. По улице, будто перекати-поле, несло шуршащий пакет, пока он не попал в забитый окурками водосток. Перед домом номер тридцать я удивленно остановилась: неужели моя донор обитала в таком жилище, на вид почти заброшенном?

Когда-то здесь была дорожка. Под пробившимися сквозь трещины в бетоне сорняками огромных размеров виднелись очертания серых плиток. Грязные окна были затянуты пожелтевшей сеткой, краска на деревянных наличниках облупилась. Я пробралась сквозь крапиву и нажала на кнопку дверного звонка, но, не услышав его звука, повторила попытку большим пальцем. Из соседнего дома донесся грохот, послышалась ругань, и на улицу выскочил маленький мальчишка – под носом засохшие сопли, на груди давно не стиранной майки жирные пятна от еды. Я улыбнулась ему, мальчишка показал мне два пальца, и я почувствовала, что краснею. Отвернулась к двери и постучала с такой силой, что заболели костяшки пальцев.

Дверь со скрипом отворилась. Мне открыла женщина с посеревшим от горя лицом, которое прорезали глубокие морщины тревоги, по ее плечам рассыпались волнистые светлые волосы.

Мы стояли словно громом пораженные – так подействовала на нас эта встреча. Потребность обнять ее была настолько сильной, что я спрятала руки в карманы.

– Здравствуйте. Вы Аманда? – Вопрос был совершенно лишним, все и так было ясно. – Я…

– О боже… – Она закрыла ладонью рот и, качая головой, отступила назад. Глаза ее округлились, и она захлопнула дверь.

Глава 7

Соседский мальчишка залился смехом, а я так и осталась стоять с разинутым ртом, слишком пораженная, чтобы пошевелиться. Я смотрела на закрытую дверь – на голые доски под облупившейся краской, на не совсем ровно прибитый номер дома. Изнутри доносился запах забившейся канализации. К горлу подкатила тошнота, я сжала зубы, прикусив при этом язык. Во рту возник привкус крови и унижения. Я неделями представляла этот день – нашу первую встречу. И никак не ожидала присутствия маленького сорванца, приплясывающего в стороне и выкрикивающего: «Неудачница!» Никогда я не чувствовала себя такой маленькой и жалкой.

Ощущая, как пылают мои щеки, я порылась в сумочке и достала смятый клочок бумаги с адресом. Все верно – это тот самый дом. Как теперь поступить? Дверь снова скрипнула. На этот раз на пороге показался темноволосый краснощекий мужчина.

– Дженна? – Он протянул мне руку. Его ладонь была теплой и влажной. – Простите за Аманду. Я подумал, что, если отправлю ее открыть вам дверь, ей будет легче держать себя в руках. Перед встречей с вами она очень нервничала, но ваши волосы вызвали у нее настоящее потрясение. Понимаете?

Я коснулась ладонью затылка. Я понятия не имела, что он имеет в виду, и уже собиралась спросить, как он снова заговорил:

– Я Том, но вы об этом уже догадались. Входите, пожалуйста.

Сердце у меня колотилось о ребра, словно узнав его голос. Я переступила порог. К глазам ни с того ни с сего подступили горячие слезы, но я сдержалась и не расплакалась.

– Чувствуйте себя как дома.

В середине ковра я заметила полосу, которая была темнее, утоптаннее и засаленнее, чем все остальное, – результат многолетнего хождения по этому месту. Двигаясь по коридору, я вдруг осознала, что иду по стопам своего донора. Наступаю на пол там же, где она. Меня поразила немыслимость происходящего.

В гостиной было душно. Сквозь стекла окон пробивалось солнце, тянуло запахами с кухни. Аманда утопала в кресле с цветочной обивкой.

– Простите меня, Дженна. – Она не могла на меня смотреть, а Том, наоборот, не сводил взгляда с моего лица.

– Хотите чаю? Я могу заварить, – предложил он.

– С удовольствием. – В этой духоте я предпочла бы стакан воды, но понимала, что ритуал кипячения воды и заварки чая сделает происходящее более обыденным, чем-то в порядке вещей. Том направился к двери в дальнем конце гостиной. Я же ухватилась за свой шарф и оттянула его от шеи, чтобы было легче дышать, но все же не сняла, будто закрывающая шрам ткань могла скрыть причину моего появления в этом доме. Вот уж глупость. Ведь эти люди ни о чем не забыли.

Я пожалела, что не принесла никакого подарка – ни шоколада, ни цветов – ничего такого, что помогло бы растопить лед. Конечно, я думала об этом. Но мне не хотелось показаться неделикатной. Тот подарок, который они сделали мне, не мог сравниться ни с чем на свете. Но, придя к ним с пустыми руками, я почувствовала себя невежей. Я кашлянула. Аманда подскочила, словно забыла о моем присутствии.

– Том скоро вернется. Располагайтесь удобнее. – Она говорила так тихо, что я боялась пошевелиться, чтобы не пропустить ни слова.

– Спасибо. – Я поставила сумочку на пол и огляделась. Обои с изображением цветов магнолии потемнели от старости. Стоящий в углу телевизор с плоским экраном был покрыт толстым слоем пыли. Под окном виднелась большая китайская ваза. Заляпанный пятнами стеклянный журнальный столик опирался золотистыми ножками на выцветший коврик с желтовато-зеленым узором. Мебель оказалась солидной. Дорогой. Не такой, какую можно было ожидать увидеть, глядя на фасад дома. На стенах висело несколько написанных маслом небольших картин.

– Какая прелесть! – Я подошла к одной из них, чтобы рассмотреть получше. Две девочки, держась за руки, стояли у кромки океана в набегающих волнах, переливающихся в лучах маслянисто-желтого солнца. Брызги воды навсегда застыли на их смеющихся лицах. – Очень хороши. Они все кисти одного художника? – Я перешла к следующей картине. Вверху была изображена чайка в полете, а внизу, на песке, к земле припала маленькая девочка и, глядя на птицу, загораживала пухлыми ручонками пакетик с чипсами.

– Это я рисовала, – ответила Аманда.

– Вы очень талантливы. Мне всегда хотелось рисовать, но в моей квартире так и не нашлось места для мольберта. Хотя я пытаюсь делать какие-то наброски. – Меня подмывало спросить, рисовала ли также и ее дочь, но я побоялась затронуть эту тему, чтобы не расстроить ее еще сильнее. – С вами не сравнюсь. – Мой голос прозвучал громче, чем я предполагала, прокатился по комнате и показался совершенно неестественным.

На полке над газовым камином в окружении фотографий стоял серебряный наградной кубок. Когда я подошла поближе к смотревшему на меня множеству лиц, сердце у меня екнуло. Неужели одна из запечатленных на снимке девушек – мой донор?

Мой взгляд остановился на викторианской рамке рядом с фотографией Тома с рыбой и удочкой. Я взяла ее в руки – рамка была тяжелее, чем казалась, и, чтобы удержать ее на весу, потребовалось усилие. В объектив, обнявшись, смотрели две девушки. У той, что стояла слева, была мальчишеская стрижка, и волосы окрашены в красный цвет. Я потянулась к своим волосам. Неудивительно, что Аманда испытала потрясение, когда открыла дверь и увидела меня.

– Это ваша дочь? – спросила я, не сомневаясь в ответе.

– Да. Калли.

– Калли. – Я покатала слово на языке. Как ты умерла, Калли? В комнате было жарко и душно, но кожа у меня на руках покрылась мурашками, и я не могла сдержать дрожь.

Глава 8

– Кто это рядом с Калли? – Я пригляделась ко второй девушке на фотографии. У нее были длинные пепельные волосы. Когда я рассматривала ее лицо, меня не покидало ощущение, что эта девушка мне знакома, хотя я сомневалась, что мы когда-нибудь встречались.

– Это Софи, наша младшая дочь.

– Она здесь? – Я посмотрела через плечо, почти ожидая, что девушка сейчас появится.

– Нет. – Голос Аманды дрогнул. – Ее мы тоже потеряли.

– Простите. – Я аккуратно вернула фотографию на полку. Футболка прилипла к телу, и я отлепила ее от живота. Казалось, из комнаты выкачали весь воздух, и я не могла понять, как Аманда выдерживает здесь в своей шерстяной кофте. Вероятно, она потеряла способность чувствовать – во всех смыслах этого слова.

Мы неловко молчали. Ком в горле становился все плотнее. Казалось, можно было залезть внутрь пальцами и достать его. Послышалось бренчание посуды. Я вскочила на ноги, и в это время в гостиную вошел Том с серебряным подносом, на котором звякали друг о друга чашки и блюдца.

– Присаживайтесь, Дженна. Чувствуйте себя как дома.

Том улыбнулся, и я решила, что его улыбка искренняя, более искренняя, чем моя. Мне отчаянно хотелось уйти, оставить этих людей, потому что я не знала, как их утешить.

– Угощайтесь. – Том подхватил кубик сахара и с плеском опустил его в свою чашку. – Печенье?

