книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Рубен Давид Гонсалес Гальего

Вечный гость

Полине и Михаэлю Мельцер, которые поддерживали мое тело в рабочем состоянии.

Полине Таль Мельцер, которая заставила меня написать эту книгу.

Полине Таль Мельцер, которая каждый день напоминала мне, что я должен писать именно сегодня.

Книга странствий

Это книга о скитаниях парализованного человека. Книга о щедрости монархов, о несовершенстве республик и демократий, и совершенном превосходстве одной из Книг, и о людях, честно следующих ей, о горе и радости, о силе человеческого ума, о благородстве истинных викингов, о красоте женщин и мужчин, о резвости лошадей, о преданности дрессированных собак, о необходимости кошек для сохранения урожая, о бесконечном космосе, об ограниченности человеческого ума и безграничности человеческой глупости, о постижимых и непостижимых стихиях. Книга обо всем и ни о чем, книга, которая начинается с описания несправедливости мира и заканчивается рассуждениями о пользе следования заветам предков.

Да пребудет вечная слава испанской Короне, а также всем королям и королевам на свете. Автор желает многие лета сильным мира сего и немного хлеба и радости простым людям.

Начало

Наверное, мне не стоило писать третью книгу. Не уверен. Я не уверен именно в необходимости защищаться или нападать.

Единственной целью моей первой книги было защитить себя от агрессии внешнего мира. Внешний мир, мир за воротами детского дома, мир за воротами дома престарелых, мир за границами страны – суровый и жестокий внешний мир живых – оказался не таким уж жестоким и непробиваемым.

Я не верил в то, что у меня хватит сил на второй выход к голодной на настоящие чувства, беспечной и беззлобной Публике. Вторая книга не была принята читателем. Не важно. Уже не важно. Я не опоздал. На гонорар от второй книги я хотел купить чашку капучино и стакан «Перье» для мамы. Успел, купил. Не так много, но и не так мало. Ясно, что вторую книгу я хотел написать раньше первой, но если бы не капучино для мамы, я бы писал ее долго, очень долго. Нормальная ставка в крысиной гонке. Болезнь, о которой не принято говорить. Болезнь, успевающая победить самых быстрых. Болезнь, кладущая на лопатки самых сильных. Что осталось у меня в кармане? Пара фишек для игры в рулетку.

Что ж. Пара лишних фишек не помешает. Эта болезнь когда-нибудь победит и меня. Я не против. Только теперь моя очередь побеждать. Сейчас все мои документы в порядке, сейчас на моей стороне лучшая в мире медицина. Но страх все же сидит во мне, страх никуда не уходил. Страх перед смертью. Страх перед химиотерапией. Страх проиграть в очередной раз.

Александр

Имя Александр распространено в России. Саша.

Сумасшедший. Высокий, умный, всегда спокойный. Он зашел в комнату, ничему не удивился, ни о чем не спрашивал. Все понял сразу. Может быть, они изучали мою инвалидность в университете, не знаю. Скорее всего, изучали.

– Почему вы смущаетесь?

Легкая улыбка, взгляд в сторону.

– Я не смущаюсь, я пытаюсь сформулировать задачу.

– Формулируйте.

– Мы недавно в городе, я нашел работу по объявлению. Собеседование я прошел, и работа мне подходит. В объявлении было написано, что необходимо знание компьютера на уровне системного администратора.

– Поздравляю.

– Дело в том, что я не умею обращаться с компьютером.

– Когда на работу?

– Завтра.

– Все нормально, Саша. Меня зовут Рубен.

– Я знаю. Мне так и сказали: «Тебе надо к Рубену».

– Правильно сказали. И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что компьютер, по идее, может использовать свои шрифты, а может шрифты, нарисованные человеком. Мне сказали, что ты сможешь научить меня рисовать новые шрифты.

– Могу. Но шрифтов в любой издательской программе достаточно. Более чем достаточно. Сначала тебе придется научиться обращаться с компьютером. Где ты видел компьютер в последний раз?

– На кафедре у математиков.

Так. Парень, похоже, не совсем нормальный. Если он не математик и компьютера в жизни не видел, то как он собирается работать? Выход на работу завтра.

– Так, нормально. У тебя машина есть?

– Есть. Маленькая.

– Спортом занимался?

– Немного.

– А языки знаешь?

– Немного знаю.

– Так. Всего у тебя помаленьку, так?

– Так.

– Какие языки знаешь?

– Латынь, английский, французский, чешский, украинский… Так, всего помаленьку.

– Все чудесатее и чудесатее. А латынь откуда знаешь?

– Я врач. Но по профессии не работаю.

– Это понятно, что не работаешь. Время такое. Так врачам, вроде, уже не обязательно латынь знать?

– Не обязательно, я так, из любопытства.

– Хорошо. Подгоняй свою машину, меня – на переднее сиденье, поедем кататься.

– Буду через полчаса.

Врач, разумеется, знает, как переносить пациента. Врачу не надо ничего объяснять. Его маленький «Запорожец» очень уверенно шел на неподходящей для «Запорожца» скорости.

– Читал Ремарка?

– Читал. На что именно ссылаешься?

– «Три товарища».

– Спасибо за комплимент.

– Поменял двигатель?

– Зачем? К машине прилагается инструкция. Если все делать по инструкции, много чего можно добиться. Только редко кто читает инструкции.

– Так. Завтра выйдешь на работу, набери заказов, будут подводить к компьютеру, говори, что ты только первый день, у тебя нет паролей.

– А послезавтра?

– А послезавтра у тебя будет пароль администратора. Сегодня, когда все разойдутся, просишь ключи, все компьютерщики так делают, потом приезжаешь за мной. Ночью установим антивирус, раздадим пароли. Можешь спать в перерывах между работой?

– Немного.

– Что-то у тебя слишком много этих «немного». Приходилось подолгу не спать?

– Немного. В армии. Можно последний вопрос?

– Давай.

– Сколько я тебе буду должен?

– Много. Но рассчитаемся в кронах.

– Зачем тебе здесь кроны?

– Ну, не в кронах, так в злотых. Но лучше в кронах. И не здесь, а в Праге. Чешский ты знаешь.

* * *

На этом месте должна быть глава о том, как снимали реалити-шоу. Но главы этой не будет. Автор пообещал читателям, что будет писать только о победе человеческого духа.

Ненавижу реалити-шоу. Ни смотреть, ни участвовать.

Впрочем, читателю предоставляется возможность включить телевизор и посмотреть любое реалити-шоу. Читатель ничего не потеряет, посмотрит он реалити-шоу или нет.

* * *

– Саша. Тут про меня кино снимают. Сын ищет маму.

– Ты радуешься или огорчаешься?

– Скорее, радуюсь. Как ты относишься к тому, чтобы вырубить съемочную группу и попросить политического убежища в Чехии или Италии? Ты же знаешь итальянский.

– Немного знаю.

– Немного знаешь латынь, значит, немного знаешь итальянский. Так что со съемочной группой?

– Ничего. Не надо никого «вырубать». Я не люблю драться. В случае необходимости мы просто потеряемся.

– Ты знаешь процедуру просьбы об убежище?

– Немного знаю.

Кино

Небольшое уточнение. Я не считаю инвалидами людей без рук или без ног. Я не считаю инвалидами ни слепых, ни глухих от рождения. Я не считаю инвалидами людей с целым торсом.

