книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Дана Делон

Непрожитая жизнь

Моей тете Валерии! Спасибо тебе за все! Люблю тебя до Луны и обратно!

Глава 1

Микаэль

Открываю глаза. Закрываю. Вновь открываю и опять закрываю. Мечтаю. Когда же наступит миг, тот самый миг, когда я больше не смогу выполнить это простое действие? Я представляю, как смотрю на себя сверху, и мои глаза закрыты. Они не открываются. Они просто закрыты. Покой написан на моем лице. Час пробил, теперь мое тело будет лежать без всякого движения, и я больше не буду его рабом. В комнату заходит мама, я чувствую запах ее духов и слышу тихие шаги. Я не открываю глаз. Я сплю. Так легче – проспать весь кошмар и всю боль. Я верю в жизнь после смерти, в другие миры и Вселенную. Еще я верю, что был создан для чего-то другого. Не для этого мира. На этот мир во мне обнаружили аллергию под названием «рак». Четыре года назад моя жизнь перевернулась…

Мама уходит. Я открываю глаза и сажусь. Это движение забирает почти все мои силы. Место, где я нахожусь, – это то ли больничная палата, то ли моя комната. Оно не похоже на комнату семнадцатилетнего парня из-за медицинской техники и огромного количества лекарств на тумбочках и столах. Оно не похоже и на палату из-за синих занавесок и моей мебели. Иногда я задумываюсь: что я чувствую к этому месту? Мама хотела, чтобы лечение проходило на дому, она считает, что дома человеку комфортнее, уютнее, спокойнее. Дом? Что такое дом? Я не ощущаю себя дома. Я ощущаю себя никак и никем. Депрессия? Чертовски верно.

Тянусь к компьютеру и захожу в Фейсбук. Страничка этой девочки все еще открыта, но новых постов нет. Уже три дня молчания – и я испытываю нехватку. Нехватку ее иронии и чувства юмора. Обычно она не молчит так долго, обычно она пишет по посту в день. Кликаю на фотографию профиля. Девочка на ней улыбается, и ее глаза блестят. То ли голубые, то ли зеленые, они ярко горят на фоне длинных черных волос. Мне нравится этот контраст. Мне нравятся ее губы и форма носа. Я бы даже назвал ее красивой. Я бы даже добавил ее в друзья и написал ей. У нас много общего – музыка, фильмы, книги. Нам было бы о чем поговорить и что пообсуждать. Я бы дарил ей красивые букеты и водил в кино. Встречал после школы и покупал сладости. Я бы хотел планировать с ней каникулы, познакомить ее со своей семьей и быть с ней. Но все это возможно лишь в другой жизни или на другой планете. Со злостью закрываю крышку ноутбука. Глубоко вдыхаю, хотя делать это больно – но больно делать абсолютно все, – ложусь и замираю. Не шевелюсь, погружаюсь в некую прострацию между сном и реальностью. Стараюсь заглушить злость, бушующую в душе. Не получается. Внутри меня один за другим взрываются вулканы. Хочется кричать, рвать и метать. Но я не могу, слишком сильную боль вызывает любое мое движение. Вдох, выдох. Вспоминаю ее улыбку и успокаиваюсь. Осторожно поднимаюсь. Нужно принять обезболивающее, но это потом. Я тянусь к компьютеру. Открываю крышку, жду, пока перезагрузится ее страничка. И… Она пуста. Две секунды полного непонимания. Вновь перезагружаю страницу, но результат тот же. Страница пуста. Нет ни одного поста. Ни одного. Я смотрю на время: прошел час. За этот час она удалила все, что помогало мне улыбаться. Все, что дарило новые эмоции в течение последних трех месяцев. Удалила все полностью, без остатка. Вновь хлопаю крышкой и нажимаю на красную кнопку. Обезболивающее попадает в кровь и забирает с собой всю боль. Всю – и во мне остается лишь пустота.

Леа

«Хотите произвести очистку души от дерьма? Начните со страницы в Фейсбуке. Не знаю, почему и как это работает. Но удаление собственных постов, которые казались вам воплощением гениальнейших мыслей человечества, наверняка поможет успокоиться. Часа на два. А может, и меньше. А потом вы будете так же продолжать метаться, не зная, куда деться от гнева и печали. Давайте назовите меня подростком, который принимает все слишком близко к сердцу. Который преувеличивает масштаб катастрофы и вообще склонен фантазировать и надумывать проблемы там, где их нет. Так же проще. Смотреть на нас как на не понимающих жизнь дураков, свысока наблюдать за нашей глупостью. Ведь взрослые такие умные… Вы ведь умные? Три дня назад меня использовал парень, лишил девственности, бросил. А сегодня утром сосался с моей лучшей подругой прямо у меня перед носом. Пустяки? Вообще никчемная выдуманная проблема? Даже не знаю, что хуже. То, что он сделал это на спор, или что я – такая наивная дура. Или, возможно, тот факт, что все это произошло в День влюбленных? Вопрос риторический и не требует ответа. И вообще, знаете что? Пошли вы все на фиг! И заберите с собой этот кусок дерьма, в который я умудрилась влюбиться. Да, именно влюбиться. Разве первая любовь не должна быть чем-то прекрасным? Вы ведь умные, вы должны знать. И не надо врать. Я сейчас скажу вам правду. Слушаете? Я вам скажу правду, и звучит она так: все первые разы просто полный отстой. Во время первого поцелуя я не могла понять, что вообще происходит и зачем люди топят друг друга в слюне. Во время первого секса мне хотелось орать на Господа Бога: „Почему, черт бы тебя побрал, мне так больно?“ О первой моей любви и говорить нечего. Ею оказался парень, который стал со мной встречаться, потому что поспорил с друзьями, что порвет меня в течение трех месяцев. Романтично, воздушно, любовно. Вишенкой на торте оказался тот факт, что все это время он тайно встречался с моей лучшей подругой, которая помогала ему в его „миссии“. Что должно быть в голове у девушки, которая помогает своему парню переспать с другой? Я вот тоже задалась этим вопросом, а ответ прост: эта девушка меня тихо ненавидела и мечтала сделать мне очень больно. Самое отвратительное – у нее это получилось. Мне больно. Боль разрывает меня изнутри, и к глазам подступают слезы. Я моргаю, стараюсь выровнять дыхание и заглушить истерику в зародыше. И мне это удается. Я не буду плакать в школе. Эти любопытные и сочувственные взгляды, перешептывание за моей спиной. Они не увидят моих слез.

Вы спросите, что за дешевый сценарий? Скажете: „Девочка, очнись! Такого не бывает в реальной жизни. Ты пересмотрела подростковых сериалов“. Я бы тоже так ответила, не будь все это моей собственной жизнью. Тогда вы пожалеете меня и скажете: „Иди, деточка, домой, поговори с мамой“. А что, если дом – это не дом, а просто место, где я ночую? А что, если мама – это не мама, а женщина, которая меня родила? И что, если я живу с отчимом, который мечтает, чтобы мне исполнилось восемнадцать, и я свалила из ЕГО дома? „Где твой папа?“ – спросите вы. Ответ: „Я не знаю“. Устраивает? Я знаю, кто он. Знаю, что у нас одинаковые глаза и волосы. Еще знаю, что не вижусь с ним с двух лет и не имею понятия, где он в данный момент и с кем. А еще я точно знаю, что никому не нужна. Вы сейчас опять начнете говорить о подростковых гормонах. О том, что мне всего шестнадцать и я слишком остро реагирую. Но мне какая разница? Ведь то, что я чувствую, – полнейшее одиночество, боль и пустота, не знающая границ».

Перечитываю написанное. Хотите выговориться – напишите. Но публиковать не обязательно. Яростно жму на кнопку «Удалить». Сначала просто исчезают буквы, затем целые слова, после не остается ничего. Просто белое пространство. Мы с ним чем-то похожи. В моей душе сейчас тоже пусто. Я бы даже сказала – стерильно чисто.

Рафаэль

Яростный стук в дверь будит меня. Мама входит без разрешения, и каждый ее шаг тяжелыми ударами отдается у меня в голове.

– Ты проспал школу, а вчера вернулся поздно в стельку пьяный.

Я не открываю глаз. Я знаю, она смотрит на меня своим убийственным взглядом. Сейчас она скажет, что не собирается такое терпеть.

– Я не собираюсь такое терпеть.

Мои губы расползаются в легкой ухмылке.

– Я сказала что-то смешное? – В ее голосе звучит сталь.

И я знаю: если я сейчас перегну палку, все закончится истерикой, слезами, криками, мольбами о жалости. Поэтому я сажусь и открываю глаза. Они болят от солнечного света. Голова гудит, но я делаю усилие над собой и смотрю прямо на нее:

– Вчера отмечали восемнадцатилетие подруги Пьера. Прости, я должен был предупредить, но телефон сел, а номера наизусть я не помню, ты же знаешь.

Она долго смотрит мне в глаза, будто пытаясь понять, говорю ли я правду. Был ли я с ее обожаемым Пьером или с другими идиотами, которых она отказывается называть моими друзьями. В конце концов она отворачивается и вздыхает, словно принимая свое поражение.

– Раз уж ты не идешь в школу, проведи день с Микаэлем, – шепотом просит она, – мне кажется, ему одиноко.

Я лишь киваю, и она уходит.

Микаэль… Мой брат-близнец, с которым мы были неразлучны. Микаэль, который лучше, умнее, спокойнее, а внешне – моя копия. Однако в его системе произошел сбой, и последние четыре года своей жизни он умирает от рака. Если в детстве нас не могли различить, то сейчас это не составит труда. Я достаю из-под тумбочки аспирин, встаю и тянусь к рюкзаку, который валяется на полу. Насколько я помню, там была вода. Запиваю и морщусь. Кажется, вода была несвежая, на вкус она отвратительна, но у меня так пересохло горло, что это не важно. Босиком, спотыкаясь о разбросанные вещи, бреду в свою ванную и долго стою под душем в ожидании, когда подействует таблетка. Микаэль – единственный человек на этой планете, который никогда не осудил меня. Никогда не пренебрег мною. И никогда не предал.

Выйдя из душа, я выбираю одежду и, посмотрев в зеркало, вижу нашу общую фотографию, приклеенную к рамке. На ней нам обоим по восемь лет, и мы совершенно не отличаемся, даже одеты одинаково. Разные у нас только взгляды: его умный и мой озорной. Вот и все различие. Как же тяжело понимать, что часть тебя умирает! И как тяжело дается осознание, что ты ничего не можешь с этим поделать. Тебе не остановить эту лавину – рано или поздно она накроет дорогого человека и унесет с собой. Понять и принять этот факт практически невозможно. День за днем ты просыпаешься с дырой в груди, с абсолютной пустотой внутри и понимаешь, что не убежишь от надвигающегося будущего и никак не изменишь его.

Выйдя в коридор, я направляюсь в комнату брата. Я никогда не стучу, просто открываю дверь и вижу его лицо. Глаза Микаэля закрыты, ноутбук валяется на полу. Не знаю, спит ли он по-настоящему или всего лишь притворяется. Я ложусь на коричневый кожаный диван, сунув руку под голову. Ну что, поспим вместе. Когда-то мы все делали вместе. Как же я люблю его, и как же я не хочу, чтобы он умирал! Безнадежный страх сменяется гневом. С тяжелым сердцем я закрываю глаза, стараясь уснуть. Но щемящая пустота не хочет оставлять меня. Она следует за мной в царство Морфея.

Глава 2

Микаэль

Брат спит на моем диване, и я точно знаю, он не притворяется. Его длинные волосы собраны в хвост. Грудь вздымается и опускается в беспокойном дыхании. Интересно, ему снятся кошмары? Я не бужу его, а внимательно всматриваюсь в каждый дюйм его тела. Он крепко сложен: тренировки по кикбоксингу дают о себе знать. Его майка задралась, обнажая левый бок и открывая моему взору угольно-черную надпись татуировки. Она свежая, до сих пор покрасневшая, с нее еще не сошла корочка. Мы близнецы, мы оба похожи на маму. Только он действительно на нее похож, а я похож на ракового больного. Он красивый. Черные волосы до плеч, здоровый цвет лица. А я – серый, бледный и никчемный. Я не завидую ему. Нет. Я счастлив, что он не проходит через то же, что я. Я счастлив, что он красивый, молодой, здоровый. Ведь он мой брат. Моя плоть и кровь. Если бы у меня был выбор, кому из нас достанется эта болезнь, я бы все равно выбрал себя. Самое смешное, я больше чем уверен, что он тоже предпочел бы взять страдания на себя. Только мне эта ноша под силу, а ему, пожалуй, нет. Я принял свою болезнь. Он бы не смог, он слишком любит жизнь и слишком полон страсти.

Рафаэль резко открывает глаза и смотрит прямо мне в лицо. Глаза у него темные, почти черные, в них не видно зрачка. У меня точно такие же глаза, только его опушены густыми ресницами, а мои ресницы уже давно поредели. Его глаза блестят, а мои тусклые. Вот и вся разница.

– Давно пялишься? – интересуется он. Голос его после сна звучит грубее обычного.

– Ты спал больше четырех часов, интересная была ночка?

Он ухмыляется и дерзко смотрит на меня. Вот это я люблю в нем больше всего на свете. Рафаэль – единственный человек на планете, который не смотрит на меня с жалостью.

– Не представляешь насколько. Мы были в клубе, и я ушел оттуда с двумя близняшками. И угадай что? Как только я рассказал им о тебе, о моем дорогом брате-близнеце, эти две крошки решили назначить нам второе свидание. Ну что скажешь? Ты, я и те близняшки? – он утрированно поднимает брови. – Кстати, тот факт, что у них настоящий четвертый размер, должен перевесить чашу весов в твоей голове.

– Перевесить в какую сторону? Я не люблю большую грудь.

– Это потому, что в одной постели с тобой еще не было большой груди, брат мой. Все дело в отсутствии опыта.

Его серьезный тон смешит меня, и я ухмыляюсь.

– Ты сказал им, что твой брат умирает от рака?

Повисает пауза. Не знаю, зачем я произнес это вслух. Но выражение боли на его лице заставляет меня пожалеть о сказанном.

– Извини, Раффи. Просто вырвалось.

Он быстро берет себя в руки и швыряет в меня диванной подушкой.

– Любишь, чтобы тебя жалели, да? Думаешь, если скажешь телкам: «Я умираю, трахнетесь со мной последний раз» – это сработает? – Наглая ухмылка на лице и озорные огоньки в глазах – в этом весь Рафаэль. – Не выйдет, братец, ты – чертов Мика Делион [1]. Львиная кровь. Девки дадут тебе без всякой бредовой истории о последних шансах.

Он вскакивает с дивана.