– Спасибо. – Я взяла песочное печенье, но была слишком взволнованна, чтобы есть, поэтому положила его на коленку и, слизнув с пальцев сахар, всеми силами старалась подавить панику. Ужасно! Я никогда не была мастером светских разговоров, и хотя не хотела ходить вокруг да около причины своего появления в этом доме, не могла и сразу же броситься ее обсуждать. Я беспокойно смотрела по сторонам и ерзала на стуле.

– Чья это награда? – Я показала на полку над газовым камином.

– Тома, – быстро ответила Аманда. Я решила, что она благодарна мне за то, что мы пока не заговариваем о Калли.

– Мой отец всю жизнь играет в гольф.

Отец играл с Джоном по субботам после обеда. Мать с Линдой в это время иногда ходили по магазинам. Его клюшки до сих пор лежат в ее гараже. Наверное, он скучает по игре, и ему их недостает. Хорошо бы он начал снова играть, но таковы последствия разрыва человеческих отношений. Люди оказываются по разные стороны баррикад и теряют друзей.

– Я поздно начал, – сказал Том. – А три года назад перенес инфаркт. Но посчитал, что слишком молод для долговременных проблем с сердцем, и заполучил второй. Некоторое время был на волосок от смерти – врачи считали, что я не выберусь. Калли и Софи перепугались. Софи каждый день допрашивала меня – что я ел, что пил, жила в постоянном страхе, что я вот-вот умру.

– Мы все боялись, – прервала его Аманда.

– Знаю. Я бросил пить и курить, приучил себя к быстрой ходьбе, стал играть в гольф. Но это занятие нравилось мне куда меньше, чем рыбалка со старшим братом Джо в прежние времена. Сидя у реки, клюшкой не помашешь, не тот эффект для здоровья. Трудно соблюдать режим, если он тебе не нравится. Вот Аманда со своей йогой – каждый день встает в шесть утра и занимается, а я больше не делаю упражнений.

– А надо бы. Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится, Томас. – Лицо Аманды горестно скривилось.

– Никуда я не денусь. – Том потянулся к ней и убрал с ее щеки волосы. – Останусь с тобой. – Этот жест был настолько естественным и интимным, что у меня сдавило грудь.

– Странная игра гольф, – продолжал Том. – Проходишь за мячом много миль. Хорошо одно – не сидишь дома. Я провел так много времени лежа, отдыхая, что, казалось, оторвался от мира. Аманда сказала, что мне необходимо хобби, чтобы себя занять. Без нашего бизнеса я как-то потерялся. На время моей болезни бразды правления взял мой брат Джо. Предполагалось, что на время, но я так и не вернулся к делам. Мне нельзя подвергаться стрессу. Мне сказали, я подчинился. – Говоря это, он улыбнулся Амалии.

– Чем вы занимались? – Я была рада, что Том оказался таким разговорчивым.

– Торговал автозапчастями. Мой отец был сборщиком металлолома. В отличие от Аманды я не родился в богатстве. Когда мы начали встречаться, ее родители пришли в ужас. Не могу сказать, что они и потом прониклись ко мне. Сейчас они живут во Флориде. Я, конечно, не завидная пара. Рос в муниципальном районе. Мать была уборщицей, отец – сборщиком металлолома. Но Аманда во мне что-то нашла. Согласись, дорогая.

– И до сих пор нахожу. Ты хороший человек.

– Сначала я продавал страховки, но, когда отец скончался, оставив нам с Амандой мастерскую, а старшему брату Джо дом и деньги, я подумал: почему бы не попробовать? Дело свернулось после смерти Калли. Не было сил продолжать. С Джо вы еще познакомитесь, он завезет Аманде рецепт, по которому повторно отпускают лекарства. Он для нас настоящая находка. Не знаю, что бы мы без него делали.

Аманда насупилась и, заметив, что я на нее смотрю, объяснила:

– Болезнь Томаса стала для меня настоящим кошмаром. Когда врачи предупредили, чтобы я готовилась к худшему, я была сама не своя. И когда он выписался и вернулся домой, просто замучила его своими заботами.

– Уж это точно. Брызгала повсюду «Деттолом», чтобы исключить мои контакты с микробами. Представляю, какой это стресс, если близкий человек тяжело болен.

– Я едва справлялась. – Аманда заправила прядь волос за ухо. – У нас обо всем заботился Том, и вдруг все свалилось на меня. Я даже не знала, когда меняют контейнеры для мусора. Пришлось во все вникать.

– Тебе прекрасно удалось держать хозяйство в порядке, – заметил Том.

Аманда грустно покачала головой и спросила:

– Как родители пережили вашу болезнь?

– Судя по всему, она их развела. Когда я заболела, они расстались.

– Как жаль! – посочувствовала Аманда. – Может, все еще утрясется?

– Надеюсь.

– Не исключено, что теперь, когда вы выздоравливаете, им нужно отдохнуть друг от друга, – предположил Том. – Когда я пошел на поправку, Софи укатила на несколько недель – отправилась путешествовать. Прискорбно, но мы больше никогда не были так близки, как тогда. Она проводила больше времени со своим приятелем, чем с нами. Девочка росла, и, вероятно, отдаление от нас стало частью ее взросления. Каждый идет своим путем. Согласны?

– Вероятно. – Я кивнула, однако подумала, что в разрыве моих родителей есть нечто большее, чем то, что они мне рассказали.

– Так вы ветеринарная сестра и живете в центре города?

Я обрадовалась тому, что Том переменил тему разговора.

– Приятно, что вы находитесь так близко от нас. В больнице пришли в ужас, узнав, что мы получили письмо непосредственно от реципиента. Советовали не встречаться, но я подумал…

– Мне безразлично, что там говорят, – вырвалось у Аманды. – Вы к нам пришли, и у меня такое ощущение, что вместе с вами находится часть Калли. В этой комнате. Невероятно!

Атмосфера переменилась, наполнилась теплом. И когда мы встретились с Амандой глазами, я ощутила, что между нами установилась новая связь. Она расплакалась, и я почувствовала, что у меня тоже потекли по щекам слезы.

– Она спасла вам жизнь. Наша маленькая девочка… – Голос Тома сорвался.

– Направляясь к вам, я приготовила речь. – Я смахнула слезы кончиками пальцев. – Но вот я здесь и говорю… спасибо. Этого недостаточно, но я не могу выразить, насколько благодарна. И мои родители тоже. Такой бескорыстный шаг. Не могу себе представить…

– Невыносимо подумать, что другим родителям пришлось бы страдать, как нам. Я хотела поступить, как должно, сделать правильный выбор. – Аманда вынула из рукава платок и в тишине высморкалась.

А я лихорадочно подыскивала слова. Хоть какие-нибудь слова. Часы тикали, Аманда шмыгала носом, и в итоге заговорил Том:

– Калли тоже жила в центре. Такое совпадение.

– Моя мама утверждает, что не существует такого понятия, как совпадение. События либо случаются, либо не случаются. Она всецело верит в судьбу. Или верила… до того, как… – Я запнулась, понимая, насколько бестактно звучат мои слова. Судьба или не судьба, но случается такое, что невозможно постичь.

– У вас есть братья или сестры, Дженна? – спросил Том.

– Нет. Я единственный ребенок в семье. Но мне всегда хотелось иметь младшую сестренку, за которой я могла бы ухаживать. – Мой взгляд упал на фотографию, где Калли была изображена с Софи, и я вздрогнула: снова сказала глупость.

Но Аманда немного оживилась:

– Калли тоже хотела сестру. Оберегала Софи. Всегда приходила на помощь. Если сестра застревала на вершине горки и боялась спуститься или терялась в супермаркете, Калли тут как тут. Они были очень близки. Правда, Томас?

– На первый взгляд похожи как две капли воды, но по характеру совершенно разные. Интересно было наблюдать, какая между ними установилась связь. Мы с Джо тоже росли вместе, и, когда были совсем юными, он заботился обо мне. Родителям приходилось много работать. Так же получилось у Калли с Софи.

Я проглотила застрявший в горле ком и наконец решилась:

– Вы не будете возражать, если я спрошу, как умерла Калли?

Атмосфера в комнате сгустилась, Том со стуком опустил чашку на блюдце, и я, заметив, как он сжал пальцы, с замиранием ждала ответа.

Глава 9

– Калли погибла в автокатастрофе, – сказал Том, а лицо Аманды съежилось, словно из него вынули скулы. Она принялась раскачиваться на стуле. – Может быть, хочешь лечь? – спросил Том. И, когда она кивнула, не в силах произнести ни слова, взял ее под локоть и помог встать.

В моей голове роились мысли и чувства. С одной стороны, я хотела попросить Аманду остаться, заверить, что у нас нет необходимости говорить о Калли, с другой – меня ярким горячим пламенем жгло желание узнать больше о смерти ее дочери, и это не позволило произнести слова, которые следовало сказать. Я безвольно наблюдала, как она, шаркая ногами, идет к двери. Том обнимал ее за талию, она опиралась на него. И еще долго слышались ее неверные шаги, когда они поднимались по лестнице.