Когда люди смотрят на меня, первые пять минут глаза в глаза, они перебирают в уме все варианты помощи мне. Первые пять минут налаживается связь «свой-чужой». Людям жалко меня, по молодости лет я сердился на эту жалость, сейчас принимаю ее с благодарностью. Люди же не виноваты в моей инвалидности. Первые пять минут контакта между нами – самые важные пять минут в нашей совместной с собеседником жизни.

Так сложилось. Так вышло. Моими первыми нормальными собеседниками в жизни оказывались врачи. Без русских, чешских, испанских, немецких, американских и израильских врачей моей жизни просто могло не быть.

Врачи – эти одержимые наукой герои, эти крутые девушки и парни, отдавшие книгам по медицине свою молодость и очень большой кусок своего здоровья – лучшие люди на земле. По значимости своего более чем скромного вклада в существующую гармонию жизни человеческих существ на планете врачи могут сравниться только со священниками. Не всегда человек может найти хорошего священника, как и хорошего врача. К тому же самые лучшие священники тоже лечатся у врачей, а самые хорошие врачи находят лучших в мире священников.

В моей вселенной, в моей огромной воображаемой вселенной тяжелого инвалида, во вселенной надежды и мечты, самые лучшие люди на земле – врачи, самые умные люди на земле – учителя. Самые красивые девушки – дикторы телевидения и радио. В женщин из телевизора можно влюбляться всем, даже тяжелым инвалидам. Только не надо никому об этом рассказывать, ни за что не надо. Нам нельзя влюбляться даже в медсестер, медсестры – живые женщины, они начнут смеяться. Обязательно начнут смеяться.

Плохие нянечки не в счет. Плохие нянечки не женщины. Они всегда злые, они всегда хотели поскорее избавиться от меня. Хорошие нянечки тоже бывают, но хорошие нянечки были нам бабушками. Мне нравится это русское слово «бабушка». Хорошее слово.

* * *

Главное умение инвалида, живого инвалида, – разбираться в людях. Если ты не научился разбираться в людях – ты труп. Я научился.

* * *

Мы с Сашей в Праге. Прага красивый город. Мою коляску закатили в кафе, мне сказали: «Сейчас зайдет твоя мама. Она придет с топором или с кислотой. С сильной кислотой. Она ударит тебя топором или плеснет кислотой тебе в лицо. Но ты не бойся, мы тебя защитим».

В кафе зашла женщина с маленькой элегантной сумочкой в руке. В сумочке не поместился бы топор, в такой сумке трудно переносить банку с кислотой. Медленно подошла ко мне.

Учительница. Настоящая учительница. Я медленно набрал воздух в легкие. Я не хотел никого обижать.

– Тебя снимают скрытой камерой.

* * *

– Он остается здесь, – сказала мама.

Дальше началось совсем другое кино.

Знакомство

– Тебя снимают скрытой камерой, – сказал я.

* * *

– Я догадывалась, но спасибо за доверие. Ты узнал меня по фотографии?

– Я не узнавал тебя, я понял, что ты образованна. Понимаешь, в детдоме ты не можешь надолго сконцентрироваться на одном человеке. Бывают исключения, но…

– Я знаю, я выросла в детдоме.

Голос Ауроры властный, сильный. Голос человека, привыкшего жить по правилам и, если потребуется, без правил. Голос из другого, цивилизованного мира. Цивилизованного мира, но цивилизованного не настолько, чтобы заглушить голос детдомовской девочки.

Мы пьем вино. Бокал Ауроры пуст. Аурора выпила пару бокалов. Ничего плохого не случилось бы с француженкой и после бутылки вина, но она забывает пить. Аурора знает, что русские пьют много алкоголя, когда волнуются. Она просто подливает вино в мой бокал. Я пью через соломинку.

– Ты сказала, что я остаюсь здесь. Я умираю. Болезнь неизлечима.

– Рак?

– Нет. Некроз внутренних органов.

– Я тоже умираю. Третья ремиссия.

– Давай умирать вместе.

Мы смеемся. У детдомовцев странный юмор.

– Саша может остаться с тобой на некоторое время? – спрашивает Аурора.

– Саша остается навсегда. Он мечтает жить в Чехии. Ты узнала меня?

– Ты очень похож на своего отца. Я сразу узнала тебя.

Мы молчим. Аурора старается не плакать. Я не плачу.

Мальчики не плачут.

Пицца

В этот день Аурора приходит с работы позже обычного. Она вешает плащ, подходит ко мне.

– Рубен, мне очень неудобно.

– Что-то случилось?

– Не то чтобы случилось, но мне неприятно тебе это говорить.

– Говори как есть. Плохие анализы?

– Нет, совсем не это. Я поздно пришла с работы, уже не успею ничего приготовить на ужин.

– Мы умрем от голода?

Аурора устала, я вижу, что она настолько устала, что у нее нет сил даже на улыбку.

– Нам придется заказать пиццу.

– Пицца – это хорошо. Я никогда в жизни не видел пиццу. А с чем будет пицца?

– С чем захочешь.

– Так не бывает. Может, я захочу пиццу с колбасой.

– С какой колбасой?

– Ну, не знаю. С любой.

– Ты хочешь куриных крылышек?

– Вместо пиццы?

– Почему вместо пиццы? Просто иногда, когда заказываешь пиццу, тебе предлагают что-нибудь для разнообразия.

Нам привозят пиццу. Пиццу привозят вместе с крылышками, но я решаю отложить крылышки на завтра.

Понял, теперь я окончательно понял, почему отчаянные итальянские сыщики и неуловимые мафиози в самые напряженные моменты погони заказывают пиццу. У них нет времени готовить.

Аурора открывает коробку, берет нож.

– Подожди, Аурора, не разрезай. Я хочу немножко посмотреть на пиццу. Она такая красивая!

Шоу

– Рубен, нас приглашают на шоу, – говорит Аурора. – Они обещают собрать тебе денег на коляску.

Мы летим. Я очень люблю аэропорты и железнодорожные вокзалы. Мне нравится смотреть на спешащих куда-то людей, на взлетающие самолеты или отправляющиеся поезда. Аэропорты я люблю больше. В аэропортах можно мечтать, и твои мечты не ограничены географически. Просто вслепую ткнуть пальцем в глобус и полететь далеко-далеко. Конечно, тыкая пальцем в глобус, с первого раза трудно не попасть в цивилизованное место или в океан. Не беда. Если не получится с первого раза, и даже с третьего, можно загадывать на глобусе снова и снова. Главное, продолжать стараться. Главное, верить, что где-то далеко тебя ждут. Главное, знать, что ты будешь нужен в таком далеком и таком близком месте.

Мы прилетели в Испанию как туристы. Быть туристом в Испании удобно и приятно. Какая-то благотворительная организация одолжила нам огромную коляску. Эта коляска была просто ужасной, она была намного хуже, чем все мои коляски в России.

Сцена. Меня выкатили на сцену, задали пару интересных вопросов. «Зачем вам электрическая коляска?», «В чем заключается ваша инвалидность?»

Напротив меня, по бокам и сзади светились цифры пожертвований. С каждым моим ответом цифры уверенно росли. Очередная спастическая судорога скрутила мое тело, неудобная коляска не давала мне возможности двигаться. Когда я дернулся всем телом, в попытке хоть немного изменить положение, мое лицо показали на мониторах крупным планом. Оператор поймал мое лицо в момент максимальной боли.

