Алекс Керр

Потерянная Япония. Как исчезает культура великой империи

Исторические периоды Японии

Дзёмон 10 000–300 до н. э.

Яёй 300 до н. э. – 300 н. э.

Кофун 300–710

Нара 710–794

Хэйан 794–1185

Камакура 1185–1333

Муромати 1333–1576

Адзути-Момояма 1576–1600

Эдо 1600–1867

Мэйдзи 1868–1912

Тайсё 1912–1926

Сёва 1926–1989

Хэйсэй 1989 – н. вр.

Китайские династии

Чжоу 1100–221 до н. э.

Цинь 221–206 до н. э.

Хань 206 до н. э. – 220 н. э.

Эпоха Троецарствия 220–280

Цзинь 265–420

Южные династии 420–589

Северные династии 386–581

Суй 589–618

Тан 618–907

Поздняя Лян 907–923

Поздняя Тан 923–936

Поздняя Цзинь 936–946

Поздняя Хань 947–950

Поздняя Чжоу 951–960

Ляо 916–1125

Сун 960–1279

Западное Ся 1038–1227

Цзинь 1115–1234

Юань (Монгольская династия) 1271–1368

Мин 1368–1644

Цин (Маньчжурская династия) 1644–1911

Предисловие

Прошло 24 года с тех пор, как я сел за стол в январе 1991 года, чтобы написать первую из статей, которые позже превратились в «Потерянную Японию». С тех пор я многому научился и много увидел. Теперь я смотрю на все это с нового ракурса. И все же, оглядываясь назад, вижу, что ничего не изменилось!

24 года спустя я все еще нахожусь там, где был, когда путешествовал по холмам долины Ия в 1973 году. Я открыл дверь дома Тииори, увидел пыльный черный пол и огромные старые балки над головой. Нет, я ошибся в подсчетах. Это было 42 года тому назад.

Я нашел Тииори как раз вовремя. В последующие годы я был свидетелем постепенного исчезновения хрупкого природного ландшафта Японии и старых городов с домами из дерева, черепицы, бамбука и соломы. Во всяком случае, темпы и масштабы изменений увеличились в 2000-х годах, в результате чего долина Ия и Тииори стали лишь обломками исчезнувшего мира. Я все еще владею Тииори, и когда после всех этих лет я вхожу в эту старую комнату и чувствую запах камина ирори, мое сердце выскакивает, как и всегда. За прошедшие годы я видел десятки, сотни старых домов, но никогда не находил ничего подобного Тииори.

Я был свидетелем постепенного исчезновения хрупкого природного ландшафта Японии и старых городов.

Книга «Потерянная Япония» жила своей жизнью. Она по-прежнему публикуется в оригинальной японской версии 1993 года (под названием «Последний взгляд на прекрасную Японию»), и, за исключением прошлого года, когда она передавалась между издательствами, английская версия никогда не выходила из печати. За перевод я благодарен Бодхи Фишману. В 1994 году я хотел перевести книгу на английский язык сам, но понял, что даже один абзац не будет восприниматься на английском приемлемо. Когда я писал эти статьи, то думал только о японской аудитории. Для читателей за пределами Японии текст должен был быть радикально пересмотрен. Это был отрезвляющий для меня опыт, ведь я десятилетиями беззаботно переводил тексты других людей. Озадаченный тем, что не могу перевести сам себя, я дал книге полежать еще два года. Наконец, в 1996 году мне на помощь с переводом пришел Бодхи, который сумел уловить настроение оригинала. Я просмотрел его, убрал некоторые главы, но дополнил другие. Бодхи отредактировал финальную версию. Именно так появилась «Потерянная Япония».

Книга подарила мне множество новых друзей, а долине Ия – тысячи туристов. Спустя два десятилетия и несколько книг мир, описанный в «Потерянной Японии», по-прежнему остается для меня отправной точкой.

В последние годы у меня была возможность воплотить в жизнь то, о чем я только мечтал и говорил в 1990-е годы. Это стало возможным благодаря деловому опыту, полученному во время работы с Траммеллом Кроу в его компании по операциям с недвижимостью в эпоху финансового пузыря в конце 1980-х годов. Чувство времени, которое я провел в реальном мире, позволило мне в конечном итоге создать «равновесие», описываемое Тамасабуро в Послесловии.

В 2004 году я начал восстанавливать старые дома матия в Киото, но не как исторические экспонаты. Мы оснащали их всеми современными удобствами – отоплением, кондиционерами, ваннами, туалетами и т. д., чтобы люди могли проводить в них время с комфортом. Мы стали сдавать их в аренду для гостей Киото. После этого я продолжил заниматься восстановлением домов в сельской местности Японии и, конечно же, самого Тииори в 2012 году.

Сегодня Тииори выглядит так же, как и в 1973 году. Когда мы проводили реставрацию, то подняли старые черные доски, пронумеровали их, а после укрепления фундамента, установки водопроводных, газовых, электрических линий, изоляции и напольного отопления, вернули обратно. В коридоре за домом располагаются ванные комнаты со всеми новейшими японскими технологиями и прекрасная ванна из кедра, о которой мы никогда и мечтать не могли в долине Ия. Тщательно модернизированный и покрытый новой соломой дом Тииори сегодня приветствует новое поколение посетителей, а сам при этом вступает в свой четвертый век.

В 2004 году мы создали некоммерческую организацию со штаб-квартирой в этом доме и назвали ее Chiiori Trust. В ней работают молодые люди из Токио и других крупных городов, которые хотели бы что-то сделать для долины Ия, которая продолжает стареть и пустеть. Мой сосед и старый друг Омо скончался в 2012 году. Сегодня наша задача – привлечь новое сообщество в долину.

Другие миры, описанные в книге, – Кабуки, каллиграфия, Киото, Нара, Тэммангу, коллекционирование произведений искусства – по-прежнему существуют. Я все еще живу на территории храма Тэммангу в Камэока за пределами Киото, а маленькие изумрудные лягушки все еще прыгают повсюду в июне. Я все еще занимаюсь каллиграфией, и некоторые из моих работ появляются в заголовках глав в этой книге.

Другие миры, описанные в книге, – Кабуки, каллиграфия, Киото, Нара, Тэммангу, коллекционирование произведений искусства – по-прежнему существуют.

Что касается коллекционирования произведений, то цены на японское искусство упали после 2000 года. За этим изменением стоял резкий экономический рост Китая и вымирание в Японии последнего поколения, представители которого знали цену старым вещам. Когда я подумал, что смогу положить конец моему маниакальному коллекционированию, на меня обрушились совершенно новые возможности. Как я мог отказаться от пары ширм, расписанных великим каллиграфом XVIII века, которые не нашли покупателя на аукционе и теперь продавались за гроши? Я все еще покупаю, потому что должен.

Оннагата Тамасабуро из театра Кабуки на седьмом десятке был назван «Живым национальным сокровищем». Он по-прежнему остается таинственно красивым, каким был, когда я впервые увидел его много лет назад. Но постепенно он отказывается от ролей в слишком энергичных пьесах и больше не исполняет танец «Девушка-цапля».

Мы с Тамасабуро как-то пообещали друг другу, что в старости не превратимся в своих ворчливых наставников. Для меня это был американский драматический критик и «спаситель Кабуки» Фабиан Бауэрс, а для Тамасабуро – знаменитый старый оннагата Накамура Утаэмон VI. Фабиан и Утаэмон провели свою старость, горько жалуясь на новое поколение.

В итоге я так и не смог сдержать это обещание. В книге «Собаки и демоны», опубликованной в 2000 г., а затем и в более поздних публикациях (некоторые только на японском языке) я продолжаю писать и говорить об уничтожении любимых мест и вещей, что, как я вижу, постоянно происходит вокруг меня. В качестве утешения я вспоминаю слова «последней из мудрецов», Сирасу Масако. Я спросил ее, почему она взяла и поссорилась с художником Китаодзи Росандзин из-за плохого дизайна его кимоно. «Если вы действительно любите что-то, – ответила она мне, – вы должны разозлиться на это».

«Потерянная Япония» заканчивается метафорой из Кабуки. Я все время возвращаюсь в Японию, как главный герой пьесы «Касанэ», которого назад на сцену вытаскивают длинные костлявые пальцы призрака Касанэ.

Сейчас у меня появилась новая метафора, относящаяся, опять же, к пьесе, в которой играл Тамасабуро, «Ясягаикэ» («Пруд демона»). Молодой этнолог отправляется в отдаленную деревню, в которой существует легенда о том, что, если колокол храма не будет бить каждый вечер на закате, принцесса-дракон, живущая в пруду, поднимется и затопит деревню. Ученый приезжает к старому хранителю колокола и остается у него жить. В конце концов он женится на дочери хранителя колокола. Однажды хранитель колокола умирает. Уже поздно, но кто-то должен позвонить в колокол. Хотя ученый вырос в городе и не верил во всякие суеверия, он сделал это, после чего стал новым хранителем колокола.

Я все время возвращаюсь в Японию, как главный герой пьесы «Касанэ», которого назад на сцену вытаскивают длинные костлявые пальцы призрака Касанэ.

Есть одна важная вещь, которая действительно изменилась с момента написания «Потерянной Японии». Прошло много времени, вместе с ним ушли люди, которые передавали мне свои знания о старой Японии: Дэвид Кидд, Наохи – Богиня-Мать, Хранительница Веры Оомото, Фабиан Бауэрс, оннагата Дзякуэмон, Сирасу Масако, Омо, коллекционер произведений искусства Хосоми Минору, специалист по ширмам и свиткам Кусака. Я нахожусь в положении пришлого ученого-иностранца из «Ясягаикэ»: сам не являюсь частью традиции, но остаюсь, чтобы звонить в этот старый колокол.

Я думаю, что у всех людей есть одна общая черта – если мы действительно что-то любим, то хотим передать память об этом другим. Вот почему «Потерянная Япония» по-прежнему так важна для меня. Я рад, что Penguin переиздает книгу с новой обложкой и каллиграфией в начале каждой главы, но без каких-либо других существенных изменений. Мне приносит радость то, что новое поколение читателей может почувствовать туман долины Ия, первую встречу с Тииори, молодым Тамасабуро на сцене и остроумие Дэвида Кидда. Алекс Керр, 2015

Глава 1

В поисках замка

Яйцо в замке

Когда мне было 6 лет, я мечтал жить в замке. Думаю, у многих детей есть такая мечта, но с возрастом почти все о ней забывают. Моя же мечта сохранилась. Мой отец был военным юристом во флоте США, поэтому некоторое время мы жили в Неаполе в Италии. На острове неподалеку находился замок Кастель-дель-Ово («Яичный замок»). Легенда гласит, что Вергилий подарил замку яйцо и предсказал, что замок будет разрушен, если яйцо разобьется. Прошло много веков, а яйцо все еще было в неприкосновенности, замок стоял, и я хотел в нем жить.

Практически каждый день, когда отец возвращался с работы, я ходил за ним по пятам, повторяя: «Я хочу жить в замке». Я был настолько настойчив, что однажды отец рассердился и сказал: «Все замки на свете принадлежат великому землевладельцу мистеру Нуссбауму. Когда ты вырастешь, ты сможешь арендовать у него какой-нибудь из них». С того дня я ждал встречи с мистером Нуссбаумом.

Мы постоянно перемещались с места на место, что было нормально для семьи офицера военно-морского флота. После Неаполя мы оказались на Гавайях, где жили неподалеку от пляжа на наветренной стороне острова Оаху. Иногда на берег волнами выбрасывало большие зеленые стеклянные шары, обросшие ракушками. Отец рассказал мне, что японские рыбаки пользуются ими, чтобы сохранять сети на плаву. Оторванные от сетей ураганом, они проплывали через весь Тихий океан до Гавайев. Это было мое первое знакомство со словом «Япония».

Мы постоянно перемещались с места на место, что было нормально для семьи офицера военно-морского флота.

Когда мне было 9 лет, мы переехали в Вашингтон. Я поступил в частную школу, где преподавали латынь и китайский язык. Как ни парадоксально, школа была одновременно как безнадежно устаревшей, так и прорывной. Непреклонная миссис Ван, наша учительница, задавала нам копировать сотни страниц китайских иероглифов. Большинству это казалось нудной работой, но мне нравилось рассматривать и пытаться почувствовать иероглифы. Миссис Ван показывала нам картинки с изображениями Пекина и горных храмов, поэтому постепенно воспоминания об Италии сменились мечтами о Китае.

После трех лет в Пентагоне отца перевели в Японию, и в 1964 году мы отправились жить на военно-морскую базу в Иокогаме. Тогда мне было 12 лет. Именно в этом году в Японии проводились Олимпийские игры. Оглядываясь назад, я понимаю, что 1964 год был поворотным для всей Японии. Предыдущие 20 лет – период тяжелого восстановления после Второй мировой войны. Последующие 30 лет – период беспрецедентного экономического подъема, в результате которого Япония стала самой богатой страной в мире.

Хотя американская оккупация закончилась в 1952 году, следы пребывания армии США встречались по всей Иокогаме: от специальной валюты, выпущенной для борьбы с черным рынком (с изображением кинозвезд вместо президентов), до вездесущей военной полиции. За пределами военной базы в Иокогаме было совсем мало экспатриантов, но многие из них жили там десятилетиями. Курс доллара в то время составлял 360 иен – в 4 раза больше, чем сейчас, поэтому иностранцы жили хорошо. Линда Бич, подруга детства моей матери, жившая в Токио, стала известным преподавателем английского в телепередаче. Она появлялась на экране, погруженная под воду с аквалангом, крича: «Я тону! Т-о-н-у!» Линда была первой иностранкой на японском телевидении, сейчас же их великое множество. Сегодня иностранцы в Токио живут в тесных квартирах, но Линда и прочие эмигранты из Америки в то время жили в отдельных домиках на побережье Мисаки.

Я был очень рад, что иероглифы, которые я изучал в Вашингтоне, встретились мне и здесь. Через несколько недель я сам выучил хирагану и катакану (разные японские слоговые азбуки), и как только я смог читать простейшие надписи в автобусах и поездах, то стал исследовать Иокогаму и Токио самостоятельно. На выходных Цуру-сан, наша горничная, собирала мне обед в коробочку, и я уезжал на поезде на юг – к замку Одавара, или на север – в Никко. Все были очень приветливы с американским мальчиком, который спрашивал дорогу по-японски. Постепенно моя заинтересованность Китаем сменилась увлечением Японией.

Хотя страна уже стояла на пороге грандиозного экономического подъема, старую Японию по-прежнему можно было увидеть. Повсюду вокруг Иокогамы и даже в ее центре стелились зеленые холмы, а многие улицы сохраняли свой традиционный японский колорит. Особенно я был очарован видом моря из черепичных крыш. В трамваях большинство женщин старше сорока осенью и зимой были в кимоно. Западный стиль обуви пока еще считался странным новшеством, и я любил изучать обувь пассажиров в транспорте: сандалии, гэта (босоножки на деревянной платформе) и поистине изумительные пурпурные пластиковые шлепанцы. После наступления сумерек по улицам разносилось эхо от стука гэта.