– Я чертовски голоден, пойду уничтожу все продукты и вернусь. А потом сделаю тебя в ФИФА.

Резкая смена темы, поспешный побег с моего дивана. Моя фраза уколола его больнее, чем мне хотелось.

– Вызов принят, – отвечаю я без особого энтузиазма. – Раф, не мог бы ты, пожалуйста, подать мне компьютер? – Мне нужно еще раз убедиться. Нужно еще раз зайти на ее страницу.

Рафаэль смотрит на меня как на больного. Как на больного на голову. Он делает так всякий раз, когда я с ним вежлив, и это немного меня смешит.

– Вот, возьмите, сударь, – произносит он, протягивая ноутбук и отвешивая мне легкий поклон головой.

– Клоун, – улыбаюсь я.

– А ты – маменькин воспитанный мальчик. «Рафаэль, бери пример со своего брата!» – с чувством говорит он, пародируя мамин голос.

С этими словами он закрывает за собой дверь. А я открываю ее страницу. Ее пустую страницу. Леа Санклер. Ноль постов. Ноль фотографий. Ноль интересов. Ноль информации. Что же с тобой случилась, Леа? Почему ты пытаешься стереть собственную жизнь? Стрелка зависла над кнопкой «добавить в друзья». Вдох. Выдох. У нас с ней сейчас есть что-то общее. Моя страничка тоже пуста. Только список бывших друзей, которые периодически пишут и интересуются, не подох ли я еще. Вдох. Выдох. Ты – умирающий парень. Ты не боишься смерти. Нет. Ты жаждешь ее и живешь в ее ожидании. Ты можешь умереть завтра или послезавтра и не боишься этого. Но тебя бросает в дрожь от одной мысли, что ты можешь добавить ЕЕ в друзья на Фейсбуке? Ты сам-то видишь весь идиотизм ситуации? А вдруг она отклонит заявку? А вдруг ты завтра не проснешься? Пальцы трясутся. Один клик. Нужен всего один клик. Но я не могу никак решиться. Чувствую, как капля пота течет по лбу. Просто один клик, Мика. Или еще одна упущенная возможность. Дверь внезапно открывается и, прежде чем я отдаю себе отчет в своих действиях, кликаю на «добавить в друзья». Я, черт меня подери, кликаю. Рафаэль вглядывается мне в глаза.

– Я слишком быстро вернулся?

– Нет, – быстро отвечаю я.

– Тогда почему у тебя такой испуганный вид, будто мама застала тебя за порно?

Я закатываю глаза.

– Ты просто придурок.

Он пожимает плечами.

– Ну что, готов к очередному проигрышу?

«Нет, не готов, – думаю я. – И ты даже не представляешь, насколько…»

Леа

Год назад мне пришла заявка в друзья от некого Микаэля Делиона. Что было весьма любопытно само по себе, ведь его страница была копией моей. Точно такой же пустой и безликой. Я добавила его со словами:

– Дай угадаю, ты тоже страшный?

Он оценил шутку.

– Не представляешь насколько, – был его ответ с подмигивающим смайликом. И вот уже целый год я как на привязи. Я жду его сообщений, жду его мыслей, слов, предложений. И когда я получаю очередное его послание, на моем лице появляется счастливая улыбка. Он стал мне другом в трудный период, и за это я безмерно ему благодарна. Мне нравилось общаться с ним инкогнито. Он не видел меня, он не знает, какая я. Он не знал, где я учусь, что я люблю, какие у меня интересы. Я совершенно новый для него человек. А мне как раз и хочется стать новой.

Толстовки, скрывающие фигуру. Лицо без макияжа. И обувь на плоской и только плоской подошве. Изменения кардинальные. За год из популярной красивой зазнайки я стала безликой серой мышью, которую не замечают в коридоре. И мне это нравится. Мне нравится, какая я. Я не хочу привлекать внимание, оно мне не нужно. С Микой я чувствую себя собой. Свободной собой. Как бы банально это ни звучало, но с ним я не должна соответствовать норме. Ему и только ему я могу без фильтра написать собственные мысли и, не перечитывая, отправить сообщение. И мне так любопытно его увидеть! Мне хочется посмотреть в глаза парню, с которым я общаюсь сутки напролет. Человеку, который знает все мои тайные страхи и переживания. Который читал о моих мечтах и надеждах. Человеку, чьи сообщения я жду с особой радостью. Я хочу увидеть парня, который стер все границы, и у которого потрясающая душа. Но мне так страшно. А что, если он не шутил, когда писал «не представляешь насколько». А что, если это не парень вовсе, а девочка? Какая-нибудь странная девочка, которой нравится притворяться мальчиком. Множество страшных вариантов всплывают в моей голове. Но я точно знаю: я не смогу спокойно вздохнуть, пока не увижу его. Я готова. Сколько раз я откладывала этот момент! Мне нужно было душевное общение, но сейчас – сейчас я хочу посмотреть, какие глаза у человека, с которым я мечтаю. С которым делюсь сокровенным и которому доверяю любые, даже самые маленькие и незначительные нюансы своей жизни. Трясущими руками я набираю текст: «Пришли мне свою фотографию». Простая просьба, но как много от нее зависит! Палец застыл над кнопкой «enter». Перечитываю свое короткое сообщение. Проверяю на ошибки четыре жалких слова. Закрываю глаза и опускаю палец на клавишу.

Все. Сообщение отправлено. Доставлено. Прочитано. Сердце бешено колотится в груди. Тук-тук. Такое ощущение, что оно сейчас взорвется от перенапряжения. Он начинает что-то писать. Я задерживаю дыхание. Мой собеседник останавливается. Я все еще не дышу. Жду. Проходит минута. Перед глазами темнеет. Две минуты. Я закрываю глаза и не шевелюсь. Секунды медленно текут одна за другой. И мне уже кажется, что он никогда не ответит. Вдруг сигнал, оповещающий о новом сообщении, взрывает тишину вокруг. Резко открыв глаза, я вижу. Я вижу фотографию. Селфи. На ней красивый брюнет средиземноморской внешности. Непослушные блестящие волосы доходят до плеч, взгляд черных глаз устремлен в камеру. Пухлые красные губы приоткрыты в улыбке. На левой щеке видна ямочка. Легкая щетина дополняет весь образ. Он сидит на кровати, а рядом на тумбочке стоят электронные часы, показывающие 22:43. Он сделал снимок две минуты назад. И я радуюсь. Я просто радуюсь. Вглядываюсь в глаза. Неужели эти потрясающие глаза принадлежат ему?

«Ты тоже пришли», – пишет он, возвращая меня в реальность. Я тянусь за телефоном, быстро делаю селфи и отправляю ему. Все. Я перешла Рубикон.

Рафаэль

В последнее время Мика проявляет особый, не свойственный ему энтузиазм. Это не может не радовать. Мама ходит счастливая, и вся атмосфера в доме из серой и безжизненной превратилась в радужно-разноцветную. Я захожу к брату в комнату. Он опять смотрит в комп и даже не замечает моего присутствия. Просто пялится, будто увидел приведение.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

Он вздрагивает. Поднимает голову и фокусирует на мне свой взгляд, не отводя глаз. Он продолжает смотреть, не моргая.

– Мика, – говорю я, – в чем дело?

Он моргает, хватает с тумбочки телефон и кидает мне.

– Сфоткайся, можешь?

Я присаживаюсь на другую сторону постели.

– А зачем?

Верчу телефон в руках, не глядя на брата. Жду ответа.

– Я делаю для мамы видео к нашему восемнадцатилетию, использовал детские фотографии, твоих взрослых маловато.

Я не говорю ему, что наш день рождения – второго апреля, а сейчас семнадцатое февраля. Я не говорю. Потому что не хочу знать, по какой именно причине он заранее готовит для нее подарок. Я просто поднимаю телефон и улыбаюсь в камеру счастливой улыбкой.

– Держи.

Он медленно забирает трубку, словно обдумывая что-то.

– Мама сказала, что ты с кем-то переписываешься, – решаясь нарушить тишину, говорю я. Мне не нравится выражение беспокойства на его лице.

– Да, – коротко отвечает он.

Повисает очередная пауза.

– С кем-то, кто тоже болеет раком? – спрашиваю я, чтобы как-то продолжить этот диалог.

Он поворачивает голову в мою сторону и смотрит прямо в глаза.

– По-твоему, я не могу общаться со здоровыми людьми? – он говорит шепотом, но этот шепот громче всякого крика.

– Я не это хотел сказать, я…

Он перебивает меня.

– По-твоему, у меня нет никаких других интересов, кроме обсуждения своей скорой смерти?

– Мика, – резко обрываю я и встаю с постели, – я просто хотел узнать, с кем ты общаешься.

– Ты просто лишний раз напомнил мне, что я неполноценный парень, умирающий от рака.

Я ничего не отвечаю. Я просто выхожу из комнаты, хлопнув дверью. Быстро спускаюсь по лестнице и выбегаю из дома, хватая на ходу шлем от скутера. Сегодня я не вернусь сюда. Сегодня я буду веселиться. За нас двоих. Это мой способ сказать жизни: «Да пошла ты!»

Глава 3

Микаэль

Конец не приходит внезапно, ты ощущаешь его приближение. Такие тихие, бесшумные шаги, холодное дыхание за спиной. Ты резко открываешь глаза и знаешь: осталось совсем немного до полного освобождения. Наверное, понимание того, что тебе осталось совсем чуть-чуть в этом мире, помогает решиться и осуществить сумасшедшие идеи, рожденные в твоем бредовом сознании. Я встаю с кровати и направляюсь к столу. Так давно я не сидел за ним, так давно не держал в руках ручку. Вертя ее в отвыкших писать пальцах, я собираюсь с мыслями. Достаю из ящика стола черный пустой блокнот, подаренный мне дедом два года назад. На кожаной черной обложке выгравирован герб нашей семьи Делионов – два льва с раскрытыми пастями, словно издающие грозный рык. А посередине – большая латинская буква D. Под гербом строгими печатными буквами золотого цвета написано «Микаэль Делион». Сейчас мне кажется, что блокнот все это время томился в ящике моего стола только ради одной цели. Я открываю первую страницу и начинаю писать.

Леа

Стоя под душем, я прокручиваю в голове нашу последнюю переписку с Микаэлем.

«Ты красивая», – написал он.

«Ты тоже, – ответила я, – а еще это значит, что мы оба грязные обманщики».

«Потому что никто из нас не урод?»

«Именно».

И все. На этом все. Далее следует череда моих сообщений. «Мика, привет, как дела? Мика, куда ты пропал? Мика, я переживаю, с тобой все хорошо?» Все это я написала за последнюю неделю, с понедельника по воскресенье. В начале второй недели я поняла, что он не ответит. Он просто исчез из моей жизни так же внезапно, как и ворвался в нее. И мне хочется плакать. Я хочу просить его не оставлять меня, продолжать писать мне буквы, которые создавали слова, которые, в свою очередь, превращались в так любимые мною предложения. Это жалко, грустно, печально. Прошел целый месяц с тех пор, как он исчез. Сегодня семнадцатое марта, а его последнее сообщение пришло семнадцатого февраля. Даже как-то поэтично – получить первое и последнее сообщение в один и тот же день с разницей в один год. Я никак не могу перестать об этом думать. Почему он исчез? Мне нужно знать причину, иначе я сойду с ума. Не может быть, чтобы человек проник в душу, ум, сердце, а потом просто пропал. Причина. Мне. Нужна. Причина.

Громкий стук в дверь вырывает меня из водоворота мыслей.

– Эй, ты живешь здесь не одна, быстрее выходи и оставь мне горячую воду, достала…

Я не отвечаю. Отчим начинает барабанить в дверь.

– Слышишь, ты, а ну вышла сейчас же. Если через пять минут ванная не будет пустой, я, на хрен, вынесу дверь, ты меня поняла?

Я молча выключаю воду. Беру полотенце, вытираю разгоряченную кожу. Нет смысла говорить, что я только зашла. Нет смысла вникать в его слова и пускать их себе в душу. Но почему они все равно ранят меня? Почему нельзя выработать иммунитет к грубости? Одеваюсь в домашние шорты и майку. Открываю дверь и иду в свою комнату, закрываю дверь на защелку. На часах 23:56. На дворе весна, но она очень холодная и серая. И прямо сейчас сильный ливень барабанит по серым крышам ночного Парижа. Я открываю окно, и в комнату врывается ветер со свежим запахом дождя. Ложусь прямо на пол у окна и слушаю шум падающих капель. И мне интересно, бывает ли им больно, когда они разбиваются о землю? Стоит ли их полет того, чтобы в конечном итоге превратиться в лужу, которая высохнет с приходом солнца? Закрываю глаза и вспоминаю. Однажды я задала тот же вопрос Мике. И он ответил, что это похоже на жизнь. Мы летаем, мы живем, но каждого ждет конец, просто мы об этом не думаем – или думаем, но не так уж часто. И разве мы боимся жить, потому что крушение в конечном итоге неизбежно? Напротив, мы жаждем как можно больше жизни, и так же, наверное, капли мечтают о полете, представляют его и ждут с нетерпением. Помню, я рассказала Микаэлю о том, что случилось со мной четырнадцатого февраля и как это изменило мою жизнь. Он сказал, что тому ублюдку нужно переломать все кости, и мне стало так приятно, что хоть кто-то не считает его героем, добившимся своей цели! На это Мика предположил, что в моем окружении, очевидно, нет нормальных парней. А я ответила, что в данный момент в моем окружении нет абсолютно никого. И он сказал мне, что у меня есть он. И я поверила. Он был у меня каждый день, практически каждую минуту, нон-стоп в течение целого года. Его шутки, его мысли, его философия. Помню, однажды он сказал, что мечтает оказаться со мной в Париже. И мы стали писать друг другу свои мечты. Да, так бывает, когда два одиночества находят друг друга. Мы писали всякие мелочи: что бы мы делали, где гуляли, что ели, как держались бы за руки и целовались. Мы создали свой мир. Наш мир, который принадлежал только Мике и Леа, и никому больше. И вдруг в один день все прекратилось. Ни сообщений, ни шуток, ни даже банального «прощай». Я так дико скучаю по нему! Мне так сильно не хватает его сообщений со словами «доброе утро», «спокойной ночи», «целую тебя». Того, с чем я жила на протяжении года. Я слушаю шум дождя, и мне хочется свернуться калачиком и заплакать. Но вместо этого я сосредотачиваюсь на дожде. На его шуме. Полностью погружаюсь в звук ветра и капель. Отключаю голову, и нет ничего в этом мире для меня в это мгновение. Этому тоже научил меня Мика.