Радостная ведущая передачи бодро выскочила на сцену и объявила, что сбор пожертвований закончен. Какая-то добрая душа подарила мне деньги на коляску.

Я желаю здоровья той незнакомой женщине, которая подарила мне коляску. Пусть удача сопутствует ей и ее близким.

Я также желаю долгих лет жизни всем сотрудникам неведомой мне благотворительной организации. Только через несколько лет я понял, что они одолжили мне нормальную, по меркам Испании, инвалидную коляску.

Солдатики,

или Глава о том, почему умение стрелять и ходить на лыжах ценится гораздо больше писательского мастерства

Никогда не понимал и никогда не пойму логики сильных мира сего. Может быть, они изначально, при рождении, уже не люди. Может быть, они теряют человеческое достоинство на вершине власти. Не знаю, не уверен.

Все было подстроено заранее. Ее Величеству королеве Испании Софии рассказали о моей судьбе. Ее Величеству королеве Испании Софии прочли вслух мою книгу. Ее Величество соблаговолила посетить сентиментальную оперу «Мадам Баттерфляй» и встретиться со мной. Исход встречи был предрешен. Сентиментальная опера должна была вызвать в королеве сентиментальные чувства.

Впервые в жизни я видел вблизи царствующего монарха. Королева была прекрасна! Ее одежды были подобраны самым изысканным образом. Вся бижутерия Испании, все, что можно было нанизать на пальцы и надеть на шею, было нанизано и надето.

Нас представили. Вернее, меня представили королеве. Я говорил все положенные слова из заранее написанного текста.

– Он разговаривает? – спросила королева и, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла.

Все было нормально. Ничего другого я и не ожидал. Опять недостатки. Вечная моя неучтивость и хамство. Не словами, а действиями должен я был доказывать свою преданность испанской короне. За две недели до нашей встречи по телевизору показывали нового гражданина Испании. Йохану Мюлеггу, немецкому биатлонисту, король Испании Хуан Карлос Первый пожаловал испанское гражданство и ежемесячное содержание в 600 € в месяц. Да пребудет милость неба над всеми королями и королевами Испании! Я был виновен и не стану отпираться. Я не только не хожу на лыжах, я не уверен даже, что смогу нажать на спусковой крючок винтовки. Ни стрелять, ни бегать я так и не научился.

* * *

Музей королевы Софии. Музей как музей, ничего особенного. Раз пригласили, надо идти. Я всегда откликаюсь на приглашения. Оказалось, что меня пригласили посмотреть не музей. Меня пригласили посмотреть на пандус. Видно было, что его соорудили очень быстро и очень плохо. Пандус был деревянный. Пандус был криво сколочен на скорую руку. В моей коляске установлен мощный мотор, но я все равно боялся подниматься по этому пандусу. Мне объяснили, что пандус был построен исключительно для меня. Они думали, что я буду польщен этим фактом. Я не был рад, мне было неприятно пользоваться вещью в одиночку. Удивительно, но меня поражает такая несправедливость. Пандусы надо строить для всех, а не только для знаменитостей. Меня, конечно, радует внимание к знаменитости, но тяга к справедливости во мне выше. Все блага мира и так достаются богатым и знаменитым. Строить пандус исключительно для меня несправедливо. Несправедливо даже то, что я был искренне убежден, что этот пандус долго не простоит. Меня заверили, что это временный пандус, построенный к какой-то годовщине. Но нет в мире ничего более постоянного, чем временное.

Ничего особенного не было в этом музее. Фотографии королей и королев. Доказательство благородного происхождения королевы Софии. Каждому же понятно, что лучше родиться богатым, чем бедным.

Мне понравились солдатики короля Испании Филиппа VI. Солдатики были красиво и с умом раскрашены. У солдатиков была даже копия настоящей пушки.

Там, в далекой северной стране, где я родился, у меня не было таких красивых игрушек. Мне вдруг захотелось купить комплект солдатиков. Не знаю зачем. Просто так. Мне хотелось бы расставлять солдатиков на полу, заряжать почти настоящую пушку и мечтать о несбывшемся испанском детстве.

– Аурора, купи мне солдатиков.

– Не могу, они дорогие. Хочешь, я куплю тебе одного солдатика?

– А сколько стоит один солдатик?

– Семьдесят евро.

– Не надо, не покупай.

Мы идем с мамой по музею.

– Рубен, ты жалеешь, что не можешь купить набор солдатиков?

– Нет. Совсем не жалею. Просто представил себе маленького испанского мальчика. Ему никогда не купят набор королевских солдатиков. И пушку не купят. В России нет такого жадного короля. Целый набор солдатиков для одного человека. Знаешь, мне ведь в детдоме дарили игрушки родители других детей. Не часто, но дарили. Зачем мне солдатики, зачем мне пушка? Ведь в детстве у меня был танк. Почти настоящий танк, только маленький. Т-34.

Компьютер

Мне часто говорили, что у меня в голове компьютер. Люди не хотели меня обидеть. Они всего лишь хотели сказать, что я очень умный.

Я лежу на матраце. Я лежу на животе. Мне так удобно. Аурора уходит на работу.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она.

– Компьютер.

– Какой именно? Или ты хочешь выбирать сам?

– Я выберу сам.

Мы с Сашей идем в магазин, покупаем компьютер. Мы приходим домой и устанавливаем на этот компьютер мой жесткий диск. Все. Я выиграл. Я вне России, и у меня есть компьютер.

Аурора приходит с работы.

– Прости, Рубен, я забыла купить по дороге наклейки с русскими буквами. Много работы.

– Ничего, я уже приспособился. Давай сегодня закажем пиццу!

– Тебе не понравилось то, что я приготовила вчера?

– Нет. Ты же знаешь, что мне почти все равно, что есть. Давай закажем пиццу и ты расскажешь мне о русских писателях.

– Я рассказывала тебе о них.

– Расскажи еще раз. Можно я буду спрашивать, а ты будешь отвечать, только не очень длинно?

– Можно, – улыбается Аурора. – Но зачем тебе русские писатели? У тебя огромный провал в знаниях. Хочешь, я расскажу тебе про Гертруду Стайн?

– Хочу, но не сегодня. Сегодня у меня есть компьютер.

Мы едим пиццу, Аурора рассказывает. Она рассказывает забавные истории про чудаков, почти постоянно пьющих водку. Русские писатели пьют водку, женятся и разводятся. То, что возмущает Аурору, не возмущает меня. Из рассказов Ауроры я узнаю самое главное: они люди, просто люди, всего лишь люди. В их образовании тоже огромный провал. Главное не это. Если смогли они, смогу и я.

Я не очень умный. И, конечно, никакого компьютера у меня в голове нет. Я наблюдательный, мне обязательно надо, просто необходимо, точно анализировать жизнь вокруг меня. Я вынужден планировать все.

Книга

Я лежу на матраце. Мне удобно лежать на матраце. Два локтя прочно упираются в него. Лежать на кровати не так удобно. Если лежишь на матраце, в твоем распоряжении вся площадь квартиры. Кровать намного хуже матраца. Если лежишь на кровати, в твоем распоряжении только небольшие участки кровати справа и слева от компьютера. С кровати можно слезть. Можно, но тогда останешься без компьютера.