Оставшись одна, я бросилась к окну и, рванув в сторону плотную занавеску, стала давить на раму, пока она, хлопнув, не открылась. Я стояла и вдыхала свежий бодрящий воздух, словно пловец, вынырнувший на поверхность после погружения.

У меня над головой поскрипывал потолок – это Том возвращался, спускаясь по лестнице.

– Для меня это слишком больно, – сказал он, появившись в гостиной со стопкой фотоальбомов, которую положил на пол, где она тут же развалилась. На потертый ковер выскользнули отдельные снимки. Встав на колени, я подхватила меньшую копию того, что стоял на камине, – изображение Калли с Софи. Я не могла отвести от него взгляда.

– Мы напечатали много таких, хотели сделать рождественские открытки, – объяснил он. – Возьмите, если хотите.

– Спасибо. – Аккуратно спрятав снимок в сумочку, я стала разглядывать другие фотографии. В груди у меня щемило: передо мной разворачивалась короткая жизнь двух девушек.

Том долго молчал, а когда заговорил, слова падали медленно и тяжело, как свинец:

– Мы поехали на свадьбу к дочери нашего давнего соседа: я, Аманда и Калли с Натаном.

– С Натаном?

– Это жених Калли. Славный парень. Они были вместе пять лет. Мы считали, что ей слишком рано сходиться с мужчиной, но Натан о ней по-настоящему заботился, оберегал. В тот вечер ребята заехали за нами, и я заметил, что они мало разговаривали по дороге. И на свадьбе были какими-то тихими, хотя мы не очень-то их слышали в шуме и гвалте, которые устроил там диджей. Грайм – кажется, так Калли называла этот стиль – определенно не в нашем вкусе. Для нас было большим облегчением, когда диджей приглушил звук, чтобы дать собравшимся поесть. Мы с Амандой проголодались, но Калли с Натаном сказали, что пока подождут. Когда мы вернулись к столу, их там не было, и мы решили, что они опять пошли танцевать. И лишь когда диджей объявил танец счастливых новобрачных, мы поняли, что наши молодые исчезли. Не знаю, когда они уехали. Мы проверили туалеты, затем вышли на улицу – посмотреть, не решили ли они подышать свежим воздухом, и тут заметили, что их машины нет. Я пытался им звонить, но никто не отвечал. Вот тогда я встревожился. Это было не похоже на Калли – исчезнуть, не попрощавшись. – Лицо Тома страдальчески скривилось. – Больше я живой ее не видел.

– То есть авария… – Я запнулась, понимая, какими бесчувственными могут показаться мои слова. – Все случилось по дороге домой?

– Нет. Не сумев дозвониться, мы взяли такси и поехали к ним. Машины возле дома не оказалось, но свет горел. Нам открыл Натан и объяснил, что у него разболелась голова и он вернулся домой на такси. Неудивительно, заметил я, в таком-то гвалте. Автомобиль он оставил Калли, потому что она сказала, что хочет задержаться с нами. Он ей тоже звонил, но и ему она не ответила.

– Как вы поступили?

– Натан был в панике – собирался немедленно ее искать. Но я попросил его остаться на месте и обзвонить всех ее друзей – в том числе Сару и Криса с работы – и больницы. Машины у Натана не было, и я хотел, чтобы он был дома на случай, если Калли объявится. Сами мы поехали домой на такси. Возможно, они поссорились, а Натан не признается, сказал я Аманде. Будем у себя, может, Калли приедет к нам. В школе у дочери было много друзей, но, сойдясь с Натаном, она почти никуда не выходила одна. Они постоянно были вместе. Как будто приклеилась к нему, говорил я.

– Они часто ссорились?

– Господи, никогда! Я вообще не слышал, чтобы Натан повышал голос. И нам в голову не приходило, что они могли поругаться. Но они весь вечер были такими тихими, и мы старались понять, что бы это значило. Представить все возможности. – Том помолчал, а когда заговорил вновь, его голос звучал гораздо тише: – Зазвонил телефон, и у меня похолодела кровь: я не ждал хороших новостей. Звонили из больницы. Калли нашли на газоне в Вудхейвене. Машина врезалась в дерево. Калли… – Том сглотнул застрявший в горле комок. – Калли вылетела через лобовое стекло. Когда мы приехали в больницу, она была едва жива. – Он прижал к векам кончики пальцев, словно пытался прогнать ужасную картину.

– Вудхейвен? Это то место, где играли свадьбу? – Примерно в сорока милях. Мы с Сэмом как-то проезжали там, возвращаясь с побережья, и остановились выпить сидра в пабе в виде бунгало на травяном газоне. В парке было много деревянных скамеек и ярких разноцветных зонтов.

– Нет. Свадьбу играли совсем в другой стороне. У Калли не было причин оказаться в Вудхейвене.

– Натан не мог подсказать, почему так случилось?

– Он был безутешен. И сбит с толку не меньше нас. Полиция задавала вопросы по поводу психического состояния Калли: не могла ли она сознательно направить машину в дерево? – Краска отхлынула от лица Томаса. – Видите ли, она не была пристегнута ремнем безопасности. – Теперь он заметно дрожал. – Трудно представить, в каком надо быть упадке духа, чтобы сотворить с собой такое. Только это не о нашей Калли, она была совершенно счастлива. Если бы было по-другому, мы бы об этом знали. Вы согласны?

– Конечно. – Я коснулась его руки.

– Я думаю так: она вывернула руль, чтобы на кого-то не наехать. На животное, выскочившее прямо перед капотом. Это очень характерно для Калли – для нее было совершенно невозможно причинить другим боль. На дороге не было следов торможения, но полицейские сказали, что так бывает, если асфальт мокрый. – Том открыл коричневый кожаный альбом, перелистал страницы и, вынув снимок, протянул его мне. – Вот Натан.

Осторожно, сознавая, что кончики пальцев могут оставить на фотографии следы, я взяла ее за уголок и положила на ладонь. На меня смотрел высокий, смуглый, симпатичный парень. Взглянув на его вьющиеся волосы и шоколадные глаза, я почувствовала, как у меня затрепетало глубоко в груди. На снимке Натан и Калли стояли на запорошенной снегом лужайке. На заднем плане, несмотря на зиму, деревья и кусты были в ярких цветных точках. Калли прижалась к груди Натана щекой и смотрела на него с обожанием.

– Вы поддерживаете с ним отношения?

– Нет. Он был вне себя от горя. И, если честно, я ему тогда нагрубил. Утверждал, что он не мог не знать, что Калли с нами нет, практически обвинил во лжи. А тут еще полиция со своими вопросами. – Том покачал головой. – Я не хотел его обидеть – знал ведь, как сильно он любил нашу дочь, но эмоции взяли верх. Наверное, хотел найти виноватого. Ужасно. На похоронах Калли мы не сказали друг другу ни слова, а на поминки он не пришел. Потом я извинился, и, когда через несколько месяцев он завез ее вещи, мы выпили чаю. Но разговор получился неловким. А ведь раньше… до того… он был мне как сын. – Голос Тома от волнения дрожал.

– Здесь они выглядят счастливыми.

– Так и было. Он в ней души не чаял. Это их первое Рождество.

– Где они снимались? Симпатичное место. – Я перевернула фотографию, но на обороте надписи не оказалось.

– Дома. Раньше у нас было красиво. Калли нравилось ухаживать за садом, а не сидеть взаперти. Мы-то с Амандой в садоводстве совсем ничего не смыслим.

Я посмотрела сквозь стеклянную дверь на небольшой мощеный дворик.

– Не здесь, – объяснил Том, заметив мое недоумение. – Раньше мы тоже жили в центре, но после того, что случилось с Калли, и крушения бизнеса больше не могли тянуть ипотеку и переехали сюда.

– Простите. – Я не могла себе представить, сколько им пришлось пережить за год.

– Есть гораздо более неприятные вещи, чем потеря денег. – Том коснулся моей руки. – А мы выкрутились. Были кое-какие накопления, выручает оставшаяся с прежних дней страховка, которая дает небольшой доход. Пусть сейчас мы на мели, но пятьдесят лет – не тот возраст, чтобы окончательно отказаться от работы, и я планирую чем-нибудь заняться, если найду место. Хотя на меня уже смотрят, как на динозавра, да и Аманду не хочется оставлять одну – она такая слабая.

Том забрал снимок, а я вернулась к первой странице альбома. Калли и Софи, но гораздо более юные, позировали на золотистом песке. За ними блестело море, с неба обжигало оранжевое солнце. Девочек можно было принять за близняшек: одинаковые светлые волосы, одинаковые желтовато-зеленые купальники.

– Им нравилось на побережье. Софи плавать не умела, но любила бултыхаться в воде. Каждый год они закапывали меня в песок.