Я вижу, как он идет. Он выше меня на голову. Черная футболка с длинными рукавами подчеркивает его красивые предплечья. Длинные волосы собраны в хвост. Он остановился на перекрестке, будто в ожидании кого-то, вглядывается в лица прохожих. Достает из кармана джинсов пачку сигарет и медленно закуривает, втягивая и выпуская дым. Я затаиваю дыхание. Он поворачивает голову, и я вижу его лицо. Черные глубокие глаза задумчивы. Он прикусывает губу и очередной раз затягивается. Я стою на месте, не шевелясь. Слежу за каждым его движением. На его руке поблескивает кольцо, а запястье перевязано. Он оглядывается в мою сторону и, поймав мой взгляд, смотрит сквозь меня. Будто я пустое место, и меня тут нет. Просто нет. Я – невидимка. Он затягивается последний раз, выкидывает окурок в урну. Слегка нахмурившись, поворачивает направо и исчезает за углом. Он не узнал меня. Не смутился, не спрятался – просто не узнал. Посмотрел, как на незнакомого человека, и пошел дальше. Что-то сломалось внутри меня в этот момент. С хрустом надломилось и рассыпалось в щепки. Я все еще стояла, не шевелясь, в надежде, что он вернется и позовет меня по имени.

…Утром меня будит шум машин. Я открываю глаза и вижу до боли знакомые серые тучи, серые крыши и серых людей, которые кажутся такими маленькими там, вдали, и их спешка выглядит такой нелепой. Весь пол вокруг меня мокрый, майка и шорты тоже промокли насквозь. Тихий стук. Запутанные мысли. Это был сон? Стук повторяется, в этот раз настойчивее.

– Леа, ты проснулась? – доносится до меня голос мамы. Да, я спала. Мне снился сон. Такой реальный. По коже бегут мурашки.

Я поднимаюсь и направляюсь к двери. Трясусь от холода или от шока. Мысленно благодарю Бога за весенние каникулы. Открываю дверь. Мама осматривает меня, качает головой.

– Почему ты такая мокрая? – с нотками раздражения интересуется она.

– Не знаю, – глупо отвечаю я и тру глаза.

Она вздыхает:

– Тебе принесли посылку. Мне не отдают, у курьера распоряжение вручить ее тебе лично в руки. А я опаздываю на работу. – Мама разворачивается, я слышу, как она прощается с курьером, а потом за ней закрываются двери лифта.

Босиком я подхожу к открытой нараспашку входной двери, у которой стоит маленький мужчина с седыми волосами:

– Доброе утро, мадемуазель Санклер?

– Я давно ничего не заказывала, – говорю я, глядя на маленькую коробочку в его руках.

– Мое дело – доставить, – с улыбкой отвечает он. – Распишитесь.

Я вяло расписываюсь на помятой бумажке, которую он тут же прячет в задний карман джинсов. Попрощавшись, бреду в свою комнату, разглядывая коробку. Странно, но на ней нет ни адреса отправителя, ни печатей почты. Только мое имя и адрес, написанные ровными печатными буквами прямо на коробке. Я возвращаюсь в коридор и открываю входную дверь, но, разумеется, курьер уже ушел. Вновь закрывая дверь, я пытаюсь сообразить, что же может быть в коробке. Слегка трясу ее, внутри что-то гремит. Я иду на кухню, достаю нож и еще раз с недоверием кошусь на странную посылку. Любопытство побеждает, я вскрываю упаковку и вытряхиваю содержимое на кухонный столик. Два конверта и блокнот. Черный, кожаный. Мое дыхание учащается, в горле встает ком. «Микаэль Делион», выведено золотыми буквами прямо по центру. Я провожу пальцем по его имени, осторожно беру блокнот и конверты и быстрым шагом оправляюсь к себе в комнату. Вдох. Выдох. Я сажусь на кровать и трясущимися руками открываю блокнот. Бумага приятная на ощупь, гладкая. Мои глаза вглядываются в слегка неряшливый почерк:

«Я хочу рассказать тебе правду. Я не знаю, как она будет выглядеть, красиво или отвратительно. Я даже не знаю, как рассказать тебе о ней. Но я точно знаю, что ты заслуживаешь правды». Мое сердце начинает биться с бешеной скоростью, а клубок мыслей в голове запутывается еще сильнее.

«Начну по порядку. Первое: в эту секунду, когда ты читаешь эти неряшливые закорючки, меня уже нет на этом свете». Останавливаюсь, перечитываю. Опять останавливаюсь и опять перечитываю. Это должно быть шуткой. Но следующие его слова выбивают воздух из моих легких.

«Да, Леа. Я умер. Это не шутка и не тупой розыгрыш, у меня не настолько нездоровое чувство юмора. Я говорю правду, и правда выглядит так: к тому моменту, когда ты будешь читать эти строки, я, Мика Делион, буду мертв. Но это не начало, а скорее конец. Видишь ли, у меня всегда были проблемы с написанием сочинений. Я прекрасно знаю, что сочинение должно состоять из трех частей: начала, середины и конца. Так что, если ты не против, а ты не можешь отказать умершему человеку, я начну с начала.

Я абсолютно случайно нашел твою страницу в Фейсбуке. На тот момент она ничем не отличалась от миллиона других страниц. Девочка-подросток, которая учится в старшей школе. Фотографии с друзьями, посты, комментарии. Все как у всех. Но твои посты и твои комментарии выделялись из общей массы. Мне давно не попадалось ничего настолько остроумного, и я давно так не смеялся. Я стал заходить к тебе на страничку каждый день. Это стало моим особенным ритуалом. Размещать свои веселые мысли было твоим хобби, а моим было их читать. Каждый день ты писала что-то новое, и каждый день твои мысли вызывали у меня искренний смех. Но вот однажды твоя страница вдруг опустела. И может, я расценил это как знак. Будто некая невидимая сила дала мне подзатыльник. Я отправил тебе запрос, и так началась наша дружба. Я знал, что умираю, но мне хотелось писать тебе, как обычный нормальный парень писал бы девушке. Хотя кого я обманывал? Обычный нормальный парень позвал бы тебя погулять после недели общения. Обычный нормальный парень не умирает от рака. Но с тобой я мог забыться. Я мог представить себя тем самым обычным… нормальным парнем. С тобой рак не существовал. Были только ты и я, Леа. Сейчас я понимаю, насколько эгоистичны были мои помыслы. Но даже будь у меня возможность вернуться в прошлое, я поступил бы точно так же. Потому что знакомство с тобой – это лучшее, что случилось со мной в жизни. В общем, вот и вся моя история. Вся, так сказать, правда. Я умираю от рака в неполные восемнадцать лет. Тебе не должно быть грустно. Я обрел свободу, о которой мечтал. Это, наверное, и есть середина моего повествования. Больше не будем мусолить тему неизлечимой болезни. Видишь ли, разговоров о ней мне хватило и при жизни. Осталась концовка, и она, пожалуй, самая сложная. Cut the crap.[2] Одна из самых любимых мной англоязычных фразочек. Так что все, ближе к сути.

Я прислал тебе не свою фотографию. Ведь на фотографии я не выгляжу больным? Я выгляжу там здоровым, молодым парнем без всяких проблем? Дело в том, что на снимке Рафаэль, мой брат-близнец. Если бы я был обычным парнем, то выглядел бы точно так же, как он. Ну, разве что был бы гладко выбрит и короче подстрижен. Почему я отправил его фотографию? Причина моей лжи, наверно, и так ясна. Я убегал от неизбежного. Теперь оторвись от чтения, просто оторви глаза от текста на минуту».

Я, как зачарованная, делаю то, о чем он просит. Я перестаю читать, поднимаю голову и тупо смотрю в окно, считая про себя секунды. В голове пусто. До сих пор я читала написанные слова, но их смысл ускользал, словно мой мозг взял обеденный перерыв и сказал: «Меня тут нет». Секунды уходили. Осталось пять, четыре, три, две, одна. И я опускаю глаза к блокноту, вновь берясь за чтение. Будто робот, который выполнил одно действие и принимается за другое.

«Я не знаю, что меня ждет после смерти. Мне любопытно и страшно одновременно. Но если души существуют, я бы хотел, чтобы моя прилетела к тебе именно в этот момент. Быть может, минуту назад я смотрел тебе в глаза и наконец узнал, какого они цвета».

Именно в этот миг осознание происходящего накрывает меня холодной волной, и слезинки, одна за другой, начинают течь из глаз. Тихий стон срывается с моих губ. Мысль «это неправда, этого не могло случиться, просто не может быть» заполняет меня целиком, цепляясь за несуществующую надежду. Но в глубине души я знаю. В глубине души я понимаю, что это правда. Не шутка, не розыгрыш, не чья-то больная фантазия, а просто настоящая злая правда. Я вновь испускаю почти неслышный стон. Я хотела узнать, почему исчез Микаэль, но такая причина меня не устраивала. Нет, абсолютно не устраивала. Трясущими руками я переворачиваю лист.

«То, что я умер, не означает, что я окончательно ушел из этого мира. Существует общеизвестная фраза: „Мы живы, пока есть сердца, которые нас любят“. Мы живы, пока о нас помнят. Леа, я хочу, чтобы ты помнила меня, чтобы ты всегда знала, что у тебя есть я. Возможно, я стану твоим ангелом-хранителем. Возможно, индийское перерождение души работает, и я вновь попаду в этот мир. И, может, мы даже встретимся. Если у тебя будет желание писать мне свои мысли, как раньше, пиши. Где угодно. На листе бумаги, в заметках на телефоне, на запотевших оконных стеклах. Просто пиши. У меня такое ощущение, будто я обязательно их прочитаю…»

Мне тяжело дышать, и строчки расплываются перед глазами из-за слез, но я не могу перестать читать.

«У меня есть к тебе очень личная просьба, Леа. Я опять должен бы вспомнить правило „начало, середина, конец“, но у меня в голове все ужасно перепуталось, так что я напишу без предисловий, как есть. Мне нужна твоя помощь». Ком встает у меня в горле. «Это касается моего брата – Рафаэля. Ему будет тяжелее всех. И ему нужен будет друг, Леа. Настоящий, искренний друг, которых так мало дарит нам судьба. Я хочу попросить тебя стать его другом. Если ты читаешь этот блокнот, значит, человек, которому я оставил его, сдержал свое обещание. А еще это значит, что Рафаэль вернулся в Париж. Информацию о том, где он учится и чем занимается, ты тоже найдешь в посылке».

Я кое-как рву белый конверт слабыми пальцами и вытаскиваю два листа бумаги. Первый похож на анкету. В левом углу приклеена фотография, на ней тот самый парень, чье лицо я разглядывала все эти месяцы. Он улыбается, смотрит в камеру, волосы собраны в хвост, а выражение лица веселое, непринужденное.

Под фотографией текст:

«Рафаэль Делион.

Возраст: почти 18 лет. (Последний год фразу „ну мне почти восемнадцать“ от него можно было услышать чаще, чем „привет“).

Вес: 83 кг.

Рост: 1.84.

Хобби: игра на гитаре, кикбоксинг.

Любимая песня: Queen „We will rock you“.

Больше пунктов нет. Я всю жизнь мечтал быть шпионом и получить конверт с целью или заданием».

Я грустно улыбаюсь. На втором листе другим почерком написано:

«Частная школа Paul Claudel D’hulst. 21 Rue de Varenne.[3] Седьмой округ Парижа. Терминал ЕС» [4].

Я тоже учусь в ЕС. И у меня еще есть время поменять школу. Сумасшествие? Еще какое. Как можно стать чьим-то другом? Не знаю. Стоит попробовать? Не знаю. У меня есть план? Нет. Уверена ли я? Нет. Готова ли я попытаться? Нет.

«И да, Леа, не говори ему, что мы с тобой дружили, или что ты хочешь ему помочь. Этот засранец пошлет тебя в обоих случаях. Сохрани наше общение в тайне. Удачи. Она тебе понадобится. И да, я, конечно, умирающий сумасшедший парень, но насколько бы несуразной не казалась идея, она реализуема, так как в жизни возможно все».

Я вытираю слезы и перечитываю все вновь и вновь. Раз десять или пятьдесят, а может быть, и все сто. Я не могу оторваться от его обращенных ко мне последних слов. Плача, скуля, я перечитываю каждое предложение, а потом случайно роняю блокнот, и из него выпадает сложенный лист бумаги.

«Мне кажется, нужно попрощаться с тобой как-нибудь по-особенному. Возможно, ты неправильно меня поймешь или не поймешь вовсе. Но сейчас четыре часа утра, я не сплю и мечтаю о тебе. О той идеальной жизни, где бы я держал тебя за руку, а ты улыбалась мне. О той идеальной жизни, где я бы знал вкус твоих губ и запах твоего тела. Мне почему-то кажется, что это не конец. В одной из своих жизней я обязательно узнаю, спишь ли ты на животе, и какое мороженое любишь. Я мог спросить. Но не спросил и теперь жалею. Глупо, да? Я люблю тебя. И это не глупо. Микаэль». В этот момент мое сердце разбивается на миллион осколков. Оно просто взрывается в груди, наполняя ее щемящей болью. Потом я почти весь день сижу на кровати, уставившись в одну точку и не зная, как перестать плакать. В голове ворочается запутанный клубок мыслей. В конце концов я встаю. Аккуратно складываю блокноты в ящик, умываюсь. И опять ложусь. Три дня я пребываю в некой прострации. Такое бывает, когда сознание потихоньку усваивает и принимает потрясшую новость. Тогда ты не понимаешь, спишь или бодрствуешь. Не понимаешь, где ты и что делаешь. Мыслями ты далеко, а все происходящее абсолютно теряет смысл. Ты не знаешь, что тебе делать дальше…

Рафаэль

Холодная вода стекает по моему лицу и груди, вызывая озноб. Зубы стучат, кожа покрылась мурашками. Я стою на балконе под дождем и впитываю в себя всю его злость на этот мир. Он стучит так сильно, ветер воет так громко, молния и гром разрывают небо. Природа будто пребывает в отчаянной ненависти ко всему вокруг. И я понимаю ее. Я разделяю этот гнев. Мне так не хватает брата! Такое ощущение, что я умер вместе с ним. Внутри меня пусто. Нет абсолютно ничего. Я сажусь на пол балкона и сижу до тех пор, пока последняя капля дождя не падает на землю и шум стихает. Тогда я вскакиваю с места и возвращаюсь в дом. Вода стекает, течет с меня на пол, на антикварный персидский ковер. Дедушка будет в восторге. Но с другой стороны, забрать меня в Париж и поселить с Этьеном в качестве няньки и Селин в качестве собачки на побегушках было исключительно его идеей. Сколько себя помню, Этьен и Селин работали в этом доме. Неужели им еще не надоело? Мои вещи все еще в сумках. Селин попробовала их разложить, но я сказал, что займусь этим сам. И вот прошла целая неделя, как я «дома», а я до сих пор спотыкаюсь о чемоданы. Весь мокрый, я ложусь на кровать и вновь открываю ноутбук Микаэля. Пароль. Чертов пароль – и осталось три попытки, после чего все полетит к чертям… «Ее имя – ключ ко всему» – коротенькая подсказка, которую оставил мне брат. Мой милый мертвый братец, ты – чертов ублюдок. Я с силой захлопываю ноутбук. Я перепробовал все женские имена, и значимые, и незначительные. Внутри поднимается новая волна злости и раздражения. Я должен узнать, что внутри этого ноутбука. Мне нужно знать, чем ты занимался в последние месяцы жизни. Мне нужна хотя бы маленькая частичка тебя тут, со мной. Я снимаю с волос резинку и встряхиваю головой. Я так сильно тоскую без тебя!

