Рина Море

Огонь и Ветер

Свобода – ее огонь, ветер – ее драгоценность

Иллюстрации и леттеринг Алены Коробановой

© Рина Море, 2019

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Изображение на обложке использовано с разрешения Rekha Garton / Trevillion Images

Употребление алкогольной и табачной продукции вредно для вашего здоровья.

Пролог

Лето на излете. Яблоки в нашем саду алые, как кровь, и сладкие, как мед. Ветер, рожденный в далекой северной Палье, срывает с веток тяжелые плоды, роняет к моим ногам. «Лучше на голову бабушке», – прошу шепотом. Я знаю все ветра по именам. Этот, ледяной, ураганный, пока летел, напился южного солнца, ослаб, притворился легким дуновением, но я еще слышу вкус вечных горных ледников в его запахе.

Приходит вечер. Поют сверчки. Маленький городок по ту сторону речки замолкает, зажигает огни. Едва слышно барахтается бывший северный ветер в уставшей от летнего зноя, сухой и шершавой, но все еще темно-зеленой листве. Ленивая тишина опускается на долину, с небосвода подмигивают звезды, желая волшебных снов. А где-то далеко-далеко, в столице нашей великой Империи, с приходом вечера и осени жизнь только начинается.

Наступает Сезон. Как много я о нем слышала. Сколько читала романов и знала песен. Какой заветной грезой он был для девушек моего возраста.

Сезон – это сказочно-пышные балы, великолепные приемы, театральные премьеры. Заветное и романтическое время, когда знатные девушки, достигшие возраста вступления в брак, едут со всех земель нашей великой Империи в столицу, чтобы быть представленными ко двору, впервые блистать на балах, разбивать сердца, выбирать женихов.

Сезон! Сколько драм, комедий и трагедий посвящено ему, сколько волнующих подробностей мне с горящими глазами рассказывала мама. Сколько сплетен и предостережений нашептывала она же. Сезон – главное событие в жизни девушки.

Я не хочу, чтобы несколько, пусть даже самых великолепных, балов стали самым значительным событием в моей жизни. И замуж не хочу. У женихов нашей Империи принято требовать у девушки в приданое нечто большее, чем деньги. Ее магию.

– Сибрэйль уже год как совершеннолетняя! Год! Необходимо в ближайшие месяцы найти ей мужа! А ведь она еще даже не представлена ко двору! О чем ты вообще думаешь, Ольвия?! Хотя что это я, разве ты умеешь думать, – желчно выговаривает бабушка маме.

Совершеннолетие. Должно быть, это радостный праздник. Ты становишься взрослой. Перед тобой открывается целый новый мир. Представление ко двору. Возможность видеть императора. Платья, балы, кавалеры, выставки, театры, все прелести светской жизни. Слуги становятся почтительней, мама больше не прячет «неприличные» книги, а, наоборот, подкладывает поближе. Кошелек набит монетками на булавки. Совершеннолетие. Знаете, что означает для меня это слово? Это мой эшафот.

Палач ждет. Топор наточен и ослепительно сверкает в лучах солнца Всеобщего Благополучия. В прорезях маски – глаза палача. Они всевидящие. Почти. Они меня еще не заметили, но это дело времени. Палач-общество никуда не торопится. Он подождет еще неделю, месяц, год, быть может. А потом его руки в железных перчатках Справедливости выволокут меня из моего убежища и бросят на эшафот.

Ночами я плачу. Беззвучно кричу, кусая подушку. Днем стараюсь казаться беззаботной. Мы с мамой делаем вид, что все как обычно. На запретные темы не разговариваем. И временами кажется, будто никакой угрозы и не существует. Но сегодня приехала бабушка. Это еще не конец, но смертельная угроза. Надо сражаться.

– У нас совсем нет денег.

– Ну, раз у вас совсем нет денег, на платье я тебе одолжу! – цедит бабушка сквозь зубы.

Мама свекровь боится, я терпеть не могу. Сложно представить более неприятную личность. Земляные – они все такие. Бабушка огромная. Когда она гордо несет свое безразмерное отечное тело, половицы душераздирающе скрипят. Щеки двумя оплывшими хомячьими карманами свисают на грудь ниже шести подбородков. С размаху, со злобой бабуля бросается в кресло. Грохот, отчаянный вопль – кресло сломано!

Хохочу. Нагло, прямо ей в глаза. Мама залепляет мне пощечину. Обидно до слез. Я должна уважать ту, которая приехала сломать мою жизнь? Спасибо, мам.

– Мама, мы должны ее обидеть. Тогда она уедет сама, – шепчу, когда бабушка с охами и причитаньями поднята и водружена на кушетку, которая, впрочем, тоже подозрительно прогнулась.

– Это я попросила ее приехать, – ледяным голосом отвечает мать. – Ты должна в ближайшие месяцы выйти замуж. Так надо. Тянуть больше некуда.

И отворачивается. А я, потрясенная ее предательством, выбегаю прочь с террасы под безграничное черное, усыпанное звездными блестками небо. «Спаси меня, брат», – шепчу в ночь. Но ветер молчит. Я рождена жить среди гор – на этой теплой и скучной равнине так тяжело докричаться до неба!

Наш родовой замок врос в скалы. Отец брал меня за руку, мы подходили к краю обрыва и прыгали вниз. У торчащих из океана острых обломков скал нас подхватывал ветер, и мы поднимались высоковысоко, так, что наш замок, и долина, и города внизу становились крошечными, с ладонь, и мы оба кричали от восторга, отец даже громче, чем я. Это самое счастливое воспоминание из моего детства. А самое ужасное – бабушка. В глубине души я всегда знала, что роль моего палача сыграет именно она.

Я из народа саган. Мне девятнадцать. Мое имя Сибрэйль, что в переводе значит «душа ветра». У меня хотят отобрать мою душу.

Глава 1

Вот и все. Это случилось. Сегодня ночью мы приехали в столицу. Я стою у окна своей комнаты и пытаюсь разглядеть город, который называют самым прекрасным на земле, но за стеклом тьма, ветки деревьев и глухая стена. Дом бабушки на самой окраине столицы.

Меня привезли сюда, чтобы выдать замуж. Через пару месяцев, а то и раньше меня лишат магии. Хочется плакать, кричать, умолять маму уехать отсюда и биться головой о стену. Но кто надо мной сжалится? Мама меня предала. Я так умоляла ее помочь мне, продумывала разные планы спасения – например, уехать из страны, выдав себя за обычных людей, прогнать бабушку, сильно ее оскорбив. Торжественно поклялась памятью папы опозорить весь наш род, если меня все-таки притащат ко двору. Я даже в глаза назвала бабушку свиньей. За это мама впервые в жизни меня ударила. В конце концов я спряталась и тем самым задержала наш отъезд на целых три часа.

Только не раскисать, только не слезы! Впереди очень много испытаний. На послезавтра назначено мое представление ко двору. Бабушка говорит, у нее есть на примете один холостяк. А мне нельзя замуж. И без мужа тоже никак.

Я из народа саган. Мы смертные дети стихий. Природа одарила нас поровну – мужчин и женщин, – каждому при рождении вручив одно сокровище, одну магию – одну стихию. Но мужчины оказались более жадными, чем женщины, и придумали способ обхитрить природу. Брачный ритуал отнимет у меня ветер.

Говорят, женщина не способна справиться со своей магией. Говорят, вошедшая в силу стихийница – это катастрофа. Говорят, женщине со стихией почти невозможно выносить ребенка. Я не знаю, насколько это верно. В пять лет на девочку надевают зачарованный браслет-эскринас, что значит «замкнутая дверь», призванный сдерживать ее магию. Мама говорит, я так кричала, что отец сдернул с меня эту дрянь и переделал. Браслет по-прежнему ограждал меня от магии, но теперь я могла снимать его по своему желанию в любой момент.

Мне едва исполнилось восемь, когда отец не вернулся из плавания. Он был капитаном. Наш замок отошел кузену отца, а мы переехали на мамину родину, далеко вглубь материка, где нет ни моря, ни скал и даже холмы встречаются редко. Сняли маленький домик, распустили почти всех слуг и стали жить очень уединенно. Отец не любил считать копейки, поэтому делать это пришлось нам.

Мама очень тосковала и в конце концов заболела. Она лежала в кровати, съежившаяся, жалкая, вмиг постаревшая на десяток лет, а я ревела у двери в ее комнату. Уже тогда я знала: мы, саганы, никогда не болеем, не старимся и живем очень долго по сравнению с людьми, потому что у нас есть стихия. Без стихии мы как они. Муж или сын обычно делятся с женщиной силой, у мамы не было ни того, ни другого. И я решила попробовать. Маминой стихией была вода, а моей – ветер, но ведь получилось!

Не в первый раз я сняла тогда браслет. И не в последний. Мама всегда была против, но ее так легко уговорить. Если я выйду замуж, мою силу отберут, мама быстро постареет и умрет. Я видела, какими страшными бывают человеческие старики. Если я выйду замуж.

Я уже была влюблена. До боли, до слез. В ветер. Тем, кто носит браслет, наверное, легче. Они хоть и чувствуют связь со стихией, но не такую острую. Пусть я больше не летала днем, но ночью, выскользнув из тела, моя душа мчалась над спящей землей, танцевала под звездами, свободная и всемогущая. Порой я тихим котенком ластилась к земле, заглядывала в окна – в витражные стекла богатых и в лачуги бедняков, ловила обрывки чьей-то страсти и чьих-то дрязг. Видела такое, что, будь я в человеческом облике, ни за что бы не стала смотреть, но духом ветра я становлюсь другой и принимаю все иначе. Щелкала по носу запозднившихся пьянчуг, касалась разгоряченных тел влюбленных, остужала горячий лоб больного, шелестела, смеясь, в щекочущей листве.

А иногда летела на север, к отцовскому замку, где кружила, крича, с безнадежной тоской вызывая его душу, а потом бросалась в океан, яростными ударами волн разбивала кулаки о скалы. Старый смотритель маяка что-то чувствовал – он часто бодрствовал ночами с книгой у зажженной масляной лампы.

– Здравствуй, – всегда говорил он мне. – Что нового в большом мире?

Я отвечала как могла – запахами с цветущих полей альмила, ворохом желтой листвы в окно, стуженым зимним холодом. Потом смотритель заболел, но по-прежнему оставался одинок. Почти не вставал со своей узкой, неудобной кровати. Я старалась утешить его боль – пела, приносила цветы к кровати, гладила седые кудри. Мне казалось, мое общество давало ему хоть какое-то облегчение.

– Здравствуй. Наконец-то я могу тебя видеть, – еле слышно, сухими губами сказал он в ночь, когда умер.

Я пыталась уговорить его лететь со мной. Начиналась весна. Поля альмила были изумительно прекрасны. Но он только грустно качал головой. Он таял, как обрывок светящегося тумана. На кровати остался лежать худой старик с широко раскрытыми застывшими глазами, из которых медленно уходил цвет.

Больше я на маяк не заглядывала. Зато по-прежнему любила море. Дурачилась с водными. Моряки меня узнавали. Они народ чуткий, и многие – ветренники. Иногда меня заносило за море, к бескрайним песчаным просторам, по которым брели караваны уставших людей, и дальше – к замкам и лачугам, похожим на наши и в то же время совсем другим, и дальше, к знойным и влажным лесам, полным престранных животных, а в глубине тех лесов, затянутые паутиной и лианами, дремали в безвестности заброшенные дворцы каких-то позабытых королевств.

Я была на лугах Гриарда, играла с гривами единорогов, я поднималась к самому небу, барахталась в облаках и качала на руках каждую из семи лун. Ае – обжигающе-горячая, Лум – твердая, колючая, Юта – нежная, теплая, с длинным шлейфом – ароматом атмосферы. Кто не был там, где бывала я, тому не понять, чего меня хотят лишить.

Девятнадцать – это очень много. Зрелая, вошедшая в силу стихия сражается с браслетом. Жить становится больно. Так мама рассказывала. Были, говорят, случаи, когда девушки даже с ума сходили. Но я-то браслет расстегнуть могу в любой момент, спасибо папе! Сбежать бы. Назваться человеком, затеряться среди людей. В нашей Империи не выйдет – саган сагана всегда узнает, но за морем, где пески, караваны и бело-желтый, как из воска, ажурный дворец… Мама надо мной смеялась, а когда поняла, что я всерьез, – испугалась.

Я не боли и безумия боюсь, а правосудия. Только мужчинам-саганам, смертным любовникам Богини, дозволено венчать себя стихией. Среди земных дев у Нее не может быть соперницы, или велик и неукротим будет ее гнев. Только на одну ночь в своей взрослой жизни сагана имеет право снять браслет и получить власть над стихией. В ночь, когда девушка становится женщиной. Считается, что тогда Богиня снисходит в тело девы, благословляя ее любовника.

Верую ли я? Гораздо важнее, что веруют другие. Если кто-нибудь узнает, как много раз снимала я браслет… Меня привезут в Ильтсар, горный храм под открытым небом, с заломленными за спиной руками выведут на центральную площадь, где в канавках между серых камней засохшая кровь, которую никогда не смывают. Палач особым изогнутым клинком вскроет мою грудь, чтобы душа-стихия легко и без препятствий воспарила в небо. Так делают, и когда девушка, не найдя жениха, сходит с ума – другого средства избавить сагану от мучений нет. Но это бывает очень редко – обычно всегда находится герой, решившийся спасти бедняжку браком.

Брак. Иного пути у саганы нет.

Глава 2

За последние годы я так хорошо научилась не думать о будущем, что была почти счастлива, проснувшись на рассвете, – сегодня я увижу столицу! Один день можно побыть беззаботной девочкой, которая пойдет гулять по самому прекрасному в мире городу и выбирать платье для бала. Когда тебе девятнадцать и впереди первое в твоей взрослой жизни путешествие и первый бал, очень хочется быть просто счастливой! А с завтрашнего дня, я дала себе зарок, начну готовиться к побегу. Месяц у меня есть, может, даже больше. Из нашего дома убежать за море было бы легче, и даже маму можно заставить смириться с моим решением. С другой стороны, море и порт, в который приходят корабли со всего мира, совсем близко. А еще я умею летать – отец научил, – хоть десять лет уже не пробовала.

– Доброе утро, бабушка. Мне очень понравилась комната, которую вы для меня приготовили. Спасибо!

Я буду послушной и милой девочкой, чтобы меня до последнего ни в чем не заподозрили. Я попытаюсь завоевать расположение этой глубоко неприятной мне женщины. Если есть великая цель, легче улыбаться даже самым ненавистным мне людям.

– Надень свое лучшее выходное платье, – угрюмо цедит толстуха, колышутся ее свисающие щеки. – Иди переодевайся, что смотришь? Я пошлю горничную, чтобы привела в порядок твои волосы.

– Зачем? – продолжаю улыбаться. – Мы сейчас куда-то едем?

Бабушка с трудом поднимается с огромного дубового, окованного железом кресла – да, такое даже под ее весом не сломается! Нависает надо мной:

– Жених твой придет!

Сердце ухает в пятки.

– Как? Уже? Но ведь…

– А чего ждать? И так засиделась. Можно подумать, бесприданницу с испоганенной человеческой кровью родословной все ждут. В очередь женихи выстроились и ждут – в первый же день выбирай кого хочешь, и свадьба через неделю.

– Но меня даже ко двору не представили.

– Вот завтра пусть и представит тебя как свою невесту. Он служит при дворе камердинером.

– Слугой, которому дарована великая честь открывать перед монаршей особой двери и подавать рубашки?

Мой папа был капитаном, воином. Он презирал придворных служак, и я у него этому научилась тоже. Владыке половины мира ты приносишь рубашки или моей сварливой толстой бабушке, большое жалованье за это получаешь или скудное – ты все равно слуга, посвятивший жизнь подношению рубашек. Ты жалок. Детям стихии положено быть воинами, первооткрывателями, творцами, а не подавальщиками рубашек!

Выйти замуж и отдать свою стихию ничтожеству? Лучше пойти на любой риск и сбежать. Пусть меня казнят в храме Ильтсар и моя стихия вольной птицей умчится в небо, но не окажется в липких ладошках раба!

– Я не выйду замуж за мужчину, которого вижу впервые в жизни, – мой голос звучит твердо.

– Да кто тебя спрашивать будет?! – фыркает бабушка.

– По закону вы не имеете права меня заставить.

– Деточка, – она вздыхает, – пойми, пожалуйста, наконец: у тебя нет приданого. Совсем. У тебя нет связей и влиятельных родственников. Твоя бабушка по материнской линии была человеком. Ты на четверть человек – это ужасно! Ты. Никому. Не. Нужна. Счастье, что нашелся мужчина, готовый взять тебя замуж. Я два месяца по всем знакомым такого искала! Твоя мать ведь об этом не подумала. Она ни на что не способна. Да без меня ты умрешь! – она уже кричала, выпучив на меня маленькие коричневые глазки.

Я чуть не расхохоталась ей в лицо. И чуть не плюнула в него же. Ваш сын, мой отец, позаботился обо мне прежде вас, бабуля. Я не такая, как вы и другие женщины-саганы, мне не нужен мужчина, чтобы не сойти с ума. Я свободна!

– Я лучше умру, чем выйду замуж за кого попало! – кричу в ответ, топая ногой.

Бабушка неожиданно успокоилась, усмехнулась даже:

– Будешь умирать – посмотрим, как ты запоешь. Дура молодая, думает, ее тут принц ждет. Ничего, съездишь послезавтра на бал, посмотришь, как тебя все женихи десятой дорогой обходят, – быстро присмиреешь. Марш переодеваться немедленно! И попробуй мне при госте норов свой показывать. Выпорю – до свадьбы сидеть не сможешь.

Хлопнув дверью, бегу в свою комнату. Ненавижу. Она заботится обо мне, как умеет, я это понимаю, но все равно ее ненавижу. Если вам хотят сделать «как лучше» против вашей воли, это отвратительно. Нет ничего хуже, чем злоба, замаскированная под доброту. Я же никому не причиняю вреда, почему меня просто нельзя оставить в покое? Надо придумать план действий. Выдать меня замуж против моего согласия они все же не могут. Буду тянуть время.

Мы приехали вчера поздно ночью, дорожный сундук с моими вещами еще не разобрали. Роюсь в платьях. Их у меня немного, и все не подходят для светского выхода. Мы с мамой никуда не выезжали, взрослой я никогда не танцевала на балах, не присутствовала на светских приемах. В детстве, я помню, когда приезжал папа, он любил устраивать веселые праздники, меня всегда наряжали и выводили к гостям.

Выбрала белое платье с короткими рукавами, отороченное узкой полоской кружева по краю выреза. Оно совсем простое, зато новое, не потрепанное и не застиранное. Покружилась перед зеркалом.

Я знаю, что меня нельзя назвать красавицей, но я себе нравлюсь. Моя внешность – это отражение моей стихии. Стройность, исключительно тонкая кость, отсутствие пышных женственных форм, невысокий рост – все предназначено для полета. Кожа светлая и тонкая до прозрачности, видны все жилки. Волосы черные, тонкие, недлинные – никогда не удавалось отрастить их ниже лопаток. Зато они легко разлетаются на ветру и так ярко блестят на солнце! Лицо бледное, глаза черные, как ночное небо, ресницы длинные. Вот ресницами могу гордиться, другими частями тела женихов, видимо, и вправду не привлечь. И почему меня это совсем не огорчает?

Бабушкину горничную, толстую и мрачную копию своей госпожи, только человеческой расы и несколько меньших размеров, мои волосы довели до слез. Она, наверное, час возилась с моей прической. Пыталась завить волосы в локоны, но кудряшки почти сразу распрямлялись, намертво, казалось бы, закрепленные шпильки падали на пол. От липкой дряни, которой горничная хотела полить мою голову, чтобы прическа держалась, мне удалось отбиться. Вконец отчаявшись, служанка расплакалась и убежала. Тут же постучался слуга от бабушки, сказал, что меня ждут. Я слегка пригладила волосы и смело пошла навстречу судьбе. Может, этот бабушкин избранник испугается уродства невесты и сбежит?

Увидев жениха, я поняла, что этого сагана не испугать ничем. После того что ему доводится каждое утро лицезреть в зеркале. Он среднего роста, толстоват, как и все земляные. Голову уже проела плешь, кожа на лице неровная, угреватая. Немолод. Сильные саганы до самой смерти кажутся юными, у этого, видимо, связь со стихией очень слаба.

Мама с высокой прической, в своем лучшем бледно-бирюзовом платье, которое я любила с детства, сидит рядом с бабушкой. Лицо бледное, испуганное, смотрит на потенциального зятя чуть ли не со слезами. Не бойся, мам, твоя дочь не даст себя в обиду.

– Знакомьтесь, моя внучка, л’лэарди Сибрэйль Верана, – цедит бабушка, не отрывая взгляда от меня. Прической, видимо, любуется. – Сибрэйль, это л’лэард Карташ Нисим, камердинер Его Императорского Величества!

Приседаю в реверансе, с непривычки довольно неуклюже, не уверена, что все выполнила верно.

– Очень, очень приятно, – с энтузиазмом восклицает камердинер. Подскочил, толстые пальцы схватили мою руку, блинообразные губы смачно прижались к запястью, оставив мокрый след.

Как и подобает благопристойной девице, молча и чинно сажусь на край дивана рядом с мамой. Незаметно вытираю обслюнявленную руку о юбку.

Говорит бабушка. Вначале о погоде, потом начинает рассуждать о важности придворной службы. О счастье каждый день находиться так близко к Его Императорскому Величеству. Камердинер краснеет от удовольствия, приосанивается. Но, слушая бабушку, он смотрит прямо на меня, буквально пожирает глазами.

Я не очень знакома со столичными нравами, но, мне кажется, в любом обществе в упор рассматривать женщину просто неприлично.

В просторной гостиной темно и душно, лучики солнца едва пробиваются между тяжелыми бархатными портьерами. В доме бабушки все надежно, основательно – большая грубая мебель, которую невозможно сдвинуть с места, высокие кресла, низкие потолки. Плешивый толстый человечек в коричневом костюме бесстыдно разглядывает меня, поглаживая взглядом от кончиков туфель до лица. Если бы я хоть на минуту отчаялась, поверила всерьез, что должна буду принадлежать человечку в коричневом, вручить ему свое тело, сердце и ветер, рожать от него детей и выполнять его капризы, наверное, у меня была бы истерика, обморок или стошнило бы.