Я лежу на матраце. Мне неудобно лежать. Мне неудобно, очень неудобно лежать, но матрац тут ни при чем. Я лежу на правом локте. Лежать на правом локте очень неудобно. Правый локоть болит. Правый локоть болит очень сильно, но я ничего не могу с этим поделать. Левая рука нужна мне для другого. Время от времени я переношу вес на обе руки, но лишь ненадолго. Отдыхаю. Я не могу себе позволить долгий отдых. Если расслабишься – проиграешь. Боль можно перетерпеть, боль – вечный спутник моей жизни. Когда я понимаю, что перестаю соображать от боли, я переворачиваюсь на спину, отдыхаю подольше. Переворачиваюсь на живот. Стараюсь убедить себя, что правая рука болит немного меньше, ведь я отдохнул. Я отдыхаю долго, очень долго – минут десять. Указательным пальцем левой руки я забиваю в память компьютера мои буквы. Мои белые буквы на черном фоне.

Аурора приходит с работы. Я нажимаю кнопку, принтер выводит на печать несколько страниц.

Я привык. Я уже привык к тому, что мимика Ауроры меняется в зависимости от языка, на котором она говорит в настоящий момент. На этот раз Аурора не меняет языка, она говорит со мной по-русски, принтер также выдал листки с русским текстом. Аурора надевает очки. Такой я ее не видел никогда. Она внимательно читает.

– Хочешь, я распечатаю всё? У меня много рассказов.

– Распечатай всё, – говорит Аурора, особенно выделяя слово «всё», и я понимаю, что вижу ту Аурору, которая каждый день приходит на работу сосредоточенная и подтянутая.

Аурора читает. Она аккуратно перекладывает страницы из стопки в стопку. Стопка прочитанных страниц стремительно растет. Я терпеливо жду, пока Аурора дочитает.

– Тебе понравилось?

– Понимаешь, Рубен. Я могу рассказать тебе все про издателей и переводчиков. Ты должен научиться давать интервью и держать удар. Книга понравится не всем. И это даже забавно – я полжизни работала среди писателей, а теперь даже не знаю, что и делать. Я мать писателя.

– Ты считаешь, что я писатель?

– Я думаю, что с этим делать. – Аурора смотрит на меня, и я понимаю, что все серьезно. – Ты русский писатель, а я не знаю, что и как говорить русским. Без публикации в России Запад тебя не примет.

Радио

Там, в России, я любил слушать американское радио на русском языке. Учителя в школе нам объясняли, что все зарубежные радиостанции врут. Я соглашался с учителями. В одной из передач рассказывали, что там, на Западе, инвалиды катаются по улицам в колясках, работающих от батареек. Чушь, полный бред. От батареек могут работать только игрушки. Я даже не очень сильно обиделся на эту радиостанцию. Я слушал эту передачу не с начала, может, они передавали фантастику. Я очень люблю фантастику. Когда я читаю фантастику, мне очень нравится представлять себя штурманом космического корабля или инопланетянином с шестью щупальцами. Шесть щупалец намного лучше, чем ни одного.

Моя самая любимая американская радиостанция – «Голос Америки», потому что она регулярно передавала уроки английского языка. Уроки английского языка по радио лучше, чем ничего. Намного лучше.

Сергей

Сергей был моим первым редактором.

Сергей – бывший муж Ауроры. Сергей – русский писатель. Они с Ауророй работали на американском радио «Радио Свобода».

Я думал, что становлюсь писателем, читая его правки. Я ошибался. Я стал писателем, когда получил от него короткое письмо: «Рубен, Ваш рассказ “Волга” – одно из сильнейших описаний советской иерархии. Все правки отменил. Сергей».

Вот так. Писатель должен принимать и отвергать правки с одинаковой, на первый взгляд, легкостью.

И главное – никогда не выбрасывать предыдущие варианты.

Лимбус Пресс

Наум Ним предложил мою книгу Константину Тублину. Вот и все. Книга быстро вышла в печать.

Константин Тублин – владелец издательства «Лимбус Пресс».

Наум Ним – первый человек в России, который подчеркивал именно литературную уникальность моего творчества. Ко всему прочему, так получилось, что мы виделись с Нимом до моей эмиграции.

В эти хаотичные строки можно уложить начало моей литературной карьеры. Мне просто повезло.

Когда мне задают этот назойливый, повторяющийся вопрос: «Как стать писателем?» – я уже знаю, что спрашивающий не хочет знать ответа. На самом деле мне снова и снова задают вопрос: «Как стать успешным писателем, ничего не делая?» На такой вопрос у меня заготовлен абсолютно искренний и честный ответ: «Станьте врачом или педагогом, подводником или летчиком – получите любую профессию. Потом, если у вас еще останется желание стать писателем, становитесь писателем. У вас есть неплохие перспективы. Если нет возможности получить специальность, – не надо. Просто пишите. Пишите и надейтесь на удачу. Может быть, вам повезет».

Учителя

Детство. Россия. Примерно каждые два года меня переводили из детдома в детдом. Учиться в школе я любил. Школа была игрой. Забавной игрой в жизнь. Я любил играть.

* * *

Учитель вошел в класс, коснулся доски, нащупал учительские стол и стул. Сел. Мы уже знали от старшеклассников, как сорвать урок.

– Учитель, – спросили мы, – а правда, что вам немец в концлагере ножиком глаза выковырял?

Он завелся. Голос учителя почти срывался.

– Не немец, а фашист. Немцы – величайшие композиторы. Фашизм забудут, а музыка останется навсегда. Вы дети, вы, конечно, не понимаете этого сейчас, потом поймете, когда вырастете.

Учитель вышел из класса. Учитель пошел в учительскую. Учитель попросил немедленно предоставить ему право провести двойной урок. Учителю не пришлось долго просить, все учителя знали, что такая просьба поступает от него только раз в году и только в сентябре. Свой урок ему отдал учитель математики. Отдал еще потому, что был уверен, что в течение года учитель музыки еще не раз уступит ему место в расписании. Математика – серьезный предмет, а музыка что? Музыка предмет вспомогательный. Музыка ничего не значит.

Учитель принес красивую коробку. На коробке было много кнопок и два рулона тонкой пленки.

– Это магнитофон, – сказал учитель. – Магнитофоны еще не продавались в нашем городе. Я специально ездил в Москву, чтобы купить его.

Учитель вставил в магнитофон тонкие полоски пленки. Мы ждали музыки с сомнением, но мы верили учителю. На одном диске с тонкой пленкой могло уместиться очень много музыки, намного больше, чем на десятках самых больших виниловых пластинок. Понятное дело, что за таким прибором стоило ехать только в Москву. Ведь Москва – самый лучший город на свете.

Учитель аккуратно снял школьную доску, учитель поднес к стене вилку от прибора. Вилка тыкалась в новые обои нашей классной комнаты. Ремонт делали каждый год. Было смешно, но мы старались не смеяться. Нельзя смеяться над своими.

– Насколько я понимаю, все ходячие в этом классе пользуются костылями. Без костылей ходит только Гена.

Гена почти мгновенно встал со стула.

– Сидеть! – таким голосом разговаривали только военные в фильмах.

Гена послушно сел. Никогда больше мы не видели нашего учителя таким строгим.

Учитель достал из кармана и положил на стол небольшой перочинный ножик, плоскогубцы и моток изоляционной ленты. Учитель вырезал в слое многолетних обоев аккуратный круг. Под обоями розетки не было. Мы не засмеялись. В детдоме не смеялись над своими, даже если свои ошибались. В кармане у учителя была новая розетка.