Я хватаю лампу с прикроватной тумбочки и кидаю ее в стену. В голове раздается мамин голос: «Ты должен научиться контролировать свой гнев». Ага, и поэтому она отправила меня к деду. Лампа разбивается с таким грохотом, что у меня нет сомнений: Этьен и Селин сейчас прибегут сюда, а утром в два голоса расскажут деду, что я порчу его дорогостоящее имущество. Так что, не дожидаясь очередной нотации, я вскакиваю с кровати. Ключи от скутера и кожанка – вот все, что мне нужно.

Выбегаю на кухню, оттуда через черный ход во двор, где припаркован мой верный друг. А потом меня ждет темный переулок, куда после захода солнца не суется даже полиция. У полицейских своеобразный подход – патрулировать днем, пока там пусто. Отметиться, поставить галочку и свалить. Жалкие трусы. Я сажусь в мокрых джинсах на скутер, завожу его и обнаруживаю, что забыл шлем. Вспоминаю, как два года назад Мика показывал мне отвратительные фотографии парней, попавших в аварию без шлема. Над их головами словно поработала бригада маньяков. «Ты мне больше нравишься со своей наглой ухмылкой», – сказал он тогда. Трясу головой, избавляясь от воспоминания. Вдали отчетливо сияет купол церкви. «Ненавижу тебя», – думаю я в адрес Бога, с силой сжимая кулаки. Ты всесильный? Ты можешь убить каждого? Попробуй тогда убить меня. Ну же. Просто попробуй.

Глава 4

Леа

Час ночи. Из коридора доносится оглушительный топот. Отчим ходит так специально, лишний раз доказывая себе и окружающим, что это ЕГО квартира и он может передвигаться по ней, как хочет. И плевать он хотел, что сейчас ночь и мы пытаемся спать. Топот злой и нервный, в ночной тишине он тяжело отдается у меня в мозгу. Я не спала несколько суток, и сейчас тоже не могу уснуть, голова кипит и раскалывается. Слышны грубые ругательства и громкий стук в мою дверь.

– Какого хрена в доме нет хлеба? Я хочу жрать, за весь день у тебя не нашлось минуты, чтобы оттащить свою тощую задницу в буланжери [5]? – Еще один удар кулаком и крик: – Ты ни на что не годишься!

Я сворачиваюсь калачиком и закрываю уши руками. «Я не слышу, я ничего не слышу».

– Я к тебе обращаюсь!

Очередной удар в мою дверь. Дверь маминой спальни скрипит.

– Жозеф, ради всего святого, глубокая ночь, не пугай соседей.

И тут начинается… Он орет на нее, она орет на него. Я раскачиваюсь взад-вперед на кровати, ломая пальцы, мечтая, чтобы все смолкло, но крики продолжаются. Я велю себе собраться и не реагировать. Не принимать близко к сердцу, не впускать в себя всю эту злую энергию. Но я не могу. Нервы оголены до предела. Очередной крик, брань. Моя голова просто взрывается. И я вскакиваю с кровати: толстовка и сумка – вот все, что мне нужно. Я пулей вылетаю из комнаты, и плевать, что я в пижамных штанах, а кеды трудно надеть без носков. Зато спустя две минуты я мчусь по лестнице прочь из этого ада. Я слышу мамин голос, который разносится по всей лестнице. Она кричит, чтобы я немедленно вернулась, но ноги несут меня прочь все быстрее и быстрее. Я выбегаю на улицу. В нашем районе по ночам очень опасно: неблагополучный район, высокий уровень преступности, но это последнее, о чем я думаю, несясь по улице в час ночи. На глазах выступают слезы. Я не знаю почему, но я бегу и плачу. Слезы текут по щекам, они мешают мне видеть, но я не могу их остановить. Вдруг я слышу крики и останавливаюсь как вкопанная. Пульс гремит в ушах и мешает сосредоточиться на близком шуме. Я закрываю глаза, считаю до пяти и вновь открываю их. В груди горит, а голова идет кругом, но я делаю усилие и концентрируюсь.

Из переулка доносятся крики и звуки борьбы. Мое сердце бешено колотится в груди, а пальцы ног поджимаются от страха. «Нужно удирать отсюда, – говорит здравый смысл. – Беги, пока тебя не заметили». Но некое шестое чувство побуждает меня подойти и взглянуть на происходящее. Медленными шагами я подбираюсь к эпицентру хаоса и вижу образовавшую круг толпу. В основном она состоит из парней, но и несколько девушек тоже есть.

– Врежь ему, так ему!

– Твою мать, положи его уже!

Я остановилась. Конечно, я слышала про уличные бои, мой район ими славится, но я никогда не присутствовала ни на одном из них. Некоторые парни хватаются за головы, другие кричат. Толпа полностью поглощена происходящим. Азарт, возбуждение, ликование – все это читается на лицах этих незнакомцев. Мне становится любопытно: неужели драка – это так зрелищно? Я подхожу, насколько это возможно, ближе, расталкивая толпу, и становлюсь там, откуда мне все видно. Никто не обращает на меня внимания, все поглощены боем. Чернокожий парень в прямом смысле слова сидит на груди своего соперника и бьет его по лицу. Парня, лежащего на асфальте, не видно за широкой спиной противника, его тело распластано на земле и не подает никаких признаков жизни, но чернокожего этот факт нисколько не смущает. Удар следует за ударом, летят кровавые брызги. К моему горлу подступает желчь.

– Почему он не останавливается? – вслух произношу я и тут же жалею об этом. Незачем привлекать к себе внимание.

Стоящий рядом парень искоса, с любопытством смотрит на меня.

– Проигравший должен сдаться.

Пауза. Я с недоумением смотрю на непрошеного собеседника. Тот улыбается и поясняет:

– Постучав три раза по асфальту.

– А может, он уже без сознания?

– Если бы он был без сознания, бой бы закончился. Ты как тут вообще оказалась? – Парень чуть насмешливо смотрит на меня. Смугловатый, бритоголовый, он выглядел чуть старше, чем я. Он затягивается самокруткой, и в нос бьет запах травы. – Все, вот теперь он без сознания, а я выиграл деньги, не хочешь пойти на вечеринку?

Его голос звучит странно: абсолютно спокойно, весело, небрежно. Кто-то без сознания, но он выиграл деньги, собирается на вечеринку и не испытывает угрызений совести или жалости. Я смотрю на него и просто качаю головой, он пожимает плечами и отходит, весело крича что-то на непонятном языке. Все, на этом наше знакомство закончилось. До меня доходит, что я первый раз за последние полгода поговорила с парнем в реальной жизни. И это случилось в час ночи в темном переулке, а моим собеседником был обкуренный незнакомец. Все-таки жизнь надо мной смеется. Толпа начинает расходиться, кто-то считает деньги, кто-то поздравляет победителя. Я смотрю в сторону импровизированного ринга и застываю на месте. Я вижу черные волосы, беспорядочно рассыпавшиеся по асфальту, голый торс, черные джинсы, черные туфли. Сердце начинает биться с бешеной скоростью. Несколько зевак стоят над парнем, разглядывая его, но не прикасаясь. Я подхожу ближе. Этого не может быть. Лицо лежащего залито кровью, запах железа ударяет в нос, и на мгновение у меня чернеет в глазах. Один из зевак поливает водой из бутылки лицо лежащего, смывая часть крови. Я узнаю это лицо, несмотря на побои, я смогла бы узнать его из тысячи. Веришь ли ты в судьбу, Рафаэль?

– Когда он очнется? – спрашиваю я у зевак.

– Никто не знает, – отвечает один, беззастенчиво залезая в карманы Рафаэля. – Бинго! – выкрикивает он, вытаскивая ключи от скутера, кожаный бумажник и телефон, который начинает вибрировать в его руках. На экране высвечивается имя: «Квантан». Я без размышлений выхватываю у него телефон и отвечаю. Парни смотрят на меня, как на умалишенную, но ничего не говорят и удаляются, прихватив с собой кожаную куртку Рафаэля. Наверно, стервятники решили, что на сегодня с них хватит добычи.

– Алло, – доносится из телефона.

Громко вздохнув, я отвечаю:

– Да.

Пауза.

– Я же не ошибся номером? Где Раффи?

– Он лежит на асфальте, избитый, без сознания. Его обокрали, угнали скутер и, мне кажется, ему срочно нужен врач, – взволновано, на одном дыхании произношу я.

Парень на том конце громко выругался.

– Где вы сейчас?

Я озираюсь по сторонам. Это мой район, но я нечасто по нему хожу, разве что в магазин через дорогу и в буланжери на углу. Вокруг очень темно, стены изуродованы неряшливыми граффити. Ни названия улицы, ни ближайших магазинов не видать. Рафаэль лежит без движения, я трогаю его руку – и она оказывается ледяной. Мне становится страшно. Но его грудь вздымается и опускается.

– Как тебя зовут? – спрашивает Квантан, словно догадываясь о моем оцепенении.

– Леа, – шепчу я.

– Леа, – повторяет он, – я должен понять, где вы сейчас находитесь.

– Я не знаю, – тем же шепотом отвечаю я, разглядывая неподвижное тело. Кожа цвета светлой карамели превратилась в сплошную рану, но ее обладатель все равно похож на статую древнегреческого божества. Широкие плечи, красивая грудь. Но он весь избит, и мои внутренности сжимает холодный страх. Нужно собраться, говорю я себе. Ему нужна помощь.

– Леа, пришли мне локацию.

– У меня с собой нет телефона, – отвечаю я и пробую зайти в смартфон Рафаэля. – А его заблокирован.

– Пароль: 1313.

Я лишь киваю и через секунду отправляю локацию.

– Я буду там минут через двадцать. Не оставляй его, хорошо?

Я опять киваю.

– Леа! – зовет он.

– Я буду тут, – шепчу я, закрывая глаза. Смотреть на Рафаэля больно и страшно.

Парень на том конце, помешкав секунду, отключается, а я не могу убрать руку и продолжаю держать кисть Рафаэля, крепко сжав пальцы. Он такой холодный! Я снимаю с себя толстовку и накрываю его. От ночной прохлады по коже бегут мурашки. Я смотрю на свою тонкую домашнюю майку и съеживаюсь. Вокруг зловеще тихо. Слишком тихо. Успокаивает одно: мы находимся прямо под фонарем, и темнота улицы до нас не добирается. Я начинаю медленно считать секунды, постукивая пальцами по руке. Двадцать минут тянутся слишком долго. Рафаэль не шевелится. Любой шорох, любая тень вызывают у меня панику. Мне кажется, во тьме скрывается нечто ужасное и отвратительное, что непременно убьет нас, медленно и мучительно, наслаждаясь каждым мгновением убийства. С мокрых волос Рафаэля падают капли, и, когда я сбиваюсь со счета секунд, я начинаю считать их. Одна за другой капли падают на асфальт, оставляя возле головы Рафаэля свежие темные пятнышки. Я уже искусала себе все губы, сердце бешено колотится в моей груди. Тук-тук, тук-тук, пульс отдается в ушах. Наконец, разрушая пугающую тишину, издалека доносится рев мотора. Я поднимаю голову, вслушиваясь и всматриваясь в темноту, в надежде увидеть машину. Через несколько мгновений меня ослепляет свет фар. Из подкатившего автомобиля выскакивает парень на вид лет двадцати, на нем пиджак и брюки. Он подходит к нам вплотную, и я могу разглядеть его. У него каштановые волосы и светлые глаза. Шок отпечатан на его лице. Парень срывает с плеч пиджак и накидывает его на меня.

– Спасибо, – первое, что он говорит, осматривая Рафаэля, – но мне все еще нужна твоя помощь, я не смогу сам засунуть его в машину.

– Мне кажется, надо вызвать «скорую».

– Он – несовершеннолетний, начнут звонить его родителям. Я сам отвезу его к врачу. Я возьмусь за плечи, а ты потащишь ноги, ладно?

Я киваю, мы приподнимаем Рафаэля, – и, черт бы его побрал, какой же он тяжелый! Аккуратно, насколько это возможно, мы укладываем его на заднем сиденье машины. Квантан забирает его телефон и открывает мне дверь переднего пассажирского сиденья. Я стою столбом, он тоже замирает, глядя на меня.

– Я отвезу тебя домой в благодарность за спасение жизни моего кузена.

– Я не знаю, хорошая ли…

Он не дает мне договорить и раздраженно смотрит на часы.

– Я не могу оставить молодую девушку одну на улице в такое время и в таком месте.

– А я не могу сейчас вернуться домой, – отворачиваясь, отвечаю я. Я правда не могу. Только не сейчас, после всего увиденного. Я просто не в состоянии слышать вновь крики, ругань и то, как меня называют чертовой больной на голову, психически неуравновешенной дрянью. Я уже заранее слышу в голове мамину речь и поддакивания отчима. Напоследок он непременно добавит, что я живу под его крышей и должна проявлять уважение, а если мне что-то не нравится, я могу валить к чертям собачьим.

Я качаю головой и повторяю, кусая губу:

– Я точно не могу вернуться домой, не сейчас.

Квантан смотрит на меня, точнее, на мои пижамные штаны и майку. Его пиджак мне велик, и должно быть, я выгляжу ужасно нелепо. У меня дрожат руки, и он это замечает. Опустив голову, словно обдумывая что-то, он быстро садится в машину и как-то устало бросает:

– Поехали, Леа.

И я сажусь.

В машине пахнет кожей, и гораздо теплее, чем на улице. Пристегнув ремень безопасности, я тупо гляжу в лобовое стекло. Голос в голове твердит один и тот же вопрос: «Что ты творишь? Что ты ТВОРИШЬ?!» Я приказываю ему заткнуться.

– Спасибо еще раз, что не бросила его и осталась. Мы бы его не нашли, а к утру могли бы начаться серьезнейшие осложнения.

Загорается красный свет. Телефон Квантана звонит, оповещая о новом сообщении. Он быстро печатает ответ, а я молчу. Что тут скажешь? «Я рада, что смогла помочь?» Или «Не стоит благодарности?» Вместо всего этого вежливого бреда я шепчу:

– Надеюсь, с ним все будет в порядке.