Я просто обожал японские дома. В Иокогаме и Токио в то время все еще было много великолепных старых домов. Линда Бич познакомила мою мать с женским обществом «Надэсико-Кай» («Общество гвоздик»), потому что японские женщины стремятся быть прекрасными, как гвоздики. В те дни общение с иностранцами было для японцев чем-то особенным, а японки из «Надэсико-Кай» принадлежали к высшим слоям общества. Раз в месяц женщины ходили в гости друг к другу, а мать брала меня с собой, предоставляя прекрасную возможность посмотреть на их великолепные дома.

В те дни общение с иностранцами было для японцев чем-то особенным, а японки из «Надэсико-Кай» принадлежали к высшим слоям общества.

Среди домов, которые я посетил, мне особенно запомнился особняк в Хаяма – маленьком курортном городе рядом с Мисаки, примерно час пути на юг от Иокогамы. Тогда мне рассказали, что это владения императорской семьи, но сейчас кажется невероятным, что члена семьи американского военного пустили в дом императора, пусть и после оккупации. Наверное, особняк просто находился неподалеку от императорских имений. Именно в этом доме я впервые увидел татами. Из окон солнечных комнат на втором этаже было видно вершину горы Фудзи.

Запомнился также дом бывшего премьер-министра Сигэру Ёсида в Токио: огромная гостиная с кессонным потолком площадью в дюжину татами. Любимым же моим местом был небольшой комплекс из японских деревенских домов на побережье Мисаки, принадлежавших Линде Бич и ее друзьям. Я до сих пор отчетливо помню, как морской бриз раскачивает сосны на утесах в Мисаки.

Старые японские дома были не совсем обычными домами. У каждого дома была «программа» – он разворачивался перед человеком, как свиток, показывая себя поэтапно, часть за частью. Я помню первое посещение дома одной из женщин из «Надэсико-Кай». Высокие стены не позволяли рассмотреть ни одной детали интерьера снаружи. Мы зашли через ворота, пересекли сад, прошли через еще одни ворота и только после этого попали в гэнкан (бук. «скрытая преграда») – прихожую.

В гэнкан нас встречала хозяйка дома: сидя на коленях, она низко поклонилась, коснувшись головой татами. Мне казалось, что так приветствовать могут только королей. Я чувствовал, что вход в дом – это действительно большое событие. Пройдя по коридору, мы оказались в маленькой комнате, за которой следовал еще один коридор. В конце концов мы очутились в просторной гостиной – абсолютно пустой (за исключением цветов в токонома – нише в стене). Было лето, двери между коридорами и комнатами сняли, поэтому ветерок из сада гулял по всему дому. Тем не менее свет из сада не проникал почти во все помещения, в большой комнате с татами было темно. Это было таинственное место, удаленное от внешнего мира. Мне казалось, что я перенесся назад во времени – задолго до моего рождения. Это дом стал для меня тем самым «замком». Я понял, что Япония – место, где я хочу прожить всю жизнь.

В гэнкан нас встречала хозяйка дома: сидя на коленях, она низко поклонилась, коснувшись головой татами. Мне казалось, что так приветствовать могут только королей.

Мы вернулись в Вашингтон в 1966 году. После окончания школы в 1969 году я поступил на японоведение в Йельский университет. Однако я был разочарован программой. В то время японоведение касалось в основном экономического развития, правительства после революции Мэйдзи, «теории о японцах» (известной как нихондзинрон) и т. д. Я начал сомневаться, действительно ли хочу провести всю свою жизнь в Японии. Чтобы избавиться от сомнений, летом 1971 года я проехал автостопом по всей стране – от северного острова Хоккайдо до самого юга Кюсю.

На это ушло два месяца. Все вокруг относились ко мне очень хорошо. Это было прекрасное время для туристов. Японцы всегда относились к иностранцам как к существам из другой вселенной. Когда Япония стала открываться для внешнего мира, отношение к иностранцам начало усложняться, а не наоборот. За пределами больших городов в те дни я столкнулся с грандиозным интересом: меня расспрашивали о системе американского школьного образования, о моих родителях, о семье, об одежде, обо всем на свете. Бабушки дергали меня за волосы на руках, чтобы убедиться, что они настоящие, мужчины звали в публичные бани, чтобы воочию увидеть то, что они слышали об иностранцах. За эти два месяца я провел в гостинице лишь три ночи. В остальное время я жил у людей, с которыми знакомился в пути.

Я был впечатлен вежливостью японцев, но путешествие принесло мне и другие сюрпризы. Я впервые открыл для себя природу Японии. В 1971 году началось стремительное наступление модернизации на деревни, но по сравнению с городами им все еще удавалось сохранить свой старый внешний облик. Дорог было немного, горы целиком поросли старым лесом, над долинами стелился сказочный туман, изящные ветви деревьев покачивались на ветру, то открывая, то закрывая вид на скалы.

Территориально Япония лежит в зоне умеренного климата, но ее флора характерна скорее для тропических лесов. Кто ходил через горы Сикоку и Кюсю знает, что горы в Японии очень похожи на джунгли. Куда ни взгляни – влажные склоны, густо покрытые папоротниками, мхом и опавшей листвой. Когда я гулял по извилистым горным грунтовым дорогам, мне казалось, что я совершил путешествие во времени на сотни миллионов лет назад. Чудилось, что из тумана вот-вот вылетит птеродактиль.

Когда я думаю о природной красоте той Японии, у меня на глаза наворачиваются слезы. Богатые тропические леса с нежной местной флорой и вулканические горы делали Японию, возможно, самой красивой страной в мире. За последующие 20 лет ее природная среда изменилась полностью. Старые леса вырубили, посадив вместо них аккуратные ряды кедра. В этих кедровых рощах стоит мертвая тишина. Это глушь, в которой больше нельзя почувствовать дыхание жизни. В горах проложили дороги, а склоны покрыли цементом для защиты от эрозии, скрыв их красоту. Даже туман больше не стелется над ущельями.

В последнее время во всем мире наблюдается повышенный интерес к японистике, многие студенты посещают Японию. Они разглядывают сады Киото, полагая, что эти искусственные творения из четко выровненного песка и подстриженных кустов – и есть природа Японии. Но настоящая природа была когда-то таинственной и фантастической. Она была священным пространством, которое, как казалось, населяли боги. В синтоизме есть предание о «Ками-но ё» (Эпохе богов) – времени, когда человек был непорочным, а боги жили среди холмов и деревьев. Сегодня это предание возникает в качестве исторического комментария к изучению японской поэзии или в брошюрах, которые раздают в святынях синто. Однако еще в 1971 году существовали девственные леса. Тогда в них можно было ощутить присутствие богов. Эта природа – уже часть прошлого, но я сомневаюсь, что потерянная красота японских гор и лесов сотрется из моей памяти, даже если я доживу до восьмидесяти или ста лет.

Но настоящая природа была когда-то таинственной и фантастической.

Сикоку, самый маленький из четырех главных японских островов, чаще всего посещаемый туристами, изначально не входил в план моего летнего путешествия. Когда я жил еще ребенком в Иокогаме, Цуру-сан пела мне песню о синтоистском храме Компира на острове Сикоку, и совершенно случайно первый человек, подвозивший меня в Японии, подарил мне амулет из этого храма. Я подумал, что это знак, и решил совершить паломничество в Компира, поэтому в конце лета я отправился на Сикоку. Некоторое время я провел с друзьями в Компира и эзотерическом буддистском храме Дзэнцудзи. В последний день моего пребывания мой друг, с которым я познакомился в храме, предложил посетить одно место, в которое я, по его словам, сразу же влюблюсь.

Мы отправились на мотоцикле из Дзэнцудзи в самое сердце Сикоку – в направлении маленького города Икэда. Дорога уходила вверх мимо реки Ёсино. Склоны ущелья становились все более крутыми, и когда я начал интересоваться, где же мы находимся, мы прибыли к самому началу долины Ия. Я подумал, что это конец пути, но друг сказал: «Это только начало». И мы стали подниматься вверх по узкой горной дороге.

Находящаяся на границе между префектурами Токусима и Коти, долина Ия является самым глубоким ущельем в Японии. Пейзаж, который я увидел в тот день, был самым сказочным во всей стране. Он навевал воспоминания о горах Китая, которые я любил в детстве. Это было похоже на картины времен династии Сун, написанные тушью.

Пейзаж, который я увидел в тот день, был самым сказочным во всей стране.

Зеленый сланец, распространенный в районе Токусима, придавал рекам зеленый оттенок, а скалы казались выдолбленными из нефрита. С гор по ту сторону долины срывались белые водопады, которые японцы называют «таки-но сираито» (бук. «белые нити падающей воды»). Казалось, что они нарисованы одним мазком кисти. На фоне этих декораций виднелись маленькие домики, покрытые соломой, похожие на жилища отшельников.

В каждой стране, как мне кажется, есть свои особенности пейзажа. В Англии – трава на городских площадях, лугах и дворах университетов. В Японии – тесно застроенные селения. Дома в японских деревнях обычно сгруппированы вместе на равнинах у подножья горы или на дне долины. Со всех сторон они окружены рисовыми полями. Люди не живут в самих горах, поскольку в древние времена они считались пристанищем для богов и для людей были под запретом. Даже сегодня горы в Японии почти полностью необитаемы.

В долине Ия все иначе. Позже, когда я вернулся в Йель, то проводил исследование долины Ия для дипломной работы. Я выяснил, что структура этого поселения уникальна для Японии. В Ия люди не строили дома близко к реке. Они старались селиться на склонах гор. Во-первых, затененные участки земли вдоль реки не подходили для сельского хозяйства. Во-вторых, в горах находится большое количество источников с чистой водой, поэтому расположение жилья на склонах является более удобным. Поскольку скалистая местность долины Ия не подходит для выращивания риса, у людей не было необходимости жить вместе в одном селении, чтобы ухаживать за полями. Поэтому в Ия отдельно стоящие дома рассыпаны по всем горам.

Китайский художник Ни Цзань эпохи Юань рисовал горы в неподражаемом стиле. Композиции его произведений всегда одни и те же. На них никогда не изображается ни один человек, а только лишь уединенный дом с соломенной крышей, поддерживаемый четырьмя колоннами, стоящий среди огромных гор. В горах Ия я почувствовал человеческое одиночество и грандиозность природы, выраженное в картинах Ни Цзаня.

Все путешествие того лета вело меня к Ия. На мой вопрос, была ли Япония той страной, в которой я хотел бы жить, был дан ответ. Следующий год я провел в Университете Кэйо в Токио студентом по обмену; однако я пропустил большую часть занятий, потому что постоянно возвращался в горы Ия. В этих поездках я постепенно начал узнавать кое-что о регионе и живущих там людях.

Каждый, кто путешествует по Китаю и Японии, обязательно сталкивается с числами 3 и 5: Пять великих гор, Три сада, Три знаменитых пейзажа и т. д. В Японии есть свои Три скрытые местности. Это Гокасо в Кюсю, Хида-Такаяма в Гифу (славящаяся домами с крутыми соломенными крышами) и долина Ия. С древних времен Ия была убежищем от внешнего мира. Самое старое письменное упоминание о долине восходит к периоду Нара: это описание того, как группа шаманов, бежавших из столицы, исчезла в близлежащих горах. Позже, в XII веке, во время войн между кланами Хэйкэ и Гэндзи, члены побежденного клана Хэйкэ бежали в долину Ия. С тех пор Ия стала известна как «отидо-бураку» (поселение беглецов). В 1970-х годах мир потрясла новость о японском солдате, найденном в филиппинских джунглях, который на протяжении 30 лет все еще сражался на Второй мировой войне. Тридцать лет – ничто. Хэйкэ в долине Ия продолжали бороться с 1190 вплоть до 1920 годов. Даже сейчас, в деревне под названием Аса в самых дальних краях долины Ия, потомки лидера клана Хэйкэ живут в доме с соломенной крышей, все еще храня свое багряное знамя времен войны XII века.

В период войны в середине XIV века, когда Япония была разделена между Северным и Южным дворами, Ия стала оплотом для повстанцев, боровшихся за восстановление Южного двора. Даже во времена мирного периода Эдо люди из долины отказывались от интеграции с остальной Японией. Жители поселения ожесточенно сопротивлялись включению во владения Ава, принадлежавшие даймё Хатисука из Токусима, и поднимали многочисленные восстания. В результате до XX века Ия фактически была независимой территорией.

Строительство первой государственной дороги в Ия началось в эпоху Тайсё в 1920-х годах, но прокладка туннелей через сплошной камень вручную заняла более 20 лет. Сегодня в Ия много дорог, но когда я впервые посетил долину на машине, кроме «автотрассы» времен Тайсё, которая по большей части представляла собой узкую грунтовую дорожку, других путей не было. Не было никаких ограждений. Можно было смотреть вниз со стометровых обрывов на реку, текущую внизу. Однажды я видел, как колесо автомобиля, ехавшего передо мной, укатилось с дороги прямо вниз. Водитель отчаянно выпрыгнул из машины, которая почти сразу упала с обрыва.

Однажды я видел, как колесо автомобиля, ехавшего передо мной, укатилось с дороги прямо вниз. Водитель отчаянно выпрыгнул из машины, которая почти сразу упала с обрыва.

Я начал бродить по горным тропам Ия. Сейчас я понимаю, что успел как раз вовремя. Старый образ жизни в Ия в 1972 году был уже на грани исчезновения. Крестьяне, работающие на полях, все еще носили соломенные плащи из фильмов о самураях. В домах пищу готовили над открытым очагом, утопленном в полу.

Новые дома построили вдоль дороги Тайсё, которая следовала вдоль реки. Но для того чтобы посетить старые дома, нужно было в течение часа-двух карабкаться по узким горным дорожкам, поэтому контакт с внешним миром был очень затруднительным. Некоторые пожилые женщины, которых я повстречал, не спускались из родных деревень более десяти лет.

Жители Ия всех приходящих из-за долины называли «симо-но хито» (бук. «люди снизу»). Хотя, будучи иностранцем, я был еще большим «симо-но хито», японцы из Токио или Осака тоже попадали в эту группу, поэтому отношение к иностранцам в Ия было довольно спокойным. Однако то, что я был иностранцем, было неизбежным фактом. Тем более, что я, возможно, был первым человеком с Запада, кто оказался в сердце этого региона. Однажды, уставший после напряженного часового похода по крутой горной тропе в одну из деревень Ия, я присел, чтобы отдохнуть на каменных ступенях маленького храма. Примерно через 10 минут я увидел старушку на тропинке внизу. Когда она подошла к храму, я встал, чтобы спросить ее о дороге. Она взглянула на мое лицо, вскрикнула и побежала вниз по тропинке. Позже, когда я расспросил сельских жителей об этом, они объяснили, что старушка подумала, будто я бог святилища. Это было совершенно логично, поскольку боги синто традиционно изображались с длинными рыжими волосами. Я вспоминаю этот инцидент даже сейчас, когда вижу, что боги в Но и Кабуки появляются на сцене с пылающими гривами.