Следующая фотография могла сойти за поздравительную открытку: родители с красивыми дочерями на фоне рождественского дерева. Светили огоньки гирлянды, на ветвях были симметрично развешаны серебристые украшения. Калли и Софи держали в руках блюдо с имбирными пряничными человечками.

По сравнению с фотографией Том почти не изменился. Похудел, в глазах не было улыбки, но он был вполне узнаваем. Но чтобы понять, что рядом с ним Аманда, мне пришлось поднести фотографию к глазам и всмотреться в изображение. Лицо более округлое и гладкое, волосы пышнее и отливают цветами меда и жженого сахара. На шее искрится кулон в виде звезды – рубины и бриллианты сияют так же ярко, как ее улыбка. Когда Аманда открыла мне дверь, я решила, что ей за пятьдесят, но сейчас подумала, что ей должно быть лет на десять меньше. Горе ее иссушило.

На последнем фото в альбоме были Калли с Натаном. На нем – желтый галстук, кремовая гвоздика в петлице. На ней – элегантное длинное красное платье в блестках, которое должно было диссонировать с ее крашеными малиновыми волосами, но почему-то хорошо с ними сочеталось. Они сидели за круглым столом, в центре которого помещался искусно составленный букет. Но не он, а лицо Калли привлекло мое внимание. Я с удивлением взглянула на Тома. Он вздохнул.

– Неудачный снимок. Совсем ее не красит. В тот день Калли ударилась на работе о шкаф. Она бы его стерла, если бы увидела, но это последнее ее фото, которое мы сделали.

– Снято вечером, перед тем как она погибла?

– Да.

Калли сидела, отвернувшись от Натана и наморщив лоб. Она то ли была поглощена своими мыслями, то ли смотрела на что-то, что не попало в объектив фотоаппарата. Густая косметика не могла скрыть синяк под глазом и распухшую щеку.

Глава 10

– Калли так и не пришла в сознание, – продолжал Том.

Фраза повисла между нами. С таким же успехом эти слова мог произнести мой отец обо мне. Я посмотрела Тому в глаза.

– И как вы поступили? Подписали согласие на донорское изъятие сердца?

– Она бы этого хотела. Я с вами откровенен, Дженна. – Том сжал мне руку, и у меня по телу разлилось ощущение теплоты. – Мне приятно сознавать, что Калли спасла вам жизнь. И я думаю, для Аманды хорошо, что вы здесь – это может хоть немного вытащить ее из черноты. Во всяком случае, это надежнее, чем чертовы таблетки, которыми ее пичкают врачи. От них у нее лишь упадок сил, но никакого подъема настроения. Она ни с кем не разговаривает, не выходит из дома. Знакомство с вами и уверенность, что часть Калли продолжает жить… – Он похлопал меня по руке. – Я рад, что вы приехали.

– Я тоже рада, – ответила я. И это было правдой.

– Надо посмотреть, как там Аманда. – Том пересек гостиную, но теперь не прежней целенаправленной походкой, а мелкими, неторопливыми шагами, шаркая по полу подошвами. Он, казалось, хотел что-то добавить, а подойдя к двери, обернулся и привалился к косяку: – Ну почему все так случилось? Вопросы, вопросы. Аманда, оглушенная лекарствами, по ночам спит, а я ломаю голову. Почему они уехали со свадьбы? Как Калли оказалась в Вудхейвене? Почему Натана не было рядом с ней? Готовясь к похоронам, мы с ним об этом заговорили. Он разрыдался и сказал, чтобы я перестал об этом твердить, иначе сойду с ума. Но я-то плакать не мог – настолько был зол. Знал, что Натан прав: даже если мы выясним, как погибла Калли, дочь нам не вернуть. – Том покачал головой. – Никогда не понимал, что американцы подразумевают, когда упоминают катарсис… Извините. – Он пошаркал ногой по ковру.

– Вам не в чем извиняться.

– Аманда не может об этом говорить. Не в состоянии. Утверждает, что знание не принесет покоя. Покой придет лишь в одном случае – если Калли вернется. Но это невозможно. Наверное, она права. Не знаю. Но это так мучительно – оставаться в неведении. Я даже проверил ее мобильный телефон, когда Натан его вернул, хотя понятия не имел, что искал. Может быть, она просто любила погонять? Мне этого никогда не узнать. – Губы Тома скривились, и мне на какое-то неприятное мгновение показалось, что он вот-вот расплачется, но он наклонился и подобрал с пола невидимую нитку. А затем, понурив плечи, вышел в коридор. Больше всего на свете мне хотелось ему помочь, но как это сделать? И что сказать?

– Вот уж чего человек никак не предполагает, так это того, что ему придется хоронить своего ребенка. – Эти слова сорвались с губ вернувшегося в гостиную Томаса, словно он больше не мог держать их в себе.

– Это совершенно неправильно, – начала было я, но он сел и продолжал говорить:

– Церковь была переполнена – обычное явление, когда умирают молодые. А Аманда хотела, чтобы присутствовали только родные. Похоронить дочь в тесном кругу. Никому из нас не хотелось вести светские разговоры, но весть облетела округу, и я в итоге обрадовался, что нашей дочери пришли оказать уважение столько людей. Ее коллеги. Даже прежние школьные друзья. Я думал, что, сойдясь с Натаном, она со многими перестала общаться, но нет, явилось столько народу. Мы не всех узнавали, и сейчас бы я не взялся сказать, с кем мы тогда виделись, – все происходило будто в тумане. Звучала композиция «У меня есть мечта» квартета «АББА» – любимая песня нашей дочери. На поминки в паб пришли совсем немногие – только чтобы выпить по рюмке. И мы вздохнули с облегчением, когда остались одни.

– Представляю, что вам пришлось пережить. – Сама я была всего на одних похоронах – и то маленькой, когда ушла из жизни моя бабуля. Никогда не забуду тот озноб, который я испытала в храме, и запах восковых свеч.

– Тот день вообще был ужасным, – продолжал Том, и я заметила, как задергалась его щека. – Вернувшись с похорон, мы обнаружили, что в доме все перевернуто вверх дном. Полицейские сказали, что это обычное дело. Можете себе представить, что на свете живут люди, которые добывают деньги, проникая в дома, когда хозяева хоронят родных? Как их только земля носит? Аманда обезумела от горя. Но мы все равно решили переезжать – упаковать вещи, уехать вон из центра и начать все сначала. Но память… она с тобой, куда бы ты ни делся. От нее не скроешься.

– Сочувствую. У вас много украли?

– Взяли из сейфа наличные. Украшения – у Аманды было несколько хороших вещиц. Сделанная на заказ звезда с рубинами и алмазами стоила кучу денег, но в тот момент все это нам казалось неважным. Вещи – дело наживное, а человека не вернуть.

В комнате повисло молчание. Где-то вдалеке лаяла собака. Том подавил зевок. Солнце переместилось на небе и теперь светило с задней стороны дома. Теплый золотистый отсвет проникал сквозь грязное дверное стекло и разливался по дивану, на котором сидел замолчавший хозяин. Луч коснулся его головы, и сквозь жидкие волосы стала видна кожа – бледная и дряблая. Он показался мне старше, чем в тот момент, когда я пришла. Я сочувствовала ему от всей души. Не могла представить, что он должен испытывать, потеряв двух дочерей. Мне хотелось узнать, что случилось с Софи, но для одного раза с него явно было довольно. Я поднялась.

– Мне пора. Могу я зайти в ванную или это разбудит Аманду?

Том выпрямился и поднял голову:

– Она приняла снотворное. Теперь ее разбудит только землетрясение. Дверь напротив верхней лестничной площадки.

Наверху я скользнула мимо открытой двери, за которой, судя по всему, находилась спальня Аманды и Тома. Там царила темнота, и наружу сочился кисловатый запах.

– Нет, нет, нет, – бормотала Аманда, и я, повинуясь инстинкту, подошла к ней.

Из-под ночной рубашки торчали острые ключицы – она выглядела еще более худой, чем в гостиной, закутанная в кофту. Казалось, ее тело не рассыпалось лишь благодаря опутавшим его нитям горя, но она так сильно мотала головой, что я испугалась, что они порвутся и не останется ничего, что бы держало ее на свете. Я стала успокаивать ее словами, которые Аманда не могла услышать, отвела с впалых щек влажные волосы.

Мне трудно было от нее оторваться, но я на цыпочках вышла на лестницу. Заглянув в соседнюю комнату, увидела, что все помещение забито коробками. Стены бледно-розовые, обои с нарисованными на них кроликами местами отклеились. Не задернутые до конца сиреневые занавески на окнах были настолько тонкими, что не препятствовали свету. Последней хозяйкой здесь явно была маленькая девочка, и я не могла вообразить, с какими чувствами Аманда и Том переступали порог – слишком многое здесь навевало тяжелые воспоминания. На одной из коробок лежала кукла, и я подумала, не принадлежала ли она Калли или Софи. И хотя надо было идти в ванную, невольно потянулась к игрушке. Коснулась похожих на проволоку волос и ощутила подушечками пальцев их грубоватую жесткость.