Но я же ветер, а ветер невозможно удержать. И я улыбаюсь им в лицо. Человечек радуется, бабушка тоже – они не подозревают, что я над ними смеюсь. Над их мечтами и надеждами, над их растерянностью, когда я отсюда улечу. Ах, если б они знали, что я о них думаю. Но я смотрю на них с улыбкой, и они благодушно улыбаются в ответ.

– Ты молодец. Понравилась. Дело, считай, решено, – довольно говорит бабушка, после того как камердинер откланивается.

– Мама, я не совсем уверена, что это подходящий жених для Сибрэ, – тихо мямлит мама, робко опуская глаза, чтобы не встретиться со свекровью взглядом.

– Да?! А какой, по-твоему, подходящий?! – Бабушкин голос гремит на весь дом, заставляя маму вжаться в кресло. – Кто еще ее захочет?

– Если бы не твоя кровь! Если бы ты не была получеловеком, то, может, ее и согласился бы кто Другой взять даже без приданого. Если бы не твоя грязная кровь…

Бабушка завелась, и ее невозможно остановить.

– Она никому не нужна, ты слышишь?! Ишь ты, неподходящий! Да он единственный! И то только потому, что его прабабка тоже была человеком. Только поэтому. Ты знаешь, каких трудов мне стоило его найти? – Бабушка разошлась не на шутку. – Как я старалась, и ради кого?! Ради тех, кто долгие годы не вспоминал о моем существовании, даже со светлым днем ни разу не поздравили письмом! Ради этой хамки, которую выпороть бы до крови, и тебя, полукровки, которую сын привел в дом против моей воли! Да я б и пальцем о палец не ударила, если б не честь семьи, – девку из рода Верана ни один саган замуж не захотел, это ж будет смех на весь мир! Неподходящий! Императорский камердинер для грязной полукровки – неподходящий! Ах ты дрянь неблагодарная! Еще раз такое услышу – вышвырну из моего дома! Обеих! – Бабушка наконец охрипла и закашлялась.

У мамы на глазах слезы.

– Простите, – лепечет она и, закрыв лицо руками, выбегает из комнаты, а я смотрю ей вслед со смесью жалости и жгучего гнева.

Бабушка поворачивается ко мне и снова начинает орать, уже хрипло, но я не слышу ее оскорблений.

Во мне будто что-то сломалось. Меня назвали никому не нужной грязной полукровкой, которую надо выпороть до крови. Меня хотят выдать замуж за отвратительного человека, который даже маме не понравился, а мама в ответ просто расплакалась и убежала.

Пытаюсь успокоить бабушку:

– Послушайте меня, пожалуйста. Мы вам очень благодарны, и я и мама, но… Давайте подождем? Впереди аудиенция у Императора, несколько балов. Вдруг повезет, и мною все-таки заинтересуется кто-то чистокровный? Вы сами сказали, я ему понравилась, значит, он не убежит, если немного потянуть время.

– Смешная. Заинтересуется ею чистокровный. Ага, как же, жди. Ты себя хоть в зеркале-то видела? – Она брюзжала уже негромко, без прежней злости.

Мне нужно выиграть время, а огорчаться на оскорбления того, кого уважаешь меньше земляного червя, – да пусть хоть захлебнется ругательствами в мой адрес.

Выйдя от бабушки, я пошла в комнату к маме. Мне многое нужно было ей сказать. Мама печально сидела у окошка, подперев щеку рукой. Глаза у нее были красные, заплаканные. Я встала напротив и начала перечислять свои вопросы, загибая пальцы.

Во-первых. Зачем мы приехали в столицу? Ведь мы столько разговаривали с мамой о моей стихии. Что я не хочу замуж, не могу. Что моя стихия совсем не опасна – я же действительно на четверть человек, стихия у меня слабее, чем у чистокровной саганы. Мы ведь даже рассуждали с ней когда-то, что можно уехать из Империи далеко-далеко за море, выбирали страну.

Во-вторых… Хорошо, пусть она твердо решила меня выдать замуж. Но зачем ей для этого свекровь? Приглашение на императорскую аудиенцию у нас есть, публичные балы открыты для всех саган, в столице осталось немало папиных друзей, с которыми легко можно возобновить знакомство. Например, мама много лет переписывается со своей кузиной л’лэарди Таннам. Узнав, что мы приезжаем в столицу, нас тут же пригласили в гости, пообещали познакомить с «приятными молодыми людьми». А жить мы могли бы в одной из гостиниц верхнего города. Так зачем мама терпит оскорбления бабушки?

Я считала, что мои вопросы разумны и обоснованны, что я заставлю маму задуматься, что мы договоримся, может, даже уехать вместе из Империи. От бабушки точно съедем. Мама добрая, очень добрая, она меня любила и баловала, очень редко ругала, тихо и укоризненно объясняла, что я не права, хотя все равно хорошая девочка. Но сейчас, выслушав меня, она встала со стула, залепила мне пощечину и начала кричать.

Она ругалась бессвязно, всхлипывая, топая ногами и бросая свирепые взгляды в мою сторону. Но суть ее высказываний… Оказывается, все это время мама со мной страдала. Мучилась! Я ее чуть до сумасшествия не довела. Упрямая, как осел, ей потому и пришлось позвать бабушку, в одиночку она бы со мной не справилась, я над ней издеваюсь! У л’лэарди Таннам обе дочери замужем. Они блистают при дворе, одна она в этой глуши невесть сколько лет. Из-за меня! И из-за отца. Он никогда не думал о будущем, это из-за него все, не научи он меня снимать браслет, все было бы хорошо! Была бы я как все девушки, хорошая, послушная! А так я сумасшедшая, сумасшедшая, меня стихия с ума сводит! Это надо же – отказываться от замужества только потому, что со стихией не хочется расставаться! Не зря мудрые саганы в древности завели обычай надевать на девушку браслет! Я пытаюсь нарушить, попрать все обычаи предков!

И жениха бабуля хорошего нашла. Придворного, при самом Императоре! Да даже если плохого – хоть кого-то! Вошедшая в силу стихийница – это же катастрофа! Я скоро непременно сотворю что-то страшное! Такое страшное! Я уже сумасшедшая!

Все саганы испокон веков отдают стихию мужу. Значит, так надо! Значит, так правильно! Все саганы так делают!

– Чем ты лучше их? – закричала она мне в лицо, подскакивая и тряся меня за плечи. – Почему ты решила, что можешь жить иначе, чем они? Да кто ты такая?

Каждое ее слово было как удар кинжалом. Я вырвалась и убежала в свою комнату, заперлась там. Разбила об стену кувшин с водой, разодрала на кусочки два носовых платка, стараясь кричать и реветь беззвучно.

До сих пор я верила, что мама – мой союзник против всего враждебного мира. Пусть слабый, но верный. Мы же столько раз говорили, мама соглашалась со мной, что невозможность для женщины овладеть стихией – это предрассудок, и неплохо было бы попробовать. Мне казалось, она меня понимает. Выходит, она мне врала. Значит, она все это время считала, что мое стремление любой ценой сохранить стихию – сумасшествие.

Я лишилась последнего друга. Я одна против всего мира. Нет ни единого сагана или человека, кто бы мне посочувствовал. «Чем ты лучше других? Почему ты решила, что можешь жить иначе, чем они?» Женщины-саганы скажут: «Мы пожертвовали своей стихией, с какой бы стати тебе миновать эту участь?» Мужчины-саганы скажут: «Ты женщина, отдать магию нам – твой долг». А люди скажут: «У нас и не было никогда стихии, почему у тебя должна быть?»

– Чем ты лучше других? – шипела я своему отражению в зеркале.

Но, с другой стороны, почему я должна отдавать бесценное сокровище, дарованное мне природой, в руки ничтожного плешивого камердинера? Чем он лучше меня? Тем, что он мужчина? Ненавижу! Мужской род. Женщин, неспособных защитить своих дочерей. Всех. Весь мир. Они все мои враги. Никто меня не пощадит.

– Нет друзей… – прошептала я себе в зеркале. – Нет союзников… Каждый встреченный – твой враг.

Улыбайся, чтобы они об этом не догадались.

Я пошла открывать дверь, в которую уже давно кто-то колотил.

* * *

Бабушка привезла свою портниху, мадам Брису. Худая, вертлявая человечка с ни на миг не закрывающимся ртом сходу осыпала меня, бабушку и маму градом комплиментов и разложила на кушетке с десяток кружевных платьев. Незамужней сагане дозволено одеваться весьма вольно, в такие вот полупрозрачные наряды, замужние дамы, напротив, носят очень строгие, закрытые платья. Таков обычай, покуситься на честь саганы, защищенной браслетом-эскринас, – равносильно тому, чтобы лишиться собственной стихии.

Я плохо разбираюсь в кружеве, но даже на мой неискушенный взгляд предложенные портнихой платья были весьма низкого качества. Единственное, которое мне приглянулось, – серебристое, очень тонкого кружева – стоило столько, что мама ахнула, бабушка решительно буркнула: «Нет, ишь ты», и я смирилась.

– Я доверюсь вашему вкусу, бабушка, со стороны всегда лучше видно.

Она выбрала широкое, грубое платье с какими-то чудовищными розовыми цветами, украшавшими вырез. Очень обидно, конечно, в таком убожестве впервые появиться при дворе пред очами императора, ну да что ж. Зато недорого. Все равно, я не жениха искать туда еду, и недолго в нашем высшем обществе мне кружить. Я уже все решила – убегу, даже если это будет стоить мне жизни. Какая разница? Примерила, покрутилась перед зеркалом, ужасаясь про себя, улыбнулась и поднялась к себе в комнату.

На сердце каменная тяжесть – с такой не летают. Иногда я слышу музыку. Она будто пронизывает все мироздание и каждую клеточку моего тела. Тогда приходит легкость, тогда я могу пробежать по канату над пропастью или шагнуть со скалы. Мне нужна музыка, чтобы решиться на побег, а мне подсунули это проклятое платье, в котором я весь бал буду ощущать себя чучелом, стесняться, слышать смешки за спиной – какое уж тут настроение, какая музыка!

Мама заглянула через десять минут.

– Сибрэ, я подумала… Мне кажется, платье, выбранное л’лэарди Верана, смотрится немного… ужасно смотрится. Я подумала, представление ко двору бывает раз в жизни.

И она развернула серебристое кружево.

– Спасибо, мама.

Наверное, она ожидала моего восторга. Ее взгляд потускнел.

– Ты рада?

– Да, я очень тебе благодарна, мама.

– Обиделась, – правильно поняла мать. Отложила платье, подошла ко мне, попыталась обнять. – Сибрэ… Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Я хону, чтобы у тебя все было хорошо. Очень волнуюсь, поэтому говорю злые слова. Ты ведь понимаешь, что если кто-то узнает…

Она оглянулась и продолжила уже шепотом:

– Если кто-то узнает, что ты снимала браслет, ты в смертельной опасности, это же незаконно. За это же казнят. Я очень много расспрашивала, читала. Я возобновлю все свои знакомства. Мы попытаемся найти для тебя кого-нибудь помоложе, чем л’лэард Нисим.

– А если нет, мам? – спросила я. – А если не найдем? Ты заставишь меня выйти замуж за этого плешивого, старого, мерзкого.

– Не надо! Не надо так о нем говорить. Он уважаемый человек. Доченька, красота не главное в мужчине. Я, пока л’лэарди Верана не сказала, думала, нам жениха легче будет найти. Но она права, ты полукровка. А он очень добродушный, это по нему видно. Он совсем неплохой.

– Даже если меня от него тошнит, а, мам?

– А иначе тебя ждет плаха! – отрезала она с непривычной жесткостью.

– Нет, если ты поможешь мне сбежать.

Моя тихая, робкая мама сжала кулаки, на бледных щеках выступил румянец:

– Куда сбежать? Ты в своем уме?

– Что значит в своем уме? Мы свободные саганы, мы можем в любой момент уехать куда захотим. В этом даже нет ничего незаконного. Меня так легко спасти, почему ты этого не хочешь, мама?

– Легко? – она прижала руки к сердцу. – Ехать куда-то, плыть… Куда? Чужая страна. Чужие люди, язык. Мы ведь совсем бедны, а л’лэард Нисим богат, кстати. О Богиня, какая ты глупая. Что тебя ждет там? Стихия сводит тебя с ума. Все женщины со стихией – сумасшедшие. Твой отец, в этом он виноват. Научил тебя снимать браслет, потому что ты плакала. Он никогда не думал о будущем. Обе дочери л’лэарди Тайнам уже вышли замуж. Мы будем жить в столице. Балы, приемы, театры… Л’лэард Нисим очень добрый. Мы ни в чем не будем нуждаться. У тебя появятся детки.

Да упаси меня Богиня продолжить род плешивых коричневых червячков!

– Доченька, представь, спустя годик ты уже будешь нянчить собственного сыночка или дочку. И будешь думать, какой глупой была. Крошечные пальчики, неуверенные ножки, я так любила носить тебя на руках.

Я поморщилась. Фу, как приторно. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я перегрызу горло каждому, кто осмелится тявкнуть на него «грязная полукровка». Но если материнство так необратимо повреждает мозг, что стихия кажется глупостью, я выбираю никогда не стать матерью.

– Когда повзрослеешь, ты все поймешь. Ты будешь мне благодарна.

Если повзрослеть – это решить, что общество плешивого камердинера с его слюнявыми мерзкими поцелуями намного дороже полета, то упаси меня Богиня от такой взрослости!

Разумеется, ничего из того, что подумала, я не сказала. Обняла маму, растянула губы в искусственной улыбке.

– Мама, ты права. Извини. Я все сделаю, как ты скажешь. Только дай мне время, пожалуйста. Не вынуждай выходить замуж за камердинера прямо сейчас. Дай мне хотя бы месяц.

– Ой, я написала л’лэарди Лираму. Мы получили еще одно приглашение. Нас ждет много вечеров, много выходов. Даже два месяца, три. – Мама неуверенно улыбнулась в ответ. Чувствовала мою фальшь.

Все-таки она хорошо меня знает. С нею надо быть особенно осторожной. Комок в горле, хочется плакать. Даже для собственной матери я – сумасшедшая и почти преступница. Конечно, они никогда не знали, что такое стихия. И маме еще в раннем детстве закрыли источник ее природной магии, с чего я взяла, что она поймет меня? Конечно, для бескрылой курицы полет – это, наверное, настоящее сумасшествие. Променять на него уютный насест и регулярный корм – да Богиня упаси!

Мам, ты ведь даже неверующая. Твоя мама была человеком, а у людей другая религия. Она учила тебя молиться Единому. Две причины мешают тебе помочь мне сбежать. Первая – нежелание понять, как важна для меня стихия. А вторая – трусость. Трусость помешала тебе поставить на место свекровь. Если бабушка на тебя надавит, ты забудешь свои обещания и станешь требовать от меня согласия на свадьбу с камердинером немедленно.

Если выживешь после удара в спину от самого близкого человека, во всем мире не останется ничего, что может испугать. Сделай мне больно еще раз, мама. Чтобы мне стало плевать на тебя, чтобы меня уже ничто не удерживало в Империи.

Глава 3

Вот и настал мой второй вечер в столице. Мне все еще не удалось увидеть город: весь день кипела работа – подготовка к балу. Я почти пожалела о покупке серебристого платья. Оно оказалось настолько тонким, что не скрывало вообще ничего. Кружево плотно обхватывало фигуру, лишь слегка расширяясь от бедер к щиколоткам. На груди плетение становилось плотнее, но ткань все равно просвечивала. Нижняя юбка из полупрозрачного шелка, на тончайших застежках тоже не особенно скрывала ноги. Я ощущала себя нагой, беззащитной и до безобразия неприличной, но бабушка только фыркнула:

– Да тебе и показать-то нечего!

Мне купили серебристые туфельки на тонком каблучке, бабушка морщилась, утверждая, что «эта дрянь порвется за один вечер», ну и пусть. У меня легкая походка, один вечер, думаю, туфельки выдержат.

Мама торжественно принесла свое сокровище – длинную нить молочного жемчуга. Половина нашего состояния в банке, а половина – вот в этом папином подарке. Он привез ожерелье из какой-то далекой страны после первой в их семейной жизни разлуки. Единственная драгоценность, которую мама так и не решилась продать.

Глажу сияющие бусины. Жемчуг прекрасен в раковине, в пене морской воды. Он живой там. А сейчас, когда я касаюсь гладкой холодной поверхности, мои пальцы чувствуют сухость и невидимые глазу трещины. Вынутый из раковины, жемчуг умирает, как сломанная роза, только медленно. Это не мое украшение, нет.

– А ты? – спрашиваю у мамы. – Ведь тебе, вдове Верана, неприлично явиться совсем без драгоценностей. А я девушка, меня украсит стихия. Помнишь, на мое совершеннолетие ты подарила мне перстень, серебряный, с аквамарином? Вот его надену.

Повздыхав о моей капризности и нашей бедности, мама соглашается. Сегодня я увижу Императора! В темных душных комнатах бабушкиного дома будто вспыхнуло новое солнце. Сегодня я увижу Императора!

О побеге буду думать завтра. Все-таки волноваться о двух таких важных событиях одновременно очень тяжело – этого я не вынесу. И сегодня я хочу быть красивой! Не для того чтобы найти жениха, но чтобы выглядеть достойной самого красивого города в мире, императора и этого дня. Поэтому сегодня я позволила горничной сделать с моими волосами все, даже полить их той липкой, с неприятным запахом дрянью, чтобы они смирно лежали локонами. Мама и бабушка говорят, что аккуратно уложенные, намертво склеенные кудряшки – это красиво, значит, так тому и быть.

Удивленная моей смиренностью и вежливостью бабушка внезапно растрогалась:

– В первый раз ко двору! В первый раз! – и пустилась в воспоминания о своем первом выезде.

В тот далекий год наш император только-только взошел на престол. Бабушка с восторгом описывала, как впервые увидела представителей великой династии огня. От них будто исходит внутренний свет, их аура могущества настолько сильна, что сложно долго находиться рядом. Не зря именно огненные стали правителями нашей страны. В каждом огненном течет императорская кровь, и детей этой стихии очень мало среди нас. Из шести императорских сыновей только один взял наследный огонь, и именно ему быть нашим следующим правителем, хоть он и младший из братьев.

Расчувствовавшись, бабушка объявила:

– Тебе нужны серьги! Обязательно!

С необыкновенною торжественностью она пригласила нас с мамой в свой будуар. Замялась. Попросила выйти:

– Сюрприз!

Когда мы вошли снова, на огромном, грубо сколоченном письменном столе сияли, искрились, горели, наверное, сотни драгоценных камней. Зачем бабушке эта тонкая, будто из паутины, диадема, усыпанная звездами желтых бриллиантов? Как же смешно она будет смотреться на огромной, складчатой, землисто-серой, как у бегемота, бабушкиной голове! Эти браслеты с молочно-фиолетовыми, неземными лидами на камеях даже не сомкнутся на бабушкином запястье. Ей подойдет только ожерелье с невероятно огромными изумрудами на толстенной золотой цепи. Более тонкую шею такое, наверное, просто сломает.

Здесь были и миниатюрные, очень тонкой ювелирной работы украшения – заколка с бабочкой, при малейшем, неощутимом даже для меня движении ветра ее острые искристые крылышки делали взмах, ослепляя всех огнем тысячи крохотных драгоценных камешков, – и тут же лежали абсолютно безвкусные, очень грубо склепанные перстни, браслеты. Но даже в самой нелепой, безыскусной оправе сияли камни – огромные, безупречные в своей чистоте и огранке. И рядом, на бархатных подушках в распахнутых шкатулках, сверкали кристаллы: ограненные алмазы, друза изумрудов, продолговатый рубин со звездой внутри и еще какие-то – их было множество, глаза разбегались и слепли.

Оказывается, я люблю драгоценности. А уж как любит их бабушка! С какой бережной нежностью касаются ее толстые пальцы хрупких золотых кружев, как баюкает она в ладони фиолетовый аметист, со страстной пытливостью влюбленной щурясь в его глубину. Как дрожит от гордости ее голос, когда она рассказывает, с какими трудностями ей доводилось добывать эти сокровища, уводить из-под носа другой знатной л’лэарди, выкраивать деньги в семейном бюджете, какими ухищрениями выпрашивать покупку у ныне покойного супруга.

– Выбирай любые серьги! На свой вкус! – щедро предложили мне.

Под бабушкиным драконьим взглядом я даже не решаюсь прикоснуться к украшениям. Две холодные голубые капли притянули мой взгляд, осторожно указываю на них.

– Э-эти? – тянет бабушка.

Два огромных, ярко-голубых каплевидных бриллианта, один чуть больше и круглее другого, окруженные созвездиями более мелких черных и прозрачных алмазов. Лицо бабушки слегка кривится, губы поджимаются.

– Эти слишком дорогие.

– Как скажете, бабушка, – вздыхаю не без сожаления. – Выберу другие.

Но она уже решилась. С тяжким вздохом кивает головой:

– Бери. Но если ты их потеряешь, я… Они столько стоят. Я продам тебя в рабство!

– Хорошо, но только каким-нибудь чужеземным купцам, едущим за море, – легко соглашаюсь. Даже не верится, что я действительно сейчас надену это искрящееся чудо, но бабушка уже вкладывает одну серьгу, неожиданно очень тяжелую, в мою ладонь, поворачивает мою голову.

– У тебя что, уши не проколоты?

Она сама приносит огромную иглу. Усадив меня на стул, огромными грубыми ручищами оттягивает мочку уха. Я в панике, но ведь это всего лишь маленькая ранка! Если я собираюсь в одиночку бежать за море, в чужую страну, меня ждут испытания куда хуже. Нельзя быть малодушной, надо приучать себя к боли. Это оказалось чудовищно больно, терпеть, как прокалывают второе ухо, еще невыносимее, чем первое. Бабушка-палач собственноручно вдела серьги, они оттянули и без того горящие мочки так, что полились слезы потоком. И мне терпеть это весь вечер? Вот она, цена придворной жизни! Боль.