Двадцать лет назад в домах Ия еще плясали таинственные тени. Скалистые склоны долины не подходят для рисовых полей, поэтому сельское хозяйство строилось вокруг таких культур, как просо, гречка и мицумата (волокна которых используются для изготовления банкнот в 10 000 иен). Но основной культурой был табак, ввезенный португальцами в Японию в начале 1600-х годов. До недавнего времени куртизанки в пьесах Кабуки, курящие длинные трубки, набивали их табаком именно из долины Ия.

Из-за постоянных туманов в долине табак сушили внутри домов, подвешивая его на балках над дымящимися очагами. Поэтому в домах Ия нет потолков, а крыши устремлены вверх, как своды готических церквей. В первый раз, когда я вошел в традиционный дом Ия, то был потрясен, обнаружив, что внутри было абсолютно темно. Пол, колонны и стены были окрашены в цвет эбенового дерева из-за дыма, поднимающегося из открытого очага. Японцы называют это «куробикари» (бук. «черный блеск»). Через некоторое время мои глаза привыкли, и я смог постепенно разглядеть солому на внутренней стороне крыши. Солома тоже была черной и блестящей, будто ее покрыли лаком.

В Ия всегда царила бедность, а дома были меньше, чем в большинстве сельских районов Японии. Дома в Хида-Такаяма во много раз больше – до пяти этажей и даже выше, но поскольку на каждом этаже есть потолок, вы не чувствуете простора при входе. Дома Ия же кажутся очень просторными из-за темноты и отсутствия потолков. Внутри дома – пещера; снаружи – мир над облаками.

Даже сейчас, когда я возвращаюсь в Ия, мне кажется, что я оставил мир и ступил на территорию волшебного королевства. Я чувствую это сейчас сильнее, чем когда-либо, поскольку города и равнины были полностью модернизированы, а Ия по-прежнему мало изменилась. Рядом с входом в долину стоит каменный монумент эпохи Эдо, надписанный по приказу даймё Ава: «Ия, Персиковый источник нашей земли Ава». «Персиковый источник» – старинная китайская поэма о внеземном рае. Эта надпись говорит о том, что даже сотни лет назад, когда вся Япония была прекрасна, Ия считалась чем-то неповторимым, как Шангри-Ла.

До сих пор я писал только о прекрасных сторонах Ия, но на самом деле в этом саду Эдема уже обитал змей (уменьшение населения). Это началось в 1964 году, когда моя семья приехала в Иокогаму. В этом году разница между доходами в селах и городах стала критической, поэтому фермеры со всей Японии потянулись в города. Члены сообщества Ия были гораздо более бедными и менее связанными друг с другом, чем те, кто работал на рисовых плантациях, поэтому многие переехали в Токусима и Осака. После 1970 года темпы «касо» ускорились, и Ия была переполнена заброшенными домами. Я подумал, что хочу иметь там дом.

В наши дни вся сельская местность Японии похожа на огромный дом престарелых. Тогда же, несмотря на то, что из Ия уходили люди, селения все еще казались живыми. Даже заброшенные дома были в прекрасном состоянии.

С осени 1972 года я провел около полугода в поисках дома. Я ходил, разглядывая десятки домов, причем не только в Ия, но и в Кагава, Коти и Токусима. Я путешествовал по сельской местности с друзьями в поисках интересных заброшенных домов и посетил их более сотни. Когда мы находили такие дома, то просто нагло заходили внутрь. Нужно было лишь открыть деревянные ставни, которые обычно были даже не заперты. Нам встречались великолепные дома, которые просто оставили гнить. У одного особняка цвета индиго рядом с Токусима была двухметровая веранда, окружавшая его по всему периметру. Сегодня такую можно увидеть только в замке Нидзё в Киото. Половые доски из ценной древесины кэяки (дзельква пильчатая) были толщиной более 10 сантиметров.

В наши дни вся сельская местность Японии похожа на огромный дом престарелых.

Когда мы заходили в эти заброшенные дома, я узнавал много такого, о чем никогда не прочитал бы в книгах. Я смог своими глазами увидеть настоящий традиционный образ жизни японцев. Когда семьи покидали дома ради жизни в большом городе, они не могли практически ничего с ними поделать. Соломенные плащи, бамбуковые корзины и утварь для разжигания очага не могли пригодиться в Осака. Все, что было необходимо для жизни в Ия на протяжении тысячи лет, в одночасье стало бесполезным. В таких домах казалось, что жители просто исчезли. Осколки их повседневной жизни лежали безмятежно, будто на моментальном снимке. Открытая газета, остатки яичницы на сковородке, разбросанная одежда и постельные принадлежности, даже зубные щетки в раковине. Хотя влияние модернизации было видно и здесь: к балкам были прикреплены потолки для защиты от холода, были установлены алюминиевые двери и оконные рамы. Тогда все еще можно было увидеть первоначальное состояние дома. Через несколько лет искусственные материалы были уже повсюду. Ими покрывали не только потолки, но и полы, стены и колонны. Интерьеры исчезали под слоями пластика и фанеры.

Западные туристы, потрясенные отношением японцев к архитектурному наследию и окружающей среде, всегда спрашивают: «Почему они не сохраняют то, что действительно ценно, вместе с модернизацией?» Для Японии старый мир перестал представлять ценность; соломенные плащи и бамбуковые корзины, оставленные жителями деревни Ия – все это кажется бессмысленным. На Западе современная одежда, архитектура и т. п. естественным образом развивались из европейской культуры, поэтому там не существует таких различий между «современной культурой» и «древней культурой». Промышленная революция в Европе развивалась постепенно – в течение сотен лет. Вот почему большая часть сельской местности Англии и Франции осталась относительно нетронутой, все еще остается много средневековых городов, а жители этих исторических районов по-прежнему относятся к ним с заботой и уважением.

Однако, в отличие от Европы, изменения в Китае, Японии и Юго-Восточной Азии произошли по-настоящему стремительно. Более того, эти изменения были привнесены из совершенно чужой культуры. Поэтому современная одежда и архитектура в Китае и Японии не имеют ничего общего с их традициями. Японцы и сейчас способны любоваться древними городами Киото и Нара. Они понимают их красоту, но в то же время знают, что это не имеет никакого отношения к их современной жизни. По сути, это не города, а исторические парки, создающие иллюзию. В Восточной Азии нет эквивалентов Парижу или Риму. Киото, Пекин и Бангкок превратились в бетонные джунгли. Сельская местность переполнена рекламными щитами, линиями электропередач и домами из алюминия. Яйцо в замке треснуло.

Городская библиотека в городе Камэока, где я сейчас живу, не сильно отличается от библиотеки колледжа Мертон Оксфордского университета, самой старой работающей библиотеки в мире. Во время моего первого посещения Мертона мне показалось, что хотя эта библиотека была построена почти 700 лет назад, книги, полки, стулья и даже сама концепция «библиотеки» практически не изменились. Дети из Камэока могут прийти в библиотеку Мертон и почувствовать себя как дома. Но если бы они посетили хранилища сутры (буддийских текстов) в японском храме, увидели полки, забитые альбомами, завернутыми в шелк, или комнаты мудрецов, заваленные свитками, то они бы ничего не поняли. Эти вещи настолько далеки от того, что используют сегодня японцы, что кажется, будто их завезли с другой планеты.

В Восточной Азии нет эквивалентов Парижу или Риму. Киото, Пекин и Бангкок превратились в бетонные джунгли.

Гибель окружающей среды и культурных традиций в Восточной Азии когда-нибудь станет одним из главных событий этого столетия. Япония, обладающая огромными богатствами и потенциалом, возглавляет страны Восточной Азии. Но эти изменения никоим образом не ограничиваются только Японией. С исторической точки зрения они, скорее всего, неизбежны. Азии суждено пройти этот путь.

Когда национальная культура страны утрачивается, создается «новая традиционная культура». Она развивается как смесь древних форм и современных вкусов, и в конечном итоге становится монстром Франкенштейна. Самый шокирующий пример этого – Китай. Попытки дешево отреставрировать китайские святыни привели к тому, что здания и статуи стали практически не похожи на оригинал. Яркие цвета и несуразные композиции полностью отвергают дух китайской скульптуры. К сожалению, это все, что могут увидеть сегодня туристы, поэтому эти безвкусные творения теперь представляют китайскую культуру.

Хотя японцы не так радикальны, их традиционная культура тоже перестраивается. Особенно это касается домов. В новой традиции есть свои мифы, один из которых относится к татами. Большинство людей считают, что японский интерьер не может обходиться без татами, но это не так. До периода Хэйан дворцовые полы делали из деревянных досок, что видно на старых картинах и свитках. Дворянин сидел на одном мате татами на приподнятой платформе посредине пола. Такое расположение все еще можно увидеть в некоторых храмах дзэн в Киото. В домах простых людей использовались тонкие тростниковые маты, когда необходимо было чем-то покрыть пол. В Ия эти коврики укладывали только вокруг открытого очага, а остальная часть пола оставалась непокрытой. Было принято протирать деревянный пол влажной тряпкой два раза в день – утром и вечером. В результате полы были черными и блестящими, как сцена театра Но.

Хотя японцы не так радикальны, их традиционная культура тоже перестраивается.

Сцены театра Но, синтоистские святыни, храмы дзэн и дома Ия относятся к периоду «до татами». Психологическая разница между деревянными полами и татами очень велика. Деревянные полы берут начало из домов Юго-Восточной Азии, стоявших на сваях в лесах «Эпохи богов». Татами с аккуратными черными границами вошли в моду в более позднюю эпоху щепетильного этикета, чайных церемоний и самурайских ритуалов. С татами пол становится обозримым, комната выглядит более компактной и удобной для восприятия. Пол из черных деревянных досок не имеет визуальных границ, что создает ощущение безграничного пространства.

Таким образом, несмотря на господство татами сегодня, есть два разных типа японского интерьера, характерные для разных периодов. Типичный пример культурных изменений в Японии можно увидеть в этих двух типах напольных покрытий. Вместо того, чтобы заменить старое новым, японцы просто кладут новое поверх старого.

Вернемся к Ия. Долина делится на западную и восточную части. Западная Ия сравнительно доступна. Сотни тысяч туристов каждый год посещают Кадзурабаси. Кадзурабаси – это подвесной мост из огромных виноградных лоз. Хотя его периодически перевешивают (сейчас он усилен стальными тросами), он восходит еще к тем временам, когда клан Хэйкэ бежал в Ия. Он стал одной из главных туристических достопримечательностей Сикоку. Однако туристы редко заезжают дальше Кадзурабаси – в менее развитую Восточную Ия.

Я начал искать заброшенные дома с самой далекой горы Восточной Ия – Кэндзан. Я ходил из деревни в деревню. Домов было довольно много, но я никак не мог найти подходящего. В одних уже были установлены потолки и проведен ремонт с использованием бетона и алюминия. Другие же, оставленные более десяти лет назад, не подлежали восстановлению: в полах были огромные дыры, а колонны покрылись трещинами.

В январе 1973 года я посетил деревню Цуруи в Восточной Ия. Я обратился к господину Такэмото, члену деревенского совета, с вопросом, есть ли поблизости заброшенные дома. Он согласился показать мне их. Скоро мы прибыли к одному из них, и я сразу понял: «Это он». Перед моими глазами был замок, который я искал.

Глава 2

Долина Ия

Похвала тени

Жители деревни не могли назвать мне точный возраст дома, но сказали, что последняя семья жила в нем более семи поколений. Значит, его построили минимум в XVIII веке. Он был заброшен 17 годами ранее, но находился в хорошем состоянии. Полы из полированных черных досок и утопленные очаги сохранились без серьезных изменений. Соломенную крышу, однако, не меняли уже 50 лет, и она доживала свои последние дни. На ней росли папоротники, мох и даже несколько маленьких сосен. Во время дождя крыша серьезно протекала, но я решил, что смогу разобраться с этим сам. Я и не подозревал, какие трудности ждут меня с этой крышей!

Я принял решение купить дом в первый же день, но переговоры затянулись на 4 месяца. Это иллюстрирует шестой из моих Десяти Законов Японской Жизни, а именно Закон Переговоров. Ничего нельзя достичь без длительной дискуссии. Дискуссия может не иметь никакого отношения к делу, но она абсолютно необходима. Многие нетерпеливые иностранные бизнесмены сами себя обрекли себя на неудачу, не принимая во внимание этот закон.

Я принял решение купить дом в первый же день, но переговоры затянулись на 4 месяца.

Причина, по которой в моем случае переговоры длились так долго, касалась не деталей сделки. Дело было в языковом барьере. Я знал только стандартный японский и обнаружил, что диалект Ия мне совершенно непонятен. Собеседник мог сказать: «Denwa zo narioru» («телефон звонит»): denwa (телефон) – слово из XX века, narioru – диалект Сикоку, а zo – архаичная частица, датируемая периодом Хэйан. Мне было так трудно понять что-либо, что в конце концов я попросил друга из Токио приехать и помочь мне с переговорами.

Мы сидели с жителями деревни до позднего вечера, пока господин Такэмото исполнял обязанности хозяина. Деревенский этикет требовал, чтобы я принял чашку сакэ от каждого мужчины в комнате. Причем не один раз, а несколько. Жаркая дискуссия о доме, казалось, продолжалась целую вечность, у меня кружилась голова. Я почти не участвовал в беседе, но был спокоен из-за того, что мой друг должен был выяснить все детали. Наконец вечер подошел к концу, мы вышли на улицу и побрели в темноте по узкой горной тропе. Мой друг повернулся ко мне и спросил: «О чем они говорили?»

Несмотря на языковые трудности, мы достигли соглашения весной 1973 г.: 120 цубо земли (около 400 квадратных метров) за 380 000 иен, а дом прилагался бесплатно. 380 000 иен стоили 1300 долларов (около 300 иен за доллар). Тогда у меня не было таких денег, но друг семьи, с которым мы познакомились, когда жили в Иокогаме в 1960-х годах, согласился одолжить мне их. Для меня это была огромная сумма. Потребовалось более пяти лет, чтобы вернуть долг. За это время в Ия, удаленной от быстро растущих городов, население сократилось наполовину, а лесная и сельскохозяйственная промышленность пришла в упадок. Стоимость земли во всей Японии резко возросла, но мой участок в Ия, и без того дешевый, теперь стоит меньше половины заплаченных мной денег.