Я провела рукой по картонной коробке и, хотя понимала, что этого делать не следует, не удержалась и приподняла крышку.

– Вы там в порядке? – раздался громкий шепот хозяина. Под его тяжелыми шагами скрипнули ступени лестницы.

Я метнулась в ванную и, тяжело дыша, стояла, прислонившись спиной к двери. Подумать только, меня чуть не застали роющейся в вещах Калли!

Звякнул дверной звонок, и шаги Тома стали затихать. Я дернула цепочку смывного бачка и открыла кран. А когда была уже на середине лестницы, из гостиной донесся сердитый шепот.

– Она никак не может узнать, – почти прошипел Том, и я застыла на ступени.

– Ты знаешь, как я к этому отношусь. – Слова незнакомца были полны негодования.

– Что сделано, то сделано, и больше не о чем сожалеть. – Голос Тома звучал твердо.

Моя сумочка осталась в гостиной, и я не могла уйти из дома, не заглянув туда. Поэтому стала нарочито громко топать ногами, чтобы предупредить мужчин о моем появлении. Голоса замерли, и, когда я открыла дверь, Том сделал шаг в сторону от человека, с которым только что спорил.

– Дженна, – произнес он ровным голосом. – Познакомьтесь, это мой брат Джо.

Мужчина обернулся, ожег меня взглядом, и я почувствовала на своей коже миллион невидимых муравьев.

Глава 11

– Мне пора, – пробормотала я, обходя мужчин стороной, подобрала с пола сумочку и повесила ее на плечо.

– Я очень рад, Дженна, что вы пришли. – Том взял мои руки в свои. – А теперь позвольте Джо подвезти вас домой. На автобусе трястись долго, а вы, судя по вашему лицу, сильно устали.

– Я в порядке. Право, не стоит беспокоиться… – Я сделала шаг к двери.

– Никакого беспокойства. Джо заглянул только для того, чтобы передать рецепт для Аманды. Ты ведь не против, Джо?

Повисла пауза, во время которой Джо внимательно меня изучал, и было слышно лишь тиканье часов. Наконец он ответил:

– Разумеется, не против. Только подсказывайте, как ехать.

– Я не знаю отсюда дороги. – Я не собиралась предлагать ему воспользоваться гугл-картами в моем телефоне. Меня вовсе не прельщала перспектива сидеть в машине в неловком молчании. – На автобусе будет проще.

– В одной из коробок Калли наверху лежит спутниковый навигатор, – сказал Том. – Мы купили эту штуковину ей на Рождество. Поднимусь возьму. Все равно нужно проверить, как там Аманда.

– Пожалуйста, не стоит… – начала я, но он ушел.

Внутри у меня все похолодело. Я боялась, как бы Том не заметил, что я открывала коробку, и не могла вспомнить, закрыла ее или нет. Погруженная в эти мысли, я буквально подпрыгнула, когда Джо заговорил:

– Не знаю, как много вам удалось услышать, прежде чем здесь объявиться. – Он показал на дверь.

Его взгляд буравил меня насквозь, и мне пришлось признаться:

– Слышала, как кто-то сказал: «Она не сможет узнать». Я не подслушивала. – Мой тон стал таким, словно я оправдывалась. – Меня ваши дела не касаются.

– Мы говорили о вас, – отрезал Джо, и я моментально обмякла. – Том не хотел, чтобы вы узнали, что я возражал против вашего прихода. Чтобы вам не стало неловко. Видите ли… – Он опустил взгляд, потом снова посмотрел на меня. – Буду откровенен, я был не в восторге, когда узнал… ну вы понимаете… Страшно было подумать, как искромсали бедняжку Калли. Я пришел в бешенство, когда Том сообщил, что получил от вас письмо. Возмутился: какой же это эгоизм пытаться связаться с ним и Амандой без их согласия, тем более когда у них такое горе.

– Простите меня, пожалуйста. – Я тяжело опустилась на диван и уронила голову на руки.

– Хотя, получив от вас письмо, он как будто даже взбодрился. Когда мы росли, я старался опекать Тома, и, видя, в каком он теперь состоянии, почувствовал себя бессильным. Словно не справился со своей ролью старшего брата. И, когда от вас пришло письмо, невольно направил на вас часть своей злости.

– Я решилась сделать письмо чуть более личным, чтобы Том и Аманда немного узнали обо мне и моей семье. О том, как мы все им благодарны. Надеялась, что это их тоже поддержит. Хотя бы самую малость. Не могла себе представить…

– Нелегко представить себя на месте других. – Джо сел рядом, и я почувствовала, как подо мной сдвинулась диванная подушка. От него пахло сигаретами. – Я думал лишь о том, что потеряли мы, а не о том, что могла приобрести безликая для меня женщина. Но, увидев вас, осознал, что без Калли ваше появление здесь было бы невозможным, и по-настоящему горд за нее. Добрая душа – она бы хотела, чтобы все так и получилось.

– Спасибо.

– Не за что. – Его любезность оставила во мне похожий на стыд тяжелый осадок, и я не знала, что еще сказать. К счастью, в это время пришел Том.

Я повернулась на сиденье и помахала на прощанье рукой. Том стоял на ступеньках и становился все меньше, а я смотрела в заднее стекло, пока он не исчез вовсе.

Машина у Джо была старая и раздолбанная. От заднего стекла наполовину отклеился стикер из тех, какие обычно лепят на бамперы: «ЛУЧШЕ БЫ Я ПОШЕЛ НА РЫБАЛКУ». Весь салон был завален пакетами из «Макдоналдса». Один, валявшийся на полу, я отпихнула, чтобы освободить место для ног.

– Казалось бы, после инфаркта Тома мне следовало поумнеть. Но иногда это лучшее решение, если ты за рулем. Швыряй назад все, что попадает под руку. – Он опустил стекла обоих окон, и поток воздуха ослабил запах дыма и картофеля фри.

Я нажала на кнопку на навигаторе, который Том вложил мне в руку, когда мы уезжали, но ничего не произошло. Устройство имело зарядный шнур, и я вставила его в гнездо прикуривателя. Индикатор заряда аккумулятора на боку засветился зеленым.

– Совсем выдохся, – прокомментировала я.

– Пока я представляю, куда ехать. Если потребуется, там лежит карта. – Джо показал на бардачок. Я потянула за ручку и вытащила пакетик конфет.

– Детские карамельки?

– Часто катал девчушек, когда они были маленькими. Том был целыми днями на работе, Аманда зашивалась с двумя малютками, и ей не хватало денег, чтобы их как-то развлечь. Мы ездили куда глаза глядят, запускали воздушных змеев, бегали наперегонки по холмам. В машине постоянно находился пакетик с карамельками, и я всякий раз извлекал его на свет, когда начинались неизбежные вопросы: «Далеко еще?» С годами сам к ним пристрастился. Не слишком здоровая привычка, если проводишь так много времени в машине.

– Чем вы занимаетесь?

– Продаю чистящие средства гостиничным сетям и крупным организациям. Звучит не слишком весело, но не так легко найти работу людям среднего возраста. Когда накрылся наш бизнес, я решил подыскать что-нибудь поспокойнее. Теперь мне каждый день говорят, куда ехать и что говорить. Нельзя об этом думать, но мне не хочется надолго оставлять Тома. Он так занят заботами об Аманде, что ему не хватает времени позаботиться о себе. По мне, так сидеть бы с ним вдвоем целыми днями на бережку с удочками, но рыбалкой, как известно, на жизнь не заработать.

Мы болтали о разных пустяках, пока не съехали с шоссе на магистраль с разделительной полосой. Джо прибавил скорость, поднял стекла, и я пригладила волосы.

– Могу я вам задать вопрос о Софи? – Я старалась подобрать нужные слова. – Она умерла недавно?

– Умерла? – Джо в изумлении покосился на меня. Справа проревел сигнал, он снова посмотрел на дорогу, резко вывернул руль, и меня бросило на дверь. – Софи жива!

– Простите, но Аманда сказала: «Мы ее тоже потеряли». – Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки. – Прошу прощения… я решила…

– Софи в Испании со своим приятелем. Она отдыхала, когда сестра попала в аварию. Я сообщил ей о трагедии по телефону, но она ответила, что не приедет на похороны. Ей требуется время, чтобы осознать случившееся. Но мы считали, что к сегодняшнему дню она должна была вернуться.

– И она никак не контактирует с родителями?

– Не прислала ни одной весточки.

– Том говорил, она исчезала и раньше?

– Да. После его первого инфаркта от переживаний слиняла на несколько месяцев, а затем в один прекрасный день появилась на пороге, словно ничего не произошло. Уверен, что и на этот раз будет то же самое. Вернется, как поступала всегда. Хотя могла бы сообщить, где она и как она. Вот на той круговой развязке я не уверен, куда поворачивать.