Но музыка уже звучит во мне. Я приняла жгущую тяжесть драгоценностей и беззащитность кружевного платья, хрупкость туфелек и щекотное чувство от локонов, касающихся плеч, все свои страхи и робость. Все это одеянья танцовщицы, каждая грустная мысль и каждая неловкость – браслеты, звенящие на моих запястьях, ночь – мое покрывало. Жизнь – танец, музыка звучит.

Бабушка в темном вдовьем платье с широченной юбкой, с волнами оборок – некрасивый, огромный и хищный подземный цветок. Моя хрупкая мама в голубом сияющем шелке, с тонкой сетью морщинок вокруг больших синих глаз похожа на грустную сказочную принцессу, рано состарившуюся от потерь. А кто же я? Девушка в кружевном мареве, почти невесомая, почти несуществующая, с бледной до прозрачности кожей и темными глазами, которые тонут в ослепительном блеске сережек.

Я просто ветер. Даже странно, что у меня это можно забрать. Ведь что тогда у меня останется, если в этом вся я?

Мы садимся в карету и наконец-то покидаем бабушкин дом. Ездовые ящеры летят по темным улицам. Высовываю нос в окно. Ветер мне жалуется – в городе душно! В городе сложно летать! Дворы и переулки разбивают его на множество мелких сквозняков, напитывают запахами. Я пытаюсь поймать привкус моря, но слышу только ваниль из пекарни с душком ящерного навоза. Я спрашиваю ветер о дворце, и мне в лицо бросают цветочно-винный аромат, насыщенный донельзя, с отчетливым дыханием огня – мимолетнее призрака.

Вспыхивают фонари. Мы наконец-то выехали в центр. Жадно приникаю к окошку. Черные ящеры проносят мимо нас позолоченную карету. Светло, как днем! Справа, слева, впереди и позади экипажи, и роскошные, и более скромные, темные. Рычание ящеров, крики кучеров и прохожих, а на Другой стороне улицы удивительные здания. Крылатые каменные мужчины держат на себе башню, уносящуюся в бесконечную, недостижимую высь. Я даже представить не могла, что дома могут быть такими высокими. Я хочу стоять там, на крыше, я могу туда долететь!

Богиня, я действительно в столице, и это действительно чудо!

– Сладости, кому сладости! Печеный аламарис! Арафьян для дам! – Какой-то торговец с огромным ярким коробом не побоялся выскочить на проезжую часть улицы, бежит, лавирует среди экипажей.

Девушка-цветочница с корзиной маленьких роз нерешительно топчется на обочине. Мы мчимся мимо, в то же мгновение ее сбивает движением шеи огромный зеленый ящер, несущий на спине беседку. Я слышу ее отчаянный крик, мне жаль девушку, но мы уже уносимся в потоке экипажей дальше, к свету. На высоченном каменном пьедестале огромный стеклянный столб, в котором плещется пламя, освещая всю улицу, а на вершине – фигура мужчины в длинной мантии с короной на голове. Императорский столб! Я читала! Каждый император в день восшествия на престол возводит новый столб и заполняет его огнем, который потом живет и светит два-три поколения после него, медленно угасая. Но этот такой яркий, такой живой, пламя бушует внутри, бьется о стекло волнами… Наверное, это столб нынешнего императора или предыдущего!

Здания становятся ниже, зато витрины ослепляют. Картонные и глиняные големы, одетые в платья, танцуют в лавках готовой одежды и в салонах модисток. Хотела бы я выбирать платье в одном из таких! Витрина ювелирной лавки сверкает коллекцией ничуть не хуже бабушкиной. В кондитерской из засахаренных фруктов и других сладостей выложен горный пейзаж с цветущими лугами. Мои глаза не успевают ухватить всего, а мы уже несемся мимо огромных, высоких и тощих деревьев в скудной одежде из листьев, вперемежку с фонарями выстроившихся вдоль дороги. В глубине парка мелькают дамы в яркой одежде, мы вылетаем на мост, проносимся над разливом обросшей островками широченной реки, ныряем под головокружительно высокую арку и вновь оказываемся в каком-то лесу или парке с редкими фонарями и булыжной мостовой. Карета резко останавливается.

– Выходим! – командует бабушка.

Лакей распахивает дверцу, помогая нам спуститься. Я стою за мамой и бабушкой перед большой мраморной лестницей, которая уходит ввысь, поддерживаемая двумя башнями, к огромной, сияющей теплым золотым светом арке. Императорский дворец темной глыбой нависает над нами. Он выстроен прямо на прибережной скале, врос в гору многочисленными башнями. Небо прокалывает острый шпиль, на вершине которого застыло каменное изваяние Богини. Она обнимает чашу с неугасимым огнем, знаком власти императорской семьи.

Мы поднимаемся по длинной лестнице, впереди и позади нас дамы в пышных платьях с длинными шлейфами, мужчины в однотонных темных костюмах. «Тише, не морозь меня, братец», – шепчу ветру, ежась, но, кажется, дрожу я не от холода. Горло сжато волнением, сердце бешено колотится. Ветер и сам робеет. Здесь, на вершине, где он должен свистеть и неистовствовать во всю мощь, он едва дышит, чуть касается локонов на висках у дам, перебирая кружево на их декольте. Приносит мне, как сувенир, то один запах, то другой – ягодный парфюм, роза, кожа и сталь.

– Л’лэарди Патанота Верана! – выкрикивает лакей имя бабушки. Мои коленки начинают подгибаться.

– Л’лэарди Сибрэйль Верана! – слышу свое имя после маминого.

На миг наша троица застывает в проеме золотой арки. Желтый мрамор огромной залы, золото огней, водопады желтых лилий, пестрая толпа колышется, как море. Хорошо, что с нами бабушка. Она шагает вперед со свирепой бычьей уверенностью, и мы с мамой шаг в шаг тянемся за ней по образованному толпой коридору до подножия ступеней.

– Иди! – еле слышно приказывает мне бабушка, подталкивая в спину, и я иду. Так волнуюсь, что смотрю только себе под ноги, судорожно вспоминаю все, что читала и слышала о представлении императору. Мама и бабушка ведь мне ничего не рассказали! Я в суматохе даже не подумала спросить, а они и не объяснили, как себя вести, когда я предстану пред очами Императора!

Поднимаю глаза. На высоком, сияющем золотом и драгоценными камнями троне, увенчанный короной, сидит худой, сморщенный старик в алых одеждах. Он даже не задержал на мне взгляда. А справа стоит мужчина в простом темном мундире. Светлые волосы аккуратно зачесаны назад, равнодушное лицо, выправка военного. Ни единого украшения не искрилось на нем, ни одного знака отличия на костюме. Но именно перед ним я склонилась в самом низком, самом почтительном реверансе из всех, на которые только была способна.

Медленно выпрямляюсь, не отрывая взгляда от правильных, хоть и несколько грубоватых черт мужчины. Огненные глаза в обрамлении светлых ресниц слегка сузились. Желтые зрачки указали мне влево и вниз. Послушно перевожу взгляд. Старый император недовольно жует губами. Делает мне жест рукой подойти – видимо, уже не в первый раз. Повинуюсь. Опираясь на руку огненноглазого, правитель поднимается, делает шаг вперед. Худые руки невесомо берут меня за плечи, запах старости щекочет нос одновременно с коротким касанием сухих губ ко лбу. Наконец-то я вспомнила: мама рассказывала, правда, давно, и я читала в каких-то романах: юноши при первом представлении императору встают на одно колено и целуют ему руку, девушек же Император целует сам.

Должно быть, его величеству эта традиция изрядно досаждает – встань навстречу каждой девице, сойди с трона, кряхтя и пошатываясь, потом залезай на него обратно, в его-то возрасте. А девиц несколько десятков, и некоторые еще и нерасторопные, как я. Хотя я такая, наверное, одна.

– Наше Величество приветствует вас при дворе, л’лэарди Верана, – сухой и хриплый голос.

Вновь делаю реверанс, пячусь назад – к Его Величеству, кажется, нельзя поворачиваться спиной, отступаю по ступенькам, прячусь за очередной поднимающейся дебютанткой и опрометью бросаюсь к маме и бабушке.

– Тише, не беги так! Медленно надо было отступать, спиной! Ужас! Опозорила нас!

– Я предупреждала, – говорю, запыхавшись так, словно бежала от дома до столицы. Мы смешиваемся в толпе, я сжимаю мамину руку.

– Что дальше? – спрашиваю у бабушки.

– Женихи дальше! – рычит она тихо, почти шепотом. – Ждут! Ты теперь не только самая нищая и полу человечка, так ты еще и самая… самая… Реверансы даже делать не умеешь!

– Я сделала!

– Не так! Чего ты там стояла, вытаращилась? Заснула? Их Величество ее подзывают уже, не выдержали, а она стоит, глазами хлопает! Позор!

– Мама, перестаньте. Она впервые при дворе. Никогда никуда не выезжала. Испугалась.

– Дикая она у тебя. Л’лэард Трагад, л’лэарди Трагад! – бабушка прерывает злобное шипение, раскланиваясь с двумя пожилыми саганами.

– Я никого не узнаю, – шепчет мама, вглядываясь в лица.

А я рассматриваю одежду. Как я и опасалась, мой наряд выглядит слишком откровенным. У других дев-саган под платьем на груди поддето еще кружево. Но почему мне никто ничего не подсказал, ни мама, ни бабушка? Ладно, смущаться уже поздно. Остается вслед за бабушкой мелкими шажками протискиваться сквозь толпу, рассматривая гостей. И кто сказал, что императорский бал – такое уж веселое и увлекательное занятие? Чего все так ждут возможности поглазеть на других парадно разодетых саган?

Впрочем, кто действительно блеснул нарядом и манерами во время представления императору под взглядами высшего общества, а потом ушел здороваться, сплетничать с многочисленными знакомыми и посмеиваться над неуклюжестью некоторых дебютанток, – тому, наверное, и впрямь весело.

А я рассматривала тронный зал. Стрельчатые своды смыкались на головокружительной высоте, под потолком я смогла бы расправить ветряные крылья во всю ширь, смогла бы свободно кружить, планировать, делать кульбиты, и собравшиеся внизу казались бы мне мелкими букашками. На толстенных, в две-три мои руки, цепях, что удержали бы и великана, низко свисают люстры с пирамидами свечей, их тысяча, а может, десятки тысяч.

– Ах, внучка… – щебечет с бабушкой л’лэарди Трагад, пожилая, маленькая, улыбчивая водяная в темно-синем атласе. Ее лицо мне смутно знакомо. – Сколько же их у вас? Я помню ваших старшеньких. Их выходы всегда были безупречны, – замялась, посмотрев на меня.

– Я своих девушек с детства к этому дню готовила, – говорит бабушка, важно и понимающе кивая головой. – Они все получили прекрасное воспитание. А Сибрэйль, к сожалению, выросла в провинции, практически без воспитания, без образования.

Мама не знает, куда деть глаза. На ее скулах два алых пятна, пальцы нервно комкают шелк верхней юбки.

– Позвольте, бабушка, – говорю громко и бесцеремонно. – Воспитание мое действительно оставляет желать лучшего – моей доброй маме не под силу было справиться с такой джинкой, как я. Но вы меня не экзаменовали, чтобы утверждать насчет моего дурного образования. Хоть и в провинции, но мама нанимала для меня хороших учителей.

Мама испуганно дергает меня за руку. Бабушка слушает мою тираду с выражением мученически-терпеливого негодования. Л’лэарди Трагад приветливо улыбается.

– Вы меня, наверное, не помните, – говорит она мне, – но мы с вами уже встречались. Вам было лет пять или шесть. Когда мы по-соседски заходили к вам в гости, вы с моим внуком умудрялись перевернуть вверх дном весь замок. Велан старше на два года, но вы все равно верховодили и постоянно его шпыняли. Я еще думала тогда: экая джинка должна из этого дитя вырасти.

– Я вас вспомнила! – воскликнула я. – Вы та дама с самыми красивыми шляпками!

Водяная ужалила мужа острым локотком:

– Слышал, дорогой? Даже у ребенка хватило вкуса признать мои шляпки произведением искусства! Не будем слишком строги к Сибрэйль. Первый раз при дворе – немудрено растеряться, – ободряюще добавила она, обращаясь к бабушке. – Я из своего первого императорского приема почти ничего не запомнила, так волновалась. Единственное, что помню, как у меня сломался каблук и пришлось уехать очень рано. Хорошо, что это случилось не в момент представления Его Величеству.

– А я совсем не волновалась, – гордо обронила бабушка. – Я была уверена, что смогу держаться достойно, – так и вышло! Все были в восторге от меня.

Я тем временем рассматривала молчаливого мужа л’лэарди Трагад. В нашей провинции живет так мало саган, что я почти забыла, как выглядит воплощенная стихия. Сагана-мужчину невозможно спутать с человеком. В простых темных костюмах, почти без украшений, л’лэарды стояли рядом с дамами, сверкающими драгоценностями, украшенными перьями и шелками всех цветов радуги. Но, несмотря на это, женщины казались блеклыми и серыми, как курочки рядом с золотым фазаном. Тьма в зрачках л’лэарда Трагада притягивала головокружительным провалом в подземные ущелья, в бездну океанских вод. Каждый жест его кряжистой фигуры был исполнен невероятной силы, даже от низкого, резкого голоса исходила мощь. Он – земля, по лику, по впадинам которой плыли моря, и каждый его шаг, казалось, способен вызвать землетрясение.

Тем временем распахиваются двери другой залы, и поток придворных устремляется туда, увлекая и нас. Потолки здесь ниже, но люстры столь же огромны. Вместо одной стены – стекло, за которым алое солнце медленно погружается в пучину моря, черными росчерками на красном покачиваются мачты кораблей. Стеклянную стену от зала отделяет двойной ряд колонн: проходя мимо, касаюсь их скользкой поверхности. Холодное золото в узоре мельчайших рисунков, ювелирное чудо. Боевые сцены, влюбленные, дворцы и кузницы, саганы и люди, исторические персонажи и герои легенд, отлитые в цветном золоте, тонкая вязь незнакомых букв – тех времен, когда у каждой стихии был свой язык.

Стены тоже покрыты золотом, от его блеска до боли режет глаза. Мне все больше кажется, что я во сне. Я столько слышала об этом месте, столько читала о нем романов, поэм, что теперь никак не могу поверить в его существование.

«И тогда царь-демон смотрит в окно, и трусливое солнце, багровея от стыда, прячет голову в волны морские, не решаясь затмевать своим сиянием огонь Императора. Ночь приходит на смену дню, и пламя испепеляющее воцаряется на земле вместо света согревающего, и радуются приближенные демоны, пируя и танцуя».

Ринка Десмей – заговорщик, бунтовщик, человек, за голову которого император обещал награду в три мерки золота. Великий поэт, ненавидевший нашу расу, чьи стихи до сих пор передаются саганами из уст в уста, печатаются в сборниках. Папа особенно любил, я помню, одно его стихотворение про море, часто цитировал.

Толпа отошла к стенам, заиграла музыка. Церемониймейстер объявил первый танец. Я увидела огненноглазого, того самого, что стоял по правую руку от императора, ведущим в центр залы деву-сагану в пене розовых кружев.

– По правилам, императорский бал должен открывать лично Его Величество, – шепотом сказала мама мне на ухо. – Но, поскольку император очень стар, эту обязанность выполняет наследный принц. Дева, должно быть, принцесса Данаяль.

Скованная браслетом-эскринас, стихия дев гораздо менее заметна и тусклее, чем у мужчин-саган, но все же они несравненно ярче замужних дам, по которым иногда трудно даже определить, под какой стихией они были рождены. Юная принцесса не шла, а плыла, струилась по паркету, гибкая и текучая, ее точеное лицо, изменчивое, как и у всех водяных, то озарялось легкой улыбкой, окрашивалось бледным румянцем, то вдруг обдавало ледяной стужей, но широко распахнутые темно-синие глаза оставались равнодушными льдинками.

Что же сказать о Его Величестве? Я слышала об ауре, исходящей от детей огня; но я всегда думала, что сила и могущество должны вызывать уважение, а не страх. Он кружил в танце быстрыми, рваными движениями, лицо его оставалось сосредоточенно-серьезным, а мне все время казалось, что мягкий изгиб его полных губ вот-вот развернется оскалом, а из глазниц обнажившегося черепа польются потоки губительного для всего живого огня. Следом за принцем в центр выходили все новые и новые пары танцующих. Музыка звала, заигрывала. Легкая, искристая музыка – тот же ветер, тонкие-тонкие его эманации, стрелы, бьющие в цель сквозь любые стены.

Наступил короткий перерыв между танцами. Часть гостей, в основном пожилые, ушла в анфиладу со множеством балконов, где для них уже были расставлены столики для игры в синман, диванчики и кресла для отдыха. Лакеи в алых ливреях скользили по залу, держа подносы с напитками и угощениями. Бабушка догнала одного, остановила и начала деловито освобождать поднос от груза засахаренных фруктов, тарталеток и крохотных пирожных. Мама озиралась по сторонам. Две дамы, проходя мимо, приветственно наклонили головы, мама ответила на приветствие, радостно встрепенулась, шагнула было к ним, но дамы уже уходили прочь, не оборачиваясь.

– Все знакомства растеряла. Надо хоть одного знакомого найти. Хоть кому-то тебя представить, – бормотала она в отчаянии, комкая кружевной платочек.

– Ищи, ищи, – хмыкнула бабушка, усмехаясь набитым ртом. – Они и здороваться-то с тобой не хотят, а уж своих сыновей к твоей дочке и на десять шагов не подпустят.

Снова закружились пары. Его Высочество на сей раз не танцевал. Я оглядела зал и не увидела ни одной девы, которая бы не танцевала: все незамужние саганы были в центре зала, в объятиях кавалеров. Видимо, бабушка права, мне действительно не под силу самостоятельно привлечь внимание какого-нибудь холостого сагана.

Почему меня это нисколько не огорчает?

– Ах, вот вы где! – к нам протолкалась л’лэарди Трагад. – Я вас ищу, ищу. А это мой старшенький внук. Велан, ты помнишь л’лэарди Верану и малышку Сибрэйль? Тебе тогда было восемь.

Невысокий юноша, хрупкий и изящный, как девушка, почтительно склонился, целуя мамину руку, столь же почтительно поклонился мне, но уголки его губ предательски дрожали, сдерживая улыбку. Светлые до белизны, даже на вид удивительно шелковистые волосы падали на лоб, в ярко-голубых глазах посверкивало что-то вроде насмешки. Ветренник. Я не смогла сдержаться, расплылась в улыбке до ушей – да, мы не виделись десять лет, он саган из высшего общества, видевший мою неловкость перед императором. Посмеивается, зараза. Он, о ужас, потенциальный жених! А мне вдруг показалось, что это братец-ветер, который столько лет был моим преданнейшим Другом и знал все обо мне, предстал наконец во плоти.

– Л’лэарди Верана, вы позволите пригласить вас на следующий танец?

– Разумеется, л’лэард Трагад, – приседаю в книксене.

– Велан служит в императорском военном флоте, – с гордостью говорит л’лэарди Трагад. – Он очень хорошо проявил себя в последней стычке с анманцами, и в будущем году ему должны пожаловать собственный корабль.

– Вы участвовали в настоящем морском бою?! – спрашиваю восхищенно.

– Ну не то чтобы это был такой уж бой, – отвечает он уклончиво и лукаво. – Бабушка, как всегда, преувеличивает. Так, маленькая стычка, взяли на абордаж две анманские лодочки.

– Лодочки? Ничего себе! – фыркаю. – Ну, если для вас эта здоровенная черно-красная махина, что в два раза больше имперских крейсеров, – лодочка, то корабль Белого корсара, наверное, и вовсе хлипкий плотик из тростника!

Он даже рот приоткрыл:

– Вы разбираетесь в кораблях?

– Мой отец был моряком! – гордо отвечаю.

Я была маленькой, когда он не вернулся, и многое из того, что он рассказывал, не смогла запомнить. Но как мне не знать, чем отличается анманский корабль от нашего крейсера, если я своими ладонями гладила деревянную обшивку их бортов, копошилась в снастях, дула в паруса, взлохмачивала светлую шевелюру какого-то морячка – уж не твою ли, братец-ветренник? – и выбивала заряженный револьвер из вражеской руки!

– Я восхищен, – поклонился вроде бы уважительно, но в голосе отчетливо слышится лукавство. Не поймешь, когда он серьезен, когда посмеивается. – Так неожиданно и приятно встретить среди этого сборища сухопутных обитателей сагану, которая не путает триселя и стаксели!

Ага, значит, все-таки издевается, пытается меня уличить в невежестве.

– А зачем девушке знать, чем отличаются друг от друга паруса, если ей все равно никогда не стоять на носу корабля, не ловить настроение ветра, высчитывая правильный маневр? – хотела спросить шутливо, а получилось обиженно и зло.

Ветренник засмеялся:

– Так и представляю вас переодетой в мальчишку-юнгу… или нет, в боцмана, с приклеенной бородой, зычно орущего в рупор: «За работу, негодяи, сожри вас кракен!»

Л’лэарди Трагад шутливо хлопнула внука по плечу сложенным веером:

– Ваши шутки слишком грубы, молодой человек!

– Нет, я серьезно! Когда я вспоминал вас, мне всегда почему-то казалось, что наша встреча состоится где-то в далекой стране или среди моря… хм, допустим, на борту пиратского корабля, где вы будете капитаншей. Помните, когда вам было шесть, вы угнали лодку в открытое море?

– Мы, господин моряк, это преступное деяние совершили вместе!

– Протестую, вы меня заставили! Угрозами и побитием веслом! И тут я встречаю вас среди шумного бала, в томной светской толпе, в драгоценностях вместо черной повязки на глазу.

– Ну знаете ли, господин моряк, даже пираты любят увольнительные! Я все-таки высокородная сагана, и какими бы неправедными делами я ни занималась, мне положено раз в году поскучать на светском рауте, увидеть нашего лучезарного правителя. А черную повязку я ношу только на борту фрегата.

– Сибрэ, что ты такое говоришь! – возмущается мама.

– Вот как? Тогда я, к моему величайшему сожалению, как представитель закона, вынужден вас арестовать, – в синих глазах ветренника прыгают джинки.

Смеюсь:

– Вы ничего не докажете. Мало ли что болтают легкомысленные девушки.