Тогда у меня не было таких денег, но друг семьи, с которым мы познакомились, когда жили в Иокогаме в 1960-х годах, согласился одолжить мне их. Для меня это была огромная сумма.

Период дискуссии дал мне возможность познакомиться с деревней. Официально меня представили жителям, когда господин Такэмото пригласил меня посетить весенний праздник в местном храме. Это был один из последних деревенских праздников. Двадцать или тридцать жителей деревни собрались в храме под гигантскими криптомериями размером с калифорнийские секвойи. Мальчики, чьи лица были разрисованы белым, били в барабаны, пока парни постарше выносили святыню из здания и водружали ее на груду камней. Священник читал молитвы, а жители деревни шествовали в ярко-красных масках с длинными носами.

Одним из мальчиков с белым макияжем был тринадцатилетний Эйдзи Домаи. Он стал моим первым гостем после того, как я купил дом и начал ремонт. Это был активный мальчик с короткой стрижкой. Больше всего он любил рубить дрова, бегать и плавать. Другим гостем был Омо, мой ближайший сосед. Невысокий, коренастый и дружелюбный со всеми – он был типичным веселым лесником. Омо жил со своими четырьмя дочерями примерно в ста метрах в доме, крытом соломой. Под его домом располагался маленький «домик для выхода на пенсию», где жили его отец и мачеха. Омо стал моим учителем. Он помогал мне с каждым аспектом ремонта дома, в том числе с соломенной крышей.

Переехал я в июне того же года. Я попросил помочь Сёкити, моего друга-поэта. Помимо того, что он был поэтом, Сёкити также был наполовину корейцем, из-за чего был аутсайдером в японском обществе. Сёкити появился с небольшой группой токийских художников и хиппи. Все вместе мы выглядели довольно странно. Но для долины Ия, которая всегда был убежищем для аутсайдеров, это было нормально.

Господин Такэмото помог мне разметить границы моего участка. С Сёкити и его друзьями мы начали уборку и ремонт, чтобы снова сделать дом пригодным для жилья. В первую очередь мы убрали пол. Это было не так просто, как может показаться, так как он был полностью покрыт пятисантиметровым слоем пыльной черной сажи. Мы собрали ее в кучу в саду и сожгли. Когда дым начал подниматься, мы вдруг поняли, что порошок был не сажей. Это был табак! В течение семнадцати лет, пока дом был заброшен, табачные листья, свисающие с балок, постепенно распадались на части и оседали на полу в виде пыли. В тот день, сам того не желая, я сжег несколько фунтов дорогого табака. Этого было бы достаточно, чтобы погасить весь долг за дом.

При уборке дома мы не нашли никаких ценных антикварных предметов, но бывшие жильцы оставили на своих местах все предметы их повседневной жизни. Благодаря им можно было многое узнать о жизни в Ия. Наиболее примечательным был дневник девушки, которая в 1950-х годах жила в доме с бабушкой и дедушкой. В дневнике были откровенно и горестно описаны бедность долины Ия, мрак и темнота внутри дома и отчаянное стремление девушки жить в городе. Примерно в то время, когда ей исполнилось 18 лет, дневник внезапно оборвался. Жители деревни рассказали, что она убежала из дома. Бабушка и дедушка написали на листе бумаги: «Ребенок не возвращается». Они повесили его вверх ногами над дверью, как заклинание, чтобы вернуть ее. Это не сработало, но лист бумаги висит там до сих пор.

После уборки мы провели электричество и воду и установили унитаз. Эйдзи приходил после школы и помогал расчищать землю от бамбука. В то время в деревне не было дорог, поэтому все необходимые материалы нужно было тащить на себе с дороги внизу – примерно в часе ходьбы. Позже мы стали использовать местный метод транспортировки – стальной трос, натянутый через ущелье, с висящей на нем деревянной коробкой. Пару раз после подъема стройматериалов я сам садился в коробку и со страхом спускался вниз.

Однажды Омо зашел к нам – «людям снизу» – и из жалости предложил научить нас пользоваться традиционной косой для покоса травы. Его отец, тихий человек с густыми седыми бровями, тоже приходил посмотреть на нас. Он садился на веранде, открывал свой кисет с табаком, набивал и закуривал кисэру – длинную серебряную трубку, которую часто можно увидеть в пьесах Кабуки. Мачеха Омо была родом из окрестностей Кадзурабаси и очень гордилась своим происхождением из клана Хэйкэ. Она сочинила несколько стихотворений вака в 31 слог, чтобы мы могли написать их на затянутых бумагой дверях.

Жители деревни приходили один за другим, чтобы посмотреть на иностранца и предложить помощь с ремонтом. Сам по себе иностранец был редкостью в Ия, но иностранец, пытающийся восстановить старый дом, был особенной странностью. Старым жителям деревни тоже было интересно. Они приходили с соломой, чтобы научить меня плести соломенные сандалии. Проснувшись утром, я часто обнаруживал, что кто-то оставил для меня огурцы или другие продукты на крыльце. Иногда я замечал, что кто-то скосил всю траву перед домом. Несмотря на заклинание над дверью (а, может быть, и благодаря ему), местные дети приходили сюда играть каждый день. Ночью Сёкити с друзьями при тусклом свете очага рассказывали им сказки о привидениях.

Сам по себе иностранец был редкостью в Ия, но иностранец, пытающийся восстановить старый дом, был особенной странностью.

Конфуций говорил, что человеколюбивый любит горы. Я думаю, что горы, возможно, порождают в людях больше доброты, чем равнины. На плодородных равнинах более высокая плотность населения. Там требуется наличие более сплоченной социальной структуры, особенно в случаях с рисовыми плантациями. Много написано о сложных человеческих отношениях, строящихся вокруг выращивания риса. Маркс говорил об уникальной азиатской форме общества, которую назвал «восточным деспотизмом». Напротив, охотники и лесники долины Ия, на скалистых склонах которой едва можно было заботиться об одном рисовом поле, были независимыми, свободными и простыми людьми.

В Японии они представляют собой остатки более раннего культурного слоя, корни которого уходят в Юго-Восточную Азию. Столетия феодального правления, милитаризм конца XIX и начала XX веков и удушающее влияние современной системы образования создали относительно строгий образ мышления современных японцев. При прочтении литературы ранних периодов создается впечатление, что древние японцы имели мало общего с осторожными бюрократами и послушными сотрудниками компаний, которых сегодня можно встретить повсюду. Древняя поэзия, например, антология «Манъёсю» VIII века, чем-то напоминает грубо отесанные балки в домах Ия. Еще один отпечаток этого периода – «праздники голых», во время которых в храмах в конце зимы молодые люди, одетые только в набедренные повязки, участвуют в бурных обрядах, посвященных плодородию.

Еще один обычай далекого прошлого – ёбаи. Эта народная традиция, ранее распространенная по всей Японии, исчезла почти везде, кроме нескольких далеких островов и деревень, таких как Ия. Ёбаи, или «ночное посещение» – ритуал ухаживания молодыми людьми за девушками. Мужчина проникал в комнату девушки ночью, и, если она не отказывала ему, они спали вместе. К рассвету он должен был покинуть дом, и, если все проходило хорошо, он начинал регулярно навещать девушку по ночам – до самой свадьбы. В некоторых деревнях этим могли пользоваться даже путешественники. Возможно, такое допускалось, чтобы предотвратить кровосмешение в особенно отдаленных районах.

Ёбаи, или «ночное посещение» – ритуал ухаживания молодыми людьми за девушками.

Сегодня большинство японцев вряд ли знают, что означает слово ёбаи. Поэтому для меня было удивительно, что этот обычай все еще существовал, когда я приехал в Ия. Это было предметом многих шуток, и деревенские жители лукаво спрашивали меня иногда, когда я собираюсь начать свои ночные приключения. В то время ёбаи казался мне еще одной локальной странностью, но позднее я понял, что это не так.

В период Хэйан любовные похождения аристократов, увековеченные в таких романах, как «Повесть о Гэндзи», происходили по принципу ёбаи. Дворяне посещали своих возлюбленных только ночью, а утром им приходилось уходить. Классическое стихотворение «Ариакэ-но цуки» («Луна на рассвете») – это, по своей сути, рыдания любовников перед прощанием. Аристократы переняли крестьянский обычай ёбаи, усовершенствовали его и добавили элегантные атрибуты: каллиграфию, благовония, многослойные одежды. Но это все еще был ёбаи, и акцент в этом ритуале делался именно на темноте. Существует много теорий о японских понятиях эроса и романтики.

Как можно заметить в случае ёбаи, во время периода Хэйан примитивная японская грубость смягчилась чувствительностью к тонким деталям в искусстве и любви. Между собой соединились простота и элегантность, следы которых все еще можно увидеть во многих японских видах искусства. В завершение этого периода (т. е. в конце 1100-х годов) произошли серьезные изменения – своего рода геологический раскол, разделяющий японскую историю. После сотен лет правления благородных дворян старая система рухнула. Военные взяли верх, переместили столицу из Киото в Камакура и основали сёгунат, который правил Японией следующие 600 лет. Одним из последствий этого военного правления является строгость, которую мы видим сегодня. Предки людей долины Ия скрылись в ней незадолго до начала военного правления.

Не все достижения военного периода негативны, так как они включают в себя дзэн, чайную церемонию, театры Но и Кабуки и почти все искусства, которые сегодня мы считаем высокими достижениями японской культуры. Но под всем этим есть более глубокий слой, состоящий из тумана, скал и стволов гигантских деревьев «Эпохи богов», из которого родилась религия синто. Именно этот мир волнует меня больше всего. И я вряд ли узнал бы о нем, если бы не встретил жителей Цуруи.

Под всем этим есть более глубокий слой, состоящий из тумана, скал и стволов гигантских деревьев «Эпохи богов», из которого родилась религия синто

Я начал думать о том, как назвать мой дом. Очень хотел, чтобы он назывался «Домом флейты», поскольку я играю на флейте. Однажды ночью вместе с Сёкити и группой детей мы начали придумывать название. Стандартные слова для флейты – «сё» и «тэки» – были отвергнуты детьми как слишком грубые. Мы просмотрели старый китайский словарь и нашли иероглиф «ти», обозначающий бамбуковую флейту. Это был красивый иероглиф, с «бамбуком» наверху, росчерком посередине и «тигром» внизу. Никто не видел такого иероглифа раньше, но все дети проголосовали за него.

Иероглиф «ан», означающий жилище с соломенной крышей, идеально подходил для «домашней» части названия, но обычно относился к домам для чайных церемоний и поэтому казался слишком «культурным». В словаре мы обнаружили, что этот же иероглиф может также читаться как «иори». Его сочетании с «ти» подарило нам имя Тииори. Оно звучало забавно. Сёкити написал стихотворение о Тииори, которое понравилось всем детям, а само слово стало общеизвестным наименованием моего дома в деревне. Годы спустя, когда я начал заниматься каллиграфией и картинами, я использовал это название в качестве подписи.

Когда я основал свой арт-бизнес, то снова использовал это имя, назвав компанию Chiiori Ltd. Это стало источником многих проблем, поскольку почти никто не знал этот древний иероглиф, и уж точно не читал его как «иори». Нужно было изготовить специальную печать для налоговых документов и установить на моем компьютере шрифт только ради этих символов. Тем не менее мне нравится это название. Хотя сегодня я работаю в Токио, Киото и Осака, простой взгляд на документы моей компании вызывает воспоминания о долине Ия.

В процессе восстановления Тииори я приобрел много новых навыков. В частности, способность измерять площадь дома. В древнем Китае размер здания определялся количеством колонн или пролетов между колоннами вдоль передней и боковой стен. Япония унаследовала эту традицию, а стандартом ширины одного пролета стала длина одного мата татами. Именно вокруг этой системы строилась вся архитектура Японии. Площадь земли тоже измеряют при помощи татами. Стандарт, используемый по сей день, когда почти везде используется метрическая система, – это цубо. Цубо – площадь двух матов татами (3,3 м ²). Площадь участка, где стоит мой дом, – 120 цубо. Перед домом находится сад – вплоть до каменной стены, ограничивающей мои владения. Когда ты стоишь на этой стене, то чувствуешь, будто стоишь на стене древнего замка. С нее открывается прекрасный вид на кедровый лес и горные вершины вдали. Сразу за домом находится холм, заросший бамбуком, через который ведет путь к ближайшим соседям.

Площадь моего дома – 4 на 8 пролетов (приблизительно 7 на 14 метров). В нем есть одна большая гостиная – 3 на 3 пролета – с верандой, токонома и буддийским алтарем. Эта комната из черных досок почти всегда пуста. Пространство центральной комнаты – 2 на 2 пролета – сосредоточено вокруг очага. Именно здесь происходит большая часть событий в доме: разведение огня, приготовление пищи, трапезы, беседы. За ней находятся две небольшие спальни – единственные комнаты с потолками (для защиты спящих от пепла). В дальнем конце дома располагаются кухня и рабочее пространство с глинобитным полом и выходом на улицу.

Нижняя часть дома построена из ровных прямоугольных досок, с колоннами, стоящими на равных промежутках друг от друга. Но примерно на расстоянии одного метра над уровнем головы структура внезапно меняется. Линейное становится органическим. На квадратные колонны опираются грубые куски дерева. Они настолько массивны, что кажутся полностью несоразмерными дому. Это характерно для всей японской архитектуры. Совершенно гладкие отштукатуренные стены храмов спускаются к основанию, выложенному необработанными камнями. Внутри домов до определенного уровня все поверхности ровные, а углы – прямые; выше – кривые бревна с сучками, грубо обтесанные на концах. Огромные стволы деревьев, лежащие боком, выгибаются от одного конца дома к другому.

Традиционная японская архитектура почти не предполагает наличие внутренних стен.

Я сколотил полки, шкафы и двери, отремонтировал деревянную веранду. Столярные работы, конечно же, являются неотъемлемой частью ремонта дома, но в Японии наиболее важным является то, как человек использует доступное пространство. Это очень важный вопрос, поскольку традиционная японская архитектура почти не предполагает наличие внутренних стен. Есть лишь балки, поддерживающие крышу, которые установлены через регулярные промежутки. Все остальное является дополнениями. Раздвижные двери можно при желании убрать, что позволяет придавать пространству открытость и визуальную свободу. Японские дома можно сравнить с павильонами под открытым небом, через которые свободно проходят ветер и свет.

Японские дома можно сравнить с павильонами под открытым небом, через которые свободно проходят ветер и свет.