Магнитофон проигрывал классическую музыку. Музыка звучала снова и снова. Каждый раз, когда музыка переставала литься из магнитофона, учитель рассказывал нам о ней. Учитель давал пояснения и ставил новую катушку с музыкой. Каждый раз после объяснения учитель строгим, не своим голосом произносил: «Вопросы есть? Вопросов нет».

На этом уроке не надо было поднимать руку, чтобы задать вопрос. На этом уроке каждый мог задать вопрос, если тихонько спрашивал разрешения высказаться.

Вопрос был у меня.

– Учитель, где вас научили менять розетки?

– В спецшколе.

– В спецшколе для слепых?

Учитель улыбнулся. Видно было, что у него сегодня хорошее настроение.

– Я учился в обычной спецшколе. После войны они еще оставались, а такого количества специально подготовленного десанта стране уже не было нужно. Мне повезло, я попал в поток со старыми преподавателями. Мне было девятнадцать лет, но меня приняли. После войны осталось много таких людей, как я, без профессии, без элементарных навыков гражданской жизни. Мы занимались музыкой круглосуточно. Недосыпали, конечно. Спать хотелось все время, спать хотелось больше, чем есть. Учителя еще шутили: «Зачем вам спать, вы все равно не видите, день сейчас или ночь?» Десант высаживали ночью, значит, многие операции нужно было делать на ощупь.

Все. Сработало. Урока не будет. Не будут спрашивать домашнее задание, не будут ничего задавать на дом. Учитель будет рассказывать. Только рассказывать, не важно что. Совсем не важно.

– Многие из моего потока спились, кое-кто и из жизни ушел. Кому нужен слепой учитель? А мне что? Мне было тогда все нипочем. Пришел в РОНО трудоустраиваться, меня не берут, понятно. Настоял на собрании расширенной комиссии. Пока члены комиссии шептались между собой обо мне, я вбил два гвоздя в доску, положил на эти гвозди линейку, приставил к линейке треугольник и рисую себе потихонечку, – он показал, как двигался треугольник по линейке. – Члены комиссии посовещались между собой и вынесли решение: меня к преподавательской деятельности допускать нельзя. Мне дали последнее слово, мол, что имеешь сказать на прощание? А мне что? Я сказал, что в вашем детдоме преподавание нотной грамоты не предусмотрено, дети, в силу своих физических недостатков, не обучаются играть на музыкальных инструментах. Попросил комиссию занести в протокол написанное на доске. Как я и предполагал, в комиссии музыкантов не было. Комиссия пообещала занести написанное на доске в протокол, только попросила меня рассказать, что я написал. А написал я первые ноты «Интернационала». С этими нотами я и собирался ехать в Москву правды искать. Комиссия даже не стала совещаться еще раз. Комиссия записала в протокол, что, учитывая идеологическую составляющую моей подготовки, именно мне рекомендуется работать с детьми инвалидами. Они там много еще написали. Председатель комиссии долго жал мне руку, все подходили, поздравляли. «Интернационал» это «Интернационал»: нарисован, не сотрешь. Так я сюда и трудоустроился.

Хороший учитель, правильный. Никогда не наступал на меня, когда мы сталкивались в коридоре, всегда нагибался ко мне и здоровался первым.

А я так жалел, что не родился слепым.

* * *

Учитель зашел в класс. Учитель как учитель, ничего особенного.

Ему очень повезло родиться здоровым. Когда ему было девять лет, он увидел, как малыши нашли старую мину. Просто проходил мимо. Мог бы пройти мимо или позвать взрослых, даже должен был позвать взрослых. Слишком близко лежала противотанковая мина к детскому садику. Слишком близко к дороге. Мина могла взорваться в любой момент. Взрослые могли не успеть. Да и зачем ему взрослые, ему, уже не ребенку, в полные девять лет? Ему, нормальному послевоенному пацану? Отогнал малышей от мины, послал малышей за взрослыми. Взрослые вызовут саперов, взрослые сделают все как надо. Только пока подойдут взрослые, надо отнести мину подальше от дороги. Он помнил, как осторожно нес мину к ближайшему оврагу. Он не помнил, как оказался с контузией в больнице. Всего лишь контузия, тугоухость на всю жизнь. Жить будет. Про руки врачи не решились рассказывать в первое пробуждение. Руки пришлось ампутировать.

Учитель рассказал нам, что в университете он влюбился в девушку старше себя на два курса. Он сдал все экзамены по своему профильному образованию: учитель истории. А потом успешно сдавал экзамены по предмету на потоке своей девушки и чуть позже нее успешно доучивался по предмету преподавания рисования и живописи.

Он рассказывал нам, как чертил, прижимая губами линейку к кульману. Как на выпускном экзамене ему «не досталось» кульмана. Как ему объяснили, что он должен сдавать экзамен отдельно от товарищей, чтобы не смущать своей инвалидностью других, нормальных студентов. Как преподаватель поставил перед ним большой хронометр. Часы пошли.

Что ж. Нет кульмана, значит, нет. Они же не видели, как он выполнял домашние задания. Ватман на пол. На пол стопки книг и набор гирек. И главное. Может быть, вполне может быть, что они поняли, что он выиграл именно в этот момент. Главное, он очень быстро снял свитер. Это понятно. Некому и некогда будет вытирать пот со лба. Он разулся. Ноги, культи рук, зубы – все, что имелось, пошло в ход. Он не слышал голосов окружающих. Он не слышал, что ему предлагали – кажется, нашли лишний кульман. Тугоухость была уже ни при чем. Мир вокруг перестал существовать. Только чертеж. Только подтверждение своего права на существование в этом наилучшем из миров.

Чертеж готов. Он вышел покурить. С ним вышел и председатель комиссии. Угостил дорогой сигаретой, заботливо поднес огонь.

– Ты счастлив?

– Извините?

– Мы, разумеется, проверим чертеж, но я уверен, что в чертеже нет ни одной ошибки. Но все равно не понимаю, зачем ты так. Подошел бы по-хорошему, написал заявление: медаль, контузия, инвалидность. Мы могли бы выставить тебе оценку на основании предыдущих зачетов. Зачем ты так, пошел против всех, поставил себя против коллектива преподавателей.

– Можно вопрос?

– Пожалуйста.

– Я сейчас шел по коридору, все еще чертят. А если начертят не так, то имеют право на пересдачу. У них еще полтора часа по закону, а мое время давно вышло. Только не сердитесь, пожалуйста.

– Я и не сержусь. Тут все ясно. Как ты не понимаешь, у них же есть руки.

* * *

У меня были хорошие учителя. Неплохие. Я не сержусь, я все понимаю. Я делаю неплохие тексты.

Социализм

Много лет назад, очень-очень давно, девушка из Парижа, моя мама, приехала учиться в Москву. В Москву ее послали учиться социализму. Что за чушь, зачем посылать девушку куда-то очень далеко от дома и какой социализм может быть в Москве? В Москве холодно и голодно, в Москве очереди за продуктами и одеждой. Да, Москва мировая столица социализма. Да, по сравнению с провинцией России, Москва образец изобилия и счастья. Но для девушки из Парижа зима в Москве – огромное испытание. Зачем, почему Игнасио послал свою дочь в такую далекую и суровую страну?

Не стоит задавать много неопределенных, глупых вопросов. Игнасио Гальего не был дураком. Все проще, все гораздо проще. За обучение своей дочери в Москве Игнасио не заплатил ни копейки. И за проживание Ауроры в России Игнасио не платил. И денег Ауроре Игнасио не посылал.