– Молодые люди, ваш танец – музыка уже играет! В мое время молодежь предпочитала действовать, а сейчас все только болтают! Даже на балу они разговаривают о танцах, вместо того чтобы танцевать! – возмущалась л’лэарди Трагад.

– Но, бабушка, что поделать, если я впервые встретил девушку, с которой разговаривать интереснее, чем танцевать? – возразил Велан. Скорее всего, так он попытался сделать мне комплимент, но я предпочла принять его как оскорбление.

– Вы намекаете, что я плохо танцую?

– Л’лэарди Верана, как вы могли такое подумать? – возмутился ветренник, протягивая мне руку.

На самом деле я не знаю, умею ли я танцевать. Люблю – это правда. Но умею ли? На протяжении полугода меня учил один провинциальный преподаватель из местного девичьего пансиона. Потом я так возненавидела даже упоминание о Сезоне, что самолично рассчитала учителя. И с тех пор танцевала только для себя, не задумываясь о правильности па. Но сомневаться поздно, моя рука лежит в узкой прохладной ладони ветренника. Мы выходим в круг танцующих, музыка плывет, кружится вместе с нами, подхватывает меня на руки, и я решаю не обращать внимания на тех, для кого мой танец недостаточно искусен. Какое мне до них дело? Я буду навеки проклята и вне закона, если они узнают, что я когда-либо снимала браслет-эскринас, не говоря уж о намерении бежать, мне не по пути с этим миром кукольно-декоративных женщин и властно-жадных мужчин.

Мой партнер красив, как ветер. Он держит меня, но только кончиками пальцев, он подхватывает меня, но всегда в последний момент. Но разве птицы боятся упасть? И я смеюсь в ответ на его улыбку, и я слышу только скрипичный стон и грохот барабанов, а не скучные наставления бывшего учителя танцев, и серебро музыки в моих венах вместо крови.

И музыка неожиданно умолкает, внезапная тишина бьется в мое сердце, как река, на пути которой поставили дамбу. Я отдаю ветреннику реверанс и совершенно искреннее «спасибо», ищу глазами маму. Стоя у колонны, она улыбается мне, рядом бабушка все еще жует что-то.

Но стоило мне подойти, из-за бабушкиной спины вынырнул кое-кто, коварно прятавшийся там. Жених-камердинер!

– Л’лэарди Верана, чрезвычайно рад вас видеть, чрезвычайно.

Вынуждена протянуть ему руку для поцелуя. Прижимается своими толстыми губами, умудряясь обслюнявить кожу даже сквозь перчатку, держит мою руку неприлично долго. Приходится отнимать силой.

– Л’лэарди Верана, позвольте пригласить вас на следующий танец, – улыбается так, будто уверен, что его приглашение – большая радость для меня. Портить свой первый и, скорее всего, единственный императорский бал танцем с тобою, слюнявый коричневый господин? Ага, размечтался!

– К сожалению, мой следующий танец занят.

Он замешкался на минуту, дернулся лицом, будто от неприятного удивления.

– Тогда следующий после этого?

– К сожалению, у меня расписан весь бал, простите, – приседаю в реверансе, вижу страшное лицо бабушки и принимаю решение удалиться. Не хватало еще, чтобы мне портили мой первый бал нотациями! И обществом этого, коричневого! На следующий-то меня наверняка никто не пригласит, а он будет ошиваться рядом, злорадствовать и предлагать свою кандидатуру! Пойду лучше погуляю по замку – когда еще доведется?

Ветренник увязался за мной. Думаю, его общество – главная причина, почему бабушка с мамой не бросились меня догонять, как я того опасалась. Но он тоже не удержался сказать гадость:

– Вы рассчитываете, что я займу все ваши танцы?

– При чем тут вы? Вы что, единственный кандидат?

– А что, есть другие? – нагло ухмыляется.

– Представьте себе!

– Почему же я их не вижу?

Я остановилась:

– Да что вы ко мне привязались? Л’лэарди Тра-гад попросила вас составить мне общество? Так вы с честью справились с этой нелегкой задачей, можете быть свободны! Не тревожьтесь так, я не собираюсь ангажировать вас на весь вечер.

– Не кричите так, здесь это не принято, – спокойно отвечает ветренник. – Смотрите, на нас уже оглядываются. Вы ужасно невоспитанны, вы об этом знаете?

– Я невоспитанна? Да как вы можете такое говорить?! После вашего хамства мне очень хочется взять у лакея бокал вина и вылить вам на голову, но я мужественно сдерживаюсь – разве я не образец воспитанности?!

– Что из сказанного мною показалось вам хамством, л’лэарди Верана?

Поняв, что он может так спорить до бесконечности, получая какое-то удовольствие от моей злости, я просто перестала с ним разговаривать и направилась к выходу из зала.

Анфилада комнат вокруг скалы была украшена живыми цветами, даже не представляю, откуда организаторы бала взяли столько. Первую комнату, со столиками для игры в синман, уже целиком занятыми, украсили водопадами огромных белых калл. Женская уборная, с бьющими прямо из стен в мраморные чаши фонтанчиками воды, утопала в букетах белых, розовых, бежевых роз. Когда я вышла из нее, опять натолкнулась на ветренника. Он хотел что-то сказать, но я проскользнула мимо него и быстро пошла дальше. Балкон с орхидеями, далеко отодвинутый от скалы, нависал над самым морем, плетеный цветочный ковер свешивался с его перил далеко вниз. Я рискованно свесилась над перилами, глядя вниз, и тут же почувствовала, как меня подхватили за талию.

– Надеюсь, вы не собираетесь покончить жизнь самоубийством, л’лэарди Верана? Здесь очень высоко.

– Так держите меня крепче! – фыркнула я беззаботно, вытаскивая один цветок из плетения и бросая вниз. Мне понравилось, как он летит, мерцая в свете огромных дворцовых окон, мягко ложится на сверкающую огнями воду и несется на волнах куда-то в закатное море, к покачивающимся вдали кораблям. Я вытащила следующую орхидею и так же уронила ее вниз.

– Варварство, л’лэарди Верана, ах какое варварство… Вы знаете, сколько трудились над этим покрывалом декораторы дворца? – Ветренник все еще держал меня за талию.

– Какая разница? Сорванные цветы долго не живут. – Мной овладел злой дух свободы и разрушения. Я дергала за стебли, надеясь найти ключевые узелки, ослабляла плетение. Провозилась минут пятнадцать, все это время Велан тщетно пытался увести меня с места преступления.

– Да отстаньте вы наконец! Вы слишком навязчивы, молодой человек! Эти цветы несчастны, я хочу дать им свободу. Ветер и море унесут их далекодалеко, и перед смертью они хотя бы увидят берега дальних волшебных стран. И умрут свободными.

Плетение наконец-то поддалось с одной стороны. Цветы начали по одному, а потом все гуще падать в воду. Не всем везло – некоторые выбрасывало на мель, на скалы, но большая часть падала в воду и бледной стайкой плыла вдаль.

Я поймала себя на мысли, что хорошо бы сейчас сбросить навеки надоевший браслет-эскринас, распахнуть руки навстречу ветру и шагнуть в пустоту под балконом. Высота кружила голову. Отец учил меня летать, и, хоть это и было давным-давно, я все же верила, что смогу. Упругий ночной ветер подхватит меня, и я, купаясь в лунном свете, упиваясь невероятной свободой, полечу к неведомым берегам. Позади останется и бабушка, и коричневый камердинер, и пышные, душные залы этого дворца.

Балкон был почти пуст, только в дальней нише о чем-то увлеченно болтали две дамы. Если бы не парень, обнимавший меня за талию, я бы, пожалуй, не удержалась. Но он хоть и ветренник, а все-таки мужчина и мой враг.

– Вы не чувствуете себя свободной? – спросил Велан внезапно.

Я даже задохнулась от негодования:

– Разве сагана в нашем мире когда-нибудь бывает свободна? Свобода дарована только мужчинам! Стихия дарована мужчинам, хотя природа одарила нас поровну! Власть выбирать свою судьбу, ходить в плавание, исследовать дальние страны, летать – только мужчинам!

Я замолчала, тут же пожалев о сказанном. Он был слишком близким, слишком ветренником, и я забылась.

– Богиня, сколько горечи в твоих словах, – спустя минуту сказал он растерянно.

– Забудь. Я должна была родиться мальчишкой, но природа ошиблась. Что ж, придется смириться со своей участью, – резко сказала я, отстраняя его руки, и пошла к выходу. Я боялась смотреть ему в глаза. Слишком раскрылась, слишком. Как я могла быть такой неосторожной… Он расскажет о моих словах л’лэарди Трагад, та в свою очередь моей бабушке… Да и вообще, никогда не думала про себя, что я так болтлива. Если я не изменюсь, меня раскроют еще до побега.

Велан поймал меня за плечо.

– Я могу пригласить тебя на свой корабль? «Крылатая» – один из самых красивых кораблей военного флота. Тебе должно понравиться.

– Возможно. Если мама разрешит, – сказала я, а про себя подумала, что вряд ли. Боюсь я с ним теперь встречаться. Он внимательный, а я проговорилась неосторожно, и еще он хорошо чувствует мою стихию. Вдруг он сможет догадаться, что я снимала браслет?

Я снова вернулась в бальный зал и теперь не знала, что мне делать. Идти в общество бабушки и камердинера не хотелось до тошноты. К сожалению, мама сама меня нашла, схватила за руку, поволокла за колонну.

– Ну что? Вы были вместе? Он сказал тебе что-то определенное? – шепотом.

– Кто сказал? Что?! – удивляюсь.

– Внук л’лэарди Трагад, Велан. Очень красивый мальчик, очень хороший, – бормочет мама мне на ухо. – Если он сделает тебе предложение… Это будет такое счастье.

Я вспомнила его язвительные замечания, небрежный тон, изумление моей откровенностью и усмехнулась про себя. Но разочаровывать маму не стала, мягко сказала:

– Не торопи события, мам. Мы едва знакомы, еще слишком рано говорить о чем-либо. Но он был очень любезен.

– Л’лэарди Верана? – прозвучал очень низкий, резкий голос совсем рядом с нами.

Мы с мамой отшатнулись друг от друга, присели в нижайших реверансах. С нами изволил говорить лично Их Наследное Высочество. Я даже не осмеливалась поднять на него глаза, остановилась взглядом где-то на уровне пуговиц его темного мундира. Передо мною оказалась широкая угловатая ладонь.

– Л’лэарди Верана, я могу пригласить вас на танец?

Я даже не нашла слов, чтобы ответить. От неожиданности на языке вертелись только те, что приличной сагане знать вообще-то не положено. Просто молча вложила свою руку в его, изумившись, какая она горячая. Он стремительно шагнул из-за колонны в почтительно расступающуюся толпу, а я побежала следом мелкими шажочками, путаясь в длинных полах платья.

Рано мы уволили учителя танцев! А за несколько дней до бала следовало загнать маму с бабушкой в угол и подробно расспросить обо всех тонкостях этикета, особенно касающихся общения с членами монаршей семьи!

Ой, мамочки, за что ж мне такое испытание.

– Простите, Ваше Высочество, – наконец решилась пролепетать. – Я должна честно признаться, что ужасно танцую. У меня было мало практики. Поэтому я не думаю, что нам стоит… Я могу наступить вам на ноги, а причинение Вашему Высочеству вреда – это, между прочим, государственное преступление.

Принц резко остановился. Я налетела на него плечом.

– Очень неумелая отговорка, л’лэарди Верана.

– Я вовсе не отговариваюсь! Это приглашение – большая честь для меня, но я сочла своим долгом честно предупредить Ваше Высочество о своих танцевальных талантах.

– Я о них уже осведомлен, поскольку был свидетелем вашего предыдущего танца. Вынужден признать, что он был несколько… э-э-э… свободен для благородной девы, но о неумении речи не идет. Если бы вы были не сатаной, а обычной человечкой, я бы немедленно распорядился предоставить вам место танцовщицы в придворном театре.

– Ваше Высочество, вероятно, смеется надо мной.

– Отнюдь. Я с удовольствием ангажировал бы вас на приватный танец.

– Так я же не отказываю вам. Просто…

– Вы не отказываете мне? – с усмешкой в голосе. Я неуютно передернула плечами. Вокруг нас с принцем образовалось пустое пространство, гости почтительно расступились, делая вид, будто заняты чем-то, однако напряженно прислушивались и косили глазами.

– Ну что ж, я воспользуюсь вашим любезным согласием. – Он повел меня дальше, к танцующим, а я не могла избавиться от чувства, будто ляпнула что-то не то.

Что значит «воспользуюсь вашим согласием»? Он и так им пользуется, ну то есть мы уже танцуем. Или он подразумевал под «приватным танцем» что-то другое? И почему мой танец «слишком свободен для благородной саганы?»

Руки у него были горячие, я чувствовала, как под кожей пульсирует живой огонь. Музыка текла неторопливая, почти жалобная, пары кружились медленно, я переступала маленькими шажками – боялась сделать лишнее движение. Однажды в своем сне-полете я очутилась у самого жерла начавшего извержение вулкана. Это было красиво, но так страшно, что я сбежала, обожженная, хотя, казалось бы, что может причинить вред бесплотному духу ветра? Так вот, в объятиях Его Высочества мне казалось, будто я танцую на краю того самого вулкана, двигаться надо очень осторожно, а то вот-вот поскользнусь и упаду прямиком в поток раскаленной лавы.

– Л’лэарди Верана, вы еще ни разу не посмотрели мне в глаза. И кажется, задерживаете дыхание. Вы меня боитесь?

Действительно, мои глаза цепко держались за спасительную точку – серебряную пуговицу его мундира на груди. Заставила себя посмотреть ему в лицо. Он слегка улыбнулся. Сухие, бледные, шершавые даже на вид губы, резкие носогубные складки, выпирающие скулы, хищный нос. Очень смуглая кожа, очень светлые, рыжие глаза будто озаряют светом все лицо. Заглядевшись в это пламя, я вдруг подумала, что не такой уж он и страшный.

– Я впервые при дворе, Ваше Высочество, плохо знаю этикет и все время боюсь совершить какую-нибудь неловкость. Простите.

– В таком случае сегодня я побуду вашим проводником в придворном мире.

– Это огромная честь для меня, Ваше Высочество.

Танец, к моему облегчению, уже закончился – мы присоединились к танцующим в последний момент, успели сделать едва ли два круга по залу. Я присела в глубочайшем реверансе и собралась удрать. Даже сделала вид, что не заметила протянутой руки принца. Сделала два шага в толпу, и тут мне на плечо легла тяжелая рука.

– Л’лэарди Верана, я же сказал, что собираюсь быть вашим сопровождающим. Куда вы так торопитесь?

– Простите, Ваше Высочество. Я не смею принимать от вас такую жертву, это слишком большая честь для меня.

Он нахмурился, морщины у рта залегли резче, глаза сверкнули ослепительно:

– Вы все время подчеркиваете, насколько мое общество вам неприятно, л’лэарди Верана. Надеюсь, вы осознаете, насколько ваше поведение оскорбительно и недопустимо.

Развернулся и ушел. Я осталась стоять в растерянности посреди зала, кусая губы. Опять опозорилась, в который раз за этот день, да что ж это такое! Еще и умудрилась вызвать на себя гнев Его Высочества, а про наследника, между прочим, говорят, что он чрезвычайно суров и не прощает обид. Я не хотела, правда, просто в его присутствии чувствовала себя настолько скованно, тяжко, что спешила сбежать и не думала, как это выглядит со стороны. На глаза наворачивались злые слезы.

Нет, светский мир – это не мое, решительно не мое! Ну и ладно. Наверное, я его больше никогда не увижу. Эта мысль держала меня весь вечер. Моя реальная жизнь – она где-то там, за морем, а это чей-то чужой праздник, чужой мир, в который мне повезло заглянуть одним глазком, мимолетно.

Ведь если отнестись к моему светскому дебюту серьезнее, так и свихнуться недолго: перед императором опозорилась, наследника престола обидела, хитрому ветреннику, внуку бабушкиной старой подруги, чуть не проболталась о плане побега.

* * *

– Мам, я очень устала. Мам, у меня болит голова и ноги. Мам, поехали домой!

– Сибрэ, ты как ребенок. Перестань канючить. Это твой лучший шанс. После того как тебя пригласил Его Высочество, тобой заинтересовались многие кавалеры. Зачем ты отказала сыну л’лэарда Кравди?

Я неопределенно пожала плечами. Невысокий сухощавый ветренник, сероглазый, как зимнее небо, не был мне неприятен, в отличие от коричневого камердинера, но все впечатления, которые я могла получить от бала, кажется, собраны, и не сказала бы, что они отличались приятностью. Чувствовала себя все более неуютно, искала глазами Его оскорбленное Высочество.

– По слухам, правитель чувствует себя все хуже и хочет передать трон сыну. Но требует, чтобы он перед этим женился, – шептала мама возбужденно, комкая в пальцах кружевной платок. – Все говорят, скоро будет объявлен Императорский отбор невест. Все настороже. Его Высочество, кроме сестры, танцевал только с л’лэарди Адарима. И с тобой. Я могу поклясться, ты будешь в числе его невест! Ты должна остаться и закрепить произведенное впечатление.

Я не удержалась от усмешки. Мам, если я закреплю произведенное на принца впечатление, меня и в тюрьму посадить могут за оскорбление Его Блистательного Высочества.

Как ни странно, на сей раз бабушка была со мной солидарна:

– Скорее, надо постараться не разрушить его, каким-то чудом произведенное. С твоей Сибрэ это просто. Уходим!

Она небрежно кивнула опять подбежавшему к нам камердинеру (он все это время крутился неподалеку) и величественно двинулась к выходу из зала. Мама была не согласна, сразу заметно погрустнела, кончики губ жалобно опустились, как у ребенка, которого отрывают от захватывающей игры и отправляют спать, но возражать бабушке она никогда не смела.

Выйдя под открытое небо, я почувствовала облегчение, даже головокружение от внезапной свободы, к нашему экипажу шла вприпрыжку, но никто мне не сделал замечания. Бабушка казалась довольной, как сытый удав, мама вскоре тоже посветлела лицом. Усевшись в карету, неторопливо расправив на сиденье складки платья, бабушка покачала головой:

– Это ничего не значит. Всего один танец. Если они узнают, что в Сибрэйль течет человеческая кровь, она может не пройти даже первый тур отбора. Это ничего не значит, не радуйся так, Ольвия. – И тут же: – Завтра я с тебя три шкуры спущу, но научу держать себя в обществе! Дикая. Ольвия, почему она у тебя такая дикая? Она должна войти в число невест! Любая, которая там побывала, будет приковывать внимание. Эта молодежь так тщеславна. И шансы найти хорошую партию значительно выросли. Но л’лэарда Нисима отваживать тоже не стоит. Мало ли.

Я улыбалась, поворачивая головой из стороны в сторону по подушке сиденья. Ну уж императорское сватовство мне точно не грозит!

Глава 4

Приехав домой, я никак не могла успокоиться, бегала по комнате. О том, чтобы уснуть, и речи не шло. Меня разрывало изнутри, я не выдержала и, наплевав на осторожность, сняла браслет. Но стало только хуже: я задыхалась в этой маленькой комнатке с тяжелым потолком, умирала, словно запертый в тесной пещерке ветер. Хотелось разбить окно, вылететь на волю – сейчас это было вопросом жизни и смерти, но я не могла позволить себе такую неосторожность – это тоже было вопросом жизни и смерти.

А потом случилось странное. Я почти каждую ночь летала во сне, спала всегда с расстегнутым браслетом. А сейчас, в изнеможении присев на пол возле туалетного столика, закрыв глаза, почувствовала, будто отделяюсь от своего тела. Будто одна я осталась сидеть на полу, хорошо ощущая свои настоящие руки, ноги, сжимающие браслет пальцы… Но и та, другая я была реальна. Холод пола. Подоконник под босыми ступнями. Мощным рывком распахиваю окно, оттолкнувшись от подоконника, лечу в небо, ныряю в тяжелые, мокрые облака и падаю вниз – на город, сверкающий огнями ярче, чем усыпанное звездами небо. Блистает громада императорского дворца. Там все еще бал, хотя цепочка экипажей уже тянется прочь.

Я влетаю через балкон, на котором повисла одна, единственная из оставшихся, орхидея. Схватила ее и опасливо затаилась в нише. В этом состоянии все виделось по-иному: стены, декорации – смутно, а мужчины-саганы – до нестерпимости ярко. Совсем не похожие на своих человекообразных, хрупких, как фарфоровые куклы, с пустотой внутри женщин, они на этом плане бытия утратили всю похожесть на людей. До краев налитые буйством природы демоны, они поворачивали ко мне бездонные водовороты очей, и я вдруг поняла, что они могут меня заметить. Невесомое дуновение коснулось моих ног, я услышала подсказку ветра. Надо тоже притвориться безобидным дуновеньем сквозняка, надо подняться высоко-высоко под своды залы, и тогда они меня, быть может, не увидят.

Мой братец ветренник Велан, уединившись на соседнем пустом балконе с хорошенькой саганой-водяной в розовом платье, задушевно шептал ей что-то на ушко. Я прислушалась – слова восхищения. Благодарность за доставленное ее обществом удовольствие. Просьбу подарить алую розу, украшавшую ее декольте.

И я выбила розу из руки этой девы и бросила ему в лицо орхидею. Девушка недоуменно сказала «ой!», а ветренник начал озираться, и вид при этом у него был чрезвычайно удивленный. Я выпрыгнула в окно. Полетала над дворцом. Странно, когда я стояла у перил балкона, то жаждала улететь из этих разукрашенных зал, от этих саган далеко-далеко, умирала от желания пробежаться по лунной дорожке, а теперь, когда превратилась в ветер, почему-то мне захотелось в общество, и аромат духов манил меня больше морского соленого воздуха.

В левой, тихой половине дворца горело окно, единственное во мраке. Мужчина с огненными глазами задумчиво смотрел в ночь. Он был как солнце во тьме, солнце, скрытое ширмой плоти, и за его спиной ощущалось еще одно существо, горькое, как пепел, существо, которое я про себя назвала «вампир».

– Вы все сгорите; рассыплетесь во прах; и день, и ночь забудут вас; будто и не было вас; думаешь, власть твоя пылает на кончиках пальцев твоих, Огненный владыка? Это душа твоя сгорает, бессмертная птица, брошенная на костер обыкновенному огню, который презираемые тобой людишки зажигают дешевым кресалом! Она сгорит; смеющийся, ты вспомнишь меня в час своей тьмы, – выкрикивал в глубине комнаты кто-то дребезжащим старческим голосом.