Старые дома удивительно просторны, но обитатели обычно делили их на небольшие комнаты и коридоры с раздвижными дверями сёдзи или фусума, получая в итоге несколько тесных жилых помещений. В прежние времена это было необходимо для защиты от зимнего холода и распределения личного пространства между членами большой семьи, но сегодня в этом потребности практически нет. Поэтому первое, что нужно сделать при обновлении японского дома, – убрать сёдзи и фусума. В таком случае коридоры и веранды объединяются с внутренними комнатами, значительно увеличивая пространство. В Тииори черные деревянные двери были настолько тяжелыми, что их едва можно было сдвинуть с места. Я выбросил их, и тот мрак, на который жаловалась девушка в дневнике, почти исчез.

Использование пространства очень тесно связано с освещением. Книга Дзюнъитиро Танидзаки «Похвала тени» стала современной классикой. В ней Танидзаки говорит о том, что традиционное искусство в Японии возникло из темноты, в которой жили люди. Например, золотые ширмы, которые выглядят совершенно безвкусно в современных интерьерах, предназначались для того, чтобы собирать последние лучи света, пробивающиеся внутрь темного дома.

Танидзаки сожалеет о том, что красота теней больше не ценится в современной Японии. Любой, кто жил в старом японском доме, знает о постоянной нехватке света – будто находишься глубоко под водой. Постоянное давление этой темноты побудило японцев наполнять города неоновыми и флуоресцентными огнями. Яркость – фундаментальное стремление в современной Японии. В этом можно убедиться, если зайти в вестибюль любого отеля или салон патинко.

Само собой разумеется, что при восстановлении старого дома нужно избегать использования ламп дневного освещения. Но для японцев это не так очевидно. Представители старшего поколения, выросшие в традиционном мраке, мечтали избавиться от этой темноты, поэтому с радостью приветствовали появление ламп дневного света. Молодое поколение и не знает ничего другого. На Западе люди обычно используют такое освещение для кухонь, рабочих мест и офисов, а лампы накаливания и теплое верхнее и точечное освещение – для жилых и обеденных помещений. Поэтому туристы в Японии не готовы принять эту безоговорочную победу флуоресцентных ламп, чей плоский голубоватый свет проник в дома, музеи, отели и вообще везде. Недавно я говорил с группой студентов, изучающих дизайн интерьера, и спросил, кто из них задумывался о проблемах освещения и сделал что-нибудь, чтобы сократить использование флуоресцентных ламп у себя дома. Из сорока студентов таким оказался только один.

В японских фильмах теней мало, а цвета плоские и безвкусные. Проживая жизнь под флуоресцентным освещением, японцы теряют чувство цвета.

Бандо Тамасабуро, актер театра Кабуки и кино, который также сам снимает фильмы, однажды сказал мне: «В западных фильмах есть тепло и глубина цвета. Тени не только не скрываются, но и сами имеют цвет. В японских фильмах теней мало, а цвета плоские и безвкусные. Проживая жизнь под флуоресцентным освещением, японцы теряют чувство цвета».

Побег населения из долины Ия в город сделал ее кладезью предметов народного ремесла. Я заполнил свой дом старыми пилами, корзинами, ведрами, сундуками тансу, резными изделиями из бамбука и т. д., превратив Тииори в музей ремесла. Но, как бы ни были прекрасны все эти предметы, я заметил, что в доме было тем красивее, чем меньше вещей там находилось. Я расчищал пространство все больше и больше, в конечном итоге оставив 36 квадратных метров полированных половиц в главной комнате полностью голыми. Ничего, кроме черного блеска голого пола – комната стала напоминать своей величественностью сцену театра Но.

Эта тяга к пустоте говорит о юго-восточном и полинезийском происхождении традиционного японского образа жизни. Использование высоких опор (свай) и А-образная конструкция крыши также отсылают нас к Юго-Восточной Азии. Но наиболее характерным отличием является идеал пустой комнаты. Однажды мы с отцом отправились в плавание к островам недалеко от Таити. Там я заметил, что люди сидели в простых открытых комнатах, где не было ничего, кроме телевизора. В путешествиях по Юго-Восточной Азии я отметил, что в старых тайских и бирманских домах обычно нет ничего, кроме алтаря Будды.

Тяга к пустоте говорит о юго-восточном и полинезийском происхождении традиционного японского образа жизни.

Китайские, корейские и тибетские дома – совершенно другая история. Дома даже бедных людей в этих странах заполнены стульями и столами, а в Китае расстановка мебели превратилась в особую форму искусства. Японские дома, однако, строились для жизни в пустом пространстве. Татами и полированные деревянные полы не принимают вещей. Им нужно быть пустыми. В конечном итоге не остается иного выбора, кроме как отказаться от всех украшений и отдаться безмятежной пустоте комнаты.

Когда внутренняя часть дома была почищена и восстановлена, настало время протекающей крыши. Так началась моя долгая «соломенная сага». Японская кровельная солома заготавливается из высоко растущей травы с длинными острыми листьями – сусуки. Ее любят поэты и живописцы и называют «осенней травой». Она видна на многочисленных картинах, ширмах и свитках. Когда сусуки лежит на крыше дома, ее называют кая. Она намного прочнее, чем рисовая солома: крыши из кая могут служить до 70 лет.

Ремонт крыши происходит следующим образом: нужно снять старое покрытие, на деревянный каркас крыши установить раму из бамбука, поверх которого положить минимум 50 сантиметров соломы, привязав их веревкой к балкам. Звучит легко, но, как оказалось, тогда я оказался совершенно не готов к этому процессу. Однажды, когда я беспечно планировал перенастил кровли, Омо отвел меня в сторону, чтобы подсчитать количество соломы, которое было необходимо для крыши Тииори. Учитывая пространство под карнизами, площадь дома составляет около 120 квадратных метров. Площадь крыши в три раза больше. На каждый квадратный метр крыши требуется около четырех пучков соломы. В результате общая сумма составляет примерно 1440 пучков соломы. Один пучок стоит 2000 иен, то есть общая стоимость составляет 2 880 000 иен. По нынешнему курсу это около 36 000 долларов!

Мне потребовалось пять лет, чтобы погасить кредит в 380 000 иен, поэтому ремонт крыши я потянуть никак не мог. Вместо этого Омо помог мне купить еще один заброшенный дом, примерно в получасе езды. Я купил его за 50 000 иен и при помощи жителей деревни, Сёкити и друга из Колорадо разобрал его. Мы сняли солому с крыши, повязали ее на спины – по четыре пучка за раз – и понесли по горным дорожкам к моему дому. Это была старая солома, поэтому накопленная за десятилетия сажа осыпалась с каждым шагом. К концу каждого дня мы все были похожи на шахтеров.

Летом 1977 года мы использовали эту солому для ремонта крыши в задней части дома. Она находилась на северной стороне, поэтому почти все время была в тени, накапливая влагу. Солома с фронтальной части дома была в значительно более хорошем состоянии. Местный кровельщик был занят ремонтом крыши в огромном особняке Аса в глубине долины, где жили потомки лидера Хэйкэ. Поэтому мы с жителями деревни и моими друзьями в веселой атмосфере сами заменили заднюю часть крыши. Омо предупредил меня, что наша «новая» солома долго не продержится, но на тот момент Тииори был спасен.

Следующие несколько лет в Ия были счастливыми и сказочными. Иногда мы вместе с друзьями и деревенскими детьми отправлялись купаться в горное озеро Кундзэ (бук. «дымный мир»). Мачеха Омо написала о нем стихотворение, в котором использовала его название в качестве метафоры для дымной атмосферы в Тииори. К озеру не было тропы. Только Эйдзи знал путь. В течение трех часов мы прыгали по камням, а Эйдзи протаптывал путь через колючие заросли – до самого озера, в которое обрушивался водопад. Оно был синим, холодным и таким глубоким, что никто из нас не смог ни разу достать до дна. Жители деревни считали, что там живет дракон. Мы снимали всю одежду и купались голышом, хотя жители деревни предупреждали нас, что это вряд ли понравится дракону. После купания мы отправились домой, и в тот же момент полил дождь. Видимо, это дракон – бог дождя – показывал нам свой гнев.

По вечерам мы выходили в сад, чтобы смотреть на падающие звезды. Их было так много, что можно было увидеть до восьми за час. После этого шли обратно в дом и рассказывали друг другу истории о привидениях, а затем заползали под зеленую москитную сетку, где вместе засыпали на полу.

Говорят, что иметь старый японский дом – это воспитывать ребенка. Вы должны постоянно покупать для него новую одежду. Вы должны заменять маты татами, чинить раздвижные двери, восстанавливать гнилые бревна – дом нельзя оставлять без присмотра. Тииори, конечно же, не стал исключением. Проблема с крышей, например, не имела быстрого и простого решения. К началу 1980-х годов крыша в задней части дома снова начала протекать. Стало ясно, что у меня нет выбора, кроме как попросить местного кровельщика перекрыть ее еще раз.

Говорят, что иметь старый японский дом – это воспитывать ребенка. Вы должны постоянно покупать для него новую одежду.

Я опять отправился на поиски соломы. В 1980-х прошла еще более масштабная волна эмиграции из долины, а оставшиеся в Ия люди постепенно отказывались от своего традиционного образа жизни. После долгих поисков я нашел последнее поле, где росла трава сусуки. За пять последующих лет я собрал 1500 пучков соломы. Я увидел, что даже в крестьянской культуре Ия существовала довольно сложная система использования натуральных материалов. К примеру, существует несколько разновидностей соломы, одна из которых называется сино. Ее скашивают ранней весной, когда со стеблей опадают все сухие листья. Она плотнее обычной соломы, и используется для покрытия только углов крыши.

Помимо сусуки нам понадобилось несколько грузовиков рисовой соломы. Кровельщик кладет слой такой соломы по периметру крыши, создавая небольшой приподнятый край. Кроме того, мы нуждались в шести типах бамбука, каждый из которых имел разные размеры, рос в разных частях Сикоку и должен был быть скошен в определенное время года, пока его не испортили насекомые. Прибавьте к этому три вида веревок (два из рисовой соломы разной толщины и один из волокон пальмы), сто сосновых бревен для замены гнилых кровельных брусьев и кедровые доски для замены карнизов. Нужна была также длинная железная игла, используемая во время кровельных работ. Мастер продевает веревку в игольное ушко и проталкивает ее через солому. Кто-то снизу обвязывает веревку вокруг балки, вновь протягивает конец веревки через ушко, и проталкивает иглу назад. Кровельщик связывает концы веревки, тем самым прикрепляя солому к балкам.

Стоимость соломы для Тииори во второй раз оказалась поистине огромной. С расходами на транспорт и оплату труда она достигала 12 000 000 иен. Ни один банк не хотел давать деньги владельцу единственного участка земли в Японии, который сильно упал в цене. Я вынужден был заплатить всю сумму наличными, полагаясь на финансовую помощь от друзей и семьи.

Крыша была закончена в 1988 году. Работа шла полгода. В ней принимали участие Омо и другие жители деревни, а также друзья из Америки, Кобе, Киото и Токио. Использованное поле сусуки после работы мы засадили каштанами. У старого кровельщика не было преемника и почти не было работы, кроме двух домов, обозначенных правительством национальным достоянием. В Ия никто не собирался покрывать крышу новой соломой. В будущем правительству придется перекладывать крыши домов, находящихся на его попечении, но к тому времени все материалы и рабочие будут поступать извне. Тииори был последним домом, крыша которого была покрыта кровельщиком из Ия с использованием кая, выращенной в Ия.

Идет ли речь об английских деревнях или селениях на юге Тихого океана, дома, покрытые растительным сырьем, а не камнями, металлом или черепицей, имеют свое неповторимое очарование. Может быть, так происходит потому, что другие материалы мы не считаем настолько близкими к природе. Кажется, что покрытые соломой дома были не возведены человеком, а выросли из земли, как грибы или мох.

Эпоха соломенных крыш в Японии заканчивается. Последние примеры можно увидеть в храмах, чайных домах, культурных достопримечательностях, охраняемых правительством, и нескольких сохранившихся крестьянских хижинах. Обычно же крыши сегодня покрывают оловом или алюминием. Проезжая по сельской местности, вы можете легко определить, какие дома изначально были с соломенным покрытием. У них высокие крыши с крутыми скатами, где из-под металла торчат старые деревянные балки, а часто и сама солома.

Говорят, что соломенные крыши трудно и дорого поддерживать в хорошем состоянии. Не могу не согласиться, поскольку сам столкнулся с финансовыми трудностями во время ремонта Тииори. Однако, из этого можно вынести интересный урок о сохранении традиционных отраслей. Раньше солома была недорогой. Традиционно в каждой деревне было для нее особое поле, с которого жители деревни собирали солому каждую зиму. Они хранили ее вместе с разными видами бамбука и пиломатериалами и использовали все это, когда дом нуждался в ремонте. Материалов было много, их не нужно было специально заказывать. Кровельщик работал круглый год, поэтому не запрашивал высокую цену. Однако, когда спрос на солому упал, возник замкнутый круг: цена на солому и бамбук сильно выросла, и все меньше людей хотели и могли тратить на это деньги. Ирония заключается в том, что соломенные крыши исчезли не потому, что это дорого. Это дорого, потому что исчезли соломенные крыши.

В Европе все развивается по похожему сценарию. Когда количество соломы снизилось, цены выросли, поэтому сегодня солома – почти роскошь. Но в Англии и Дании тысячи домов с соломенными крышами все еще продолжают стоять. Существуют даже целые деревни с такими домиками. Кровельщики продолжают работать, количество соломы продолжает сокращаться, а цены на нее являются хоть и высокими, но не астрономическими. В результате соломенные крыши по-прежнему сохраняют свое место в сельском ландшафте.

Отказ Японии от соломы – настоящая трагедия. Это критически важная часть культурной традиции страны. Солому использовали и во многих других странах, но только крестьяне. От Китая до Ирландии церкви, дворцы и виллы богатых везде покрывали черепицей, камнем или металлом. В Японии, начиная с периода Хэйан, элита предпочитала солому. Императорский дворец в Киото покрыт кедром; главная святыня синто, Храм Исэ, покрыт кая; самые знаменитые чайные дома покрыты кая или древесной корой. В живописи, поэзии, религии и искусстве солома была главной изюминкой. Способность сложного использования скромных природных материалов – одна из определяющих характеристик японской традиции. Поэтому отказ от соломы – это не просто особенность развития современного села, а удар прямо в сердце Японии.

Отказ Японии от соломы – настоящая трагедия. Это критически важная часть культурной традиции страны.

Настало время поговорить о темной стороне сказки Ия. Когда я впервые пришел в долину 25 лет назад, систематическое уничтожение окружающей среды в Японии было уже заметно, но практически не встречало никакого сопротивления. Эта тема никем не обсуждалась. Разрушение происходило все быстрее и быстрее – сейчас Япония стала одной из самых безобразных стран мира. Почти все мои друзья из-за границы, кто приезжал в гости, были разочарованы. Везде, кроме выставочных парков, например, Хаконэ, японская деревня полностью изуродована. Друзья спрашивают меня: «Куда здесь можно спрятаться от рекламных щитов, проводов и бетона?» Я не могу ответить на этот вопрос.