Я натерпелась такого страха, что мое сердце до сих пор бешено колотится в груди, а руки трясутся, и поэтому мне приходится сжимать кулаки.

– Это было очень неприятное и страшное зрелище, – признаюсь я. Узел в животе сжимается туже от отвратительных воспоминаний.

Квантан молчит, и ясно, что он меня даже не слушает. Погруженный в свои мысли, в свои страхи, он гонит автомобиль на очень высокой скорости. Я смотрю на время – час сорок шесть. Всего сорок шесть минут назад я убежала из дома, и уже столько всего успело произойти. Я закрываю глаза, считаю до пяти и открываю их вновь. Париж так красив в ночи! Сияя огнями, он предстает во всем своем великолепии, а пустые дороги и улицы заставляют его выглядеть загадочным и даже мистическим. Старинные здания словно уносят в былые века, и кажется, что вот-вот увидишь запряженную лошадьми карету. Моя голова будто раскалывается на миллион кусочков, но я не могу оторвать взгляда от горящих фонарей и мостов. Облокотившись на окно, я пытаюсь сосредоточиться на том, что вижу, и отрешиться от жуткого, пронизывающего до костей холодного страха.

Телефон Рафаэля вдруг звонит, и на экране многозначительно высвечивается одна большая буква «М». Квантан щелкает языком и говорит:

– Это его мама.

Звонок умолкает, но спустя секунд пять раздается снова. И так три раза подряд.

– Леа, я не могу сказать, что он со мной. Мы – семья, она обязательно попросит кого-нибудь проверить нас. Нельзя, чтобы его мама узнала, что его сильно избили, она сейчас не в лучшей форме.

«Она только что похоронила другого ребенка», – мелькает у меня в голове. Но Квантан ничего такого не говорит. Он просто смотрит на меня с немой просьбой, которую ему неловко озвучить. Звонок опять прекращается и возобновляется вновь.

– Ты хочешь, чтобы я ответила?

– Пожалуйста.

– Но что мне сказать?

– Что он у тебя, без всяких подробностей.

– А если она начнет расспрашивать?

– Не начнет, ее сын у девушки, чего тут непонятного? – глядя на дорогу, отвечает он и, резко свернув, ставит машину в неположенном месте. В этот момент телефон опять звонит, и я отвечаю.

– Спасибо, – одними губами произносит Квантан.

– Да, – шепотом говорю я в трубку. На том конце повисает тишина.

– Кто это? – спрашивает приятный женский голос с сильным иностранным акцентом.

– Это Леа, – растерявшись, отвечаю я и тут же прикусываю губу. Никакого приветствия, ни даже банального «алло». В голосе женщины чувствуется волнение и усталость.

– Леа, – повторяет она, – извини за столь поздний звонок, но я ищу Рафаэля.

Она очень странно, непривычно раскатисто выговаривает букву «Р», но я замечаю, насколько красиво звучит при таком произношении имя Рафаэля.

– Он спит, – спокойно отвечаю я, мысленно похвалив себя.

Из дома напротив выходят пятеро мужчин с носилками. Я смотрю на Квантана, и он жестами велит мне заканчивать разговор. Но на том конце молчат, и я начинаю нервничать. Мужчины направляются в нашу сторону, и с каждой секундой все ближе и ближе подходят к машине. Я затаиваю дыхание. «Может, просто повесить трубку?» – мелькает в голове.

– Хорошо, – неожиданно произносит женщина, и мне становится любопытно, неужели она все это время прислушивалась, пытаясь уловить что-то недосказанное? – Спокойной ночи, Леа, – прощается она, не задавая больше никаких вопросов.

– И вам, – быстро отвечаю я, завершая самый странный в своей жизни разговор как раз в ту секунду, когда дверь машины резко распахивается и прохладный воздух бьет мне в лицо. Квантан выскакивает из машины, подошедшие мужчины перекладывают Рафаэля на носилки. Со мной никто не здоровается. Я сижу, не шелохнувшись, и взглядом провожаю их до самого подъезда. Квантан заходит вместе с остальными, оставляя меня в своей машине.

Я наконец облегченно вздыхаю. Все будет хорошо, Рафаэля доставили к врачу. Все должно быть хорошо. Я глушу выкрики своего глупого протестующего подсознания и в очередной раз смотрю на часы – час пятьдесят восемь. Все-таки я была права, минуты сегодня текут невероятно медленно. Я закрываю глаза, и на меня наваливается вся усталость этого вечера. Я проваливаюсь в сон без всяких сновидений. Мой организм настолько вымотан, что банально отключается.

* * *

Я просыпаюсь в машине, накрытая своей толстовкой, Квантан спит рядом на водительском сиденье, и от его присутствия мне становится неловко. Я смотрю на часы: пять тридцать шесть, неудивительно, что до сих пор темно. Я не знаю, что делать дальше, однако спать в машине с незнакомым человеком кажется мне абсолютно неподходящим вариантом. За три часа сна я немного успокоилась и набралась сил, так что здравый смысл вновь начинает управлять моими действиями. Я пытаюсь тихонечко приоткрыть дверь, но она оказывается заперта, и этот факт не на шутку меня пугает. Я поворачиваю голову и вижу, что Квантан следит за моими движениями.

– Доброе утро, – хрипит он сонным голосом.

– Мне пора, – вместо приветствия отвечаю я.

Он кивает и поясняет, разблокировав двери:

– Спать в открытой машине – не самая хорошая идея.

Я ничего не отвечаю, выхожу из автомобиля, захлопнув за собой дверь, и вдыхаю свежий прохладный утренний воздух. Париж пуст. Вымер. Или попросту спит. Квантан тоже вылезает из машины.

– Все хорошо, Леа? – интересуется он, хмуря брови.

– Извини, я проснулась и не совсем поняла, где я и с кем. Такое со мной впервые, поэтому я немного не в себе. Метро, кажется, открывается в шесть, да? Не знаешь, в какой стороне ближайшая станция?

Он качает головой.

– Я могу подбросить тебя. С Рафаэлем все хорошо, насколько это возможно, мое присутствие не потребовалось. Я решил, что нам не помешало бы поспать, и не стал тебя будить.

– Все хорошо, насколько это возможно?

– Ну… обошлось без сотрясения и переломов.

«Он везунчик», – думаю я, и от воспоминаний по телу бегут холодные мурашки.

– Так тебя подвезти? – устало потирая глаза, спрашивает Квантан.

– Нет, если честно, мне хочется пройтись. Навести порядок в голове.

Он кивает.

– Увидимся.

– Увидимся? – переспрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза, смеется и говорит, качая головой:

– Я не спал два дня, вообще ничего не соображаю.

– Да нет, все нормально. Ну, я пошла?

– Давай. Хотя подожди. – Он лезет в машину и сует мне визитку. – Еще раз большое тебе спасибо. И если вдруг тебе что-нибудь понадобится, или будут проблемы… В общем, можешь смело звонить по этому номеру. – У него очень серьезный и дружелюбный тон.

Думаю, он имеет в виду именно то, что говорит. Я беру у него из рук карточку и прячу в карман толстовки. Я никогда не позвоню по этому номеру, но мне хочется создать видимость, будто я принимаю его предложение.

– Спасибо, Квантан, – говорю я, затем весело добавляю, – увидимся.

Он подмигивает мне и садится обратно в машину. А я уже иду прочь от машины и от этого дома.

Перейдя дорогу, я выхожу к Сене и решаю пройтись вдоль нее. В голове крутятся слова Квантана о том, что с Рафаэлем все в порядке. Потом думаю, что Квантан очень симпатичный и к тому же кузен Рафаэля. Я достаю визитную карточку. На белой бумаге черными буквами написаны номер и имя: «Квантан Делион». Сверху по центру изображен знакомый символ с двумя львами. Наверное, это семейный герб Делионов. Два льва… Я выкидываю визитку в первую попавшуюся урну, чтобы не искушать судьбу и себя. Еще я думаю о последней просьбе Микаэля. Можно сказать, я ее выполнила. Он просил помочь, я помогла. Я прекрасно осознаю, что Мика имел в виду совсем другую помощь, но понятия не имею, как ее оказать. Я останавливаюсь, сворачиваю на мост. Я столько раз писала Мике о своей мечте – целоваться во время заката с любимым на прекрасном мосту Александра Третьего, когда небо похоже на спелый плод манго, душа трепещет от чувств, а кожа покрывается мурашками. Когда мягкие губы касаются твоих и все вокруг теряет всякий смысл. Я столько раз представляла его и себя именно на этом мосту! Особенно после того, как получила фотографию, и в моих мыслях возник четкий образ длинноволосого жгучего брюнета с потрясающими глазами. Я тяжело вздыхаю. Как же я скучаю по тебе, Мика. Как же я хочу вновь написать тебе о том, что происходит у меня в голове, и как переворачивается все в моей душе. И как же сильно я хочу получить от тебя ответ…

Начинается рассвет. Я смотрю, как солнце медленно поднимается над серыми крышами Парижа, возрождая его. Оранжево-розовые лучи играют с рекой, заставляя ее переливаться. Моя душа замирает, наблюдая за тем, как цвета меняются, и как солнце поднимается все выше и выше. И вдруг мимо пролетает птица, не голубь, которых миллион в этом городе. Не ворон, не чайка. Я не знаю названия этой птицы, но она невероятно прекрасна. Птица садится совсем близко ко мне, и у меня появляется ощущение, будто она явилась с рассветом, вылетев из солнца. «Это знак», – думаю я. Ты посылаешь мне знак, Мика? И именно в это мгновение я осознаю все безумие происходящего. Не знаю, существует ли нечто потустороннее, и есть ли судьба, но я уверена в одном: Микаэль посылает мне знак, или это сама жизнь ведет меня.

Рафаэль Делион, я не знаю, что привело тебя сегодня в переулок, и не знаю, с какой мыслью ты вступал в бой. Но одно я знаю точно: мы еще встретимся.

– Я обещаю тебе, Мика, я попытаюсь… – шепотом произношу я, глядя в небо. Решение принято.

Глава 5

Метро открывается, я проскакиваю «зайцем». Надеюсь, что ранним утром, когда людей в поездах практически нет, контролеры пьют где-нибудь кофе и не выпишут мне штраф. Через некоторое время я стою перед дверью квартиры отчима и не знаю, который час. Ключей у меня нет, поэтому нужно постучать. Моя поднятая рука замирает над дверью. «Через это все равно придется пройти, – говорю я себе. – Просто постучи и отключи мозг. Не слушай, не вникай, не пытайся понять». Рука послушно ударяет в дверь три раза. Три тихих и в то же время оглушительных стука. Сердце начинает биться быстрее. Пожалуйста, пусть дверь откроет мать, а не отчим. Мои молитвы были услышаны. Мама без слов открывает дверь и впускает меня в коридор, а потом идет следом за мной в мою комнату.

– Леа, – напряженно говорит она, – так дальше продолжаться не может. Ты не уживаешься в нашем доме, я больше не в силах терпеть твои выходки. На столе я оставила тебе деньги, собирай вещи и уходи. Тебе почти восемнадцать. Думаю, всем будет лучше, если мы не станем тянуть еще три месяца.

Мне кажется, она ни разу не моргнула, пока произносила свою заготовленную речь. Не знаю, чего она ожидала от меня. Но когда я говорю «окей», ее лицо искажается, дрогнув от отвращения и раздражения. Потом она просто выходит и закрывает за собой дверь.

Я живу с матерью с четырнадцати лет. Она родила меня в двадцать один год и оставила у бабушки. До четырнадцати лет я жила в маленьком городке Анси и наслаждалась всеми прелестями деревни. У бабушки был друг Бенджамин, который после ее внезапной смерти привез меня к матери. К слову, та даже не приехала на похороны, все сделали мы с Бенджамином. Но остаться с ним я не могла: по бумагам он абсолютно никем мне не приходился. И вот в четырнадцать лет я приехала в Париж. Новая школа, новые друзья, новая жизнь. Казалось, все налаживается, если бы не одно «но»: дома меня всегда встречала особая, тягостная атмосфера неприятия. В школе и с друзьями все забывалось, но стоило переступить порог квартиры, как недовольство – отчима и матери – становилось буквально осязаемым. Я стала их главной проблемой в жизни, и за все невзгоды и плохое настроение они отыгрывались на мне. А в прошлом году рухнул и второй мой мир – школа. Она перестала быть безопасным местом, где мне рады, где есть лучшая подруга и пустые разговоры обо всем на свете. Школа превратилась в мой второй дом, как бы странно это не звучало. От бабушки мне осталось пять тысяч евро наличными. Больше у нее ничего не было. Дом, в котором мы жили, она снимала. Ни машины, ни драгоценностей, только деньги в конверте, которые я случайно обнаружила, когда разгребала ее вещи.

Я смотрю на стол. На самом видном месте лежат пятьсот евро и кричат: «Забери нас, успокой материнскую совесть и вали на все четыре стороны». Я достаю из шкафа свой старый чемодан на колесиках и два рюкзака. В чемодан я кладу все свои книги и учебники, а рюкзаки забиваю вещами. Деньги я оставляю на столе, не притронувшись к ним. У меня есть свои, мать о них не знает. Если бы знала, то забрала бы пятьсот евро со словами: «Ты жила под нашей крышей, мы обеспечивали тебя всем необходимым, а то, что ты работаешь каждое лето с пятнадцати лет – исключительно твое решение…» Семнадцать лет жизни помещаются в один чемодан и два рюкзака. Блокнот Микаэля я кладу в рюкзак в последнюю очередь, погладив по обложке. «Ведь ты держал его в руках…»

Вот и все, Мика. Новая глава моей жизни начинается прямо сейчас, а вместе с ней и выполнение твоей просьбы. Я выхожу за двери квартиры, не прощаясь. Оставляю свои ключи в прихожей, крепко захлопываю за собой дверь. Вот и все. Конец… Или новое начало.

* * *

Несовершеннолетнему снять номер в гостинице поистине невозможно… Это первое, что я усваиваю в своей новой жизни. В одиннадцать часов вечера я, почти плача, с двумя рюкзаками за спиной и чемоданом на колесиках в правой руке, уставшая и измотанная, стою, собираясь с мыслями, перед очередным, весьма непрезентабельным хостелом. Мне нужно зайти и сделать вид, будто мне восемнадцать. Может, тот, кто сидит за стойкой регистрации, не будет считать мои годы, как это делали все предыдущие его коллеги. Человеческий фактор иногда может сыграть тебе на руку, ведь так? Из хостела выходит парень, останавливается рядом со мной и закуривает сигарету. Он выглядит не очень опрятно: грязные каштановые волосы, старые рваные кроссовки.