Я снова нажала на кнопку навигатора, и на этот раз устройство заработало и вскоре предложило нам несколько вариантов. В одном из разделов меню хранилась память о прежних маршрутах. Я посмотрела на Джо – он все свое внимание сосредоточил на дороге. Обуреваемая желанием побольше узнать о Калли, я коснулась экрана. Куда ей нравилось ездить? Последний маршрут был проложен за несколько дней до аварии. Я ввела команду «воспроизвести», а затем, увеличив карту, прочитала название: «Аэродром Бертон». Жуткая глушь, но я хорошо знала, где он находится. Когда я была совсем маленькой, у нас некоторое время жила овчарка по кличке Фокс. Она досталась нам из приюта, куда отца вызвали, чтобы он ее усыпил, а он привел ее к нам домой. Старая, истощенная, местами облысевшая, с людьми она вела себя тихо, но проявляла агрессию к другим собакам. Каждый вечер после работы отец запихивал Фокса в машину и вез на аэродром. Взлетное поле забросили несколько лет назад, рядом никто не жил, так что риск наткнуться на другого пса на прогулке был минимален.

Но что понадобилось там Калли?

Глава 12

В моей квартире было тепло. В воздухе витал чесночный запах от съеденной вчера вечером лазаньи. Я бросила ключи на кухонный стол, подняла окно и высунулась наружу, чтобы помахать на прощанье Джо, чья машина осторожно пробиралась вдоль дороги. В голове у меня гудело от сдерживаемого напряжения – день выдался тяжкий. Но наконец я у себя. В безопасности. Джо исчез за углом. Я, не подумав раздеться, уселась за кухонный стол, включила ноутбук и моргнула, когда он ожил и экран ярко осветился.

Калли Валентайн – вот чье сердце билось в моей груди, и я больше не могла не думать о ней.

Я вбила в поисковую строку «Гугла» ее фамилию, затем добавила «автокатастрофа» и дату, когда она случилась. При этом я не сомневалась, что получу детальное описание происшествия. Мне не давала покоя мысль: если загадка Калли настолько заинтриговала меня, то каково убитым горем Тому и Аманде не знать ответов на возникающие в их головах вопросы? Я могу им помочь. Эта мысль прочно засела в моем мозгу. Мои пальцы соскользнули с клавиатуры, и я откинулась на стуле. Беда в том, что нам ничего не известно. Слова Тома остриями кололи мне мозг. Что, если я сумею выяснить, почему Калли сбежала со свадьбы и оказалась одна в машине далеко от дома?

Прочитав в Интернете отчет об автокатастрофе, я не узнала ничего нового. Во время удара о дерево Калли оказалась не пристегнутой ремнем безопасности. Условия вождения названы тяжелыми – дорожное покрытие было мокрым. Случай отнесли к разряду «смерть по неосторожности», другие машины в аварии не участвовали.

Я пробежала по страницам Калли в соцсетях и не обнаружила ничего особенно личного. На фотографии профиля в «Фейсбуке» она смеялась, демонстрируя ровные, невероятно белые зубы. И была нисколько не похожа на бледную, хмурую девушку, которую сфотографировали на свадьбе. Ее посты были обыденны и нерегулярны, фотоальбом пестрел снимками с Натаном. Он был помечен как Натан Прескотт, и как только я узнала его фамилию, мои пальцы забегали по клавишам. Возникло его миниатюрное изображение: смуглый, в рубашке с галстуком в полоску, темные глаза смотрят прямо в объектив. До смешного смазливый. В биографических данных сообщалось, что он бухгалтер в «Нэш энд Роджерз». Я зевнула. Мысли роились в голове, я щурилась от усталости. Как узнать, что случилось тем вечером? Мне вдруг показалось, что у меня ничего не получится, но и бросить это я тоже не могла – не могла предать Тома и Аманду, даже не попробовав им помочь.

Я решила зафиксировать все, что мне известно. С тех пор, как мне выписали лекарства, память меня подводила, и я легко путалась, теряя направление мысли. Я достала из шкафа альбом, нарисовала квадратик, а в нем черным фломастером написала: КАЛЛИ. Потом провела линию к квадратику поменьше, в котором вывела НАТАН. Готовясь к экзаменам, я привыкла выстраивать в голове схемы, тем самым давая простор мыслям, но теперь не знала, куда двигаться дальше. Тут я вспомнила последний маршрут Калли: его конечная точка – аэродром Бертон, странное место для посещений. Я нашла его в «Гугле»: в последнем сообщении, датированном несколькими месяцами назад, говорилось, что очередное ходатайство о застройке территории было отклонено, поскольку эта зона имеет статус охраняемой.

Мне потребовались цветные ручки и новые квадратики, чтобы зафиксировать уже известные факты. Калли на свадьбе. Ранний отъезд Натана. Аэродром Бертон. Авария. От Тома и Аманды я узнала, что Калли работала сестрой в стоматологической клинике, а теперь обнаружила старый газетный репортаж с фотографией: на снимке несколько девушек с ослепительными улыбками в угольно-черных туниках держат гигантский чек на пятьсот фунтов. В статье говорилось, что сотрудники клиники, где работала Калли, участвовали в благотворительном марафоне по сбору средств на исследование методов борьбы с раковыми заболеваниями. Я добавила детали в схему и, когда она была готова, прикрепила ее к холодильнику магнитными буквами, которыми раньше пользовалась, когда писала сообщения Сэму. Затем села и так долго смотрела на лист, что белые промежутки между квадратиками исчезли. В кухню вползли тени, в окно подул холодный ветер, и по рукам у меня побежали мурашки. Я потянула вниз оконную раму. Луна за стеклом серебрилась и отражалась в лужице воды на дне мойки. Я провела по ее поверхности пальцами, и луна скрылись за сеткой ряби. Сквозь мысли пробился звонок мобильника, и я вытерла пальцы, прежде чем взять трубку.

– Привет, Рейч.

– Ты дома?

– Только что пришла, – солгала я. Забыла, что обещала ей позвонить, как только вернусь. – Хорошо провела день?

– Крутилась как белка в колесе. Сама на мели, а тут еще у Лиама появилась возможность поехать в образовательный лагерь, так что пришлось раскошелиться и на это. – С тех пор как матери Рейчел не стало, ее отец запил и долго на работе не задерживался, поэтому она взвалила себе на плечи заботу о брате. – Ладно, хватит обо мне. У тебя-то как прошло? Ты в порядке?

– Я-то в порядке. А вот они – нет. Аманда и Том, это ее родители. Родители Калли, так ее звали. Ей было всего двадцать четыре года. – Слова хлынули потоком, и я прервалась, чтобы вздохнуть.

– Понятно, что нет, – вставила Рейчел. – Как они могут быть в порядке?

– Конечно. Однако я надеялась, что, познакомившись со мной и осознав, что хотя бы часть их дочери продолжает жить, они немного утешатся.

– В каком-то отношении – наверное. Но они потеряли ребенка, Джен. От этого нет утешения. Лечит только время.

– Есть кое-что еще, что могло бы им помочь. – Я рассказала Рейчел об обстоятельствах смерти Калли. – Если бы удалось разузнать, почему Калли ушла со свадьбы и куда отправилась, этому словно бы наступил конец, была бы поставлена точка.

– Точка? – Я почувствовала в ее голосе скепсис и почти увидела, как она недоверчиво изогнула бровь.

– Не в том смысле, что они ее забудут. Но незнание тяготит. Так сказал мне Том. Они просыпаются по ночам. Согласись, это очень странно – то, как она исчезла.

– Ничего странного. Просто мы о ней ничего не знаем. Если бы существовала некая странность, ее бы своевременно расследовали.

– Ты только послушай. – Я прочитала ей выдержку из заметки в Интернете. – Она ехала, не пристегнувшись. Кто так поступает?

– Она так поступила. – Последовала пауза. – Дженна, зачем тебе понадобилось рыться в Сети и узнавать обстоятельства аварии? Ты познакомилась с ее родителями и поблагодарила. Разве этого недостаточно? Вот уже несколько месяцев, как ты зациклилась…

– Скажешь тоже, зациклилась…

– Не говорила ни о чем ином. Обещала, что, как только узнаешь, чье тебе досталось сердце, сможешь жить, как прежде. Давай приходи в норму.

– Я все понимаю, но…

– Не сомневайся, я знаю, как тебе было тяжело. Все последние месяцы без работы, без Сэма, поневоле сосредоточишься на доноре. Но теперь все возвращается в свою колею: в понедельник ты снова приступаешь к работе, и у тебя появится много забот, чтобы себя занять.

– Но я чувствую, что обязана им.

– Ты обязана себе, и эта обязанность – вернуться к нормальной жизни. К тому же каким образом ты рассчитываешь узнать, что случилось?

– Надо спросить Натана. Тебе не кажется странным его утверждение, что ему неизвестно, куда подевалась Калли? Он должен был знать. Что, если она сбежала из-за него?

– Тысячи людей ругаются, велика важность.