Говорят, что из тридцати тысяч рек и ручьев Японии только на трех не стоят плотины, но даже их берега замурованы в бетон. Бетонные блоки сейчас составляют более 30 % от нескольких тысяч километров береговой линии страны. Правительство управляет национальными лесами, полностью пренебрегая экологическим равновесием (в Японии нет лесничих). Сотни миллионов долларов государственных субсидий направляются на развитие в этих заповедниках лесной промышленности, а владельцам горных земель предлагают вырубать девственные леса, заменяя их ровными рядами кедра. Если вы вдруг захотите посмотреть на осеннюю листву, найти ее будет очень трудно.

А электрические провода! Япония – единственная в мире развитая страна, где электрические провода в городах и деревнях не пытаются скрыть, и это главная причина ужасного внешнего облика городских районов. В пригородах с проводами дела обстоят еще хуже. Как-то раз меня отвезли в новый жилой район Иокогамы – Кохоку. Он поражал огромным количеством столбов разного размера, связанных вместе чудовищной паутиной проводов, затемнявшей небо над головой. И это в стране, которая считается образцом правильного городского развития. В сельской местности энергетические компании могут свободно устанавливать любое количество столбов без каких-либо ограничений. Вид этих башен, идущих по холмам и долинам, настолько невыносим, что часто кажется, будто их поставили специально, чтобы уничтожить красоту ландшафта.

Кинорежиссер Акира Куросава сказал в интервью несколько лет назад: «Поскольку в последние годы в Японии дикая природа полностью разорена, здесь становится все труднее снимать фильмы». Эта проблема достигла критической точки. Попробуйте пройти тест: всякий раз, когда вы видите потрясающий пейзаж по телевизору или на фотографии, ищите бетонные блоки или провода – если вы не видите ни того, ни другого, значит съемки проходили или в студии, или за пределами Японии.

Кинорежиссер Акира Куросава сказал в интервью несколько лет назад: «Поскольку в последние годы в Японии дикая природа полностью разорена, здесь становится все труднее снимать фильмы».

В стихотворении Ду Фу, поэта эпохи Тан, есть следующая строка: «Страна разрушена, но горы-реки живы». В Японии все наоборот: страна процветает, но горы и реки гибнут. Архитектор Сей Такеяма отметил, что одной из причин такого положения дел является способность японцев очень узко фокусировать свое внимание. Именно это привело к появлению жанра хайку, в котором поэт закрывается от всей вселенной, чтобы сосредоточить внимание на одной лишь лягушке, прыгающей в пруд. К сожалению, в случае с ландшафтом эта способность позволяет японцам сосредотачиваться только на зеленом рисовом поле, не замечая окружающих его промышленных зон. Недавно я читал лекцию для Молодёжной Палаты в городе Камэока, где я живу. Когда я сказал, что, глядя с шоссе на окружающие горы, можно с легкостью насчитать на них более 60 столбов, аудитория была в шоке. Никто никогда не замечал их.

Однако я верю, что японцы не полностью утратили свою тонкую чувствительность эпохи Хэйан. Где-то глубоко в сердце они понимают, что Япония становится некрасивой. Поскольку я начал открыто говорить и писать об этой проблеме, мой почтовый ящик стал заполняться письмами от японцев, которые расстраиваются так же, как и я. Я убежден, что это одна из наиболее важных проблем, с которыми Япония столкнется в грядущем веке. Довольно долго уничтожение природы не ставилось во внимание даже иностранцами. Звучали такие оправдания, как «важнее иметь электричество» и «необходимо развивать экономику». Но сейчас, когда Япония стала одной из самых процветающих стран в мире, подобные оправдания бессмысленны. Японцы больше не бедные крестьяне, приходящие в восторг от одного вида электрической лампочки. В других странах были разработаны способы как-то скрывать линии электропередач. Например, в Швейцарии провода связывают вместе, чтобы уменьшить количество столбов настолько, насколько это возможно; красят их в зеленый; строят ниже линий горных хребтов, чтобы скрыть их из пейзажа. В Германии разработали технологию укрепления берегов рек камнями и необработанным бетоном таким образом, чтобы это не мешало траве и насекомым, то есть не нарушало экосистему. Но Япония не обращает внимания на эти технологии.

Уже заметны последствия для индустрии внутреннего туризма. Люди меньше путешествуют по стране, в то время как доля путешествий за границу достигла небывалых высот, отражая желание людей сбежать за рубеж от безобразной действительности. Несмотря на рост экологического сознания населения, процесс разрушения естественной среды ускоряется. Порой, проезжая по сельской местности на машине, я вижу очередную гору, изрытую бульдозерами, или реку, закованную в бетон, и меня охватывает ужас. Япония превратилась в огромный, пугающий механизм, в Молоха, раздирающего собственные земли стальными зубами. Абсолютно ничего нельзя предпринять, чтобы остановить это. Уже достаточно для того, чтобы по спине пробежался холодок.

Япония превратилась в огромный, пугающий механизм, в Молоха, раздирающего собственные земли стальными зубами.

Сегодня я редко посещаю Тииори. К счастью, горы вокруг дома пока сохранили свою красоту, но вот дорога к Ия, Внутреннему морю и префектурам Кагава и Токусима уже претерпела значительные изменения, и путь к Тииори теперь наводит тоску. В долине Ия из-за сооружения дорог через лес даже отдаленное озеро Кундзэ теперь покрыто тиной и строительным мусором. Выглядывая за каменную стену в конце сада, я вижу, что склоны гор напротив покрылись сетью подпорных стен, а берега реки Ия окаймили стальные опоры линии электропередачи. Рано или поздно машины, пожирающие горы, доберутся и до Цуруи, так что невозможно смотреть на окружающий пейзаж без чувства тревоги.

Когда я нашел свой дом в Ия, то воображал, что буду жить как мудрый отшельник – высоко в горах, в уединенной хижине под соломенной крышей, что стоит на вершине изумрудного утеса под самыми облаками – совсем как на мистических полотнах Ни Цзаня. Однако становилось все более очевидно, что любимая мною жизнь в горах долго не продлится. Так что я отвернул свой взор от Ия и начал искать мир мечты в других местах. В 1978 году я встретил актера Кабуки Тамасабуро и был приглашен в мир традиционных искусств. Моя мечта о жизни в замке переместилась из Ия: от замка на вершине горы к замку на сцене.

В тот год я решил спуститься с гор и взять курс на театры Кабуки в Токио. Конечно же, я не окончательно распрощался с долиной Ия. В последующие годы мы с друзьями продолжали вести здесь разнообразную деятельность, включая сагу о перестилании крыши Тииори. На сцене для театра Но в гостиной было сыграно немало спектаклей, в том числе тот, где Эйдзи и самая младшая дочь Омо, наряженные в старинные кукольные костюмы, разыгрывали самурайскую пьесу для деревенских жителей. А в другой раз жена Сёкити, Сэцуко, одна из ведущих танцовщиц буто в Японии, исполнила экстатический танец, который начался на черных половицах внутри дома, а закончился снаружи, на снегу. Шесть месяцев в Тииори жил фотограф, выпустивший после этого книгу снимков, где запечатлена жизнь Цуруи. Здесь провела лето пара антропологов из Британии. В этом плане долина Ия продолжала быть приютом.

В долине происходят и позитивные изменения. До недавнего времени одной из проблем мужчин Ия была невозможность найти себе жен в благосостоятельной современной Японии; женщины не хотели переезжать в такой бедствующий горный район, как Ия. Так что в 1980 году жители Ия стали первопроходцами схемы по завозу невест с Филиппин, что вызвало полемику по всей стране. Метод оказался успешным, поэтому позже его подхватили и другие отдаленные деревни. Хотя проблема сокращения населения все еще очень серьезна, но примененная схема вызвала прилив свежей крови в Ия и восстановила древние южноазиатские корни. В то время, как многие молодые мужчины покинули долину, Эйдзи вернулся сюда после десяти лет работы проектировщиком тоннелей; он живет со своей женой-филиппинкой и маленьким сыном в доме высоко на склоне холма. Благодаря соломенной крыше Тииори и другим домам по соседству, представляющими историческое наследие, даже ведутся разговоры о превращении Цуруи в «особую культурную зону». Возможно, когда-нибудь это произойдет.

До недавнего времени одной из проблем мужчин Ия была невозможность найти себе жен в благосостоятельной современной Японии; женщины не хотели переезжать в такой бедствующий горный район, как Ия.

Зима 1978 г. была невероятно холодной. В день моего спуска из Тсуруи мачеха Омо составила для меня хайку:

Утро. Засыпал

Снег высокие горы

За моей спиной.

Глава 3

Кабуки

Остается лишь соль

Летом 1977 года я окончил долгое обучение в университете и вернулся в Японию, где нашел работу в синтоистском фонде под названием Оомото, расположенном в маленьком городе Камэока к западу от Киото. Основатель Оомото однажды сказал: «Искусство является матерью религии», и в соответствии с этой идеей Оомото спонсировал летний семинар по традиционным японским искусствам (чайной церемонии, драме Но, и т. д.), который я посетил в 1976 году. Теперь моя работа в Оомото заключалась в том, чтобы помогать международной деятельности в области искусств.

Несмотря на занятость, я был очень одинок в первые месяцы в Камэока. Хотя фонд Оомото дал мне возможность изучать чайную церемонию и драму Но, мир ритуала меня не заинтересовал. Человек с серьезным темпераментом смог бы найти вдохновение в покое чайной церемонии и формальности Но. Я же должен был признаться себе, что не обладаю таким характером. Я попытался развлечь себя посещениями храмов Киото, но вскоре пресытился видами утрамбованного песка. Я был раздосадован. Должно же существовать что-то помимо ритуала в Киото, где каждое дерево было подрезано и выверен каждый жест.

Тем летом старая Богиня-Мать, Хранительница Веры Оомото принимала важного гостя – тибетского ламу Домо Геше Ринпоче, настоятеля монастыря Сиккима. Он был знаменит своими способностями ясновидения. Однажды в конце лета я встретил его в пивном саду Камэока. Зная о репутации Домо Геше, я сразу подошел к нему и спросил: «Что мне делать?» Он оглядел меня и ответил: «Ты должен отыскать иной мир. Если не на Земле, то на Луне. Если не на Луне, то где-нибудь еще. Ты всенепременно найдешь тот мир к концу года».

После этого Домо Геше отправился в Америку, оставив своего секретаря Гейла наводить порядок в его делах в Киото. Однажды в декабре Гейл пригласил меня на представление театра Кабуки. В детстве меня водили на представления Кабуки, но моим единственным воспоминанием была уродливая старая карга со скрипучим голосом – оннагата (актер мужчина, который исполнял женскую роль). Я не сильно обрадовался такому приглашению, но от нечего делать согласился встретиться с Гейлом в Киото, чтобы увидеть представление в театре Минамидза.

Это было время каомисэ (бук. «показа лиц») в Киото, когда ведущие актеры Кабуки приезжали из Токио, чтобы дать главное представление года. Гейши в изысканных нарядах сидели в специальных ложах по периметру театра, пока уважаемые матроны Киото прохаживались по главному холлу, обмениваясь холодными любезностями, но мы были слишком бедны, чтобы принимать участие во всем этом великолепии. Мы купили самые дешевые билеты и заняли наши места на балконе.

Флейта и барабаны задавали быстрый ритм, скользящие шаги и невозможные повороты шеи и запястий танцора были игривы и чувственны – я не видел ничего подобного.

Когда начался танец «Фудзи Мусумэ» («Девушка-глициния»), я увидел, что оннагата, игравший девушку, был не уродливой женщиной из моих детских воспоминаний, а очень красивым. Флейта и барабаны задавали быстрый ритм, скользящие шаги и невозможные повороты шеи и запястий танцора были игривы и чувственны – я не видел ничего подобного. Я был просто поражен.

После танца Гейл рассказал мне, что оннагата, которому, как я считал, было около двадцати пяти лет, был шестидесятилетний актер-ветеран Накамура Дзякуэмон. После театра Гейл завел меня в близлежащий чайный домик под названием Кайка. Мастер чайного дома спросил мое мнение о каомисэ, и я ответил: «Дзякуэмон был невероятен. Его шестидесятилетнее тело было так чувственно». Мастер указал на женщину, сидевшую неподалеку от меня, и сказал: «Она сейчас увидится с Дзякуэмоном. Почему бы вам не составить ей компанию?» В мгновение ока я оказался за кулисами театра Минамидза. Еще минуту назад Дзякуэмон был далеким миражом на сцене, а теперь я разговаривал с ним за кулисами.

Казалось, что Дзякуэмону, еще не смывшему грим с лица, было около сорока, как какой-нибудь киотосской даме. Но он хитро улыбался и кокетливо отводил взгляд глаз, подведенных красным и черным. Этот взгляд под названием нагасимэ (бук. «текущие глаза») был отличительной чертой красавиц старой Японии, и его можно обнаружить на бесчисленных гравюрах, изображающих куртизанок и оннагата. Я же увидел его совсем рядом. Смотритель, облаченный во все черное, принес маленькое блюдце, в котором Дзякуэмон аккуратно смешал белую пудру для лица и алую помаду. Обмакнув кисточку в получившуюся смесь «роза оннагата», он начертал для меня на квадратном куске картона сикиси иероглиф хана (цветок). Затем он снял парик, накидки, стер грим, переоделся и перед нами предстал загорелый коротко стриженный мужчина в белом костюме и черных очках, выглядевший как серьезный бизнесмен из Осака. Кинув нам короткое и суровое «увидимся», он вышел из комнаты.

В моем случае тайная дверь в мир Кабуки оказалась в чайном доме «Кайка». Кайка, что в переводе значит «трансформация», отсылает к термину буммэй кайка (трансформация цивилизации), политике, проводимой в Японии после реставрации Мэйдзи в 1868 году. Хозяин «Кайка» Кайка сам в прошлом был оннагата Кабуки, и интерьер чайного дома был украшен элементами театральных декораций периодов Мэйдзи и Тайсё. Из-за близости к театру Минамидза чайный домик «Кайка» стал местом встреч актеров и учителей традиционной японской музыки и танца.

После моей аудиенции с Дзякуэмоном меня отвели посмотреть на многочисленных других актеров, среди которых был Каварадзаки Кунитаро, давний друг хозяина «Кайка». Кунитаро, которому было около шестидесяти, был настоящим наследником «трансформации» Мэйдзи, ведь его отец основал первую кофейню в токийском районе Гиндза в начале века. Молодым человеком Кунитаро присоединился к группе левых интеллектуалов, которые порвали с традиционным искусством Кабуки и вместе основали театральную труппу под названием Дзэнсиндза («Прогрессивный театр»). Кунитаро особенно удавались роли акуба – острых на язык городских женщин. Другие актеры приходили к нему, чтобы поучиться его особой технике сутэ-сэрифу – саркастическим колкостям, «бросаемым» в толпу.