– Добрый вечер, вам уже есть восемнадцать?

Он ничего не отвечает. Я дотрагиваюсь до его руки. Он оборачивается, вытаскивая наушник:

– Хей?

Парень выглядит на удивление молодо. Его зеленые глаза в коричневую крапинку выжидающе смотрят на меня.

– Тебе есть восемнадцать? Мне негде жить, и никто не хочет сдавать мне комнату. У меня есть деньги. Все, что нужно сделать – это снять мне номер и заплатить, – раздраженно произношу я и тут же думаю: «Меня сейчас пошлют». И зажмуриваюсь в ожидании его ответа.

– Без проблем, какую комнату хочешь снять?

В неверии я замираю, уставившись на него, и быстро отвечаю:

– Самую дешевую.

Он кивает.

– Комната общая, на восемь человек. Ванная комната тоже общая, в коридоре. Цена сего изыска – восемнадцать евро в сутки. Должен предупредить, в ней будут и мальчики, и девочки, и эльфы, и гномы, и все-все-все, – с улыбкой пояснил он.

Мне нужно экономить деньги. Как только мне исполнится восемнадцать, я смогу найти компаньона для совместной аренды квартиры. К тому же тогда я уже закончу школу и смогу устроиться на работу. Бросать школу сейчас нет смысла, я планирую учиться дальше. Кое-что моя мать все же смогла до меня донести: образование поможет тебе выбраться из дерьма, а работа официанткой длинною во всю жизнь никого не сделает счастливой.

– Пойдет все что угодно, – говорю я и лезу в рюкзак за деньгами. Аккуратно вытащив ровно сто восемьдесят евро, я отдаю их в руки незнакомому человеку. – Заплатишь за десять дней?

– Конечно. Я, кстати, Тюг, – представляется он.

– Тюг? – переспрашиваю я.

– Да, полное имя – Тюгдюаль.

– А я – Леа, приятно познакомиться.

Потушив сигарету, он берет деньги и заходит в хостел. Я тихонько иду следом, волоча свои вещи. Он заходит за стойку регистрации и начинает вбивать что-то в компьютер.

– Имя – Леа, а фамилия?

– Санклер, – произношу я, искоса поглядывая на него.

– С А Н К Л Е Р? – по буквам повторяет он.

– Да, – коротко отвечаю я.

Он вручает мне ключ.

– Этаж второй, лестница слева, комната номер двадцать четыре. – Видно, как его забавляет моя замедленная реакция и шок, написанный у меня на лице.

– Приятного пребывания, – нараспев произносит он и смеется.

Я хватаю ключи, не до конца веря в собственную удачу. Неужели я не буду спать на улице?

– Огромное спасибо! – весело пою я в ответ.

– Не за что, – пожав плечами, отвечает он, – и да, вот пароль от Wi-Fi, – он дает мне бумажку.

Я вновь благодарю его и со счастливой улыбкой направляюсь к лестнице.

– И, Леа, – кричит он мне вслед, – вытащи деньги из рюкзака и спрячь куда-нибудь поинтимнее.

– Куда-нибудь поинтимнее, – усмехаюсь я, – будет сделано.

Иногда, если идешь в нужном тебе направлении, судьба подкидывает тебе удачу. И не важно, сколько раз ты стучишься и получаешь отказ. Одна из дверей обязательно откроется.

* * *

Перейти в школу Hulst в последнем семестре выпускного года – вот миссия номер два в моей новой жизни. Я забрала из старой школы документы и рекомендательное письмо от директрисы. Мой внезапный уход оказывается для нее полной неожиданностью, – так же, как для меня моя сногсшибательная рекомендация. Я от всей души благодарю ее и, положив все свои табели в синюю папку, направляюсь в хостел. На душе у меня очень спокойно, будто я избавилась от пудовых гирь, которые тянули меня вниз. Тюг по-прежнему сидит за стойкой.

– Разве ты не должен сейчас спать?

– Прикрываю своего приятеля, при этом получаю дополнительные деньжата. Как у тебя делишки?

– Все гуд, хочу перейти в новую школу и не знаю, как провернуть эту процедуру без родительской опеки.

Его глаза слегка расширяются от удивления.

– А в каком ты классе?

– В терминале ЕС.

– Ты хочешь перейти в новую школу в конце года? Как у тебя с оценками?

Я лукаво улыбаюсь.

– Девушки, которым негде жить, иногда на удивление хорошо учатся. Я могу присесть? – Я показываю пальцем на стоящий рядом с Тюгом стул.

Он кивает, и я с гордостью вытаскиваю из папки свои табели с оценками.

– Восемнадцать [6] за экзамен по французскому? Да ты красотка, я еле перевалил за десятку.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать два года, и мой кошмар под названием «учеба» закончился добрых четыре года назад. А в какую школу ты хочешь перейти?

– Hulst… Это где-то в седьмом округе?

Он быстро набирает название в Гугле и кликает на официальный сайт школы. Находит информацию о стоимости обучения.

– Ты знаешь, что триместр стоит пять тысяч евро?

Я застываю, в ужасе уставившись в экран:

– О нет… – и прикрываю ладонью лицо.

– Можем найти школу попроще, – предлагает Тюг, поерзав на стуле. Ему неловко из-за моей реакции.

Я качаю головой. Похоже, мой план пошел прахом. Как же с тобой подружиться, Рафаэль?

Я тру виски. Пяти тысяч у меня просто-напросто нет.

– Я не понимаю, нужна именно эта школа для буржуазных деток?

Я горько усмехаюсь.

– Именно эта.

– Школу спонсирует государство, оплата для тех, кто живет в том районе, составляет тысячу двести евро, – Тюг продолжает вчитываться в информацию на экране.

– Эх, столько я бы осилила, но жить в седьмом округе мне точно не по карману.

– Ты серьезно? Можно же поступить в школу по месту жительства и проходить ту же программу абсолютно бесплатно. Почему именно эта школа?

– Я только что забрала документы из школы по месту жительства в надежде больше никогда ее не увидеть, разве что в ночных кошмарах.

Я уже успела представить жизнь без Филиппа, Клер и всей их шайки, которая свистит мне, как шлюхе, стоит пройти мимо. Я представила жизнь без жалостливых взглядов и пустых «Ты в порядке?». Я улетела в новую жизнь, где все старое останется далеко за бортом. Тюг смотрит на меня взглядом, расшифровать который я не могу.

– Леа Санклер, если ты посидишь полтора часа на этом стуле, вежливо встречая гостей, выдавая ключи и не забывая поднимать трубку вот этой рухляди, – он пальцем указывает на действительно древний телефон с проводом, – тогда твоя фея кое-чего наколдует в соседней комнате. Я заберу папку?

– Наколдуешь? Что именно? – немного растерянно интересуюсь я.

– Твой билет в Хогвартс. Смотри, вот тут написано, какие комнаты свободны, тут табличка с ценами. Девушка, которая сдала экзамен на восемнадцать, должна справиться, – подмигивает он и, хватая папку со стола, закрывает за собой дверь в комнату отдыха.

За эти полтора часа приходят три человека, а телефон не звонит ни разу. Потом из комнаты появяется Тюг с ноутбуком в руках, садится рядом и начинает что-то распечатывать.

– Позвони в эту школу и забей рандеву, – велит он, складывая бумаги в мою папку.

Я послушно выполняю его указания.

– Значит так, ты переехала ко мне, мы живем на Рю Варен, двадцать семь. Я твой старший кузен, твои родители должны были срочно покинуть Париж, скажем, получили предложение по работе, которое нельзя упускать. Ты отказалась уезжать из города в последнем триместре. Но ездить в школу в Сан-Дени каждое утро просто невозможно. Час езды – слишком мучительно для тебя, поэтому мы подаем документы в ближайшую школу по месту жительства. Разумеется, я должен буду выписать чек, поэтому…

– Я должна тебе тысячу двести евро, – заканчиваю я за него, глядя прямо ему в глаза.

– Именно, Санклер, – кивает он, тыкая в меня пальцем.

– Так ты что, подделал документы?

– На одной зарплате со стойки размещения не пошикуешь, – подмигивает он. – Если когда-нибудь захочешь получить кредит или снять жилье – знаешь, к кому обратиться.

Мне хочется его обнять, но я сдерживаюсь. Второе правило, которому научила меня новая жизнь: твоя лучшая подруга, может, и была сукой, но на свете есть люди, которые способны помочь тебе просто потому, что могут. «И ты тоже будь такой, Санклер», – думаю я.

– Тюг, у меня просто нет слов, как я тебе благодарна, – шепчу я, и глаза наполняются слезами.

– Те, у кого дерьмовые родители, должны помогать тем, у кого тоже дерьмовые родители. Как-то так.

Я горько улыбаюсь.

– А я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Посидишь еще полтора часа на этом стуле? – зевая, спрашивает он.

Я весело смеюсь.

* * *

Рандеву проходит без сучка без задоринки. Тюг надел рубашку, расчесал волосы и заболтал директрису. Он выписал чек, мне выдали расписание. Видимо, в этом плюс частной школы – маленькие классы, и все дела. Школа сама по себе оказывается меньше обычной. Я спрашиваю, сколько у них выпускных классов, и выясняется, что их всего три. Это колоссально упрощает мне задачу. Я думала, придется умолять на манер первоклассницы или просто нагло врать, будто я знаю Рафаэля Делиона, чтобы меня определили в его класс. Но раз выпускных всего три, это означает по одному на каждое направление: С, ЕС и Л. По случайности мы оба выбрали ЕС, а значит, он станет моим одноклассником.

Я просыпаюсь второго апреля и мысленно поздравляю тебя с днем рождения, Мика. Сегодня тебе исполняется восемнадцать. Точнее, исполнилось бы…

До конца каникул остается шесть дней. Все эти дни я провожу с Тюгом за стойкой регистрации.

– Санклер, я уезжаю завтра, поэтому, если тебе требуется внести нелегальную оплату за свою койку, действуй, – он разводит руками в стороны.

– Как уезжаешь? – взвизгиваю я.

Урок номер три: очень часто люди слишком быстро уходят из вашей жизни.

– Просто: сажусь на поезд и еду до самой Ниццы.

– А когда вернешься?

– В Париж? Надеюсь, что никогда, – фыркает он.

– Почему?

– Видишь ли, в Ницце меня ждет девушка, я переезжаю к ней. Накопил достаточно средств – и в дорогу…

Я гляжу ему в лицо. Парочка прыщей, неопрятная щетина, спутанные волосы… Но все же меня кольнула зависть к этой девушке. Нет, я не влюбилась в Тюга, просто на него можно положиться. Он не из тех, кто оставит тебя в беде, и не из тех, кто будет этой бедой. Из этих красных от недосыпа глаз смотрела надежная, преданная душа.

– Надеюсь, она хотя бы наполовину представляет, как ей повезло с парнем, – произношу я, хлопая его по плечу.

– Весьма странно это слышать.

Я выгибаю бровь.

– Почему?

– Обычно такие девушки, как ты, со мной даже не разговаривают, – усмехается он.

– Такие – это какие?

– Красивые, Леа.

Глава 6

Понедельник. Мика, сегодня понедельник. Сегодня я увижу его. Загляну ему в глаза, услышу его голос, почувствую его запах. Страшно, страшно, господи, как же мне страшно. Я расхаживаю по коридору хостела, не в силах остановиться. Взад-вперед, туда-сюда. Мои ноги не могут перестать ходить. Заламывая руки, я жду. Первый раз в жизни я сожалею о том, что мой первый урок начнется в десять тридцать, а не раньше, хотя это идеальное расписание… Вдох-выдох. В девять сорок пять я спускаюсь в метро с пустым желудком, полной головой мыслей и сильно бьющимся сердцем. Какой же ты, Рафаэль?

* * *

Забастовка. Очередная глупая забастовка. Поезда в метро практически не ходят. Я опаздываю. Нервы, нервы… Я злюсь и боюсь, Мика…

Опоздав на четверть часа, я стою перед дверью класса и слышу дикий крик учительницы, которая требует, чтобы все замолчали. Моя рука нерешительно зависает в воздухе. Мне нужно постучать и извиниться, нужно зайти в класс, представиться новой ученицей, выбрать себе место и слиться со стенами. Наконец я тихонько стучу и слышу громкое: «Войдите». Я поворачиваю ручку и переступаю порог. Класс маленький, от стены к стене тянутся длинные столы, рассчитанные на шесть человек. Учительница по английскому мадам Феррар вся красная, а над верхней губой у нее поблескивают капли пота. Она тяжело дышит, и ее шея немного раздулась. Все ученики стоят, слегка потупив глаза. Феррар ожидающе на меня смотрит своими близко посаженными глазами.

– Добрый день, в метро забастовка… Я новенькая, Леа Санклер.

Она кивает.

– Меня предупредили. – У нее охрипший голос. Тыльной стороной ладони она вытирает пот над губой и надевает очки. Она ужасно некрасивая, в бесформенном черном балахоне, каштановые волосы туго затянуты в пучок на затылке. Ноль косметики, впалые щеки и кривой нос.

– Делионы! – рявкает она.

От задней стены отклеиваются двое парней, и один из них, не мигая, смотрит прямо на меня со смесью удивления и любопытства. Это Квантан. «Не может быть», – думаю я, и очевидно, эта мысль ясно читается на моем лице. Он усмехается и подмигивает мне, будто отвечая: «Может-может». Второй парень чуть выше Квантана, он не смотрит на меня, все его внимание сосредоточено на англичанке. Не скрывая раздражения, он буравит учительницу взглядом, плотно сжав губы. Его светлые волосы коротко подстрижены, а голубые глаза мечут молнии. Еще один Делион?

Учительница указывает на длинный стол в первом ряду.

– Через один.

– Это как – через один? – лениво бросает блондин, естественно, с одной лишь целью – позлить.

Клянусь, я слышу рычание учительницы. Она указательным пальцем проводит по столу.

– Квантан, пустой стул, Пьер, пустой стул, и… – тут она замолкает, набирая в легкие побольше воздуха. – Месье Рафаэль, вам нужно выслать особое приглашение? – в бешенстве орет она. Слышится глупое девчачье хихиканье. При звуке этого имени мое сердце начинает биться быстрее, а внутренности скручивает идиотский страх. Головы всех учеников поворачиваются в конец класса. Я тоже ищу Рафаэля среди стоящих там парней и девушек. Класс небольшой, но его не видно.