– У Калли на лице были синяки. Может, он ее бил.

– Ее родители так считают?

– Нет. Наоборот, утверждают, что они были счастливы, никогда не ссорились. И тем не менее…

– Вот видишь! Брось это занятие, Джен. Ладно, выяснишь ты, где живет этот Натан, убедишься, что это он наставил ей синяков. Это будет означать, что он опасен и к нему нельзя приближаться на пушечный выстрел.

– Я уже узнала, где он работает.

– Боже, спаси и помилуй! – вырвалось у Рейчел.

Я почувствовала, как возбуждение во мне начинает спадать.

– Ты что, собираешься подойти к нему и сказать: «Ты меня не знаешь, но я та, кому пересадили сердце твоей невесты. Так что колись, отвечай, куда она подевалась со свадьбы»? Он скорее всего пошлет тебя подальше. Я бы на его месте так и поступила. – Рейчел помолчала, а потом заговорила снова, но уже мягче: – Обсуди-ка все это с Ванессой и послушай, что она скажет.

– Скажет, что это плохая идея.

– Возможно, потому, что так оно и есть. – В трубке раздалось какое-то пиканье. – Извини, Джен, сработала пожарная сигнализация. Побегу, пока мой братец не спалил дом. Не думай, у меня тоже не все так просто. Обещай, что бросишь дурить и придешь в себя. Пожалуйста, Джен.

Но я не могла обещать и потому ничего не сказала. Несколько секунд слышался только треск, а потом разочарованная Рейчел отсоединилась.

Чувствуя, как муторно на душе, я достала из холодильника трубочку мороженого с соленой карамелью и рывком открыла ящик кухонного стола. Там рядом с ножами и вилками лежала деревянная ложка, которая служила Сэму микрофоном, когда, напевая «Поцелуй меня» на манер Эда Ширана, он готовил свое фирменное блюдо – тушеную говядину с перцем. Больше он ничего готовить не умел. А песня была нашей с ним общей. Была ли Калли так же счастлива с Натаном, как я с Сэмом? Что бы ни думала Рейчел, в понедельник я собираюсь повидаться с Натаном. Кому от этого вред? Ведь если бы он был опасен, Том и Аманда об этом бы знали.

Глава 13

Мерная дробь капель дождя по стеклу вырвала меня из сна. Когда я открыла глаза, первой среди роящихся мыслей проскользнуло воспоминание о Калли. Я перевернулась посмотреть, сколько времени. Еще не было восьми. Передо мной простиралось воскресенье, и его бесконечные часы предстояло чем-то заполнить. Рейчел звонить рано. Я всегда была ранней пташкой, а она по выходным не поднималась раньше одиннадцати. Я вспомнила наш вчерашний разговор, и когда прозвучавшее в ее голосе разочарование кольнуло вновь, уже не знала, захочется ли мне звонить ей сегодня.

Знакомство с Томом и Амандой всколыхнуло во мне множество чувств, разбередило то, что я, казалось, сумела в себе преодолеть. Рейчел не испытала сокрушительного ощущения потери, и я за нее рада, но это означало, что между нами была некая пропасть. Было то, о чем мы могли разговаривать, и то – о чем не могли.

Я откинула одеяло. В комнате было прохладно. Прежде чем ступить на пол, я натянула толстые носки. Достала с нижней полки шкафа деревянную коробку и поставила ее на кровать. Села на матрасе, скрестив ноги и накинув на плечи пуховое одеяло. Вокруг было очень тихо. Я запустила медиаплеер «Айтюнс», и на моем айподе зазвучала композиция «Ирис» группы «Гу-Гу-доллз». Я положила ладони на крышку коробки, но, как всегда, не была готова ее открыть. Вместо этого провела пальцами по украшающей ее резьбе в виде слоников. «Столкновение с прошлым – лучший способ шагнуть в будущее» – так учит Ванесса. Но что, если я не готова выбросить прошлое из головы?

Зажужжал телефон, и на экране вспыхнуло изображение Сэма. Видимо, я чувствовала себя особенно одинокой и потерянной, раз ответила на звонок, а не переадресовала его, как обычно, на голосовую почту.

– Привет, – поздоровался он, и от звука его голоса у меня перехватило дыхание. Слышать его мне было невероятно тяжело.

– Решил, что ты должна уже проснуться. Что делаешь?

– Ничего, – ответила я.

– Как прошла вчерашняя встреча?

– Нормально. – Я поперхнулась, и это меня выдало.

– Давай заеду. Хочешь поговорить?

– Нет. – Принимать его в доме, который раньше был нашим общим, казалось невыносимым. Мы помолчали. Я слышала его дыхание и вспомнила, как лежала вот на этой кровати и он обнимал меня за плечи. Моя голова покоилась на его груди и поднималась и опускалась в такт его дыханию – вверх, вниз. – Сэм, – попросила я, – мне надо кое-куда съездить. Подвезешь меня?

Я ждала на крыльце, спрятавшись от дождя под крышей. Когда темно-вишневый «Фиат» Сэма свернул на нашу дорожку, я натянула на голову капюшон и бросилась ему навстречу по тротуару, шлепая по лужам. Я привычно погрузилась в пассажирское сиденье, на котором ездила тысячи раз, вытянула ноги и уперлась ступнями в пол. Ощущение было такое, что регулировка кресла нисколько не изменилась с тех пор, как я сидела в нем в последний раз. Пол был усыпан обертками от карамелек, которые Сэм постоянно сосал за рулем. В салоне пахло мятой. Мы молчали: видимо, он чувствовал, что я не готова говорить о том, что произошло вчера. Но молчание было уютным и спокойным, как раньше, и вскоре мы оказались на месте.

Гремел гром, церковь напротив освещали молнии. Церковный двор был безлюден. Утренний моросящий дождь превратился в ливень, небо закрыли темные облака. Мы искали путь между могилами, и ноздри щекотал запах прелых листьев. В кустах возились невидимые зверьки. Кроссовки у меня промокли, края джинсов липли к ногам. Сэм нес искусственные цветы, которые мы купили по дороге в супермаркете «Асда». Я внезапно остановилась, и он налетел на меня.

– Здесь. – На черном блестящем надгробном камне витиеватым шрифтом было выбито «Калли Аманда Валентайн». Так вот где она упокоилась. Я представила, как ее тело лежит под землей, а сердце бьется во мне, и от чудовищности этого факта мои ноги подкосились, и я опустилась на мокрую траву. Сэм положил цветы и, встав за моей спиной, взял меня за плечи. Я нащупала пальцами надпись: «Раз встретив, никогда не забудешь». И хотя я никогда не встречала эту девушку, понимала, что все оставшиеся дни своей жизни буду думать о той, которая предоставила мне второй шанс.

Я сморгнула готовые покатиться по щекам слезы.

– Я тебя не отпущу, – прошептал мужской голос. Но это был не Сэм, хотя, кроме него, рядом никого не было.

Неожиданно возникло ощущение, что меня толкают и я падаю. Меня охватила паника, я с трудом поднялась на ноги и, спотыкаясь, побежала – только бы оказаться подальше отсюда. И когда кто-то, пытаясь остановить, взял меня за талию, я повернулась и начала отбиваться.

– Дженна!

Лицо Сэма обрело резкость, и я прижалась к его затянутой в плащ груди. Он обнял меня, и я, ткнувшись носом ему в шею, ощутила знакомый пряный запах его лосьона. Он не отпускал меня, пока я не перестала дрожать.

– Что там случилось? Ты выглядишь такой напуганной.

Мы сидели в машине Сэма, я съежилась, закутавшись в его зеленую флисовую куртку.

– Не знаю. Почувствовала себя… как-то странно. Такое происходило и раньше. Ванесса считает, что мне прописали слишком сильные лекарства, но доктор Капур заявил, что не уменьшит дозу, пока я не пройду полугодичный осмотр. Для беспокойства нет причин. – Уверенность, с которой я это сказала, не имела ничего общего с тем, что я ощущала на самом деле. Я была потрясена до глубины души, но понятия не имела, что еще ответить Сэму. Как я могла услышать неизвестно кому принадлежащий мужской голос? Ощутить толкнувшие меня руки? Страх, который в одно мгновение сковал меня, а в следующее – прошел без следа? Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

– Может, стоит еще раз с ним проконсультироваться? Хочешь, схожу с тобой в больницу?

– Нет, – отказалась я, хотя на самом деле мне этого хотелось.

В первое время после трансплантации я думала, что все вернется в обычную колею. Мы почти накопили нужную сумму для первого взноса за дом. Мы заведем троих детей, как мечтали. Так я представляла себе все в первые дни, когда считала, что новое сердце означает новую жизнь. Но врач покачал головой и предупредил: если хочу жить, никаких беременностей. Нельзя, чтобы крохотные ножки колотили по моей плоти. Никаких маленьких человечков с глазами Сэма и моими волосами, которые бы хватали своими пальчиками мои, пока жадно сосут молоко. Сэм, конечно, заявил, что все это не имело значения, но когда он обмолвился об усыновлении, я поняла, что он по-прежнему мечтает о семье.