Я удивился тому, что Прогрессивный театр включал в себя такие «реакционные» элементы, как оннагата. Кабуки был основан в начале XVII века женской труппой, но в период Эдо женщинам запретили выступать на сцене Кабуки, так как считалось, что они пропагандируют аморальное поведение. Так на сцене появились оннагата. В начале периода Мэйдзи актеры попытались заменить оннагата настоящими женщинами, но публике не понравилось такое изменение. К тому моменту Кабуки настолько пропитался искусством оннагата, что настоящие женщины не могли правильно играть эти роли. После Мэйдзи женщины нашли себе место в современном театре. Но в некоторых случаях, например, в Дзэнсиндза и в японском танце, оннагата продолжают существовать даже вне театра Кабуки.

Кабуки был основан в начале XVII века женской труппой, но в период Эдо женщинам запретили выступать на сцене Кабуки, так как считалось, что они пропагандируют аморальное поведение.

Вскоре я услышал об одном выдающемся оннагата по имени Тамасабуро. В отличие от всех остальных он обрел славу вне Кабуки, его лицо можно было встретить повсюду – на телевидении, на плакатах, в рекламе. В 1967 году, когда ему было семнадцать лет, Тамасабуро приглянулся публике после роли в спектакле «Сакурахиме Адзума Бунсё» («Алая принцесса Эдо»). Для него написал пьесу Юкио Мисима, ради него брали театр приступом девочки-подростки. Впервые за столетие оннагата Кабуки стал звездой поп-культуры.

В феврале, после каомисэ в Минамидза, я впервые увидел выступление Тамасабуро в театре Симбаси Эмбудзё в Токио, где он исполнял танец «Саги Мусуме» («Девушка-цапля») – «Лебединое озеро» Кабуки. В этом танце молодая девушка представляется белой цаплей на снегу. Сменяя костюмы – с белого на сиреневый, с сиреневого на красный – она проходит через стадии детства, взросления и первой любви. Но избранник разбивает ее сердце – на ее крыле (или рукаве) появляется рана. Она сходит с ума и начинает кружиться на снегу. В конце она взлетает на постамент, покрытый красной материей, на ее лице проступает страдание и ярость, и она застывает в финальной позе.

Начало танца было тихим. Саги Мусуме, одетая в белоснежное кимоно, с белым капюшоном на голове, медленно поворачивалась к центру сцены, ее движения были настолько плавными и идеально контролируемыми, что она выглядела как мраморная статуя. Хотя Тамасабуро все еще не показал своего лица, он сразу смог передать ощущение покоя, сумерек и покрытого снегом мира. Капюшон спал, открыв чистое и ослепительно белое лицо ангела. Зрители ахнули – это была необычная оннагата. Красоту Тамасабуро невозможно было описать, она была схожа с природным явлением – с радугой или с водопадом. В конце, когда ее длинные волосы стали спутанными, Саги Мусуме взобралась на красную платформу с волшебным посохом в руке, словно стародавняя шаманка, призывающая ярость небес. Зрители рыдали.

Капюшон спал, открыв чистое и ослепительно белое лицо ангела. Зрители ахнули – это была необычная оннагата.

После представления друг мастера Кайка отвел меня в гримерку Тамасабуро. Без макияжа Тамасабуро оказался высоким и худым молодым человеком, который выглядел как любой незнакомец, присевший рядом с вами в метро. В отличие от своего печального женственного сценического образа он был прямолинеен, весел и обладал прекрасным чувством юмора. Тогда ему было двадцать семь лет, он был старше меня на два года.

Кабуки, сохранившееся почти без изменений наследие феодального прошлого Японии, находится в распоряжении нескольких семей. Актеры получают роли в зависимости от положения в иерархии фамилий, словно бароны или графы, ждущие наследства. Актеры, не рожденные в семьях Кабуки, обречены провести жизнь, играя роли куроко – облаченных в черное слуг, по идее не видимых для зрителей и появляющихся на сцене лишь для перестановки декораций или разглаживания костюмов. В лучшем случае они могут попасть в ряд исполнителей ролей горничных или прислуги. Но порой безродному актеру удается войти в эту иерархию, и таким актером стал Тамасабуро.

Хотя он и не был рожден в семье актеров Кабуки, Тамасабуро начал танцевать уже в четыре года. В шесть лет его усыновил актер Кабуки Морита Канъя XIV, и он начал играть первые детские роли под именем Бандо Кинодзи. С тех пор он посвятил все свое время сцене и закончил лишь полную среднюю школу. Когда я встретил Тамасабуро, он только что вернулся из Европы, и ему просто не терпелось поговорить с кем-нибудь о мировой культуре. Я только что закончил Оксфорд и казался ему самым подходящим кандидатом. Я же, после недавнего просмотра Саги Мусуме, был все еще под впечатлением от его гениального выступления и хотел задать множество вопросов о японском театре. Мы вмиг завязали разговор и вскоре стали друзьями.

С тех пор я начал пренебрегать Оомото и искал любую возможность сесть на поезд до Токио, чтобы увидеть представление Кабуки. Дзякуэмон и Тамасабуро дали мне пропуск за кулисы, а Кансиэ, приемная мать Тамасабуро, была мастером искусства Нихон Буё (японского танца), так что я мог наблюдать за ее репетициями. Таким образом я провел в театре Кабуки почти пять лет.

Мне кажется, что Кабуки гармонично сочетает в себе чувственность и ритуал, являющиеся двумя полюсами японской культуры. С одной стороны, в нем воплощена сексуальная раскрепощенность Японии, которая породила бурный укиё (изменчивый мир) эпохи Эдо – куртизанок, яркие гравюры, мужчин, переодетых в женщин, женщин, переодетых в мужчин, «праздники голых», богато украшенные кимоно и т. д. Это напоминание о влиянии древней Юго-Восточной Азии на Японию, которое сближает ее скорее с Бангкоком, нежели с Пекином или Сеулом. Иезуиты, совершавшие путешествия из Пекина в Нагасаки в конце XVI века, упоминали в письмах о различиях между пышными костюмами японцев и скромными одеяниями простолюдинов Пекина.

В то же время в Японии наблюдается стремление к чрезмерному украшательству, дешевому сладострастию, слишком откровенному, чтобы быть искусством. Поняв это, японцы отвернулись от чувственности. Они навели глянец, умалили буйство и попытались вернуть искусство и саму жизнь к их чистой сущности. Из такой реакции появились ритуалы чайной церемонии, драма Но и дзэн-буддизм. История искусства Японии показывает нам, как эти две тенденции боролись друг с другом на протяжении веков. В позднем периоде Муромати особо ценились великолепные золоченые ширмы, но с появлением чайных мастеров стали популярны темные и неровные чаши для чая. В конце периода Эдо в моду вновь вошли куртизанки и дома наслаждений.

В то же время в Японии наблюдается стремление к чрезмерному украшательству, дешевому сладострастию, слишком откровенному, чтобы быть искусством. Поняв это, японцы отвернулись от чувственности.

Война продолжается и по сей день. Тут есть вульгарные залы патинко и ночные порнографические фильмы на телевидении, но есть и реакция против этого, которую я называю «процесс стерилизации» – тенденция засыпать каждый сад белым песком и строить все здания из простого бетона и гранита. Кабуки же удается соблюдать баланс. Он начался как популярное искусство, богатое юмором, живыми эмоциями и сексуальностью. В то же время после сотен лет он приобрел утонченность, так что в его сексуальности появилась некая «остановка» – момент созерцательного спокойствия, который является настоящим достижением японской культуры.

Кабуки, как и любой другой театр, является миром иллюзий. Его искусно отделанные костюмы, грим и ката (предписанные «формы» движений) делают Кабуки возможно самым иллюзорным театром. Когда элегантная придворная девушка снимает макияж, перед вами предстает бизнесмен из Осака. Однажды я работал переводчиком для Тамасабуро и один англичанин спросил его: «Почему вы захотели стать актером?» Тамасабуро ответил: «Потому что я мечтал о мире красоты, который был так далек от меня». Я тоже был очарован этим неуловимым миром иллюзии.

В пьесе «Ирия» есть сцена, в которой женщина по имени Мититосэ встречает своего возлюбленного после долгой разлуки. За ее самураем охотится полиция, но он идет по глубокому снегу, чтобы повидаться с ней. Он ждет перед раздвижными дверями фусума. Услышав его шаги, она выбегает в комнату и бросается ему на грудь. Когда Тамасабуро играл роль Мититосэ, мы сидели с ним за сценой, прямо перед драматическим выходом героини. Тамасабуро разговаривал о чем-то будничном и выглядел совсем не по-женски – он был обычным мужчиной, хотя и в полном сценическом костюме. Когда пришло его время выйти на сцену, он встал, рассмеялся, сказал: «Ну что же, вот и мой выход!», и вышел к фусума. Тамасабуро поправил свой костюм, раскрыл фусума и в ту же секунду превратился в красотку с гравюр укиё-э. Нежным голосом, который тронул всех зрителей, он воскликнул: «Аитакатта, аитакатта, аитакатта вай на!» – «Я скучала по тебе, я скучала по тебе, я так скучала по тебе!» Мир иллюзий просочился в реальность через створки фусума.

Иллюзии, которых добиваются декораторы Кабуки, выделяются особой утонченностью. Ханамити («тропа цветов») среди зрителей – один из самых знаменитых примеров. Актеры выходят на сцену и покидают ее по этому пути. В отдалении от действа на главной сцене актер, вступивший на одинокую тропу ханамити, может показать всю глубину своей роли. Например, пьеса «Кумагаи Дзинья» («Военный лагерь Кумагаи») – это традиционная история о гири-ниндзё (конфликт между долгом и чувством). Кумагаи должен убить собственного сына и выдать его голову за голову сына своего сюзерена. Он успешно обманывает врага, но в печали Кумагаи бреет голову и превращается в аскета, сходя со сцены по ханамити. Когда Кандзабуро XVIII играл Кумагаи, он вкладывал столько личного отчаяния в эту роль на пути ханамити, что «Кумагаи Дзинья» казалась антивоенным представлением, а не простым противопоставлением ниндзё-гири.

Иногда кажется, что драматургия Кабуки символизирует саму жизнь. Примером этого является даммари или пантомима, в которой все персонажи одновременно и безмолвно выходят на сцену. Будто бы двигаясь в полной темноте, они идут медленно, не замечая присутствия других: они сталкиваются и роняют вещи, которые затем поднимает кто-то другой. Даммари вызывает жуткое ощущение, которое может и не относиться к определенной постановке. Наблюдая за сценами даммари, в которых мужчина поднимает письмо, оброненное его возлюбленной, или в которых два человека ищут друг друга, не замечая, что они совсем рядом, ты видишь образ слепоты человеческого существования. То, что кажется лишь еще одним эксцентричным элементом драматургии Кабуки, на самом деле раскрывает глубокую истину о человеке.

Иногда кажется, что драматургия Кабуки символизирует саму жизнь.

Почему японская драматургия достигла таких высот? Я рискую сильно упростить реальность, но мне кажется, что это случилось потому, что в Японии внешнее ценится выше внутренней сути. Отрицательное влияние такого подхода в современной Японии можно видеть на многих примерах. Например, фрукты и овощи в японских супермаркетах идеальны по форме и цвету, будто они сделаны из воска, но у них совсем нет вкуса. Примат внешнего можно проследить в конфликте между татэмаэ (официально принятая позиция) и хоннэ (настоящее намерение), отмечаемом в бесчисленных книгах о Японии. Если вы вникнете в дебаты в японском парламенте, то сразу увидите, что там предпочтение отдается татэмаэ. Несмотря на это, упор на внешние проявления имеет и положительные черты – так невероятная драматургия Кабуки произошла как раз от любви к внешним эффектам.

Хотя я узнал многое о драматургии Кабуки, самым удивительным для меня стало умение актеров запечатлеть и подчеркнуть эмоцию одного мгновения. Примером этого умения является момент миэ, когда актеры встают в драматическую позу, скашивают глаза и разводят руки. Но то же самое можно сказать и о многих других позах ката в Кабуки. Например, бывают сцены, в которых два человека ведут повседневный диалог, затем одна деталь разговора раскрывает персонажам настоящие чувства собеседника. В этот миг действие останавливается, актеры застывают, и со сцены доносится стук деревянных трещоток: «Баттари!» Потом два персонажа вновь начинают разговаривать, как будто ничего не произошло. Но в момент удара трещоток все изменилось. В то время, как другие театры мира стараются соблюсти связанность действия, Кабуки заостряет внимание на важности моментов начала и конца, конца и начала.

То же можно сказать и об эмоциях, проступающих на лицах зрителей Кабуки. На западном представлении или концерте публика вежливо ожидает конца действия, чтобы аплодировать исполнителям. Хлопать между частями симфонии считается большим невежеством. Здесь, напротив, зрители показывают свое восхищение, выкрикивая яго (личные имена) актеров в самые важные моменты представления. Когда действие заканчивается, они просто встают и идут к выходу.

Выкрикивание яго – это само по себе искусство. Зрители не просто выкрикивают имена актеров, а ждут определенного момента. Новичков можно узнать по несвоевременным выкрикам. Обычно в зале присутствует группа пожилых знатоков искусства яго, которых называют омуко (в дословном переводе «мужчины в черном»). Чаще всего они занимают места на балконе, где я сидел во время моего первого каомисэ. Оттуда они выкрикивают такие яго, как «Яматоя!», если на сцене играет Тамасабуро, или «Накамурая!» во время выступления Кандзабуро. Они могут разнообразить свой репертуар, восклицая «Годаймэ!» («пятое поколение!»), «Горёнин!» («вы двое!») или «Маттемасита!» («Я ждал этого!»). Помню, как я смотрел выступление великого оннагата Утаэмона, который в возрасте семидесяти лет играл знаменитую куртизанку Яцухаси. В ключевой момент, когда Яцухаси поворачивается к следующему за ней крестьянину и одаривает его улыбкой, которая разрушит всю его жизнь, один из омуко воскликнул: «Хякуман дору!» («Миллион долларов!»).

Зрители не просто выкрикивают имена актеров, а ждут определенного момента. Новичков можно узнать по несвоевременным выкрикам.