Он медленно поднимается со стула. Все стоят. Абсолютно все. Кроме него. Лениво закинув рюкзак камуфляжной расцветки на спину, он подходит к переднему столу, глядя учительнице в глаза. В том, как он идет, как прямо держит спину, как смотрит на нее со скучающим видом, чувствуется нечто странное. Рафаэль мгновенно будто наполняет собой класс, захватывая всеобщее внимание. Он стоит так близко ко мне, что я могу при желании протянуть руку и дотронуться до него. Коснуться его красивого предплечья… На нем нет ни ссадин, ни синяков, ничего, что напоминало бы о той ужасной ночи. Черные волосы собраны в небрежный хвост, лицо открыто. Я жадно разглядываю его. Высокий лоб, полные красные губы, ровный нос, длинные прямые брови и грозные темные глаза. У тебя были такие же глаза, Мика? Тот же рот? Те же скулы? Мика, ты был такой же? Мне так хочется задать эти вопросы вслух и услышать ответы…

– Около стенки, – рычит учительница. Он кидает на соседний стул рюкзак и садится. А я изумляюсь. За одним столом расположились три абсолютно разных на вид парня. Жгучий брюнет, дерзкий блондин и миловидный шатен. Но есть нечто, что делает их очень похожими, несмотря на разницу во внешности. То, как они держатся. Они ведут себя так, будто все здесь принадлежит только им. Будто даже воздух вокруг – собственность Делионов.

– Мишель, – произносит Феррар, вырывая меня из размышлений. Ее голос звучит устало.

– Я – Капюсин, мадам, Мишель – это фамилия, – говорит девушка, которая в полном одиночестве стоит в левом углу.

Мне знаком ее взгляд. Взгляд человека, вокруг которого слишком много идиотов, и у которого нет больше сил реагировать на их присутствие.

– Капюсин, сядь между Пьером и Квантаном, будь добра.

Девушка аккуратно складывает свои вещи в красную лаковую сумку и идет в красных лаковых туфлях на маленьком каблучке к своему месту. Пока она идет, глядя строго вперед, несколько девиц с недовольным видом перешептываются между собой. Похоже, дело в том, что Капюсин заняла знатное место между двух красавчиков, да только, кажется, ей все равно. Квантан встает, пропуская девушку, и та равнодушно благодарит его. Ее волосы пепельного цвета аккуратно причесаны, на шее красуется красный шелковый платок. Она сильно отличается от остальных девушек в классе. Гляжу на нее, и мне на ум приходит сдобная булочка, такая же мягкая и пышненькая. Круглые плечи, милые щеки. Карие глаза смотрят на пустую доску. На девушке черная юбка и белая блузка. Когда она проходит мимо, в воздухе повисает сладкий цветочный запах. Я опускаю голову и смотрю на свои видавшие виды «конверсы», джинсы с дырками на коленях и серую бесформенную толстовку. Мне вдруг становится неловко…

Пьер поворачивает голову к Капюсин.

– Ты приятно пахнешь, – шепчет он.

Она улыбается в ответ. Бывает же такое: просто улыбка, а ощущение, словно человек изнутри светится.

– Спасибо, – шепчет она, не глядя на него. А Квантан тем временем выразительно смотрит на Пьера и закатывает глаза; тот, в свою очередь, просто пожимает плечами, но его тонкие губы разъезжаются в мальчишеской улыбке. Один Рафаэль совершенно чужд происходящему, он нервно барабанит пальцами по столу. Пьер машинально ловит его руку, перестань, мол, но Рафаэль резко поднимает на него черные глаза, и Пьер отпускает его, качая головой. Рафаэль вытаскивает из кармана пачку сигарет и начинает стучать ими по столу. Одну сигарету он сует за ухо. В это время Феррар рассаживает остальных учеников и записывает, кто с кем и где сидит. Я стою у доски, но на меня никто, кроме Квантана, не смотрит. Он замечает, как я разглядываю Рафаэля, и шепчет:

– Ты как?

– Хорошо, а ты?

Он не успевает ответить: мадам возвращается к доске и вспоминает о моем существовании.

– О, я совсем забыла о тебе, как, ты сказала, тебя зовут?

– Леа.

Она прищуривается, рассматривая класс.

– Леа, между Пьером и Рафаэлем, – будто оглашая приговор, отчетливо произносит она.

Я даже не успеваю занервничать или подумать о великом стечении обстоятельств. В классе устанавливается тяжелая тишина, которая настораживает меня сильнее всяких теорий о существовании судьбы. Квантан глядит на учительницу, как на умалишенную, но встает, пропуская меня. Капюсин придвигает свой стул ближе к столу, чтобы я могла пройти. Пьер тоже приподнимается. Рафаэль не шевелится. Я жду, чтобы он убрал свой рюкзак с моего стула. Проходит секунд пять.

– Можешь убрать свой рюкзак? – интересуюсь я, стараясь говорить спокойно, хотя во мне растет раздражение.

Весь класс смотрит на меня, не сводя глаз. И все из-за Рафаэля.

– Нет, – коротко бросает он, и я понимаю, что впервые за все это время слышу его голос. Такой глубокий и низкий. Он говорит без всякого выражения, а потом снова до меня доносится идиотское девичье хихиканье.

– Месье Рафаэль, уберите рюкзак. И это не просьба! – железным тоном провозглашает англичанка.

– Нет, – повторяет он.

Лицо учительницы приобретает багровый оттенок.

– Знаете, некоторые люди считают, что по каким-то непонятным причинам им слишком много дозволено.

– Например, вы, – отрезает он. – Она здесь сидеть не будет.

В его голосе сталь потверже той, что у мадам Феррар. В этом низком красивом голосе звучит глубокая уверенность.

– Вытащите сигарету из-за уха, вы находитесь в моем классе! – кричит учительница, ударив рукой по столу. – Вы обязаны проявлять уважение, в противном случае я попрошу вас пройти в кабинет директора. Освободите девочке место, не вам решать, кто и что будет делать на моем уроке!

– Я ненавижу повторять. ОНА. ЗДЕСЬ. СИДЕТЬ. НЕ БУДЕТ, – твердым тоном чеканит Рафаэль.

Мадам Феррар меняется в лице. Я вижу, как она кипит от возмущения. А еще вижу холодное и твердое, как кусок льда, лицо Рафаэля. И опять раздается чье-то дурацкое фырканье и хихиканье.

И именно в этот момент что-то во мне лопается, Мика. Огромный раскаленный воздушный шар, который был заполнен кипятком, взрывается во мне. И мне становится плевать, был ли у тебя такой же голос, как у него… Одинаковые ли у вас были глаза… Обладал ли ты такой же мужественной красотой… Кусал ли ты губу, как это делает он… Мне становится абсолютно плевать на это. Передо мной сидит очередной самоуверенный засранец, который считает, что ему можно указывать, где она, то есть я, сядет или не сядет, словно меня тут вовсе нет…

Одним движением руки я вытаскиваю сигарету у него из-за уха и ломаю ее. Вторым движением скидываю его рюкзак на пол. Он смотрит на меня, наконец-то увидев, его черные глаза засасывают, и я вижу, как в них вспыхивает огонь. Клянусь, на секунду мне показалось, что на черном фоне его глубоких глаз полыхают языки пламени, но этого оказалось недостаточно. Я превратилась в айсберг, Мика. За последний год во мне собралось слишком много льда, хотя, возможно, это и не бросается в глаза. Мое собственное тело ощущает холод моей души и не противится ему. Мы с ним слились в одно целое, потому что так проще, Мика. Легче быть хладнокровным айсбергом, чем полыхающим огнем…

Я сажусь на стул и отворачиваюсь. Закрываясь от черной дыры, в которую он пытается меня засосать.

– Может, начнем урок? – интересуюсь я обыденным тоном, и мой голос при этом не дрогнул.

На секунду в классе наступает гробовая тишина, которую тут же нарушает веселое фырканье Пьера. За ним начинает смеяться и тут же заходится в кашле Капюсин. Все остальные молчат. Квантан смотрит на меня серьезным взглядом, слегка качая головой.

– Открываем страницу сто девяносто два, – как-то слишком весело и бодро говорит мадам Феррар, и в первый раз за утро я вижу ее улыбку. Мне становится ясно, что она ничем не лучше Пьера, которого терпеть не может…

Я сижу, вся сжавшись, потому что боюсь, как бы Рафаэль не начал ругаться, но он смотрит прямо перед собой и больше не поворачивает головы в мою сторону. Он практически не шевелится, лишь сжимает кулак, и костяшки его пальцев белеют. От этого мне становится не по себе…

– Отныне в мои часы вы обязаны сидеть каждый на своем месте, – вещает Феррар в конце двухчасового урока, – не могу поверить, что мне пришлось рассадить терминал, как каких-то пятиклашек…

А я не могу поверить, что рядом со мной сидит твой брат, Микаэль…

Глава 7

Звонок, возвещающий конец урока, звенит, как спасительный колокол. Каждая мышца в моем теле напряжена. Правым боком я ощущаю точно такое же напряжение, исходящее от Рафаэля, но за все два часа он даже на миллиметр не повернул головы в мою сторону, не коснулся меня локтем, не задел ногой под столом. Абсолютно никакого контакта. Квантан вскакивает с места, освобождая проход, и, наверное, все за нашим столом ощущают исходящие от нас волны, потому что собираются очень быстро. Даже Капюсин, в чьей сумке, должно быть, царит идеальный порядок, как попало кидает туда свои вещи и спрыгивает со стула. За мной поднимается Рафаэль, и я спешу к выходу, так же старательно избегая его. Весь урок я сидела, как приклеенная, ни разу не посмотрев в его сторону, и практически не шевелилась два часа, чтобы, не дай Бог, случайно не коснуться его. Перед дверью возникает фигура мадам Феррар. Запыхавшись, она объясняет, что забыла в классе свои очки. Я отступаю на шаг, пропуская ее, и врезаюсь в кого-то, вдобавок наступив ему на ногу. Этот кто-то очень тихо шипит себе под нос ругательства, но я все равно слышу его, потому что мое ухо на уровне его губ. Я не спеша отхожу от Рафаэля, делая вид, что вовсе не заметила столкновения, не почувствовала его, не услышала… Словно все нервные окончания в моем теле не оголились в этот миг. Пульс бьется в ушах, оглушая, чувства обостряются, и в то же время я как в тумане… Собравшись, я делаю два шага в сторону и глубоко вздыхаю. Теперь я на безопасном расстоянии.

– Воспитанные люди говорят «пардон», – высокомерно замечает одна из девочек, чье хихиканье доносилось до меня на уроке. – Раф, не пообедаешь с нами? – продолжает она абсолютно другим тоном.

– Воспитанные люди не суют свой нос в чужие дела, – заявляет стоящая чуть в стороне Капюсин. Она надела на нос солнцезащитные очки в красной оправе, – и, Лор, не напрягай извилины, мне неинтересно. Леа, пошли уже.

Я выскакиваю из класса и плетусь по коридору вслед за Капюсин. Вторая девочка что-то кричит нам вслед, но пульс в моих ушах все еще барабанит, так что ее «остроумный ответ» остается для меня тайной. Впрочем, как и ответ Рафаэля на ее вопрос. Не знаю, как объяснить свою реакцию, свою нервозность, Мика. Я снова мысленно говорю с тобой, но представляю его и чувствую себя сумасшедшей. Понимаю, что он – это не ты, вижу, какие вы разные. Но вы были близнецами, Мика, и мне так интересно, сколько в нем тебя. С тобой я больше никогда не встречусь, поэтому ты не сможешь дать мне ответа на этот вопрос. Я думала, что согласилась помочь из чувства благодарности и любви к тебе, но все гораздо сложнее. Я цепляюсь за твоего брата потому, что у меня забрали тебя, и я безумно скучаю. И потому, что мне интересно, каким ты был при жизни. А еще потому, что он моя последняя ниточка, ведущая к тебе, Микаэль. Поэтому, когда я вижу его, во мне взрывается фейерверк, и вся я будто превращаюсь в пучок оголенных нервов.

– Не обращай на нее внимания. Она безуспешно бегает за ним с тех самых пор, как он перешел в наш класс.

Мы выходим из здания школы. Капюсин уверенным шагом направляется в сторону буланжери.

– Сегодня отличная погода, как насчет того, чтобы отобедать в сквере? Тут вкусные сэндвичи.

Я улыбаюсь.

– Мне подойдет все что угодно. А он давно перешел?

Перед булочной стоит длинная очередь из учеников нашей школы, и мы пристраиваемся в хвост.

– Кажется, за две недели до весенних каникул, но я точно не помню. Я сама перешла сюда только в начале года и, если честно, мечтаю поскорее слинять. В нашем классе всего восемнадцать человек, вместе с тобой и со мной. Отними от этого числа семь безмозглых созданий женского пола – компашку Лор, – шесть парней, на которых без слез не взглянешь, и трех божественных Делионов, на которых охотится вся школа. В общем, с классом нам катастрофически не повезло, – ухмыляется она.

Очередь продвигается на удивление быстро. Капюсин расстегивает две пуговицы своей блузки.

– Бонжур, Жан! – весело восклицает она, когда мы оказываемся у прилавка с хлебом и пирожными. За ним стоит парень, на вид чуть постарше нас. При виде Капюсин на его лице появляется широкая улыбка, видно, что он тут же оценил декольте моей новой приятельницы. У нее высокая, полная грудь, мечта всех мужчин и женщин.

– Привет, красавица! Что будешь?

– Сэндвич с курицей и бутылку воды, будь добр. Кстати, это Леа. Она новенькая в Аду.

Жан усмехается.

– Привет, Леа. Что будешь ты?

– Привет, то же самое, пожалуйста. И билетик из Ада, если можно, – шучу я.

– Из Ада выхода нет, но здесь можно вкусно поесть, – он подмигивает и кладет нам две сладкие, посыпанные сахаром, булочки. – За счет заведения.

– Вот поэтому я люблю именно эту булочную, – громким шепотом произносит Капюсин.

– А я люблю, когда такие девушки заходят в нашу булочную, – не остается в долгу Жан.

Мы благодарим его и выходим, оплатив воду и сэндвичи.

– Моя мама говорит, пока молода и красива, нужно этим пользоваться, – хитро сощурив глаза, говорит Капюсин, потянувшись к пуговицам блузки, но не успевает их застегнуть.

– Леа, вот ты где! – кричит, подходя к нам, Квантан. – Я ждал тебя, но этот придурок все лез ко мне со своим телефоном. Смотри, говорит, какое крутое видео, смотри!

– Этот придурок показывал тебе реально крутое видео, парень творил такое, – говорит Пьер, догоняя Квантана.

– Да плевать я хотел, что делал этот парень!

– Все-все, не злись, нашли мы твою Лею, и… – Пьер подходит к Капюсин и внимательно смотрит на ее грудь, – впрочем, я рад, что ты, как псих, везде ее искал.

– Мальчик, мои глаза чуть выше, – заявляет Капюсин.

– Я в курсе, но, возможно, твоя грудь куда интереснее, – ухмыльнулся он, не поднимая глаз.