– Он был безумец и кликуша, ваш любимый поэт, батюшка, – спокойно отозвался огненноглазый. – Не стоит воспринимать его слова настолько всерьез.

– Я ослеп! – закричал старый Император. – С каждым днем мое зрение падает! Тьма сгущается!

Раньше она боялась одного моего взгляда! Никогда не было тьмы вокруг меня. Яркий огонь пылал внутри меня до того мига, как ты был зачат. Я все отдал, чтобы она тебя выносила. Я мог бы прожить еще пятьдесят лет! Сто, если бы не ты! И наследник бы родился, родился! За сто лет!

– Это вряд ли. Огонь всегда убивает мать, если император ее не защищает, – голос огненноглазого оставался тих и безмятежен. – И это не так много силы требует. Тебя ослабило что-то другое, или ты сам к тому времени был очень слаб. Ты был стар, когда взошел на трон. Внук Анкриса родился за два года до меня, они бы тебя уже свергли, если б не я.

– А ты взойдешь двадцатилетним! Двадцатилетним! Я отдал тебе все. Я не вижу тебя, но я чувствую твое тепло. Это мой огонь! – Дрожащие серые руки со скрюченными пальцами тянулись к принцу, словно мечтая вцепиться в горло. – Зачем ты меня запираешь? Приставляешь охрану?

– Для вашей же безопасности, батюшка.

– Я пока еще император! Я выйду на площадь. Соберу народ, л’лэардов. Укажу на тебя, скажу гвардейцам: держите его! Он предатель! Вот что я сделаю! Я не отдам тебе трон!

Принц вдруг резко захлопнул окно, опустил шторы, и больше я ничего не смогла услышать.

Очнулась на полу у кровати. Ветер из открытого окна раздувал шторы, в доме царила тишина. Все спали. Я медленно поднялась, прошлась по комнате. Очень странные ощущения в теле. Будто это оно сейчас летало. Будто помнит, как летать. Приходилось делать усилие, чтобы ноги шагали по полу, а не над ним. Ночной ветер лизал мое лицо, как пес. Заигравшись с ним, я не сразу поняла, что под ступнями больше нет твердой опоры. Мои босые ноги зависли в полуметре над полом, и на несколько минут я забыла, как это – ходить по земле, зачем людям непременно эта земля. А потом чего-то испугалась, запаниковала, потянулась вниз – и вдруг вернувшаяся тяжесть тела бросила меня на пол, я больно ушиблась коленками.

Утром этот фокус так и не удалось повторить, я даже начала сомневаться – не приснилось ли мне? Земная тяжесть давила на плечи, изумленный воздух все противился тому, чтобы держать мое тельце, убеждая меня в слабости своих прозрачных ладошек.

Спустившись к завтраку, я сразу уловила царившие в доме необычные волнение и суматоху.

– Сибрэ! – мама была очень небрежно причесана, один рукав домашнего платья опущен, второй закатан до плеча. – Сибрэ, император умер!

Полдень. Солнце слепит. Высокие, стройные гарты по обе стороны проспекта, будто отдавая владыке последнюю честь, с головокружительной высоты своих редких крон роняют под ноги похоронной процессии огненно-красные листья. Медленно переставляют тяжелые лапы два белых ящера, несущие на спинах башню с золотым гробом императора. В золотых чашах по углам гроба живой огонь, зажженный от костра, когда-то зажженного владыкой. Такие же золотые чаши несут саганы в белых одеждах, но огонь в них тусклый в лучах полуденного солнца.

Молчит ветер. Молчит солнце. Молчат люди, толпящиеся вдоль дороги. Белые ящеры будто плывут в живом, горячем сиянии полуденного солнца. Белокаменный храм Богини ждет их в конце проспекта с неизбежностью судьбы. В каменных глазницах ее крылатых ангелесс на вершинах колонн каменное же, мертвое безразличие. Ящеры опускаются ниц перед храмом. Жрецы в белом восходят на башню и поднимают над головами золотой гроб. Тишина взрывается грохотом барабанов. Жрецы в черном с длинными посохами мечутся перед толпой, замахиваются на самых медлительных – саганы и люди опускаются на колени. Опускаемся и мы с мамой и бабушкой.

Жрецы в черном пробиваются сквозь толпу к единственному не вставшему на колени – сгорбленному старику, опирающемуся на палку, лысому, седобородому. Увидев подбирающихся жрецов, он начал смеяться – громко, визгливо, перекрикивая торжественный барабанный ритм:

– Тиран умер! Да здравствует тиран!

Жреческий посох упал на его плечо, швыряя на колени, толпа испуганно попятилась, образовывая вокруг старика пустое пространство.

– Я дожил до ста, ты не переживешь свои двадцать! Убивай меня, не боюсь! Смерть демонам! За людей!

Он торопился, кричал из последних своих сил, его голос эхом разносился по площади. А жрец все опускал посох на его распластанное тело. К ним спешили другие жрецы. Когда безоблачные небеса раскроила молния, обугленное тело старика замолчало навек. Резкий запах паленой плоти заполнил вдруг всю площадь, весь проспект, я начала задыхаться, меня едва не стошнило.

Запоздало громыхнул гром. Жрецы уже внесли золотой гроб внутрь храма, следом за ними вошли шесть сыновей императора и восемь его дочерей, одетые в снежно-белые одежды. Жрецы в черном увели белых ящеров, благородные саганы выстроились в строгую очередь по титулам и степени родства с императорской семьей, чтобы в последний раз поклониться владыке. Солнце стояло в зените, жар и духота делали каждый вдох пыткой, обжигая легкие запахом смерти. Будто душа того, кто лежит в золотом гробу, накрыла площадь в последней отчаянной попытке вцепиться, остаться или удушить, сжечь этот мир за собою. Очередь тянулась бесконечно медленно, я думала, что это не кончится, что мы простоим тут всю свою жизнь и так и умрем в этой очереди.

Дом Богини – просто колонны и алтарь, в ее храмах не бывает крыш. Солнце палило тут так же безжалостно, как и на площади. Золотой гроб стоял в центре, на алтаре, за ним выстроились сыновья и дочери императора. Наследный принц стоял у самого изголовья гроба. В простой белой одежде, с непроницаемым лицом, руки сцеплены в замок, светлые волосы гладко зачесаны назад. Губы сжаты в одну линию, отсутствующий взгляд, прямая спина, безупречная выправка, не шелохнется даже.

Император. Я низко поклонилась ему, даже не взглянув на того, кто лежал в гробу, и последовала за мамой и бабушкой к выходу. Мы стояли в очереди одними из последних. На прощание допускали исключительно саган, не людей. Вскоре из храма вырвался мощный столб огня, ударил в небо. Земляных хоронили в земле, водяных – в море, пепел ветренников развеивали по ветру, ну а огненных сжигали, оставляя невесомый, невидимый глазу пепел.

Похороны владыки произвели на меня тяжелое впечатление. Весь следующий день я провалялась в кровати с жуткой головной болью, не вставая и не отзываясь даже на ругань бабушки, и еще много времени спустя мне чудился запах горящей человеческой плоти.

Через три дня после похорон назначили день коронации. Все говорили, что император должен срочно жениться, чтобы не оставлять Империю без наследника. И действительно, первый Бал невест был назначен на вечер после коронации. Нам принесли приглашение от императора. Я не удивилась. Это первый Бал невест, он ничего не значит. На него приглашают почти всех дев-саган подходящего возраста. На второй бал из сотни отберут десяток дев, возможно, чуть больше, и уже среди них Его Величество будет выбирать себе невесту. Но мама и бабушка так радовались, волновались, суетились с подготовкой, будто я уже была избрана в число этих десяти.

Глава 5

Моя беззубая мама в редких случаях, оказывается, способна постоять за себя. В приглашении на Бал невест четко обозначили: «Дева в сопровождении одного родственника-л’лэарда и одной л’лэарди». Подходящего л’лэарда у нас не было, но сопровождающий женского пола мог быть всего один. Разумеется, бабушка считала, что этим сопровождающим должна быть она, но мама тоже хотела ехать со мной, и вспыхнул скандал. В конце концов мама под градом воплей, оскорблений, унижений и громоподобного бабушкиного топанья ногами была вынуждена в слезах ретироваться в свою комнату, но ведь она хотя бы попыталась сразиться!

Потом она плакала и жаловалась мне. Я ее похвалила за бой, но сказала, что надо было держаться до конца. Она почему-то обиделась. Отчего каждый раз, когда я говорю ей, что надо действовать и не сдаваться, она на меня обижается?

Все дни до коронации бабушка не оставляла меня в покое. Читала бесконечные нотации о том, как подобает вести себя благородной сагане. Дважды заставила поехать к своим приятельницам на утренние визиты, дабы помочь мне «набраться лоска». Приятельницы ее были столь же стары и скучны, как она, беседы меж ними велись о модных шляпках, недобросовестной прислуге и рецептах яблочного пирога, изредка скатываясь на грязные сплетни о чьих-то женах и мужьях. Тогда их голоса становились ниже и тише, глаза покрывались масляной влагой, кончики губ подрагивали в сдерживаемых ухмылках, казалось, они сейчас начнут облизываться, поглощая очередную скабрезность. Потом дамы вдруг мрачнели, голоса их суровели. Ах, негодяйка! Как же так можно! И поделом ей! И расходились, счастливые осознанием своей безупречности и недостойности других саган, сытые тщательно прожеванной пошлостью.

Сплетни пересказывались не прямо, а намеками, впрочем, более чем прозрачными, понятными даже мне, хотя они, кажется, считали, что я пребываю в счастливом неведении. Так я узнала, что милая л’лэарди Трагад в молодости наставила развесистые рога своему земляному, что это был громкий скандал. В ответ муж на много лет лишил ее поддержки стихии, оттого она сейчас выглядит гораздо старше, чем другие саганы ее возраста, и очень больна. А еще говорили, что кроме шести принцев и восьми принцесс у покойного императора много бастардов. Все свое правление он мечтал о наследнике, но с огненной душой родился только один ребенок – девочка. Наследный принц – самый младший, и, говорят, его родила не вторая жена императора, которая к тому времени уже была стара и, к слову, всю жизнь младшенького ненавидела, а какая-то другая женщина. Говорили и о внуке огненной принцессы, л’лэарде Анкрисе, который на год старше наследника, и о муже принцессы, который всю жизнь мечтал посадить на трон сына и плел интриги. Это меня поразило. Что же, на всю огромную Империю, на весь народ саган – всего двое огненной стихии? Трое, если считать принцессу?

Грустные это были дни. Тревога так душила мое сердце, что я, даже сняв ночью браслет-эскринас, не могла летать. Мне снились кошмары. По каким-то подземным пещерам за мной гналась бабушка с топором в руках и маской палача на лице, но за поворотом меня поджидал мертвый император – тянул обугленные, отвратительно пахнущие паленой плотью руки, тянулся бездонным черным ртом к моим губам, чтобы выпить из меня ветер.

Днем я пыталась заниматься своим делом – подготовкой к побегу. У меня даже был составлен план: для начала изучить город и его окрестности вживую, во сне и на картах, разузнать расписание кораблей в порту, куда идут, как на них пробраться, где спрятаться. Обдумывала возможность переодеться мальчишкой и наняться юнгой на корабль к иностранным купцам, где нет наших стихийников. Еще следовало бы раздобыть деньги. Попробовать летать вживую и просто улететь – это было бы прекрасно, да только где мне тренироваться? Не в узенькой же комнатке? Я несколько раз пробовала, конечно, но с такой тяжестью на душе никому не взлететь. Как бы мне перестать бояться, научиться вольно дышать даже в бабушкином доме?

* * *

Этим утром в столицу ворвался воин-странник, северный ветер. Похолодало, небо заволокли сизые тучи, запахло свежестью. Здесь, на юге, ураган растерял значительную часть своих сил, но бесстрашно шел грудью на противника, неостановимым потоком катился по узким улочкам, победно завывал на площадях и даже разбитый на сотню мелких сквозняков не терял азарта. Как наемный убийца, подло, в спину и из-за угла жалил изнеженных горожан, поражая наиболее уязвимых насморком и приступами ревматизма. В отчаянной драке он одолел затхлый дух покойного императора, три дня сжимавшего город в объятьях смертельной жары. Едва проснувшись, я распахнула окно и вдохнула острый запах зимы как исцеление.

Мой былой союзник, младшенький братец-ветер стыдливо затих, спрятался, когда старший шагнул через подоконник, приветственно протягивая мне закованную в латную перчатку ладонь. Сразу же испарились уныние и терзавшая меня три дня тошнота. Холод далеких северных ледников доспехом лег на мое тело, новые крылья развернулись за спиной – огромные, мощные, перья их были острее и жестче стали. Быстро и радостно застучало сердце.

Этим утром я, пожалуй, открыла новую истину, новое понимание своей стихии. Раньше я, быть может, и чувствовала это, но никогда не осознавала разумом.

Всего несколько дней назад я летала. И в том странном сне. И наяву у открытого окна парила над полом невесомая. Но и невесомость бывает разная. Мне почти смешон стал тот мой полет – дурманящий, пьяный, неуправляемый, рожденный лихорадочным, каким-то болезненным вдохновением. Теперь я знала, ощущала – можно летать и по-другому. И пусть мои стальные крылья тяжелы, они поднимут меня в небо, когда захочу, никогда не уронят, не предадут в бою, если я не предам их, они пронесут сквозь любую бурю. Только – о Богиня! – как же они тяжелы, до чего ж холодна и безжалостна сталь! Они не простят мне ни малейшей слабости.

Бабушка куталась в шаль и злобно ворчала на ураган. Стены дома надежно защищали от его когтей, но мой брат-наставник смеялся над ней, поджидая у крыльца. Мы каждый день выезжали из дому, но всего лишь на соседние улицы, к ее приятельницам, а сегодня нам предстояло куда более увлекательное путешествие. Как же мне надоело это мрачное предместье с его высокими заборами, приземистыми особняками, далекое не только от моря, гор, но и от столичной жизни! Я уже неделю жила в столице, а видела город всего два раза и ничего толком не разглядела. Я бы уже давно сбежала из дома исследовать город, но нельзя злить бабушку. Надо изображать очень послушную девочку, даже трусливую, чтобы у нее не возникло и тени подозрения. Для этого я два дня ходила за ней по пятам и ныла, что смертельно стыжусь своей неловкости на балу, никогда в жизни больше не решусь предстать пред благородным обществом и огненными императорскими очами. Бабушка, я умираю от стыда и ужаса!

Я столько причитала, что стала раздражать даже саму себя, но бабушка отчего-то подобрела. И хотя по-прежнему крайне уничижительно отзывалась о моей внешности, светских талантах и воспитании, теперь она заверяла, что таких дур, как я, среди дев много, а истинно воспитанные, как другие ее внучки и она сама в молодости, – явление крайне редкое. Но, поскольку у нее огромный опыт, она даже меня научит, как изобразить из себя нечто приличное.

Сегодня утром мы отправляемся в город покупать мне платье на Бал невест! Ну и на коронацию, разумеется. На оба мероприятия требовалось явиться в черном – в знак скорби по ушедшему императору, и в алом – это цвет императорского дома. Мама нашла самое пышное из своих вдовьих платьев и, вздыхая, пришила к нему красные банты. Купить обновку себе она не смела – у нас весьма скромные сбережения, а бабушка сказала, что мне понадобится много, очень много разных нарядов. Украшения она, так уж и быть, одолжит собственные.

Поздним серым утром под приветственный свист ветра мы вышли из дома. Бабушкин кучер с помощью хлыста и криков впрягал в экипаж черного ездового ящера. Рептилия извивалась, скалила зубы на хозяев, норовила уползти в теплый сарай. Ящеры мучительно не любят холодов. На севере они и вовсе не живут, там ездят на грохках. Вся наша поездка сопровождалась щелчками кнута по хребту бедного животного.

Я жадно прилипла носом к окошку кареты, завидуя пассажирам открытых экипажей. Как же это, должно быть, здорово – ветер в лицо, все видно, и ты всем виден. Можно улыбаться случайным прохожим, уличным продавцам сдобы, раскланиваться с седоками в соседних экипажах.

Проехав длинную, мощенную брусчаткой улицу с красивыми домами, мы оказались на следующей, огромной. Наша карета замедлила темп перед потоком экипажей, верховых ящеров, грохков, прохожих. Далеко впереди виднелась площадь с высоченной скульптурой крылатого воина, что стоял на носу каменного корабля.

По обе стороны от проезжей части – широкие тротуары, мощенные разноцветным камнем, а за ними… витрины.

Как только мы выбрались из кареты, я застыла с открытым ртом. Мы стояли у мраморных ступеней дворца, самого настоящего дворца, с колоннами, стеклянными стенами, и там, за ними, в роскошных платьях, во фраках танцевали големы-манекены! Приезжие и горожане с детьми толпились у витрин, ахали, показывали пальцами. Я даже вдруг почувствовала превосходство перед ними – я, сагана, императорская невеста, захожу в этот дворец покупать платье, а они могут только разглядывать витрины. Баловницей судьбы себя ощутила.

Мы вошли в широко распахнутые двери, и я, как маленькая, ухватилась за мамину руку, боясь потеряться. За витриной не было видно, сколько здесь народу. Мужчины и женщины, саганы и люди, одни богато, как на праздник, разодетые, другие – в тусклом, сером, как вон та девушка в белом переднике горничной, зачарованно гладящая сверток ярко-алого шелка. Все они одновременно громко разговаривали, торговались, ссорились, и рокот этой толпы многократным эхом отдавался под высокими гулкими сводами.

– Тут часто крадут кошельки! Надо быть осторожней! – сказала бабушка. – Сибрэйль, ну что ты опять!

Я застыла перед самым настоящим водопадом: шелк, атлас, парча, сверкающие потоки золотого, багряного, лазурного, зеленого – все это падало с высоты, и мне нестерпимо хотелось броситься в эту гору роскоши, утонуть в шелке, наверняка холодном и нежном на ощупь, как вода.

Бабушка уверенно повела нас по широкой мраморной лестнице, на ступенях которой стояли продавщицы с ящиками носовых платков, перчаток, лент, кружев. Мне хотелось останавливаться у каждого прилавка и все это рассматривать, трогать – в нашем маленьком городке, в тесных магазинчиках с унылыми приказчиками за конторкой и стыдливо спрятанными в углах товарами, даже представить невозможно было, что такое изобилие существует в природе! Но я боялась потеряться в толпе, потому спешила за мамой и бабушкой. Бабушка вывела нас в маленький темный коридорчик, следом – в большую полукруглую комнату, отделанную зелеными обоями, заставленную множеством манекенов в платьях.

– Л’лэарди Верана, л’лэарди Верана! Добро пожаловать, добро пожаловать! – Маленькая человечка в зеленом платье бросилась нам навстречу. Пухленькая, подвижная, само воплощение элегантности – от кончиков зеленых туфелек до блестящих каштановых волос, уложенных на голове в кокетливую и затейливую розу, она с порога обдала нас приветливостью и ароматом фиалок. Я не могла не улыбнуться в ответ. Даже бабушка улыбнулась. У этой человечки был редкий талант – тепло относиться к людям: я не почувствовала в ее приветливости ни капли фальши. Через две минуты мы сидели в креслах и взахлеб рассказывали, какие платья нам нужны. Девушка в черном фартуке принесла нам чай. Я не вытерпела – вскочила, пошла разглядывать платья на манекенах. Дорогие. Вот это, из зеленой парчи, расшитое каменьями, похоже на то, что было на л’лэарди Трагад на балу.

– Оно чудесно, не так ли? Но слишком тяжелое для такой юной девушки, как вы. К тому же вы ветренница. Вам нужно что-то совсем легкое, воздушное. – Человечка, которую бабушка звала Доротеей, тут же оказалась рядом, – Но можно найти что-то более легкое и в то же время похожее. Что вам здесь нравится, какая деталь фасона?

– Я хочу платье, которое бы не слишком стесняло мои движения и к тому же шло мне.

– Со вторым пожеланием будет совсем легко, – засмеялась она. – С первым тоже не слишком сложно. Вопрос в другом.

Понизила голос, наклонилась совсем близко ко мне:

– Кем вы хотите быть?

– Кем я хочу быть? – переспросила я, недоумевая.

– Одежда – это нечто большее, чем просто защита от холода или показатель богатства. И даже больше, чем украшение, призванное утереть нос соперницам и привлечь внимание женихов. – Она говорила очень тихо, доверительно, будто передавала мне какой-то очень важный секрет. – Одежда – это язык, который все понимают, но мало у кого хватает способностей на нем говорить. Вы меня понимаете?

– Не совсем, если честно.

– Суть в том, что всего один лишний бант, или оборка, или даже немного другой оттенок ткани – и окружающие будут думать о вас уже совсем по-другому. Одна полоска кружева способна целиком изменить впечатление о вас. Каждая деталь, каждая пуговка важна, вот как! Так кем вы хотите быть?

Я задумалась. И вспомнила. Наверное, в моем лице что-то поменялось, потому что Доротея торопливо отступила от меня, глядя удивленно.

Я хочу быть свободной. Так что же я делаю в этой комнате, где даже эта милая женщина разговаривает со мной снисходительно, как с ребенком под неусыпным взором бабушки? Зачем выбираю платье на праздник, на котором не хочу присутствовать?

– Боюсь, у вас нет такого платья, – сказала я очень тихо. – Пожалуй, выберите для меня что-нибудь… как для девушки, которая очень хочет замуж.

– Сибрэйль участвует в Императорском отборе невест! – Бабушкин голос даже дрогнул от гордости. – Нам нужно нечто совершенно особенное!

Ее глаза горели. В этот миг она казалась счастливой и даже будто стала немного легче, стройнее. Маленькое кресло уже не скрипело под ней угрожающе, чай стыл, принесенные служанкой пряники так и лежали на блюдечке – она не обращала на угощение ни малейшего внимания.

– О! Так я, возможно, имею честь одевать будущую императрицу?! – Доротея всплеснула руками.