Не надо ни демонизировать, ни идеализировать социализм. Социализм – прекрасная сказка, а всякая сказка вечна.

Деньги, всего лишь деньги. И никакой политики.

Кремль

Я родился в Кремлевской больнице. От обычных русских больниц кремлевская больница отличалась очень сильно. Все решения в Кремлевской больнице принимали люди из Центрального Комитета Союза Советских Социалистических Республик. Эти люди не были врачами, они были всего лишь высшими в стране инстанциями. Центральный Комитет не решал вопросов жизни и смерти. Центральный Комитет решал все, одновременно не решая ничего. Всякая медицинская процедура должна была получить разрешение Центрального Комитета.

Мою сестру Аню Аурора родила в обычном русском роддоме. В обычном русском роддоме врач не должен консультироваться с Кремлем. В обычном русском роддоме врач принимает решения сам.

Прага

Прага – красивый город. Если бы мне разрешили, если бы это было возможно, я не поехал бы никуда дальше Праги. Зачем?

Но жизнь есть жизнь. Все, что мне нужно было узнать, я узнал. Многие инвалиды в Чехии на самом деле передвигались в электрических колясках. Но мне не подходила обычная электрическая коляска. Из обычной электрической коляски я бы просто выпал. Коляску пришлось собирать в Германии.

Мою первую в жизни электрическую коляску собирал чешский мастер. Да, ему пришлось проектировать и собирать коляску в Германии, но не это главное. Чешский мастер мечтал собирать электрические коляски для людей с очень сильной инвалидностью, а я мечтал о коляске.

Мы, оказалось, мечтали об одном и том же. Мы мечтали о свободе.

Красота

Красота – очень условное понятие. То, что красиво для меня, может быть уродливым для другого человека. Сам я не очень красивый мужчина, но если спросить у моей жены – я самый красивый на свете. Серьезно. Я не знаю, насколько я красив для Софии, но я для нее самый умный и добрый на свете папа. Если очень плохо и не очень уютно на душе, можно всегда подойти к папе, взять его за указательный палец левой руки и услышать, что она самая умная и красивая девочка на свете.

Я люблю Испанию. Может быть, потому, что Испания очень похожа на Россию. Люди неправильно устроенной и жестокой страны неожиданно совершают отчаянно красивые поступки, невозможные в утонченных, почти совершенных цивилизованных странах.

Больница. Испанская больница. Коридорные стены пугают щелями и проплешинами ветхого здания. Мою кровать ставят в коридоре. Слева от меня лежал человек с Марса, во всяком случае, так он заявлял миру и пробегающим мимо медсестрам. Человек очень просит позвонить по шести телефонным номерам. Только он знает секретный код доступа межпланетной связи. К нему подходит врач, терпеливо набирает по очереди все шесть номеров, но Вселенная молчит. Врач обещает, что во время следующего обхода он обязательно попытается связаться с Марсом еще раз.

Врач подходит ко мне. Я спрашиваю его, почему меня положили в коридоре. Медсестра, сопровождающая врача во время обхода, смотрит на меня ласково. «Мальчик, пока мы до палаты добежим, время пройдет, а тут ты у нас перед глазами. Такой молоденький, – говорит она, – мы все очень переживаем за тебя», – и я понимаю, что она говорит это не из вежливости.

Боль стискивает меня в немыслимый узел, я кричу. Я кричу, и мне кажется, что потолок кружится надо мной. Ни у врача, ни у меня нет времени на игру в вежливость.

– Жить хочешь? – спрашивает врач.

Я уже давно в Испании, и я понимаю, что это настоящий вопрос. Зачем лечить человека, который не хочет жить?

– Хочу, – отвечаю я, набирая в легкие воздуха для следующего вопроса.

– Операция пройдет в два этапа. Сначала мы выведем кишечник наружу, это не страшно, не бойся. Потом сошьем кишечник, и у тебя будет нормальная система пищеварения.

– Мне больно, – говорю я, – сделайте что-нибудь.

– Извини, парень, тебе придется потерпеть до операции. Мы должны видеть всю картину болезни, а это невозможно при обезболивании.

Врач и Аурора отходят. Когда Аурора возвращается, я вижу, что она не просто «подписала пару документов», как сказала мне раньше.

– Рубен, врач говорит, что в некоторых случаях, если организм не получает достаточно пищи, то начинает переваривать сам себя. Еще он говорит, что, скорее всего, ты подолгу голодал в детстве. Рентген показывает ярко выраженный некроз кишечника, но врачи предполагают худшее. Они уверены, что некроз задел все внутренние органы.

Аурора старается не плакать. Я не пла́чу. Мне некогда плакать.

– Спасибо за все, прощай, – говорю я Ауроре.

Больно, очень больно. Мою кровать куда-то везут. Лампочки. Огромные лампочки над операционным столом. Надо мной склоняется женщина в больничной маске. Последнее, что помню, последнее, что кричу: «Хирург что? От хирурга ничего не зависит: разрезал, зашил. Главное – анестезиолог. Анестезиологи – самые красивые женщины в мире. Они самые красивые, ведь женщина анестезиолог – самое прекрасное, что может видеть мужчина в последнее мгновение перед смертью».

Анестезиолог надевает на меня маску, просит громко сосчитать до десяти. Я отчетливо помню цифру «три». Все. Конец.

Просыпаюсь. Боли нет. Легкое облачко спокойствия и умиротворения покрывает мой еще не полностью проснувшийся мозг.

Врач наклоняется надо мной. Он рад, он не может сдержать восторг.

– Парень, я оперировал в Колумбии, там твой случай был бы рядовым. У тебя все нормально. Печень и почки в порядке. Операция прошла очень хорошо. Конечно, тебе придется соблюдать диету. Диета очень строгая, – врач тяжело вздыхает. – Вот что ты будешь есть в качестве основного блюда?

Мир надо мной еще кружится в легкой дымке приятной эйфории. Я очень устал даже от короткого разговора, и испанский язык выскальзывает из моего сознания. Я прошу Аурору переводить мои слова с русского.

– Я положу кусок мяса в кастрюлю, когда мясо почти сварится, добавлю картофель, свеклу и капусту. На сковородке поджарю лук и морковку. Добавлю содержимое сковородки в кастрюлю. Все.

Мне приходится умышленно упрощать рецепт, я говорю только то, что может быть интересным врачу.

– И часто ты будешь это есть?

– Часто. Скорее всего, каждый день.

Врач старается не обидеть меня, сохранять выражение спокойствия на лице, но у него это не выходит. Он поворачивается к сопровождающим его интернам и медсестрам.

– Он будет это есть каждый день, – отвечая на немой вопрос доктора, произносит один из интернов. – Он же русский, это блюдо называется у них «борщ».

– Ты это ел?

– Ел. Я дружил с русской. – Слово «дружил» он произносит с некоторой задержкой, но его понимают правильно.

– И как на вкус?

– Надо привыкнуть. Если привыкаешь, вполне съедобно.

Врач улыбается. Видно, что он доволен объяснением.

– В общем, живи, ешь свой борщ. Все будет хорошо. Лет через пять или раньше тебя придется оперировать еще и не раз.

– А спастики? – спрашиваю я.

– Спастики в нижней части тела мы убрали. Швы не разойдутся, не бойся. Мне-то что? От меня ничего не зависит: разрезал, зашил. Вот анестезиолог тебя обязательно навестит. Ты хвалил ее, пока мог говорить.