Статистика выживания после пересадки сердца постоянно улучшалась, но, хотя я знала эти цифры наизусть, все равно постоянно залезала в Интернет и изучала их снова и снова. Надеялась наткнуться на чудесную историю человека, который, игнорируя закономерности, прожил десять, пятнадцать и даже двадцать лет. Мысль, что через пять лет меня, возможно, не будет на свете, не давала мне покоя. Я гнала ее прочь, повторяя, что всегда была везунчиком и что существуют же исключения из правил. Но пять лет показались невероятно коротким сроком, а иногда – длиннее того, на что я смела надеяться. Как я могла усыновить ребенка, если не была уверена, что успею его вырастить? Сэм говорил, что мы можем оставаться семьей из двух членов, но согласиться с ним почти означало бы насильно его удерживать. Он мог бы встретить другую женщину, завести с ней детей. Я же больше всего желала ему счастья.

Однако сегодня мне хотелось, чтобы все было по-другому. Холодные капли дождя падали с моих волос и струйками стекали по шее, а Сэм стирал их большим пальцем. Кожу покалывало.

– Я беспокоюсь о тебе.

Его мягкие теплые губы коснулись моих, дыхание отдавало мятой. И я потеряла самообладание и, прежде чем прийти в себя и оттолкнуть его, обхватила пальцами его голову и ответила на поцелуй.

– Сэм…

– Я все знаю. – Он откинулся на спинку сиденья. – Мы с тобой друзья.

Сэм повернул ключ зажигания, и мотор ожил. Я видела, как в его глазах гасла надежда.

Глава 14

Мой желудок был набит сэндвичами, которые ты приготовил для нашего романтического пикника. Лучшего бойфренда нельзя себе представить. От чрезмерной сытости меня потянуло в сон. Я слышала, как ты тихонько похрапываешь, и тоже попыталась отключиться. Над ухом раздалось жужжание, и я пошевелилась. Мне было жарко. Одной рукой я прикрывала лицо и прищурила глаза. С голубого безоблачного неба палило солнце. Все казалось чрезмерно ярким, слишком трепещущим. В такой идеальный летний день незнакомые люди улыбаются друг другу, и никто не сомневается, что зонт на этот раз не понадобится. Продержись такая погода до конца недели, и они же начнут ворчать, что в саду слишком сухо, цветы пожелтели и пожухли. Кому пришло в голову запрещать поливать из шланга, когда в разгаре июнь?

Я лениво отмахнулась, пытаясь прогнать пчелу, центр тяжести тела сместился, и мне стало неудобно. Я поерзала задом, пытаясь найти углубление в земле, в котором лежала прежде. Прилипшее к обнаженным бедрам походное одеяло сдвинулось вместе со мной.

Я согнула ноги, напрягла икры и пошевелила пальцами. Коралловые ногти выглядели по-летнему нарядными. Надо было бы покрасить ногти и на руках, но они у меня такие ломкие. Я перестала напрягать мышцы, и ноги разъехались в разные стороны. К пяткам пристали песчинки. Слева журчала речушка. Немногим раньше мы стояли на шатком деревянном мостике в тени огромной ивы и бросали палочки вверх по течению – чья первой проплывет под мостом. Я выиграла, и ты сделал вид, что надулся.

– Не имею обыкновения проигрывать, – проворчал ты, притворяясь сердитым, а затем крепко прижался ко мне и вдавил свои губы в мои.

Прислушиваясь к журчанию воды, я почмокала пересохшими губами. Сумка-холодильник стояла далеко, а жара была такая, что лень пошевелиться. Я дала себе еще пять минут, после чего решила все же напиться и побултыхаться в воде. Но, видимо, задремала, потому что следующее, что я почувствовала, – это жжение кожи и пульсирующую боль в глазах. Я обливалась потом. Вдали гудел мотор трактора, оставалось только надеяться, что фермер направляется не в нашу сторону.

Мой локоть уперся в землю – так я пыталась помочь себе подняться. Но на меня упала тень, и ты своим весом прижал меня к земле. Твоя кожа была такой же липкой, как моя. Горячими руками ты прошелся по моему телу, осторожно скользнул пальцами под лифчиком купальника. Мои соски отвердели, и я застонала.

– Слишком жарко для этого. Отстань. – Но сколько бы я ни протестовала, мы оба знали, как легко я сдаюсь. Кто же перед тобой устоит?

– А как насчет этого?

Что-то влажное коснулось моей нижней губы. Я потрогала языком. Клубника! В ноздри проник сладкий аромат, и, когда ягоду убрали, у меня потекли слюнки.

– Покорми меня! – Я открыла рот, как птенец, и на язык мне скатилась мягкая ягода. Я покатала ее между зубами и надкусила. Сок наполнил рот и потек в горло. Не припомню, чтобы когда-нибудь до этого я испытывала такое ощущение счастья.

От яркого солнца у меня слезились глаза, и я щурилась. Темные очки, как всегда, остались лежать на холодильнике. Я не могла разглядеть твоего лица – ты казался темным силуэтом на фоне раскаленного добела солнца. Но я тебя чувствовала. О, как я тебя чувствовала!

Я прожевала и проглотила ягоду и облизнула губы.

– Еще одну, крошка?

Я подумала: а сам не хочешь? Не хочешь, как в прошлый раз, поесть их с моего обнаженного тела?

– Давай. – Никак не наемся. Обожаю их не меньше, чем тебя.

– А меня хочешь? – Я почувствовала горячие пальцы на внутренней стороне бедра.

– Всегда.

– Вечно? Я буду всю жизнь о тебе заботиться.

– Попробую представить. Вечно – это долгий срок. – Я улыбнулась, давая понять, что шучу.

– Хочешь не хочешь, но будешь со мной. – Он провел пальцем по моим ребрам.

Я прыснула, расхохоталась и вскочила на ноги.

– Только если сумеешь поймать, – крикнула я через плечо и, смеясь, побежала.

– От меня не убежишь!

В этот момент я подумала: а с какой стати мне убегать?

Глава 15

В мой первый день на работе я выдохлась, еще даже не приступив. Всю ночь я ворочалась и встала рано, кутаясь во флисовую куртку Сэма, которую ему так и не отдала, когда он привез меня домой. Мозг, подобно заевшему DVD-диску, пытался воспроизвести события на кладбище, но чем отчаяннее я старалась восстановить детали, тем сильнее они расплывались, превращаясь в подобие детских воспоминаний. И я уже не знала, не придумала ли я все от начала до конца. Спала я беспокойно, а когда проснулась, не могла поверить, что во сне с восторгом ела клубнику. Терпеть не могу эти ягоды, но их вкус пристал к языку, и я еще долго не могла от него избавиться.

Без пятнадцати восемь с мятной жевательной резинкой во рту я стояла перед ветеринарной клиникой и чувствовала себя, как школьница в первый день занятий после летних каникул. При мысли, что надо переступить порог, у меня все трепетало внутри, но я понимала, что вернуться к прежней работе – правильный шаг. Если не это, чем я стану заниматься? Кем буду?

– Дженна!

Кто-то обхватил меня за плечи, и мое сердце подпрыгнуло к горлу.

– Ты входишь или как? – улыбнулась Рейчел. Ее круглое веснушчатое лицо светилось радостью оттого, что она видит меня, и я последовала в стеклянную дверь за ее мотающимся на затылке коричневым конским хвостом. Внутри в нос ударил запах дезинфицирующих средств, и я стала успокаиваться. Уже не понимала, почему мне казалось, что все здесь будет по-другому. Изменилась я, а здесь все осталось, как прежде.

– Вчера ты не отвечала на мои звонки. – Рейчел помахала пальцем перед моим носом, будто в самом деле сердилась. Но я понимала, что это не так. Рейчел не умела не только сердиться, но даже дуться. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Правда нормально. – Теперь я не лгала. Физически я чувствовала себя вполне сносно. Но из того, как сузились глаза подруги, сделала вывод, что она мне не поверила.

– Так о чем мы говорили с тобой в субботу? О доноре? Ты подумала над моими словами?

– Ее звали Калли. – Выпалив это, я тут же принялась извиняться: – Прости, Рейчел, я не хотела…

– Проехали, мисс Плакса. Не сомневаюсь, ты снова станешь доброй, как только тебе уменьшат дозу лекарств. А пока… – Рейчел театрально вздохнула, – дружить с тобой – нелегкое занятие, но ведь кому-то надо. – Она печально покачала головой, я пихнула ее в плечо и вдруг почувствовала, что оказалась именно там, где надо.

– И вот еще что: теперь, когда ты вышла на работу, изволь не увиливать от наших викторин в пабе. Среди нас нет другого такого кладезя знаний, как ты, если речь заходит о художественных штучках, до которых другим нет дела.

– Уж тебе-то в познаниях паршивой поп-музыки нет равных.