Я криво усмехнулась и отошла в сторонку, к маме. И дальше развернулась битва бегемота и змеи. Змеи – той самой подколодной, пригретой бегемотом на груди. Бабушке нравились громоздкие, неуклюжие, усыпанные рюшами, бантами, драгоценными камнями и вышивкой платья. Доротея ни разу ей не возразила. Она восхищалась бабушкиным вкусом, фигурой и знанием моды, но принесла два платья – одно черное кружевное, второе – алое шелковое, оба на первый взгляд весьма скромные, и в конце концов мы купили именно их. Я ушла из магазина, преисполненная восхищением и уважением к этой храброй человечке. Она отстояла мое право быть красивой на будущем приеме. Я бы, конечно, тоже сражалась, но так искусно я не умею, бой был бы кровавым.

* * *

Я уговорила маму погулять вместе по городу Бабушка, пребывая в благодушном настроении, согласилась нас отпустить и уехала домой в одиночестве. Я взяла маму за руку, как в детстве, и мы пошли мимо витрин к виднеющейся далеко впереди статуе крылатого воина. Мимо нас спешили прохожие, в основном человеческой расы. Я вертела головой им вслед, останавливалась у витрин, глазела на экипажи, мама смеялась:

– Сибрэ, ты как ребенок!

Ох, мама, хотелось бы мне быть ребенком, приехать в этот город на два-три года раньше, чтобы влюбиться в него, гулять по широким улицам, не страдая от колючки в сердце. Мама, ты знаешь, что сказал мне отец перед тем, как уйти в свое последнее плавание?

«Сибрэ, быть ветром – это хорошо, но ветер – очень опасная стихия. Если у тебя не будет ничего, кроме ветра, тебя развеет. Забудешь прошлое, потеряешь себя, пылинкой на ветру будешь, и чужие равнодушные люди будут на тебя дуть, управляя полетом. А если ты развеян, собрать себя по частям трудно, почти невозможно, да и не дадут тебе это сделать те, кому удобно, чтобы ты плясала под их дудку. Поэтому у тебя всегда должен быть стержень стальной. Ветер хорош во всех частях тела, кроме головы, а в голове должен быть огонь, или самоцвет, или дерево – что-то, чем ты дорожишь больше жизни, что бережешь, растишь, ради чего учишься летать, понимаешь? Какой-то нерушимый жизненный принцип, который будет управлять твоим полетом».

Я наконец-то вспомнила, папа. Спустя столько лет. В нашей тихой долине, в домике на краю крохотного провинциального городишки, не было ветра сильнее меня, некому было меня развеять, не было чужой воли, чтобы меня укротить, и будничный уклад нашей мирной жизни целиком подчинялся моим капризам. Возможно, поэтому я выросла… собою. Но был бы у меня тот стержень, о котором ты говорил, я бы уехала из Империи сразу же, как достигла совершеннолетия, или немного раньше. Уговорила бы маму или сбежала одна – неважно. Не ждала бы наступления рокового часа, спокойно бы все подготовила к побегу. О чем я только думала, чего ждала? Как могла жить почти беззаботно и счастливо, зная, что над моей головой нависает топор палача? Даже мама часто задумывалась, плакала. Прошло бы еще несколько лет, и все окружающие, даже не саганы, поняли бы, что с моей стихией что-то не так.

Я все еще слаба, но я постараюсь, папа. У меня есть мой принцип. Свобода – мой огонь, ветер – моя драгоценность, которую я никому не отдам. Дерево, которое я выращу, – дороги этого мира и мой личный путь, который я пройду, чтобы превратиться из слабой девчонки в могущественную стихийницу, не уступающую в силе даже императору.

Гарты с огромной высоты своих крон роняли мне под ноги красные листья, ветер гнал их вместе с пылью по широким тротуарам. Я вдыхала холодный воздух, терпко пахнущий осенью и морской бурей, как живительный эликсир силы. Девушка-цветочница на ступенях кондитерского магазина зябко куталась в шаль, уличные торговцы прятали прилавки от ветра, пожилой разносчик газет в поношенном пальто с заплатками догонял разлетевшиеся страницы, и даже голос шарманки в руках уличного музыканта, казалось, дребезжал от холода. Рычали, выли запряженные в экипажи ездовые ящеры, горестно приветствуя грядущую зиму. Я никогда не видела столько ящеров одновременно. В нашей провинции их мало, в основном мелкие, они бегают на задних ногах, помогая себе хвостом. У нас предпочитают грохков. Я их любила больше ящеров, потому что они похожи на единорогов, только у них два рога, и оба ветвистые. В столице я увидела новый вид ящеров – носильщики. Они все огромные – некоторые с целый дом. И какого же размера должны быть помещения, в которых их держат? На шипастых горбатых спинах они медленно несут палатки с саганами. Чешуя некоторых покрыта позолотой, серебром, инкрустирована драгоценными каменьями. Клыки такие огромные, что им под силу перекусить человека пополам, и клыки эти страшные, сверкающие ослепительной белизной, тоже с позолотой, с камнями, с вырезанными по кости узорами! Я и не представляла, как можно заставить таких огромных, опасных животных повиноваться человеку. Страшно даже, когда эта громадина плывет по улице – ей так же легко дотянуться до тебя гневной пастью на узкой шее и откусить голову, как сорвать яблоко с дерева.

* * *

Я увидела столицу хмурой и ветреной, холодной и равнодушной, но, пожалуй, не злой. Разлет гранитных мостов над многочисленными протоками дельты синеглазой Гаэтаны, широкие прямые улицы – такие длинные, что терялись у горизонта. По ним, казалось, идти можно бесконечно, и никогда они не прервутся, забредешь куда-то в другой город, на другой конец мира, а может, и вовсе за грань. Саганы, люди всех рас и народов – их так много, они мелькают впереди на тротуарах, теряются в домах, переулках, среди других прохожих так быстро, что вскоре перестаешь обращать внимание и на необыкновенную одежду, и на экзотическую внешность. Мне казалось, настоящие хозяева этого города – огромные гранитные статуи. Их много, на каждой площади, вдоль улиц – воины, моряки, крылатые ветренники, ангелессы Богини, – и в сером равнодушии их лиц я читала прощение. Да, этот город равнодушен и к беднякам, ежащимся от ветра, и к блеску экипажей знатнейших саган, к варварскому великолепию их хищных ящеров, к искусству дрожащего от холода уличного художника, упорно поджидающего желающих быть нарисованными в столь пасмурный день. И его равнодушие – бальзам на мою душу. Кто сказал, что лучше хоть какое-то чувство, чем невостребованность, и что забота близких всегда предпочтительнее одиночества? Ах, я бы блуждала в этом городе одна, чужая среди чужих. К сожалению, слишком много желающих позаботиться о моем счастье.

Мама собиралась экономить, но не удержалась, купила маленькую шкатулочку из ракушек, потом горсть жареных морских ягод трерфаров, соленых и резких на вкус, как слезы. Первые капли дождя упали с неба, и это стало поводом спрятаться в маленьком, но очень дорогом кафе. Мы сидели за высокими мраморными столиками. Несмотря на то, что еще был день, из-за хмурой погоды здесь горели масляные лампы, встроенные в чрезвычайно странные светильники – в виде разноцветных стеклянных крабов. На стенах в железных рамах развешаны картины, изображающие бушующее море, корабли в порту и подводный мир: рыбок, крабов, осьминогов. Мороженое в хрустальной вазочке, белое и зеленое, пронзенное какой-то морской водорослью и украшенное сверху черными блестящими ягодами, больше похожими на жемчуг, бело-синими цветочками, со съедобными, как сказала мама, лепестками – самое необычное в моей жизни лакомство. Мне казалось, мы попали во дворец, ничем не уступающий императорскому. Кафе было похоже на крохотный амфитеатр – всего шесть столиков на небольшом возвышении, а внизу девушки в белых платьях и поварских колпаках, кокетливо надетых набекрень, готовили сладости прямо у нас на глазах. Все столики были заняты: двое мужчин-саган, водяной и земной, дамы в богатых платьях, человеки.

Мама заговорила о женихах. Перебрала в памяти всех своих знакомых, раздумывая вслух, у кого из них неженатые сыновья. Любому сагану будет за честь взять в жены императорскую невесту. Странное дело!

Она должна была знать, как неприятна мне эта тема, она даже соглашалась со мною когда-то, что замужество, и в особенности зависимость от мужа, – не самая приятная вещь в жизни женщины, много жаловалась на отца, рассказывала печальные случаи неудачных браков знакомых саган и людей. Какой же радостью, предвкушением блестят ее глаза сейчас! Как она обращается ко мне, будто абсолютно уверена, что я разделяю ее матримониальные планы! А потом мимолетно роняет, как хорошо, что я становлюсь послушной, выкинула эту дурь из головы. Императорский бал превратил капризного ребенка в настоящую девушку.

Моя стихия – дурь! Впервые в жизни мне захотелось ударить мать. Вместо этого я попыталась сменить тему разговора:

– Первыми правителями нашей страны были ветренники. Это они построили столицу. Чувствуешь, сколько в ней свободы?

Она пропустила эту фразу мимо ушей, тогда я не выдержала. Тихо, чтобы за соседними столиками не услышали, близко к ее уху:

– Мама, ответь мне на вопрос. Ты называешь стихию дурью. Она совсем ничего не значит по сравнению с возможностью создать семью, например. Так?

– Да, – она настороженно кивнула.

– Так почему мужчины этой дурью так дорожат? Они намного тупее нас, женщин? Вряд ли, ведь именно они решают судьбу страны и нашу. Так почему? Зачем им эта дурь?

Мама замолчала, поджала губы. Радость стекала с ее лица, как выплеснутая из стакана вода. Подозвала девушку-официантку, расплатилась и пошла к выходу. Десять шагов мы прошли под проливным дождем молча. Потом она резко обернулась ко мне и сказала сквозь стиснутые зубы со злобой, как еще никогда со мной не говорила:

– Не смей! Еще раз. Никогда не хочу слышать о твоей проклятой стихии! Я тебя выпорю, поняла? И больше ни одной конфеты, ты сладкого у меня месяц не увидишь!

Я бы расхохоталась на такую угрозу, если бы мне не хотелось плакать. Но зарыдала мама:

– Тебя убьют! Если узнают, что ты браслет снимала. Если ты где-то в обществе такое ляпнешь. А ты скажешь, ты же не умеешь себя вести, совершенно.

Будь спокойна, мама, я и тебе больше этого не скажу.

Глава 6

Бабушка накричала на горничную за нерасторопность. Она любила орать на слуг. У большой и толстой, почти как бабушка, Имины от ее криков лицо краснело до самого лба и начинали дрожать руки. Она еле сдерживала слезы. При бабушке плакать боялась – та за слезы могла и побить, мол, нечего пытаться ее разжалобить, когда сама виновата. Оставалось жаловаться на жизнь повару, тоже толстому, но лет на десять ее моложе. Толстый повар слыл первым бабником на нашей улице, даже мне говорил комплименты. Кажется, Имина была в него влюблена, а она его раздражала – он отвечал ей отрывисто, старался спрятаться.

Как много ветер может узнать, гуляя по узким комнаткам старого темного дома! Но в тот день мои чувства были как-то особенно обострены, хотелось рыдать вместе с горничной. Даже мое собственное несчастье как-то отступило, показалось незначительным. Девятнадцать лет, внешность пусть не ослепительной красавицы, но не так уж и плоха, в женихах, пусть ненадолго, но сам император.

Для меня моя жизнь недостаточно хороша, а для кого-то – невозможная мечта. Приближающаяся старость, ревматизм, злобная хозяйка, от которой целиком зависит твой кусок хлеба и крыша над головой, и за всю жизнь ни одного романа, пусть даже мимолетного. Он, пухлощекий и красивый, порой роняет в твою сторону два ласковых словечка, ценных, как вода для жаждущего в пустыне, и так хочется надеяться. Три месяца отказывала себе в пирожных из кондитерской за углом, сшила новое платье – для него. Но он уже торопливо уходит, а за углом кокетничает с посудомойкой, юной и смешливой.

Имина причесывала меня для коронации, а мне хотелось оттолкнуть ее руки, вынырнуть из этого омута беспросветности. Что со мною, откуда мне знать о пирожных и новом платье горничной? Задыхаюсь от чужой боли, к счастью, прическа уже закреплена шпильками. Имина отходит в сторону, бабушка несет новые серьги – огненно-красные рубины в тяжелой, мрачной золотой оправе, торжественно вдевает в мои уши. Мне не нравится эта массивная вычурность, но сами камни чудесны, а тяжеловесная оправа смотрится на удивление гармонично в сочетании с моей длинной шеей и узкими плечами. Доротея выбрала для меня полупрозрачное черное платье из двух слоев кружева, подвязанное под грудью алой лентой. Высокая прическа создает впечатление, что мои волосы густы и роскошны, что неправда. Бабушка с мамой еще хотели накрасить мне губы и подвести черной краской глаза – еле отбилась. Зачем ветру краски? Он ветер, а не застывшая картинка на полотне придворного художника.

Всю дорогу думала об Имине. Надо будет поласковее с ней обращаться. И купить ей то пирожное. И у бабушки выпросить денег на карманные расходы, а если не выйдет, то у мамы, потому что нужно копить на побег.

Я, наверное, никогда не узнаю столицу до конца, и, даже когда улечу, она останется в моей памяти чужим, неизведанным местом. Думала, мы поедем в храм Богини, где прошла церемония прощания с императором, но ящер вез нас по каким-то незнакомым улицам, на сей раз довольно узким, тесно застроенным высокими домами в пять-шесть этажей. Из всех окон свешивались алые ленты. Мы проехали мимо длинного шествия, участники которого несли огромную медную тарелку с зажженным на ней костром. Из окон кареты я впервые увидела Центральный столичный рынок – гвалт здесь стоял неимоверный, в нос ударил запах выпечки, рыбы и чего-то неприятного, похожего на мокрую плесень. Торговали только уличной едой и выпивкой, музыканты выкрикивали верноподданнические гимны, кто-то подвыпивший противным голосом визжал, как свинья на скотобойне: «Да здравствует император!»

– Мы едем не в тот храм, где прощались с умершим? – спросила я бабушку.

Она вздохнула, ужасаясь моему невежеству. Тот храм Богини, оказывается, всенародный. Души мертвых принадлежит миру и всем, кто в нем живет. Каждый может войти и преклонить колени на том месте, где сожгли тело владыки, каждый там может обратиться к Богине и к душам стихий с просьбой. Огненный храм – совсем другое. Он для избранных. Он символ власти земной, покровительства, которое Богиня оказывает императорской семье, резиденция ее земных наместников. Он возвышается на холме, над Центральной площадью, как над миром. Только саганы, дети Богини, имеют право входить под его своды.

Мы увидели храм издалека. Его башни с витражными окнами, темные, с багровыми проблесками, похожи на взметнувшийся к небу костер. Он и впрямь возвышался над морем столпившихся на площади людей, громадный, но, казалось, почти невесомый, и даже в сумрачном свете солнца, едва пробивавшегося сквозь тучи, огромный рубин на его вершине пылал ослепительно ярко.

Экипажи останавливались чуть в стороне от площади. Бабушка быстро нашла глазами стайку одетых в белое девушек, подтолкнула меня:

– О, а вот и другие невесты! Л’лэарды Дилад, дочери четы Миренни.

– Л’лэарди Верана! – всплеснула руками в черных перчатках сагана средних лет. – А ведь вы говорили, что ваша внучка тоже невеста!

– Да, разумеется, позвольте вам представить, Сибрэйль Верана, моя внучка.

Дамы вежливо раскланялись, но позволили себе удивиться:

– Почему же она так странно одета? Ведь невесты непременно должны быть в белом!

– Что? – Бабушка изменилась в лице. Обвела взглядом дев-невест – действительно одетых в белое – и, как мне показалось, зашаталась, будто готовая упасть в обморок.

– Почему в белое? Ведь сказали же… траур…

– Так ведь белый – это цвет и невинности, и траура тоже. Где это видано, чтобы невесты были одеты в черное?

Не дослушав, бабушка отвернулась от усмехающейся дамы, схватила меня за руку и поволокла к карете. Она бежала тяжело, медленно, ловя ртом воздух, но с бегемотьей мощью сметая всех на своем пути. Заскочила в карету, заорала:

– Гони!

Свистнул кнут, наш черный ящер взвыл от боли, рванулся так, что чуть не опрокинул карету, бабушка упала на меня, придавив к стенке, я едва не задохнулась. Мама не успела за нами, я увидела ее в окошко, заламывающую руки.

Все экипажи ехали к месту коронации, все ящеры-носильщики шли туда же; с барабанами, факелами и лентами торжественно шагали по тротуарам жрецы стихийных орденов; толпы богатых горожан, бедняков и заезжих моряков текли к Огненному храму – и только наша карета неслась против движения, я спиною чувствовала сотни удивленных взглядов. Когда доехали, дом был пуст, все слуги тоже ушли в город праздновать коронацию. Оставшаяся в одиночестве Имина открыла нам дверь. Бабушка так громко ругалась, что охрипла. Я никогда не думала, что моя бабушка, этот заносчивый образец добропорядочной светской матроны, знает словечки из лексикона пьяных матросов.

Я поспешно переоделась в то белое платье, в котором была представлена ныне покойному императору, повязала под грудью алую ленту, сорванную с черного платья. Моя безупречная прическа безобразно растрепалась, но поправлять ее времени не было. Однако бабушка нашла выход – зашвырнула в карету Имину вместе с грудой гребней и шпилек:

– Приведи ее в порядок! Быстро!

Всю дорогу я просидела, скорчившись, на полу кареты, горничная беспощадно дергала мои волосы. Новая прическа была сооружена как раз к тому времени, когда мы подъехали к Огненному храму. Я потрясла головой – волосы были закреплены надежно, но так туго, что болела кожа.

И все-таки мы опоздали. Когда входили в храм, церемония уже началась. В распахнутых вратах храма стояли воины в сверкающих золоченых доспехах. Уставились на нас, колеблясь, но все же разомкнули копья, позволив нам пройти.

Все было алым: колонны и стены, стрельчатые своды, лица саган. Алым и темным, ибо солнце с утра закрывали плотные тучи. Его Императорское Величество стоял у алтаря в свите жрецов в багровых мантиях. Внизу были расставлены низкие скамейки, но саганы не сидели, а стояли вдоль них.

– Тебе в первый ряд, – шепнула бабушка и бросила меня, заторопилась, пробираясь в середину одного из задних рядов, где уже стояла мама. Все оглядывались на нас.

Я вдруг почувствовала, что не смогу пройти по узкому проходу мимо этих недоумевающих лиц, под торжественный грохот барабанов, отвлекая взгляды от алтаря, где начиналась главная церемония века. Велико было искушение просто сбежать. Но меня уже заметили, бегство привлечет еще больше внимания, будет выглядеть более странно и нелепо, чем опоздание. И я заставила себя сделать первый шаг и еще один. Под взглядами толпы чувствовала себя так, будто тысячи жуков-скарабеев не просто бегут по спине, а съедают кожу, подбираясь к внутренностям.

Девы-невесты стояли перед самым алтарным возвышением плотной стеной, я не знала, как среди них втиснуться, поэтому осталась стоять в центре, в проходе.

Пол, стены дрожали от грохота барабанов, грома труб. Низкая, рычащая, странная музыка. Если бы у огня был голос, он звучал бы именно так. Страшно! Словно наяву вижу – снова слышу потоки безжалостного огня, стою над жерлом готового выплеснуться вулкана. Люди обращаются к своим богам с помощью слов. Но наша Богиня предпочитает музыку. Слова слишком тихи, неубедительны, часто глупы; только сказанное музыкой истинно. Когда-то саганы пели, а не говорили; музыка была нашим первым языком.

И поднимаются жрецы в сером, и звучит другая музыка, я сжимаю ладони в кулак, до боли вонзая ногти в ладони, сдерживаю себя – это мой ветер, как непреодолимо хочется распахнуть крылья, лететь, петь!

И встают жрецы в синем, и третья мелодия вливается в песню, тонкая, шелковистая, журчащая.

Встают жрецы в черном – низкий подземный грохот разрывает уши, и слушать становится совсем невыносимо, кто-то пригибается к земле. Я вижу, как девы-невесты по соседству со мной закрывают руками уши, некоторые кричат. Усилием воли заставляю себя стоять прямо, с опущенными руками.

Жрец подает корону на красной бархатной подушке, император сам надевает ее себе на голову. Ослепительным живым огнем пылают вмурованные в корону камни – белые, багряные, желтые, синие, их свет вытягивается в иглы, вонзается в череп владыки, и я вижу, как ужас искажает его лицо, губы растягиваются в оскал, широко распахнутые глаза, кажется, вот-вот вылезут из орбит. Но он делает судорожный вдох, поджимает губы – и в один миг его лицо вновь становится спокойным, осанка безупречно-гордой, но по-прежнему руки сжаты в кулаки, судорожно подергивается правая щека, рыжие глаза горят безумием, и я понимаю, что императору все еще очень больно.

Смолкает музыка. Владыка поднимает руки, и в его ладонях появляется шар, похожий на большой мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги. Шар растет, становится огромным, размером едва ли не больше самого владыки. Абсолютную тишину прерывает пронесшийся по залу вздох. Император разводит руки, и шар, отрываясь от его ладоней, летит в открытое небо – над алтарем нет крыши. Несется к облакам, исчезает из глаз… и где-то далеко-далеко на невероятной высоте гремит взрыв такой силы, что по храму, по самой земле прокатывается дрожь.

Саганы опускаются на колени. Я не сразу соображаю опуститься тоже.

– Да здравствует император! – грохочущая лавина бьет по моим бедным ушам.

Саганы поднимаются. Владыка сходит с алтаря и в сопровождении жрецов идет к выходу из храма. Я стою прямо на пути торжественной процессии. Приходится шагнуть в сторону, сильно потеснив рядом стоящую деву, и все-таки на полшага вперед, чем стоят все остальные невесты. Чувствую, что заливаюсь краской. Моя проклятая невезучесть, и тут неловкость, и опять нарушение этикета, опять позор!