Пиропос. На первый взгляд пиропос – это простой комплимент женщине. На самом деле искусство это ценится в Испании очень высоко. Издаются книги по составлению пиропос, пиропос поют и декламируют. Пиропос из книги не ценятся так высоко, как мгновенные пиропос. Ожидать от писателя мгновенного комплимента нормально. Если мужчина не может соединить пару слов в честь женщины, он не мужчина. Если писатель не может восхититься женщиной, он не писатель.

Она вошла быстрой уверенной походкой, посмотрела на меня с улыбкой легкой иронии.

– Я – анестезиолог.

Четкий профиль уверенной в себе женщины. Женщины, привыкшей отдавать распоряжения и знающей себе цену. Волосы до плеч, завитые мелкими колечками. Ухоженные, но сильные кисти рук. Я не посмел бы подойти к такой женщине на улице. Просто не смог бы заговорить.

Над моей кроватью висит телевизор. Звук выключен, но телеведущая обращается к зрителю уверенно и прямо. Она красива.

– Самые красивые женщины на земле – актрисы и анестезиологи, – говорю я невпопад.

Она не стала отвечать во всю силу. Анестезиолог понимала, что я еще не в полном порядке. Но не ответить совсем было бы невежливо. Мгновенный взгляд на экран телевизора, легкая улыбка, подчеркивающая блестящий ответ.

– Да, бывают и красивые актрисы, но их красят.

Медведь

Мадрид. Центр испанской культуры. Я неплохо знаю испанский язык. Мне нравится все. Больше всего на свете мне нравятся моменты, когда усталый преподаватель отвлекается от испанской грамматики и рассказывает о себе, о людях и традициях Испании. Испанцы живут с открытым сердцем. Жить с открытым сердцем означает жить здесь и сейчас.

Столовая университета. Столовая как столовая. Все столики заняты. Понятно – ведь сейчас перерыв между лекциями.

– Рубен, иди сюда, у нас веселее.

Молодой человек. Красивый юноша. Орлиный профиль, вьющиеся волосы свободно стекают на плечи. Юноша преподает в университете испанский язык. Он преподает испанский язык, играя на гитаре. Девушкам нравятся его волосы, девушкам нравится разучивать испанские песни. Девушкам нравится его гитара.

Я направляю коляску в его сторону. Два столика сдвинуты вместе. Юноша окружен красивыми девушками. Юноша доволен собой. Моя кожа чуть темнее его, мой славянский акцент и моя коляска ограждают меня от соревнования в мужской красоте. Я вежливо здороваюсь.

Юноша доволен собой. Юноша смотрит на своих девушек. Он рад своей маленькой победе. Он сидит за одним столиком с известным писателем.

– Рубен, хочешь пива?

– Наливай.

– Ты знаешь, Рубен. Мне так жаль, что в этом месте продают только пиво. Но я могу сбегать в магазин. Я могу принести тебе водки. Русские же любят водку, правда?

Девушки смеются. Им нравится шутка. Юноша тоже смеется. В душе я тоже смеюсь. Мне тоже нравится шутка. Я почти счастлив от признания меня как писателя, а не как инвалида.

– Не надо никуда бегать. Мне хватит и пива. Ты знаешь, я держу водку дома. Много водки. А еще у меня есть набор матрешек и медведь с балалайкой. Ты знаешь, это очень умный медведь. Я думаю, если он может играть на балалайке, то наверняка сможет научиться играть на гитаре.

Девушки уже не смеются. Порыв веселья у юноши спадает, он внезапно понимает, что неудачно пошутил над моим русским происхождением. Он не знает, что делать. Ведь это на самом деле трудно – вежливо выйти из неудобного разговора.

К нам подходит красивый мужчина. Элегантный костюм, чуть тронутые сединой волосы, дорогие очки и строгий взгляд профессора. По выражению его лица видно, что он взволнован и очень сильно возмущен.

Профессор возмущен и предельно вежлив, кажется, что он готов к серьезному разговору. Профессор привычным жестом поправляет очки.

– Сеньор Гальего. Этот молодой человек работает здесь на временном контракте и не является штатным преподавателем. Тем не менее я очень сожалею о случившемся. Позвольте принести вам самые искренние извинения от имени преподавателей университета.

Полицейский

Я люблю Испанию. На самом деле люблю. С чего бы мне не любить место, где родился мой дедушка? Если снять очки, то все девушки покажутся красивыми, а юноши умными. Прекрасная страна, замечательная королевская пара, самые лучшие в мире полицейские. Если снять очки.

Очки бывают разными. Когда-то давно, очень много лет назад, я верил, что Испания – рай на земле. Когда-то давно. Я был наивным и глупым. Да и сейчас я часто бываю наивен и глуп. Никому на свете и ни за какие деньги я бы не отдал свой почти детский взгляд на мир. Пусть я буду глупым. Пусть. Писатель должен оставаться ребенком, чтобы оставаться писателем. Пусть я буду глупцом в розовых очках.

Аурора знала, что ей немного осталось. Болезнь, о которой не говорят. У Ауроры был испанский паспорт. Я, ее сын, должен был получить испанское гражданство. Все нормально, все хорошо.

Испанский хирург вернул меня в мир живых, спас меня. Он сделал все, что мог. Хороший хирург. Я уважаю хирургов. Врач назначил мне строгую диету, врач запретил мне уезжать далеко от клиники. Я строго следовал рекомендациям врача. Я оставался жить. Я хотел жить.

Но даже в такой прекрасной стране, как Испания, есть полицейские. Нет, лично я хорошо отношусь к полиции. Полиция нужна любому государству. Но именно в Испании я столкнулся с ней лицом к лицу. Испанская полиция ловила меня и, похоже, не собиралась находить.

По телевизору показывали нелегальных эмигрантов. Нелегальным эмигрантам раздавали теплые пледы. Нелегальных эмигрантов кормили и поили. Нелегальным эмигрантам давали убежище. Все это показывали по телевизору. Хорошая штука – телевизор. Мы с Ауророй часто включали телевизор. Аурора смотрела новости на своем родном французском языке. Французские журналисты показывали, как в далекой Испании нелегальных эмигрантов избивали до потери сознания. Французскому телеоператору не понравился эпизод с девушкой. Девушке внезапно накинули на голову черный целлофановый пакет. На руки девушке надели надежные наручники. Но девушку не удалось депортировать. Сердце девушки внезапно остановилось. Мертвые не потеют. Мертвым не нужна ни вода, ни крыша над головой. Мертвым не нужно ничего.

Я лежал на кровати и ел суп. Обыкновенный суп.

Мою книгу продавали на каждом углу, ведущие телевизионные компании почти каждую неделю приезжали к нам домой. Я давал интервью.

Суп был вкусный. Я ел суп. Каждому человеческому существу время от времени нужно есть. Я ел суп и бегал от полиции. Я давал интервью и скрывался от полиции. У полиции было все, что нужно для хорошей охоты. У меня не было ничего. У полиции были сверхбыстрые катера береговой охраны, у полиции были автоматические винтовки, у каждого, даже самого незначительного полицейского была самая настоящая кобура. Кобуру очень редко носят для красоты.