– Это спорный вопрос, – Капюсин, поймав его за подбородок, приподнимает ему голову. Пьер внимательно смотрит ей в глаза. И никто из них не отводит взгляда.

– Так, я начинаю чувствовать себя здесь лишним, – бормочет Квантан.

– Тебе не впервой, – язвит Пьер. – И вообще, это все происходит из-за тебя. Вместо того чтобы сидеть в «Le Pain Quotidien» и есть стейк, ты купил мне сэндвич с долбаным тунцом.

– Других там не было, не рассыплешься.

– Тебе нравится «Le Pain Quotidien»? – интересуется Капюсин.

– Ему нравится официантка, – фыркает Квантан.

– Так в чем проблема? Позови ее на свидание, или тебе слабо? – дразняще выгибая бровь, спрашивает Капю.

– Знаешь, один из моих талантов – предсказывать будущее. Я приглашу ее на свидание, она весь день будет выбирать наряд, я возьму классную спортивную машину и отвезу ее в ресторан. Не забуду и о цветах. Мы проведем ночь вместе, а на следующий день мне нужно будет искать новое место для обеда. А, видишь ли, я терпеть не могу перемены. Лучше она будет радовать мой взор каждый раз, когда я прихожу в это место, и шикарно обслуживать в надежде узнать номер моего телефона.

– Да ты философ, – усмехнувшись, говорю я.

– О да, будущий горе-романист, – подыгрывая, язвит Капюсин.

– Нет, дамы. Будущий писатель здесь один, – и Пьер тычет пальцем в Квантана. – Я – будущий месье ле президент.

То, каким уверенным тоном это было сказано, заставляет нас в голос засмеяться.

– Смейтесь, смейтесь, – беззлобно говорит Пьер, – но вы еще за меня голосовать будете. Не забывайте о моем первом таланте, – и он подмигивает в такой веселой мальчишеской манере, что я не могу сдержать улыбку.

– Что я слышу! – Из-за угла вдруг появляется мадам Феррар. – Пьер Делион – будущий президент Пятой республики? – ехидно переспрашивает она.

– Вы как никогда все правильно поняли, мадам.

Учительница улыбается.

– Может, я что-то путаю, но разве ты не наполовину русский?

– Да, моя мама из Санкт-Петербурга, наводили справки?

– В учительской любят посплетничать. Могу я задать тебе вопрос как взрослому человеку, который не начнет упрекать меня в дискриминации?

– Конечно, – пожав плечами, отвечает он.

– Ты думаешь, Франция проголосует за человека с русскими корнями?

– Мадам, при всем моем уважении к вам, вы слегка упускаете маленькую деталь. Я – француз, появившийся на свет в прекрасной клинике Никер в Париже, даже если я и наполовину русский. К тому же мне необходимо как минимум отучиться лет десять и потратить лет пять на карьеру в политике. А через пятнадцать лет, вполне возможно, связи с Россией в политической сфере будут только приветствоваться. Я уже вижу заголовки газет: «Он знал Путина с пеленок! Вся надежда на Делиона!»

К моему большому удивлению, мадам Феррар расхохоталась.

– От скромности ты точно не умрешь. Приятного аппетита всем!

– Спасибо, и вам, – отвечаем мы хором.

– Знал самого Путина… – насмешливо повторяет Капюсин.

– Это правда? – серьезно спрашиваю я.

– А ты что, не знаешь Путина? – весело восклицает она, играя бровями.

И мы все хохочем.

– А ты, кажется, смышленая, – улыбнувшись, говорит Пьер, – идем в сквер.

– Нет. Просто я поняла, что ты за человек, месье ле президент.

– А я понял, какая ты. Мы отлично подружимся.

– Да, – соглашается она, – мы будем отличными друзьями и только друзьями. Ведь если мы переспим, тебе придется избегать меня до конца года, а ты не любишь создавать себе неудобства.

– Точно! – говорит Пьер, щелкая языком. – Квантан, хватай свою Леа и шевели булками, я хочу сесть.

– Она не моя Леа, она та самая Леа, – бурчит он.

– Та самая? – переспрашивает Капюсин.

– Ты серьезно? – с сомнением произносит Пьер. Наверное, сейчас он в первый раз за все утро смотрит в мою сторону. – Черт, я представлял ее совершенно иначе.

– Представлял меня?

– Конечно! Квантан так живо описывал тебя, сидящую рядом с ним в одной тоненькой майке, на холоде, испуганную, но смелую. Он раз пятьсот повторил, что ты сняла свою толстовку и накрыла его, – он замолкает и, нахмурившись, добавляет: – Того идиота, а сама дрожала от холода. И нашему рыцарю – Квену – захотелось тебя спасти. А я, наверное, должен был заплакать, представив всю эту картину, но у меня не вышло. И старина Квен чуть не врезал мне, когда я спросил, твердые ли у тебя были соски.

– Заткнись, Пьер, – устало бросает ему Квантан, а мне говорит: – Не обращай внимания. Он, конечно, заноза в заднице, но безобидный.

– Ничего себе, – бормочу я.

– Ты не удивляйся. Он впечатлительный, как девчонка. Не зря же будущий писатель, – фыркает Пьер.

Квантан закатывает глаза.

– О чем вы вообще говорите? – недоумевая, спрашивает Капюсин.

– Это секрет, извини, – заявляет Пьер, – и, Капюсин, я только что представил тебя, стоящую в одной майке на холоде. И это прекрасное зрелище.

Капю хлопает его по плечу.

– Ты больной на голову, – покачав головой, говорит Квен.

– А вы знаете здоровых? – серьезно спрашивает Пьер.

На секунду мы все замолкаем, а потом хором отвечаем:

– Нет.

Вот так все и началось, Мика. Квантан, Пьер, Капю и я. Именно так все и началось.

Глава 8

Весь остаток недели мы провели вчетвером. На большинстве уроков я садилась с Капюсин за одной партой, а Пьер и Квен занимали места сзади. Обедали мы тоже вместе, у нас появилась наша лавочка в сквере и наше кафе, где мы сидели в плохую погоду. Капюсин и Пьер соревновались между собой в язвительности и остроумии. А мы с Квантаном посмеивались над ними.

Впервые за очень долгое время я наконец чувствую себя в безопасности. Искренне смеюсь, участвую в разговорах и не пытаюсь стать невидимкой, ощущая ни с чем не сравнимое вдохновение свободы. Но, как известно, у всего есть темная сторона. Она может не бросаться в глаза, но ее холод невозможно не почувствовать. Моя темная сторона – это мое прошлое, Мика. От которого я вроде бы убежала. Но есть кое-что, от чего я не могла спрятаться. Это ты. Я не могу перестать думать о тебе. Сидя с друзьями, я думаю, каково было бы, если бы ты был с нами, в компании своих сумасшедших кузенов и не менее сумасшедшей Капюсин. Каково было бы, если бы ты был жив. Мне не хватает тебя. Я так хочу делиться с тобой всем, каждой мелочью, пересказывать наши разговоры, шутки. Чтобы ты сидел рядом со мной на нашей лавочке в сквере. А мысли о тебе невольно приводят меня к Рафаэлю.

В понедельник после обеда он не возвращается в школу. Не возвращается ни на следующий день, ни через день, и так до конца недели. По утрам я одна из первых захожу в класс, сажусь за парту и жду. Жду его появления, того мига, когда вновь его увижу. И после звонка я еще минут пятнадцать поглядываю на дверь в надежде увидеть его среди опоздавших. Но Рафаэль не приходит. Квантан никогда не упоминает ни о той ночи, ни о поведении Рафаэля в мой первый школьный день, ни о его прогулах. Пару раз я думаю, не спросить его об этом самой, но шестое чувство подсказывает, что Квен не ответит. Он же не из болтливых. А еще я замечаю, что кое-кто еще тоже ждет Рафаэля. Мадам Феррар точно так же встречает взглядом каждого ученика, заходящего в ее маленький класс. В пятницу она не выдерживает и спрашивает:

– Делионы, в вашем полку потери?

Парни смотрят прямо на нее и молчат. Шутка не удалась. Губы Пьера сжимаются в тонкую линию. Квантан бледнеет и опускает глаза.

– О господи, что случилось? – с тревогой в голосе спрашивает Феррар.

– О чем вы говорите, мадам? – не поднимая глаз, шепчет Квантан.

– Если вы о Рафаэле… – начинает Пьер.

– То он уехал на несколько дней к семье, в Швейцарию. Директор в курсе и должен был оповестить всех учителей, – тихим голосом заканчивает за него Квантан.

– Мне никто ничего не сказал, – озадаченно произносит мадам.

– В таком случае, вам стоит поговорить с директором, а не с нами, – не скрывая раздражения, говорит Пьер.

Учительница кивает и продолжает урок, но за нашим столом повисает тягостная напряженная атмосфера.

– С ним все хорошо? – шепотом интересуется Капюсин, заглядывая Пьеру в глаза.

Пьер отвечает не сразу.

– С Рафаэлем? – переспрашивает он спустя минуту, будто только понял ее вопрос. – Он просто прогуливает школу.

– Но ты же сказал, что он уехал к семье.

– Он в Париже. – По тону Пьера ясно, он не хочет развивать эту тему. – Это Квантан звонил директору, – добавляет он, отворачиваясь.

Во всем классе лишь я одна понимаю, что сейчас произошло, какую рану в сердцах двоих кузенов потревожила своей неловкой шуткой мадам Феррар. У Делионов правда потеря в полку. И это потеря ты – Мика…

* * *

В пятницу после последнего урока к нашей четверке подходит Лор.

– Са ва? [7] – лучезарно улыбаясь, интересуется она.

Капюсин приподнимает бровь:

– Что тебе нужно, ближе к делу.

– Ну и прием, – усмехается Лор. – В субботу я устраиваю у себя вечеринку и хочу позвать весь класс. Мы ведь в терминале – последний школьный год, вот в общем-то и все. Вы придете?

Мы переглядываемся.

– Да бросьте! Это всего лишь вечеринка: музыка, выпивка, танцы. Будет весело!

Мы молчим.

– Весь класс придет… – неловко бросает Лор.

– Без проблем, – после затянувшейся паузы отвечает Квантан. Очевидно, он просто пытается закончить этот нелепый разговор и на самом деле не намерен прийти.

– Вы точно придете? – почувствовав подвох, переспрашивает Лор.

– Постараемся, – пожав плечами, вставляет Пьер.

И тут, неожиданно для всех присутствующих, Капюсин вытаскивает мобильник и сует его Лор.

– Записывай адрес.

Лор вновь улыбается, быстро печатает адрес и возвращает телефон.

– Шестнадцатый округ, это недалеко от моего дома, – говорит Капю.

– Ну, вот и славно. Значит, вы все придете?

Капюсин щурит глаза и внимательно смотрит на Лор.

– Мы все придем.

– Окей, тогда до завтра!

И она перебегает дорогу, направляясь к своей компашке.

– Так, – немного озадаченно начинает Пьер, – какого черта мы туда пойдем?

– А почему нет? Мы правда в терминале последний год школы. Нужно сделать его интересным, – отвечает Капюсин.

– Если тебе не хватает вечеринок, сказала бы мне. Мы с Квеном можем устроить у себя, а переться к этой дуре мне как-то не хочется, – хмурится Пьер.

Капюсин делает вид, будто ищет что-то в сумке.

– Мне кажется, она пригласила нас с какой-то целью. Скорее всего, из-за вас. В любом случае я собираюсь надеть сногсшибательное платье и стать звездой этого вечера, чтобы ни один парень в квартире даже не посмотрел в сторону Лор.

Пьер цокает языком.

– А без нас ты этого сделать не можешь? И можно поинтересоваться, откуда в твоей голове возникло такое тупое желание?

Капюсин как-то рассказала мне, что, когда она перешла в эту школу, Лор пустила про нее отвратительную сплетню, слепленную из больной фантазии и вычитанной в Гугле информации о венерических заболеваниях. Парни обходили Капюсин стороной, а она не могла понять почему. Все перешептывались, разглядывали ее, будто под лупой, кто-то даже крикнул «больная шлюха» из-за угла в коридоре. Думаю, подруга не нуждалась во внимании всех этих идиотов. Ей просто хотелось сделать так, чтобы эти идиоты искусали себе все локти.

– На вражескую территорию без друзей не ходят, – подмигнув Капюсин, отвечаю я и, подпустив в голос сарказма, спрашиваю Пьера: – Или ты бросишь друзей на поле битвы?

– Что-то мне подсказывает, что он первым начнет увиваться вокруг звезды вечера, – с усмешкой вставляет Квен, и я понимаю: он наверняка знает про ту сплетню и, возможно, понимает желание Капюсин. Квантан – парень глубокий, во все вникает. Чаще всего он молчит и слушает. Именно слушает, обрабатывает информацию и делает выводы. Он действительно очень живо может описать характеры людей и их поведение. Пьеру же такие тонкости неинтересны, но сейчас, под насмешливым взглядом Квена, он вдруг становится серьезным.

– Я пойду, – говорит он, заглядывая в глаза Капю. – И если тебе нужно что-то кому-то доказать, я помогу. Но знай, это глупо. Вся эта ерунда просто недостойна твоего времени. Ты выше этого дешевого дерьма.

Капюсин обнимает Пьера.

– Я знаю, что не должна думать об этом, но мне просто хочется один раз показать ей. Поставить ее и всю эту тупую компанию на место, – честно признается она.

– Хорошо, – улыбается Пьер, – тогда в субботу вечером у нас спецоперация.

– Спасибо вам, – смущенно заливаясь краской, шепчет Капюсин, – и, Леа, платье на вечеринку возьмешь у меня.

– Все не настолько плохо, – пытаюсь отшутиться я.

– Все хуже некуда. Ты не в ладах с вещами. Я не пущу тебя на вражескую территорию без правильного снаряжения.

– Ты только что сказала, что я увижу Леа не в дурацких подростковых джинсах и серой толстовке? Я, кажется, слышал слово «платье»? Квен, суббота обещает быть интересной! – восклицает Пьер.

Квен качает головой.

– Ты – озабоченный подросток.

– Когда рядом с тобой такое, – уставившись на вырез майки Капюсин, заявляет Пьер, – сексуально-озабоченным станет кто угодно.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

 «Делион» звучит по-французски так же, как «два льва» – deux lions.

2

 Хватит этой чепухи (англ.).

3

 Название и адрес школы.

4

Терминал – название выпускного класса. Во Франции обучение в старшей школе составляет 3 года. 10-й класс – Секонд, 11-й – Премьер и 12-й – Терминал. С 10-го класса происходит разделение на три потока: L – литературный, S – научный, ES – экономический.

5

 В булочную.

6

 Во французских школах высшая оценка – двадцать баллов. Удовлетворительные оценки начинаются с десяти баллов.

7

 Как дела?