Император проходит мимо, задев меня краем алой, расшитой золотом мантии. На его смуглом, сухощавом теле воина золоченые, усыпанные рубинами парадные доспехи, на золотом поясе висит меч, тяжелая корона на гордо поднятой голове, но я замечаю, что правая щека все еще подергивается, глаза горят каким-то лихорадочным ярким огнем, взгляд прыгающий, и понимаю, что ему еще больно, возможно, так же, как и в тот первый миг, когда он надел Венец четырех стихий. И в этот самый миг моя непочтительная, полная презрения душонка вдруг проникается уважением к тому, кто несет на себе бремя императорской власти.

* * *

– Его Светлейшее Императорское Величество, Огненный Князь, Владыка земель Южных и Темных, Темного и Марузского океанов, герцог Дабели, король Гриарда и Вьюнга, наместник Богини на Юлиртаре, Авердан Шесто-о-ой!!!

– У-у-у!!!

Долгий путь кроваво-красных каменных ступеней ведет вниз – из храма на площадь, где ликует народ. Император останавливается на вершине, у самых врат. Его окружают жрецы в алом, многочисленные братья и сестры и девушки в белом. Я среди них. Его красная мантия бьется ветром о ступени, задевая стоящих рядом, в том числе и меня.

Император говорит. Его речь разносится над толпой подобно грому. Я верю ему. Верю, когда он говорит о величии и могуществе нашей страны – глядя на него, в это трудно не поверить. Верю, когда говорит о будущем процветании, когда клянется в верности и вечном служении стране, когда обещает защиту и справедливость каждому, здесь живущему.

Жрецы в алом выкрикивают имена. Многочисленные владетельные л’лэарды поднимаются по ступеням, опускаются на одно колено, клянясь в верности, каждый подносит распахнутую шкатулку, в которой драгоценный камень – яркий, пылающий, до краев наполненный одной из стихий.

Вслед за л’лэардами – люди. Седой наместник императора во Вьюнге, человеческая знать, главы столичных гильдий. Каждый несет какой-то дар.

Наместник из Вьюнга – охапку каких-то веток с длинными рыжеватыми листьями. Купеческая гильдия – разворот золотой парчи. Оружейники – усыпанный драгоценными камнями меч. Девушка в белом платье, как у невесты, но с передником и цветами в волосах, встав на колени, предлагает императору на белом полотне слепяще-белый хлеб. Она из гильдии пекарей, я позже узнаю, что это ремесло в столице в особом почете. Мясники подносят живого белого кролика. Смуглые послы из далекого Лиава от имени своего короля – драгоценное красное дерево, сложенное в форме корабля, мечи и ездового ящера в усыпанной драгоценными камнями сбруе – черного как смоль, прыткого, как огонь, с узкою мордой, коронованной высокими гребнями, узким и длинным телом, больше похожим на змеиное, – я таких никогда не видела. Градоправитель на бархатной подушке передает императору символический ключ от столицы, золотой, огромный.

Жрецы в красном вручают невестам корзинки, полные золотых монет. Одна за другой девы спускаются по ступеням в толпу, и я иду за ними. В первых рядах знать, дальше представители гильдий, им мы уже бросаем пригоршни монет. Ловят жадно, но перед нами расступаются.

Чем дальше мы уходим от храма, тем беднее выглядит толпа. Какой-то оборванец нагло запускает руку в корзинку девы, идущей впереди меня. Это сигнал. Нас плотно окружают, я понимаю, что лучше возвращаться обратно, бросаю полную пригоршню монет в толпу и разворачиваюсь, но тут какой-то лысый здоровяк вцепляется в ручку моей корзины. Краем глаза я вижу, что деву, шедшую впереди, повалили наземь. Я, крепко прижав корзину к себе обеими руками, бросаюсь к упавшей сагане.

Народ уже дерется над ее телом за корзину. Я бросаюсь в драку. Императорскую невесту бить решаются не все. Некоторые отступают, мне удается схватить за руку упавшую девушку, однако тут же толстая баба в цветастом переднике, дохнув на меня из гнилозубой пасти запахом тухлой рыбы, рвет мою корзину на себя – сыпятся монеты. Эта толстуха мне чем-то неуловимо напоминает бабушку, и я с огромным удовольствием ударяю ее по лицу. Она отшатывается, но вокруг меня руки, руки, руки, лица! Они воют и тянутся ко мне. Я выворачиваюсь, прячу корзину, пытаюсь добраться до упавшей – кажется, по ней уже кто-то прошелся, она так отчаянно кричит!

Нам все-таки пришли на выручку несколько мужчин, сагану подняли, увели прочь из толпы. Впрочем, без корзины с монетами она перестала быть интересной народу, их пропустили, а меня, казалось, вот-вот задушат! Даже сумасшедшая идея снять браслет-эскринас и защищаться ветром на какой-то миг перестала казаться мне невозможной, но тут подоспели жрецы в красном. Их тяжелые посохи обрушились на спины этих упырей, молодой черноглазый жрец схватил меня за руку, потащил за собой.

– Не надо было заходить так далеко в толпу! И надо было просто бросать монеты, они бы дрались за них, а не вокруг вас! В крайнем случае бросить в них корзиной! – прошипел он мне.

Я злобно вскинула на него глаза: а раньше нам не могли объяснить правила безопасности?! Я растерялась. Как он смеет читать нотации императорской невесте?! Вырвала у него руку, повернула обратно. Там, где упала сагана, сейчас образовался свободный пятачок, люди отступали от размахивающих посохами жрецов. На земле неподвижно лежал здоровяк, из его носа или из рта на землю стекала кровь, сливаясь в небольшую лужицу. Я торжественно вытряхнула оставшиеся золотые монеты ему на спину, швырнула корзинкой в толпу, надеясь попасть кому-то в лицо, и только после этого последовала за молодым жрецом.

* * *

Барабаны гулким эхом отдаются в моем сердце. Мы стоим на спинах ящеров-носильщиков, на помостах, увитых белыми цветами. Каждый ящер несет по четыре невесты. Сколько же их всего? Море. Белое чешуйчатое море залило все проспекты столицы. Девушки в белом на белых помостах бросают в толпу цветы. Я запускаю руку в свою корзинку – срезанные так небрежно, по самые бутоны, розы рассыпаются прямо в пальцах. Шелковые лепестки порваны, порублены и пахнут так, словно отчаянно кричат: «Жить!» Ветер сдувает их с моих ладоней, бросает белую нежность на черное полотно сюртуков каких-то рабочих, торговок, горничных и прочего люда, столпившегося у дороги.

– Да здравствует император! Да здравствует император! – повторяют тысячи, миллионы голосов. Вся столица. Весь мир.

Его красная мантия хлопает на ветру далеко-далеко впереди, мне приходится приподыматься на цыпочки, чтобы увидеть.

Братец-ветер рычит, рвет подолы платьев, неприлично обнажая щиколотки невест, треплет волосы. Каштаново-вишневый локон моей соседки то и дело касается моего плеча, но меня это не раздражает. Она высокая, статная, у нее золотые глаза, а кожа и тело, обтекаемое складками полупрозрачной ткани, как у надменных статуй из храма Богини. Она красива величественной мощью горной гряды, облитой золотом заката, опасной молчаливостью пустыни, ласковой женственностью лесной чащи в дни весеннего пробуждения – земляная! Все невесты красивы. Мы стихия, мы жизнь этой планеты, и кто-то в толпе выдыхает:

– Богини…

Я слышу голос каждого, бесчисленное множество голосов, чувствую каждый запах и мятную озоновую тяжесть свинцово-серых облаков в своих руках, будто я небо и воздушный океан над миром. А Солнце спряталось. Не шепчите, что в день коронации это плохая примета, как и буря, идущая с моря, и первая молния, что вскоре расколет небосвод, – Солнце спряталось, чтобы не затмевать огонь хозяина мира сего!

Грохочут барабаны, завывают трубы. Музыканты? Нет! Это ветра и ураганы, морские течения и подземные вихри лавы приветствуют императора смертных, как равного себе.

* * *

Я не знаю, как называлась та улица, на которой воздвигли новый Императорский столб. Вокруг каменного пьедестала заложили сквер, совсем недавно, судя по черной рыхлой земле и молодым деревцам. Если привстать на цыпочки, то между черепичных крыш, знамен, плюмажей, голов ящеров можно увидеть вдали море, пустынный берег, мачты. Дорога была слишком узка, ящеры почти задевали боками стены домов – к радости зевак, которые толпились на балконах, по пять-десять человек на каждом, тянули руки к снежной белизне чешуи, будто желая украсть серебро инкрустации. Некоторые взбирались на крыши – братец-ураган все пытался оторвать от трубы босоногого мальчишку, и так еле державшегося на скользкой черепице.

Наш ящер так далеко от императорского. Я завидовала даже тем, кто стоял на балконе: это было гораздо ближе.

– Дар Императора столице! Вечный свет!

– У-у-у!!!

Мне все-таки удалось его увидеть. Четыре ветренника шли по воздуху, неся на плечах золотой помост, на котором стоял Император. Его доспехи сверкали ослепительно, несмотря на тусклый солнечный свет. Под тяжелой короной я не могла узнать его лицо – оно вдруг показалось таким старым!

Ураган нахально толкал его в позолоченную грудь, будто мечтал уронить с помоста и опозорить перед толпой. Ветренники донесли владыку до края стеклянного столба. Приходилось задирать голову, так это было высоко. Он поднял сжатую в кулак правую руку, приветствуя толпу, и все ответили криками, замахали флагами, красными лентами. Неторопливо достал кинжал из ножен, искрящихся зелеными и алыми камнями. Чиркнул по левой ладони, поднес ее к стеклянному краю.

Первая капля крови, такая ничтожно-крохотная, но я все равно разглядела ее, медленно ползущую вниз по толстому стеклу гигантского столба, оставляющую бледный желтоватый след. Вторая, третья… Скудный красный дождь внезапно вспыхнул, меня на миг ослепило, толпа завопила с удвоенной громкостью, когда проморгалась от слез, – огонь! Весь столб доверху наполнился пламенем, оно выплескивалось за пределы, ветренники опасливо отшатнулись, унесли императора, а следом уже возносились еще четверо, несущих на плечах огромную статую. Лицо гранитного воина в доспехах отдаленно напоминало императорское. Статую водрузили на столб, как пробкой, заперев огонь.

Снова послышались крики толпы. Как они сами не глохнут? А саганы всегда молчат. Глиняные человечки и созданные из огня и камня, воды и ветра.

Траурный тусклый черный и траурный королевский белый. Крик торжества и торжественное молчание.

Люди и саганы. Никогда еще я так ясно не чувствовала различия между ними, как в этот день.

Глава 7

Его проклятая корона! Мне казалось, она вытягивает из него жизнь, хотя в книгах говорилось иное: императорская корона – артефакт, дающий власть над четырьмя стихиями. Но какое серое, какое старое было у императора лицо! А эта корона будто улыбалась, зубья как оскаленные железные клыки, глазки-камушки блестят мертво и жадно. Странные у меня мысли, верно?

Это оттого, что уже который час приходится стоять неподвижно, ждать. На площадях у подножия дворца идет военный парад. Вначале я даже наслаждалась зрелищем. Нас привели на широкий балкон, откуда все было прекрасно видно, вручили четырехцветные флажки и красные ленты, чтобы ими размахивать. Гремели марши, шли солдаты в четырехцветных мундирах, их движения поражали – они казались частью единого механизма, одновременно поднимавшего и опускавшего тысячи рук и ног, дрожала земля, и даже, чудилось, на скалах качался замок. Я увидела боевых ящеров, выведенных специально для войны, – рогатой головой, закованной в доспех, эти твари были способны снести врата любой крепости. Направь они свои лапы в сторону императорского замка – и замку было бы несдобровать. И как эти крохотные точки на их спинах, люди, умудряются ими управлять?

У стены эти неуклюжие создания, как цирковые львы, приподнимались на задние лапы, поджимая под себя передние и опираясь на толстый хвост, – момент, когда екает сердце. Высотой они почти с замок, голова на уровне нашего балкона! Я целиком поместилась бы в эту разинутую пасть! Треугольные зубы, желтые, с щербинками на блестящей поверхности, каждый зуб – с мою руку. Огромные бессмысленные глаза, в черном зрачке которых мы, невесты, отражались, как в зеркале.

За чудовищами следовала кавалерия, воины с гордой осанкой, шлемы увенчаны четырехцветным плюмажем, верхом на ящерах и грохках. К этому времени я смертельно устала, ноги затекли, я уже не могла восхищаться, а марш все гремел, войска один за другим давали присягу. Нависшие над столицей тучи, разрубленные молнией, потекли дождем и тем оборвали терпение собравшихся саган. Я услышала, как застонал брат-ураган, закованный в рабскую упряжь с Другими ветрами, прилетевшими с моря. Тучи расшвыряло за пару минут, наконец-то появилось солнце, все вмиг преобразилось, алмазами засияли успевшие упасть, повиснуть на перилах и широких листьях гватурии капли дождя.

С моря загремели пушки. Настало время военного флота. Одно за другим мимо нас проходили суда.

На некоторое время я даже забыла про усталость. Как они были красивы, эти белые птицы, несущие власть и мощь Империи во все уголки мира!

Другие невесты, напротив, окончательно приуныли, заскучали. Постороннему глазу, быть может, не кажется странным, что корабли плывут. Птицы созданы летать, а корабли – плавать, что же в этом удивительного? Только тот, кто догадывается, сколько усилий и слаженной работы команды нужно, чтобы заставить тяжелую деревянную громадину двигаться по воде, да еще и в нужном направлении, может в полной мере оценить красоту плывущего судна. Ах, как я хотела бы стоять там, на борту одного из этих странников!

Вот какой дар я прошу у Тебя, Богиня, вот какой дворец хотела бы называть своим домом. Впрочем, прости, я помню, что святотатствую перед Тобою.

Смотром флота парад и закончился. Мы, невесты, спустились в какой-то зал, где большинство уже ждали родственники. Я тщетно искала в толпе маму или бабушку. Пока бегала по залу, потеряла из виду всех. Зал стремительно пустел. Где мои? И что делать?!

Я была почти в панике. Куда дальше должны идти невесты? Подойти к кому-то и спросить не осмеливалась. Устала уже выглядеть глупо. Не стоило выпускать из виду других невест. Ну и ладно. В конце концов невест много, мое отсутствие вряд ли окажется замеченным. Но только как мне найти родных? Наверное, мама и бабушка, как и остальные саганы, присутствовали на параде, поэтому все еще должны быть во дворце.

Зал окончательно опустел, я пошла к выходу, куда, как мне казалось, двигались все… и, наверное, свернула все же не туда. Гулкая пустынная галерея. Пробежала ее всю, вернулась. Прижалась лбом к холодной мраморной стене. На миг стало обидно до слез. Эта тишина после грома, это одиночество, когда ты только что был частью праздника. Недавнее воодушевление схлынуло, воспоминания о нем стали смешны. Стихийница? Сагана, дочь высшей расы? Невеста владыки мира?

Растерянная девчонка, едва не плачущая оттого, что заблудилась в незнакомом месте и не может найти маму! Одна из сотни якобы невест, которую и в лицо-то никто не запомнил среди остальных, и уж наверняка полукровку не пригласят в число двенадцати избранных, и уже завтра мама будет рыдать, а разочарованная бабушка настаивать на браке с мерзким камердинером! Преступница, наконец, потому что не хочу отдавать самое дорогое, дарованное природой, своему драгоценному мужу.

Вот как отрезвляет тишина после грома. Впрочем, кого хотя бы раз в жизни не опьяняло тщеславие? Я простила себе и этот грех, и изумленное лицо какого-то пожилого придворного человеческой расы, от которого требовала объяснений, где найти всех. Даже заставила его проводить меня, хотя он говорил, что опаздывает. Ишь ты, человек смеет отказывать сагане!

Он вывел меня на крыльцо, к которому подъезжали экипажи. Многие саганы уже отбывали. Я сквозь зубы поблагодарила нелюбезного человека и бросилась в толпу. Возможно, мои где-то здесь. Я испытала ужас человека, оставившего дома одну росянку – мирную, укрощенную, высаженную в горшочек на подоконнике, – а по возвращении обнаружившего, что хищный цветок размножился десятикратно, расползся по всему дому и взял в заложники его маму!

Я даже не сразу увидела маму – худенькую, невысокую среди огромных женщин в широченных юбках, запятнанных красными бантами. Среди них были подросток, дева, дама – у всех лицо бабушки… Ну и собственно бабушка.

– Здравствуйте, – наконец осмелилась сказать я тихо, и семь разновозрастных лиц бабушки тотчас же обратились ко мне. Среди них было даже одно мужское бабушкино лицо. Мне захотелось извиниться: «Обозналась!» и немедленно сбежать, но ведь они окружили маму!

– Сибрэйль! Да я же тебя еще совсем малюткой помню!

И чудовища бросились меня душить.

Неожиданно, но спасла меня бабушка. Она потребовала отложить родственные восторги на более подходящее время, а сейчас необходимо ехать домой и переодеваться для первого Бала невест. В нашу карету, кроме меня, мамы и бабушки, влезли еще две л’лэарди, которых бабушка представила как свою дочь Кармиру и внучку Матаяну.

– Они приехали только сегодня. Едва успели на коронацию… Пропустить событие века – это было бы так обидно!

Я, зажатая мощным телом тетки в угол кареты, откинула голову на подушки и закрыла глаза. Новообретенные родственники болтали без умолку, к счастью, не требуя моего участия в разговоре. Как выяснилось, дочь бабушка намерена поселить в своем доме, а у мужа ее внучки есть в столице собственный особняк.

Они обсуждали, обсасывали каждый момент церемонии.

– А неправда оказалось, про корону-то! Говорили, только имеющий две стихии может надеть корону четырех стихий и выжить. Поэтому покойный Император и хотел женить поскорее наследника. Мы думали, что, пока он не женится, коронацию не проведут, думали, можно еще не спешить в столицу ехать.

– А я вам говорила! Я предупреждала! Могли ведь опоздать!

– А вы слышали, какой взрыв? Сразу же взял стихию в руки! Силен молодой лев! – восхищалась тетя Кармира. – Старый-то, говорят, вовсе угас, за последние годы и свечу взглядом зажечь не мог. Говорят, молодой император очень воинственен. Старик был осторожен, боязлив, но теперь-то мы поставим на место зазнавшихся анманцев!

От тети пахло какими-то сладко-пряными, удушливыми духами. Несмотря на сходство с бабушкой, ее можно было назвать даже красивой или по меньшей мере яркой. Огромные темные глаза, в темнокрасной помаде пухлый большой рот, короткая вуаль нисколько не скрывает лицо, а дразнит почти вульгарной игривостью, водопад блестящих черных кудрей падает на дерзкий вырез корсажа. Дочь, бабушкина внучка, в закрытом до шеи платье, с наглухо убранными под шляпу волосами, с усталым, уже покрытым морщинками у глаз и уголков рта лицом на ее фоне смотрелась удивительно тускло.

Дома я опустила лицо в умывальный таз с холодной водой и стояла так, пока мама меня испуганно не оттянула:

– Ты что, утопиться решила?

– Голова болит. Боюсь я, – призналась. – Я прекрасно понимаю, какая это огромная честь – присутствие на Балу невест в качестве одной из избранниц императора, и любопытно на все это посмотреть… Но я же опять что-нибудь не так сделаю, какую-нибудь глупость сотворю, нарушу этикет, и даже тебя рядом не будет, одна бабушка.

– Я приеду. Я буду тебя ждать у выхода, – пообещала мама. – Ничего ты не нарушишь, ты у меня умница. И самая красивая. Я всю дорогу тобой любовалась, пока возжигать столб ехали.

В доме опять не оказалось никого из слуг, кроме горничной Имины. Бабушка даже не сердилась, сказала, сама всех отпустила. День такой – все гуляют. На Забывчивом бульваре и на Центральном рынке выставили бесплатные бочки с пивом. Во всех храмах идут молебны. Народ празднует.

Мое платье вызвало у тети и кузины такое недоумение, что я даже засомневалась в собственном вкусе. «Такое простенькое? Такое незамысловатое… невзрачное?» Бабушка, свободная от чар Доротеи, присоединилась ко всеобщему негодованию, удивляясь, как могли мы даже под ее надзором эдакое купить. Но заменить платье было нечем, Имина деловито затянула шнуровку и в который раз за сегодняшний день переплела мою прическу.

Тетя и кузина завздыхали по другому поводу: «Эх, бледненькая. Может, хоть немного помады, румян? Эх, если бы время отбора невест пришлось на брачный возраст Матаяны. Тогда все могло бы быть. Даже… даже да… эх, что говорить. Эх, не повезло…» – намекая, что в нашей семье были гораздо более подходящие кандидатки на роль императорской невесты.

Ну а я себе нравилась в этом ярко-алом цвете. Тончайший шелк плотно обнимал мое тело, двигался со мной в такт, переливался всеми оттенками красного. В ушах покачивались тяжелые бабушкины рубины. Что бы они ни говорили, у меня красивая шея, длинная и тонкая.

На город медленно опускались сумерки. На центральных улицах все еще плыл шум раздольного народного гулянья, но уже более мягкий, усталый. Какой-то мальчишка бежал вприпрыжку с пряником в руке, красивая дама в черном схватила его за руку:

– Не убегай далеко! Смотри, в карете девушка в красном платье! Может, это императорская невеста?

И они оба глазели на нас, пока мы не проехали. Я тоже смотрела на них, выворачивая голову. Не знаю почему, но эта парочка меня задела. Должно быть, это не так и плохо – смотреть на великие события истории далеко-далеко со стороны. Гулять в вечер коронации по пышно украшенным улицам с пряником в руке, сплетничать об императоре, глазеть, как на диковинку, на его невест, быть беззаботным настолько, насколько это возможно только в детстве. Не знаю, как объяснить, просто я вдруг позавидовала мальчишке с пряником в руках, захотелось оказаться на его месте.

«Ты уже не ребенок, Сибрэ».

Это-то и страшно. Легко быть храбрым в детстве, читая книги о великих героях, придумывая свою судьбу. Но сможешь ли ты проявить храбрость, когда настанет час первого взрослого боя, когда на одной чаше весов будут лежать твои идеалы и убеждения, а на другой, возможно, жизнь?

Я не хочу быть смелой только в мечтах, а на самом деле такой же, как мама и другие саганы, не хочу повторять их судьбу. Струсить боюсь, оступиться, подумать вдруг: «А не так-то оно плохо, это замужество, все ведь отдают стихию и еще умудряются после этого быть счастливыми».