Я ел суп. Что может быть плохого в том, что человек ест суп? Я ел суп, а полицейский звонил в мою дверь. Аурора пошла открывать. Аурора боялась. Я тоже боялся, но что нам оставалось делать? Мои руки практически невозможно сковать за спиной наручниками. Мои ноги не смогли бы унести меня прочь от полиции. Полицейский был неплохим дядькой. Полицейский нарочно долго топтался в прихожей. Полицейский давал мне шанс. Разумеется, я не Брюс Ли, я не смог бы ударить его ногой с разворота. Это очень смешно, но выпрыгнуть в окно я тоже не смог бы. Что ж, полицейский не виноват, он выждал достаточно долго, невообразимо долго даже для фильмов про сыщиков.

Он вошел. У него были наручники, они висели у него на поясе. У него не было даже дубинки. Не знаю, был ли у него черный мешок. Не знаю и не хочу знать. Нужно было драться или прятаться. Драться так драться. Он, наверное, был неплохим боксером. Полицейский осторожно зашел в мою комнату. Остановился. Может, его испугала моя тактика в драке. Может, он примеривался, как половчее выбить из-под моего лица тарелку с супом, прижать мою голову к кровати и защелкнуть наручники у меня за спиной. Не знаю. Я не полицейский. Я испугался только мешка на голову. Вставить ключицы на место мне смогут в ближайшей больнице.

– Я полицейский.

– Я вижу. Возьмите, пожалуйста, книгу с полки.

– Не могу, я полицейский.

– Пожалуйста, возьмите книгу с полки. Сверьте фотографию на книге с моим лицом.

Сверить фотографию он мог. Сверять фотографии его учили. Он несколько раз перевел профессиональный взгляд с меня на книгу. Он сверял фотографию снова и снова. Он не знал, что делать дальше. «Я полицейский», – повторял он.

– Я вынужден вас арестовать.

– Пожалуйста. Только запишите в протокол, что я оказал вам сопротивление. Лучше «серьезное сопротивление». Напишите, что я избил вас. Книгу оставьте себе. Это подарок.

– Нет. Я отдам книгу своему начальнику. У него много книг.

Самолет

Аэропорт. Я люблю железнодорожные вокзалы и аэропорты. Мне нравится смотреть на самолеты. Самолеты взлетают и садятся. Я смотрю, как люди улетают и прилетают. Можно долго смотреть в огромные стекла здания аэропорта, можно представлять себя одним из пассажиров любого самолета на выбор. Столько мест, где я не бывал ни разу. Столько мест, куда я прилетал. Поезда мне тоже нравятся. Мне очень-очень нравятся поезда, но самолеты мне нравятся намного больше. Самолет может улететь далеко-далеко, самолету не нужны рельсы.

Мы летим в Испанию: я, Аурора и Аня. Мы возвращаемся из одного временного пристанища в другое. Мы летим из Рима в Мадрид. Я – почетный гость, возвращающийся из Италии. Испанцы любят меня, испанцы любят туристов и приглашенных почетных гостей. Испанцы не любят бедных. Они правы, наверное. Какой прок от нищих и больных?

Чуть впереди от моего места в самолете сидит красивый молодой человек. Итальянец. Он очень хорошо одет. Все вещи на нем идеально подходят к его идеальной фигуре. Сразу после посадки молодой человек открывает сложенное зеркальце и вынимает из нагрудного кармана расческу, поправляет прическу, смотрит в зеркальце снова и снова. Мой взгляд ненадолго задерживается на нем, я смотрю на кресла вокруг. Странный самолет. Не считая меня и молодого человека, все кресла салона заняли девушки в спортивной форме. Девушки возвращаются в Испанию с серебряными медалями. Серебряные медали по тяжелой атлетике – вещь серьезная.

Впереди меня сидит девушка. Самолетное кресло явно не подходит ее фигуре. Крупные, массивные плечи и волосы, собранные в скромный пучок. Ее соседка, тоненькая и хрупкая девочка, пытается обучить подругу несложной карточной игре.

– Какая же ты глупая, Вероника. Смотри, четыре масти, король главный, а туз главнее короля.

Вероника совсем не глупая. Вероника честно пытается угодить своей подруге. Я прислушиваюсь. Девушки одна за другой поддразнивают Веронику. Все просто, все слишком просто. Вероника младшая из них. Вероника – метатель диска. Для того, чтобы попасть в команду, надо много тренироваться. Глупый человек не смог бы стать серебряным призером чемпионата мира. Она всего лишь маленькая девочка среди старших подруг. Мускулистая и очень добрая. Красивая женщина. Долгие годы тренировки подарили ей гору мышц, спортивная школа и регулярные перегрузки оставили слой кровавого и беспощадного стресса. Стресс оставил ей лишь одно утешение – возможность вкусно поесть. Но что плохого можно найти в том, что девушка много ест? Вероника должна быть упитанной. Каждый килограмм веса дискобола служит противовесом упрямому диску. Подруги дразнят Веронику. Вероника призналась, что накануне соревнований съела шоколадку.

– Извините, – у меня уверенный голос взрослого мужчины, – а мне нравится Вероника.

– Но она ест слишком много шоколада, – кто-то пытается мне возражать. Голос ребенка.

Они – дети, всего лишь дети. Дети не сильно и хотели смеяться над Вероникой. Они просто привыкли дразнить Веронику. Всего лишь привыкли.

– Но Вероника добрая и красивая, – возражаю я. – Когда она покупает шоколад, она со всеми делится. А еще на нее все время оставляют маленьких детей, и Вероника никогда не отказывается, когда ее просят помочь.

Вероника ловко переворачивается в кресле лицом ко мне. Она смущена. Видно, что ее очень редко хвалят.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Вероника.

– Что именно?

– Что на меня оставляют детей?

– Но все верно, да?

– Все верно.

– Конечно, он все знает, – говорит девочка с большим очками, – он же писатель.

Взгляд Вероники светится. Она смущена комплиментом.

– Я хочу сфотографироваться с тобой, Вероника. Я повешу фотографию на стену, и все мужчины в Испании будут мне завидовать.

– А со мной, а со мной? – Мы фотографируемся попарно и порознь с каждым членом команды мускулистых тяжеловесов.

Я со всеми шучу, я стараюсь как могу. Я отвечаю на все вопросы о безопасности самолетов каждые пять минут. Но что я могу поделать? Только отвлечь их на следующие пять минут. Уже второй час наш самолет не может взлететь. Я замечаю, как старательно девочки пытаются скрыть свой страх. Я делаю вид, что не замечаю, как часто они попеременно отходят, чтобы позвонить родным.

Пилот объявляет по громкой связи о задержке вылета, нам говорят, что самолет не может взлететь из-за неисправности в системе автопилота.

Пассажиров срочно эвакуируют. По салону тянется тяжелый запах керосина. Пустой салон. Сквозь салон, сквозь ряды пустых кресел к нам идет капитан воздушного корабля. Спокойный и уверенный он стоит лицом к нам. Запах керосина становится сильнее. Капитан спокоен. Капитан всегда спокоен.

– В твоем самолете очень странный автопилот. Никогда не видел, чтобы автопилот заправляли керосином.

– Нам было важно избежать паники. Если можешь, успокой девочек в новом самолете.

– Я успокою девочек. Это мой дар – успокаивать и поддерживать людей.

– Спасибо.

Наконец, нас пересаживают на другой самолет. Испанская сборная по тяжелой атлетике неуверенно заполняет салон. Испанская сборная радуется моему присутствию, девушки начинают неуверенно улыбаться.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.