Я кричал в театре лишь один раз, в начале моего увлечения Кабуки ради Кунитаро. Его яго звучал так: «Ямадзакия». Я долго практиковался и затем в нужный момент закричал так хорошо, как только мог, с моего места на балконе: «Ямадзакия!» Это было непросто. Время выкриков настолько важно, что актеры сверяются с ними, чтобы выдержать ритм представления. Однажды я видел, как репетирующий Тамасабуро в самый важный момент остановился, прошептал: «Яматоя» и возобновил свой танец.

Сосредоточение на «настоящем моменте» характерно для всей культуры Японии. В китайской поэзии повествование начинается с цветов и рек, а затем внезапно переносится на девятое небо или взлетает на драконе на гору Куньлунь, где живут бессмертные. Темой японских хайку является обычный момент, как в знаменитом стихотворении Басё: «Старый пруд! Прыгнула лягушка. Всплеск воды» (пер. Т. И. Бреславец). Лягушка прыгает в пруд, а не на небеса. Тут не встретишь небожителей, лишь «всплеск воды». С помощью краткости хайку и вака Япония создала неповторимые литературные формы. С другой стороны, в истории японской литературы практически не найти длинных повествовательных поэм. Точнее, длинные поэмы создавались, словно бусы из отдельных жемчужин, как например рэнга (соединенные стихотворения вака).

Я заметил, что эта «культура момента» влияла и на сферу недвижимости, в которой я позже нашел работу в Токио. Существует великое множество четких правил застройки, но общий дизайн здания и его эстетическое соотношение с улицей или линией крыш полностью игнорируется – в результате постройки выглядят неопрятно, убого и уродливо. Ужасное состояние шоссе также связано с мышлением в духе рэнга – не существует общего плана строительства, лишь нанизывание одного годового бюджета на другой, благодаря чему дорога строится по кусочкам.

Кабуки не является исключением. Композиция элементов сюжета почти всегда странная, повествование часто «перепрыгивает» с одной сцены на другую. Зрители, ожидающие драматической завершенности, разочаровываются в Кабуки. Моим друзьям, любящим логику, не нравится этот театр. Но делая акцент на глубине преходящего момента, Кабуки создает атмосферу напряженного ожидания, которая редко возникает в других театрах. Тамасабуро однажды сказал мне: «В обычной драме история разворачивается постепенно. Это так скучно! Прелесть Кабуки заключается в невероятных логических перескоках».

Кабуки, как и все в Японии, разрывается между полюсами утонченности и гедонизма. Здесь гедонизм представлен элементами кэрэн (акробатические трюки), а утонченность – отточенной грацией актеров. Сегодня представления обязательно включают в себя несколько смен костюмов, полеты актеров, прикрепленных веревками к балкам, и водопады прямо на сцене. Популярность кэрэн – признак болезни, поразившей все традиционные искусства Японии. Но при взгляде на медленно умирающую дикую природу Японии ситуация с театром не кажется столь фатальной. На самом деле последние двадцать лет Кабуки переживает ренессанс, а театры быстро распродают билеты на представления. Но театр Кабуки никак не соотносится с современной жизнью японцев, что может стать причиной его бед. Актеры, поющие на сцене о светлячках или осенних кленах, отсылают к полумифическим образам, ведь вся страна засажена кедрами.

Сегодня представления обязательно включают в себя несколько смен костюмов, полеты актеров, прикрепленных веревками к балкам, и водопады прямо на сцене.

Такие актеры, как Дзякуэмон и Тамасабуро, проводят многие часы, обсуждая точный оттенок фиолетового с мастерами по окраске кимоно, или цвет, который использовал актер Кикугоро VI («Великий Шестой»), или стандарты моды периода Эдо. Некоторые старые сценические работники, не связанные с актерскими семьями и потому не имеющие доступа к главным ролям, стали знатоками всех мелочей Кабуки. Во многих случаях именно эти люди, а не актеры на сцене, сохраняют традиции театра. Из бесед с ними вы узнаете не только о костюмах Кикугоро VI, но и о модных тенденциях, существовавших до него.

Примером такого человека является старый слуга Тамасабуро – Ягоро, которому сейчас около восьмидесяти лет и которого Тамасабуро получил «по наследству» от своего приемного отца Канъя. Ягоро исполнял главные роли в молодости, когда он выступал с маленькой труппой, путешествовавшей по стране. Когда после Второй мировой войны Япония начала следовать западным тенденциям, такие маленькие труппы распались и присоединились к большим театрам. «Великий театр Кабуки», известный зрителям сегодня, насчитывает из нескольких сотен актеров (и их ассистентов), проживающих в Токио. Хотя он и зовется «великим», этот театр – лишь тень Кабуки былых времен, в котором были задействованы тысячи актеров, игравших во всех провинциях. Ягоро – представитель последнего поколения, видевшего обширный мир Кабуки.

Ягоро заходит в гримерку после представления и с улыбкой на лице садится рядом с мастером. Тамасабуро спрашивает: «Что ты думаешь об этом, отец?» (актеры обращаются друг к другу как к старшим братьям, дядям и отцам). Ягоро отвечает: «Великий Шестой использовал серебряный веер из-за того, что он помогал ему подчеркнуть свой небольшой рост. А вот вам такой не подойдет. Возьмите золотой, как делал в свое время Байко». Вот так передается знание от одного актера другому.

Но какой прок от этих тонкостей, когда вы выступаете перед публикой, чей уровень знания о кимоно можно сравнить с американским? Небольшие детали остаются незамеченными, и зрители следят лишь за впечатляющими моментами вроде кэрэн.

Еще одной проблемой Кабуки стал разрыв между поколениями. Обучение актеров, включая тех, кто пришел в театр вместе с Тамасабуро, было очень сложным. От учеников требовалась целеустремленность. Дзякуэмон рассказывал мне, как он запоминал нагаута (длинные повествовательные тексты), распевая их в поезде по пути в театр. Однажды поезд внезапно остановился, и он понял, что все пассажиры уставились на него, громко певшего в создавшейся тишине. В те дни Кабуки был более популярен и менее формален, так что зрители знали и требовали от актеров большего. Омуко кричали «Дайкон!» («Большая редиска!») плохим актерам, что портило их репутацию. Теперь никто не кричит «дайкон», а публика завороженно сидит, сложив руки на коленях, одинаково наблюдая за игрой как плохих, так и хороших актеров. Молодые актеры, рожденные в театральных семьях, легко получают роли. Тамасабуро однажды сказал: «Коммунизм был ужасным периодом для России, но он произвел на свет великих танцоров балета. Чтобы стать мастером, за твоей спиной должна стоять Москва».

Еще одной проблемой Кабуки стал разрыв между поколениями. Обучение актеров, включая тех, кто пришел в театр вместе с Тамасабуро, было очень сложным.

После того как я начал ходить на представления Кабуки, я также открыл для себя нихон буё (японский танец) и симпа (драма в стиле периода Мэйдзи). Я понял, что «великий театр Кабуки» – лишь верхушка айсберга, ведь другие искусства, соединенные в Кабуки, существуют и сами по себе. Тут есть и постоянные репетиции под названием кай («собрания») танцоров нихон буё, артистов, читающих нагаута (тексты песен) и коута (короткие стихотворения), музыкантов, играющих на сямисэне, и многое другое.

Хотя иностранцы часто посещают представления Кабуки, я почти ни разу не видел приезжих на этих открытых репетициях. Но мир нихон буё шире Кабуки, так как он включает в себя десятки разных стилей, десятки тысяч наставников и миллионы студентов. В нем есть и множество знаменитых танцовщиц, словно во времена Кабуки до прихода оннагата. Среди них была звезда Такэхара Хан, превратившаяся из гейши из Осака в главную наставницу искусства дзасики-маи (бук. «танец в гостиной») – утонченного танца, который зародился в личных комнатах домов гейш. Если включить в Кабуки такие танцевальные стили, как фудзима-рю, а также многочисленные вариации дзасики-маи, кё-маи (танец Киото) и даже энка (современный популярный танец), то можно провести всю жизнь, наблюдая за нихон буё.

Когда Фортуна запланировала мое знакомство с миром Кабуки, она ввела меня не только в чайный домик «Кайка» и гримерку Тамасабуро, но также сдружила с человеком по имени Фабиан Бауэрс. Фабиан совершил путешествие по Японии, будучи студентом, еще до начала Второй мировой войны, и влюбился в Кабуки. Он проводил день за днем на балконе театра, учась искусству омуко. Ему особенно нравился актер довоенного периода Удзаэмон.

Во время войны Бауэрс служил переводчиком и адъютантом у генерала Дугласа МакАртура. В конце войны МакАртур послал Фабиана в Японию, чтобы тот успел подготовить все к приезду генерала. Так что когда Фабиан и его группа прибыла на воздушную базу Ацуги, то они стали первыми солдатами противника, ступившими на землю Японии. Несколько японских чиновников и журналистов нервно ожидали их прибытия, пытаясь просчитать первые действия американцев. Но когда Фабиан подошел к журналистам и спросил: «Скажите, а Удзаэмон еще жив?», то напряжение сразу спало.

После войны все «феодальные» традиции были запрещены американскими оккупационными властями, и Кабуки с его историями о доблестных самураях также попали под запрет. Но когда Фабиан добился назначения на пост театрального цензора, он начал восстанавливать Кабуки. Позже он получил награду от императора за свою типа «роль в истории Японии». Повидав величие довоенного Кабуки и еще в молодости познакомившись с послевоенными звездами театра Байко, Сёроку и Утаэмоном, Фабиан приобрел невероятные познания о Кабуки.

В наше время Кабуки претерпел сильные трансформации. Конечно, это вид искусства продолжает свое существование, но мы никогда больше не увидим таких актеров, как Утаэмон и Тамасабуро. Мне и Фабиану посчастливилось увидеть Кабуки со стороны, не доступной для иностранцев, и такая удача, возможно, никогда больше не повторится. Мы надеемся, что сможем написать об этом книгу для будущих поколений.

Но мы с Фабианом сильно расходимся во мнениях по любому вопросу. Например, я не большой фанат исторических пьес Кабуки, таких как «Тюсингура» («Сорок семь самураев»). Многие из них включают в себя истории типа «ниндзё-гири», но я предпочитаю более интересные темы. Для зрителей прошлого, ориентированных на фанатичное следование своим начальникам, эти истории о самопожертвовании ради господина были очень трогательны – ведь для японцев, работавших чиновниками или служивших в армии, это были повседневные истории. В пьесе «Тюсингура» есть момент, когда сюзерен совершает харакири и медленно умирает, а его любимый слуга Юраносукэ опаздывает. Наконец Юраносукэ появляется на сцене и видит, как его хозяин умирает со словами: «Ты опоздал, Юраносукэ». Юраносукэ смотрит ему в глаза и понимает, что должен отомстить за страдания своего господина. Я видел, как пожилые зрители рыдали во время этой сцены. У людей, которые выросли в спокойной, богатой и современной Японии, включая меня, столь экстремальное самопожертвование не вызывает сильных эмоций. Но Фабиан настаивает, что эти исторические пьесы заключают в себе суть Кабуки. Он также утверждает, что уродливые старые женщины, которых я запомнил в детстве, являются главными персонажами оннагата, а красота Тамасабуро и Дзякуэмона слишком вызывающа, даже «еретична».

У людей, которые выросли в спокойной, богатой и современной Японии, включая меня, столь экстремальное самопожертвование не вызывает сильных эмоций.

Мы особенно часто спорим по поводу оннагата, и из-за этого я задаюсь трудным вопросом о том, кем же являются оннагата. Очевидна их связь с травести-шоу. Желание увидеть представление переодетых мужчин существует во всем мире и находит воплощение как в английской пантомиме, так и в передвижных театрах Индии. В Китае и Японии первые шоу с переодеваниями превратились в искусство. Дан (китайские оннагата) исчезли практически полностью (хотя сейчас они возрождаются) не потому, что публика потеряла интерес, а из-за чудовищного удара, нанесенного традиционному театру культурной революцией. Традиция дан ослабла, и потому ее сложно восстановить. Но Японии удалось избежать потрясения культурной революции, так что традиция переодеваний смогла выжить только здесь.

Став формой искусства, оннагата сосредоточилась на романтических, а не шутливых элементах, на женском духовном, а не на телесном начале. Вот почему Фабиан так ценит оннагата: их старость и уродливость дает возможность сосредоточиться на самом искусстве, не замутненном простой обаятельностью. Он говорил так: «Искусство старых актеров Кабуки похоже на морскую воду, которая долго стояла на солнце. Когда актеры стареют, все больше воды испаряется, и она становится все более и более соленой. В конце остается лишь самая суть – или соль».

Из-за тщательного сохранения деталей старого уклада жизни пьесы Кабуки можно расценивать как «живой музей». Как зажигать андон (бумажный напольный фонарь), открывать фубако (лакированый ящичек для писем), закалывать волосы кандзаси (заколками), раскрывать свитки – все это, вместе с другими бесчисленными техниками, находится в арсенале умений актеров Кабуки. Крои кимоно, магазины и дома, предписанные движения рук и ног, различные поклоны, вариации смеха, этикет самураев и многие другие аспекты японской культуры, существовавшие до знакомства с западной культурой, нашли отражение в зеркале Кабуки. Кабуки – это воплощенная ностальгия по давнему прошлому. Я не могу припомнить ни одного театрального искусства, которое бы так подробно документировало жизнь прошлого.

Из-за тщательного сохранения деталей старого уклада жизни пьесы Кабуки можно расценивать как «живой музей».

В свете модернизации, которая охватила современную Японию, мир Кабуки кажется особенно важным. Конечно, больше не существует фубако или кандзаси (кроме как в форме сувениров в туристических магазинах Киото), но исчезновение этих вещей прошло так же незаметно, как и исчезновение турнюров или дамских зонтиков от солнца на Западе. На Западе скорая модернизация не смогла истребить все остатки прошлого, но в Японии города и пригороды были закатаны в асфальт. Даже деревья и рисовые поля быстро исчезают из повседневного окружающего мира. Блаженный мир прошлого продолжает жить лишь в Кабуки.

Второстепенные актеры стучатся в гримерки мэтров и вползают туда на коленях, чтобы официально поприветствовать наставников и попросить их пожелать им удачи перед выступлением. Актеры обращаются друг к другу с помощью титулов, которые покажутся странными современному человеку. Например, «вакаданна» («молодой господин») предназначается для актеров вроде Тамасабуро. («Данна» или «господин» – титул, закрепленный за исполнителями главных мужских ролей, но как бы не был стар оннагата, он навсегда остается «молодым господином».) Каждая комната за кулисами украшена растяжками с эмблемами актеров, как в дворянской геральдике. В театре постоянно происходит обмен подарками – веерами, полотенцами для рук или свертками ткани, и все это имеет свое особенное значение. Это поистине феодальный мир, далекий от жизни простых смертных. Однажды я рассказал Тамасабуро о моем страхе пройти за кулисы и был удивлен, когда он ответил: «Я и сам боюсь!»