Как мне хочется запомнить этот бал красивым, станцевать еще один раз с Его Императорским Величеством, успеть немного узнать этот город. Увезти память об этом, как сокровище, в далекие страны и когда-нибудь вспомнить с улыбкой. Рассказать внукам, быть может, о городе, в который я никогда не вернусь. О тысяче других городов, в которых побываю. И о том, как мне удалось сохранить крылья, несмотря ни на что.

Я верю, что смогу.

* * *

Все так же, как в вечер моего первого бала. Темная громада замка выбравшимся из пучин океанских монстром распахивает навстречу огненную пасть, и дамы, подбирая шлейфы платьев, по одной растворяются в золотом сиянии. Где-то далеко внизу море, как довольный кот, пенной головой трется о подножия скал.

Бабушка крепко сжимает мою руку, ее губы поджаты. Она молчала почти всю поездку. Впервые я вижу, что она по-настоящему волнуется.

– Тебе хотя бы сегодня выдержать. Хотя бы в число двенадцати невест войти! За остальное я уже не говорю, это едва ли, – выпалила под конец дороги. – И-э-эх! Если б не человечья кровь твоей матери. Вот увидишь, она испортит тебе всю жизнь. Вспомнишь еще, что я говорила. Это ж надо было – жениться на полукровке! Конечно, принц с тобой танцевал. Ты должна пройти в число двенадцати. Но только если ты будешь себя вести не так, как обычно. Ничему не научила, столько лет в этой провинции… как деревенскую девку воспитывала. О чем только думала столько лет? Хотя чем там думать, человечка. Надо было мне вмешаться, надо было!

Как и в прошлый раз, наши имена громко объявили при входе в зал. Его Величества нигде не было видно, всех вошедших приветствовал горбоносый саган-земляной. Я потом вспомнила, что видела его несколько раз во время церемоний; кажется, он был одним из братьев императора; но сообразила я это гораздо позже, тогда же только подумала: «Ах, да Его Величества нигде нет» – и выдохнула, расслабилась до того, что даже забыла сделать реверанс.

Зато бабушка склонилась так, что даже пыхтела от усердия. Посмотрела на невозмутимо выпрямившуюся меня – и, кажется, сквозь румяна на ее щеках проступил самый настоящий румянец стыда. Уволокла меня в зал к другим саганам с таким испепеляющим выражением ярости на лице, что от нас все отшатывались.

К счастью, нас почти сразу же разлучили.

– Л’лэарды и л’лэарди! Я счастлив приветствовать вас здесь от имени Его Императорского Величества и выразить глубочайшую благодарность за то, что вы привезли своих дочерей, прекрасных, как цветы. Его Императорское Величество пожелал увидеть дев в непринужденной, так сказать, в стихийной обстановке, поэтому сейчас я провожу их в малый дворцовый парк. Для вас же, л’лэарды и л’лэарди, подготовлено небольшое угощение в белой гостиной. Его Императорское Величество выразил просьбу, чтобы вы подняли винные чаши в память о нашем великом отце. Девы, прошу проследовать за мною.

Невесты одна за другой отделялись от группы родителей в черном, выходили в центр залы, нестройной змейкой устремлялись в низенькую боковую дверь вслед за горбоносым. Все оттенки красного: пунцовый, терракотовый, карминный, алый, темно-розовый, коралловый, малиновый. Шелк, атлас, кисея, туман кружев. Охапка цветов, подумалось мне, где каждый не похож на другой. Но кто же среди них я? Неужто самый скромный цветок?

Наверное. Не это ли мне надобно для моих целей – быть незаметной? Вот только… У этих дев еще будет много встреч и праздников, а я, возможно, сегодня в последний раз вижу императора. Хочу еще один танец! Или хотя бы разговор, пару слов. Хочу как можно больше унести из этого города, когда улечу.

Лестницы, коридоры, анфилады, галереи. Мы шли и шли вслед за горбоносым, а я удивлялась – как эти придворные умудряются не заблудиться? Разве возможно запомнить бесчисленные переходы, лестницы, тупики?

Наконец отворилась какая-то дверь, пахнуло сквозняком и свежестью, я поняла – пришли! Я вышла последней. Притворила за собою утопленную глубоко в стене полукруглую деревянную дверку с бронзовой ручкой в виде львиной пасти. В сказках именно такие дверцы приводят героев в другой мир.

В глубине зеленых зарослей кто-то негромко трогал гитарные струны, и каждая нота медленно таяла в хрустально-звонком осеннем воздухе, пахнущем морской солью и поздними цветами. По красной стене замка на головокружительную высоту карабкались вьющиеся ветки гвартурии. На ее широких листьях бегали золотые блики – прямо над узким колодцем сада нависла лимонно-желтая Ае, подмигивала любопытным нахальным глазом.

Из глубины парка доносились негромкие голоса. Последний красный шлейф уже исчезал за поворотом дорожки. Я пошла следом и уткнулась в плотную стену дев. Пришлось немного поработать локтями.

К счастью, девы были куда благовоспитаннее меня и толкались в ответ легонько.

Его Императорское Величество возлежал на усыпанной подушками скамье у небольшого бассейна. По правую руку от него стоял горбоносый, внизу у скамьи сидел на подушках еще один земляной, высокий, пухлый, с добродушным лицом. Водяной в светлом костюме императорской кавалерии прятался в тени деревьев. Принцесса Данаяль восседала в роскошном кресле с высокой раззолоченной спинкой, скользила по невестам холодными глазами.

Он был одет совсем по-домашнему, но с императорской роскошью: свободные красные шаровары, небрежно расстегнутая сорочка, стекает на землю парчовый, расшитый золотыми нитями халат. Светло-русые волосы свободно рассыпаны по плечам, падают на лоб. Чело владыки нахмурено, цвет лица нездорово-серый, рыжие очи в красных прожилках. Луна-Ае прямо над ним, гладит призрачной рукою усталые черты, высвечивая каждую морщинку, кутает плечи владыки в золотое сияние, словно поджигая драгоценные нити его одеяний.

Девы подходят к нему по одной, приседают в реверансе, прижимаются губами к небрежно свисающей со скамьи руке. Жест этой руки в сверкании перстней – и дева отходит, уступая место другой. Горбоносый называет имена. И как он их все запомнил? Я узнала сагану-земляную, ту, с которой ехала на одном ящере во время шествия по городу. Удивительно, как изуродовала ее роскошь платья. Огромные, длиной до земли, рукава подчеркнули ширину плеч. Высокий воротник украл шею. Обилие кружев и оборок ее высокую статную фигуру увеличило втрое.

Но реверанс ее был безупречен. Только высочайшая знать, с детских лет безотлучно жившая при дворе, умеет кланяться с таким достоинством, будто оказывает своим поклоном огромную честь.

– Расскажи что-нибудь о себе.

Ее голос даже не дрогнул. Она рассказала о своих предках, поколениями верой и правдой служивших Империи, о том, что величайшая ее мечта – оказаться достойной их памяти и тоже чем-нибудь быть полезной стране и владыке.

– Речь, достойная императрицы, – уронил Его Величество, жестом отсылая земляную прочь.

Повисла пауза. Очередная дева почему-то не спешила поклониться императору. Постепенно все головы повернулись ко мне, и я поняла, что это я – та самая дева. Я просила о двух словах с императором на память? Я уже передумала. Для меня вполне достаточно смотреть на него издали. Я скромная. И как это им удается так спокойно, с безмятежным лицом, недрогнувшим голосом говорить с императором?!

Я подошла, склонилась. Мазнула губами по одному из его перстней. Горбоносый замешкался с именем, но я осознала затянувшуюся паузу, только когда император сам протянул:

– Сибрэйль Верана.

Приседаю еще раз, отхожу к другим девам.

– Я вам еще не дозволял удалиться.

– Простите, – возвращаюсь.

Он махнул на меня рукой, как на безнадежную. Приподнялся на локте:

– Девы, я рад приветствовать вас здесь. Именно ваше присутствие сделало этот вечер столь прекрасным.

– О-о-о… – как порыв ветра пронеслись по невестам вздохи, шуршание платьев, поклоны.

– Только без музыки! Тихо! – крикнул Его Величество, и музыкант в глубинах сада мгновенно оборвал мелодию.

На тропинке, по которой мы пришли, будто из лунного света соткалась фигура в белом. На серебряном подносе позвякивали бокалы. Лакей двигался столь легко и бесшумно, гладко выбритое лицо его было таким белым и неподвижным, что я невольно загляделась. Когда проходил мимо, я, вместо того чтобы взять бокал, как все другие девы, уставилась ему в лицо.

Зрачки не двигались. Совсем. Они были нарисованы. Я, конечно, знала о существовании големов. Даже видела их несколько раз издали. Манекены в витрине модного магазина были, очевидно, куклами. Неестественные пропорции тела и цвет кожи, ломаные механические движения, кукольные лица. А этот был похож на человека до дрожи. Он мягко и плавно двинулся прочь от меня, но за ним шел еще один «человек». И еще…

– Я прошу вас почтить этой чашей вина память о моем отце. – Император даже поднялся со своего ложа, не по-императорски взъерошенный.

Я растерянно оглянулась. Все держали в руках бокалы. Лакейские мантии големов белели в глубине сада, под кронами. Я бросилась за ними. Стоять с пустыми руками, когда все пьют за покойного императора, – это ведь прямое оскорбление. Успела, выхватила бокал с подноса. Разумеется, это опять привлекло взгляды. Просто какое-то проклятие. Именно в ту торжественную минуту, когда все должны были, пригубив вино, стоять молча и думать о покойном, я перевела все внимание на себя и сбила торжественность момента. Я бы разрыдалась или сбежала, если бы только это не привлекло еще большего внимания. Поэтому тщательно сделала вид, будто ничего не происходит, только щеки предательски пылали.

– Итог целой жизни невозможно оценить его современникам, – продолжил владыка после продолжительного молчания. – Только история судит правителей. И летописцы, быть может, больше смогут сказать о его правлении, чем мы с вами. Вас же я прошу помнить его… как сагана. Как вашего друга, дядю… отца.

Мне показалось, Его Величество обращался больше не к нам, невестам, а к родственникам.

– Память о нем навеки в наших сердцах, – отозвался горбоносый.

Все вновь пригубили вино, терпкое и горькое, как мои мысли. Слишком крепкое – почти сразу же голова закружилась.

– Что же, помня о прошлом, не стоит забывать о том, чтобы отдать должное настоящему. Л’лэарди! Мои братья приготовили для вас небольшое угощение.

Надеюсь, вам оно придется по вкусу, мне же будет приятно посмотреть на ваше удовольствие. Веселитесь!

Как по команде, новые големы с подносами шагнули из-за деревьев. Несмело забренчал музыкант.

– Тихо! Уймите это вытье! – крикнул владыка, вновь опускаясь на подушки.

Музыка оборвалась. Лакей-голем остановился перед мною. На его серебряном подносе – дюжина крохотных пирожных-клумб, на которых утопают в креме засахаренные цветы. Лицо и тело голема вырезано из неизвестного материала, гладкого, блестящего, цветом напоминающего человеческую кожу. Я не удержалась – быстро дотронулась пальцем до его скулы. Ноготь царапнул твердую, холодную поверхность. Он отдернул голову, будто живой, заспешил прочь. Но его место тут же занял другой, с горкой засахаренных фруктов, из которых, признаюсь, я узнала далеко не все. Во всяком случае, вкус того вязкого и тягучего синего, который попал на мой зуб, точно был незнаком.

А големы вели свой нескончаемый хоровод, и глаза мои разбегались. Стоило протянуть руку к чему-то, показавшемуся интересным или аппетитным, как взгляд немедленно цеплялся за что-то еще более привлекательное. Тут были конфеты всех форм и расцветок, красиво выложенные на тарелочки из золотой фольги причудливые пирожные и лакомства, вовсе мне незнакомые. Я схватила сверток листьев, пронзенный деревянной палочкой. Прокусила, изнутри посыпались черные ягоды. На вкус – ужас! Стоило больших усилий не закашляться. Язык и губы полностью онемели.

Очередной голем склонился в поклоне и никуда не хотел уходить, в таком же неуклюжем положении, с согнутой спиною и вытянутым вперед подносом преследуя пятившуюся меня. На подносе стоял корабль. Самый настоящий парусник, пусть и крохотный, но в точности похожий на фрегат «Гриардэ», который я видела сегодня на параде. Бережно касаюсь паутинных парусов, игольно-тонких мачт, поднимаю с подноса осторожно, боясь раздавить. Фрегат лежит на моей ладони, слегка заваливаясь на левый борт, паруса надуты, кажется, он вот-вот сорвется в плаванье… или в полет. Голем с подносом все кружит вокруг. Другие девы тоже с корабликами, что-то царапают на подносах. Я растерянно озираюсь.

– Нужно написать пожелание на листочке и засунуть его под палубу, – тихо сказали мне. – У нас в столице люди зовут их «кораблями счастья». Представляете, они даже дерутся за них.

– Спасибо, – пробормотала я. Ко мне обращалась та самая земляная, с которой мы ехали на одном ящере. – А где взять бумагу?

– У вас нет с собою? Я могу одолжить. – На мой поднос лег маленький розовый листочек. Острая палочка и тушь изначально лежали рядом с корабликом, я еще удивилась их предназначению.

– Примите мою благодарность. Вы очень добры.

«Хорошая ночь», – написала я, не придумав ничего лучше. Ночь ведь и вправду хороша? Стала сейчас. Я считала, моя неловкость настроит всех дев против меня, что со мной неохотно будут говорить и посмеиваться за спиной. Эта земляная, которая подошла первой и подсказала, что делать, обманула все мои тревожные ожидания. Я подумала, что мои оплошности не столь уж и трагичны, а все эти знатные девы не обязательно должны враждебно ко мне относиться.

– Вы разве никогда не запускали корабли? – спросила земляная, глядя, как я пытаюсь найти щель между палубами, чтобы просунуть туда бумажку.

– Нет, я и вовсе их впервые вижу. А еще я впервые при дворе, и мне многое здесь странно. Меня зовут Сибрэ. Сибрэйль из рода Верана, – сказала я, протягивая ей руку.

– Кахалитэ, дочь Минаги. Юмалита Виверх, – она кивнула на прислушивавшуюся к нашему разговору маленькую деву. Ветренница! Миниатюрная, вьющиеся смоляно-черные кудряшки, все время пританцовывает, кружатся пышные розовые юбки. Подняла на меня огромные бледно-бирюзовые глаза с каким-то детским любопытством, даже коснулась меня мимолетно рукой.

– А как их надо отпускать? – спрашиваю, покачивая в руках корабль.

– Подуть вот сюда. Это магия. Как это возможно – ни разу в жизни не пускать корабль? Мы на каждый праздник пускаем. Люди говорят, кто поймал такой корабль – поймал счастье.

Мне даже стало обидно. Мой отец моряк, в моем детстве мы жили совсем не бедно, а все же никто не подарил мне, ветреннице, такого корабля, ни разу.

Земляная раскрыла ладони, дунула в маленькое отверстие на корме корабля… и, о чудо, он полетел! Полетел по воздуху, поднимаясь все выше к сестрам-лунам и звездному блеску, и следом за ним взмывали все новые корабли, белые паруса таяли во тьме ночи. Невесты молча смотрели им вслед. Окончательно стемнело, всюду в саду зажигались фонари.

Мне жаль было отпускать мой, хотелось унести с собою, домой, но, в конце концов, он создан, чтобы лететь, пусть даже один-единственный раз. Я дунула, и он соскользнул с моих ладоней, накренился, на секунду мне показалось, что он просто воткнется носом в траву, но он тут же набрал высоту, проплыл над верхушками деревьев, поднялся над стеною замка и медленно исчез из виду – последним.

– Люди их подбирают, когда они падают? – спросила.

– Всегда. И даже дерутся за них, – подтвердила земляная.

– Раньше я думала, что родиться человеком – это ужасно, но сейчас мне все чаще кажется, что быть человеком не так уж и плохо.

– Ты бы хотела быть человеком?! – фыркнула удивленно кудряшка Юмалита. – Тогда что ты делаешь здесь?

– Нет, не хотела бы. Но в жизни людей тоже много чудес, и иногда мне даже кажется, жизнь им представляется гораздо более… таинственной, волшебной, что ли? Это как есть пирожное или весь день любоваться витриной с пирожными, не имея возможности их купить. Во втором случае пирожное гораздо более желанно и кажется более вкусным. Настоящим чудом. Мы владеем стихией и пируем в этом прекрасном дворце рядом с императором, а они только мечтают об этом. И кораблики для нас – только игрушка, а для них, наверное, – чудо… – пыталась я объяснить.

– Думаю, я понимаю, что вы хотите сказать, – кивнула земляная. – Моя нянюшка рассказывала мне, что у них из поколения в поколение передается такой корабль. Что он защищает их род от бед и дарит удачу. Когда ее маленький племянник случайно сломал мачту, это была настоящая трагедия. Поэтому я стараюсь почаще пускать кораблики. На каждый праздник.

– Пузырьки! Они раздают пузырьки! – закричала Юмалита, захлопала в ладоши.

Големы разносили хрустальные флакончики с мыльной водой и палочками для выдувания пузырей. Как это мило, право же.

– И живой жемчуг! – воскликнула земляная.

Я схватила с подноса большую плоскую ракушку. О живом жемчуге я слыхала и читала много, но никогда не видела. Он умирает в течение года. Только один месяц его можно носить в украшениях.

Размыкаю створки раковины. Моллюск лежит там – розовая бесформенная масса. Начинает судорожно подергиваться, через две секунды взрывается ослепительным сиянием и на глазах твердеет. Стекленеет. В его полупрозрачном теле все еще блистает застывший огонь – прожилками синего, красного, золотого.

Все произошло в считанные мгновения. Живое существо умерло на моих глазах. Любопытно, ему было больно? Я должна его пожалеть?

– Я умею гадать! Я умею! – закричала Юмалита и начала заглядывать в ладонь земляной. На ее крик к нам подошли еще несколько дев. Маленькая ветренница с забавной важностью рассматривала каждого застывшего моллюска на свет фонаря:

– Красный в форме молнии! Жди несчастья! Желтые звезды! Богатство!

Моя очередь подошла последней.

– Синие полосы, красные точки. Та-а-ак… Болезнь? Или грусть? Нет, желтый круг. Удача?

А големы несли подносы с бумажными белыми пирамидками, девы надрывали бумагу и изнутри вылетали большие разноцветные бабочки.

– Я думаю, император подготовил нам чудесное угощение! А вы? – подпрыгивала Юмалита. Земляная снисходительно ей улыбалась.

– А я ему руку поцеловала! Два раза вместо одного! – похвасталась Юмалита и посмотрела на нас с превосходством.

– Не болтай глупостей, – строго велела ей земляная. – Нельзя так говорить о Его Величестве. Но действительно, почему рядом с ним так долго сидит л’лэарди Эльяс? Она не так уж и умна, чтобы с ней было интересно долго беседовать!

– Ее зовут л’лэарди Эльяс?

На златовласку у ног императора злились все девы, собранные здесь, я думаю. А она была хороша, я никогда не видела таких красивых земляных – пышногрудая и крутобедрая, но без капли тяжеловесности, обычно присущей земляным, вкрадчиво-мягкая кошечка с шаловливым и нежным детским лицом, похожая на Луну-Ае.

Большинство дев собралось вокруг императорской скамьи, сохраняя, впрочем, почтительное расстояние, притихнув, все ловили каждое его слово, стоящие сзади приподнимались на цыпочки, тянули шеи – десятки длинных белых шей, голых плеч, подергивающихся, как крыло у птиц, лопаток в щедрых вырезах на спине, стая любопытных лебедей в алом оперении.

Среброволосая ветренница в рассыпающихся юбках всех оттенков красного танцевала по Другую сторону бассейна, прямо напротив владыки. Кружилась, распахнув руки, громко смеялась. Возможно, она надеялась привлечь внимание Его Величества, но выглядело это странно. В конце концов она наткнулась на водяную деву с белыми до земли волосами, с отрешенным лицом сидевшую на краю бассейна, и едва не улетела в воду. Взор Его Величества действительно порою скользил в сторону смеющейся, и несколько дев немедля этим воспользовались – двое начали прогуливаться под деревьями под ручку, одна села в красивой позе на краю бассейна так, чтобы быть освещенной фонарем, еще несколько стали воодушевленно пускать мыльные пузыри.

Кудряшка Юмалита тоже пританцовывала, но не демонстративно, стараясь попасться на глаза Его Величеству, а от избытка радости. Я тоже чувствовала легкую эйфорию, сад слегка плыл в радужном мареве мыльных пузырей. Кажется, то вино все же было слишком крепким.

Как они все удивительны, девы. Замужние л’лэарди никогда не бывают столь красивы, даже очень молодые, нет в них того внутреннего света и силы, присущих лишь саганам со стихией. И ведь никто из них, юных, беззаботных, светящихся, не сочтет потерю своей силы трагедией, все лебедушки скоро нарядятся в белое, молочное или кремово-белое свадебное платье… и их съедят.

Мне вдруг стало жаль их до слез, как жаль и этот вечер, который никогда не повторится, потому что юность не бывает дважды. Огромная тропическая бабочка шарахнулась от меня, задев бархатом крыла. Под подсвеченными золотом кронами застыли големы в белых, шитых серебром лакейских ливреях, мимо них полосками радуги проплывали стайки мыльных пузырей. Рядом с нами стояла ваза из какого-то розового камня, в которой рос куст маленьких роз. Девушка с красным бантом в темных волосах присела на край, как изящный мотылек. Она тоже ветренница. Она берет с пирожного губами янтарные капли – ягоды граги, как бабочка нектар. Это же сказка, мне не хватает напевного старческого голоса: «Давным-давно, в одной далекой стране…» Журчит фонтан, падающий из сложенных чашей ладошек мраморной ангелессы Богини. Наверное, это он – неприметный свидетель – спустя пару веков рассказал все это старому барду, который, в свою очередь, рассказал своему внуку, который поведал одному писателю. А я прочла все в книжке сказок, и сказка мне приснилась. Волшебный, таинственный сад на скалах у моря, девы-птицы и девыцветы, роскошь, какая бывает только в сказках, и владыка мира в парчовом халате, утомленный дневными заботами. А раз это сон, то что мне терять?