книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Оксана Чернявская

Что такое Аргентина, или Логика абсурда

Глава 1. О себе

Представлюсь: я – профессиональная иностранка. В моем резюме это пропечатано заглавными буквами в титульной шапке. ИНОСТРАНКА. Лицо без национальной и гражданской идентификации. Что отнюдь не означает отсутствие гражданской позиции. Позиция – есть, а национальная идентичность отсутствует. Говорю и думаю на различных языках – и на всех с акцентом. Акцент не только и не столько фонетический, сколько концептуальный. Так сказать, отображение мира, в котором на сегодняшний день проживаю через призму других миров, в коих довелось проживать раньше. Не сравнивая их и не отдавая предпочтение никакому. Еще есть внутренний мир, который ношу с собой, как черепаха панцирь, и туда складываю все, что попалось на пути. Поэтому он настолько чудовищно загроможден хламом впечатлений, ощущений и восприятий, подобранных в разных культурах, эпохах и социальных режимах, что практически не представляется возможным навести там порядок. Так что с этим приходится жить, и этот беспорядок – можно называть его творческим, а можно, по-простому, свалкой или бардаком – иногда раздражает и приводит к нервному срыву, а иногда забавляет и доказывает всю тщетность общепринятой логики. (В Аргентине, кстати, я нашла еще больший бардак во всем: политике, экономике и человеческих отношениях, и впервые за много лет почувствовала себя дома, когда там впервые оказалась.)

Живя в США и раз в год наведываясь в родную Москву, я сильно мучилась от настоящего раздвоения личности и в целом потери идентификации. Кто я? Американка? По паспорту – да, по фамилии – тоже. Круг знакомых – американский, научилась и привыкла сначала резать мясо, а потом перекладывать вилку в правую руку и есть без ножа. Или все же русская? Каблуки так и не перестала носить вопреки пророчеству давно эмигрировавшего друга, который мне это святотатство предрекал. Отпускало меня только в самолете, в нейтральном воздушном пространстве. Однако сразу после посадки, меня начинало мучить огромное количество практических деталей. И так я запуталась в своей национальности и культурной принадлежности – на обоих языках говорю одинаково с восьми лет, книжки читаю строго по очереди: одну на русском, одну на английском, – что пришла мне в голову идея попробовать третью культуру… ну как платье примерить: покрутиться у зеркала и решить, идет мне или нет.

Выбор пал на Аргентину. Уж менять культуру, так менять, нечего размениваться на полумеры типа Канады или какой-нибудь Словении. Слетав в первый раз в Буэнос-Айрес, я поняла, что выбор был сделан правильный. Ничего более не похожего на привычную и знакомую мне жизнь я представить не могла. Чувство дуальности сменило триполярное состояние, когда все три культуры: русская, американская и латинская – в частности, аргентинская – прочно укрепились во мне, договорившись мирно, кому в какие моменты давать выплескиваться, возмущаться или радоваться. Появились три головы, которые я хранила в шкафу, как три парика на подставках, и, собирая в очередной раз чемодан, я аккуратно меняла голову на ту, в чьи края собиралась в путешествие. Сильного успокоения это не принесло в экзистенциальном вопросе: кто я? Но задавать его я стала все реже и реже. Так и живу, как трехглавый Змей Горыныч. Привыкла. Одна голова – хорошо, а три – не хуже.

Глава 2. Как все началось

Буэнос-Айрес для меня начался в аэропорту, когда вместо привычного американского, произносимого в нос «м’эм» симпатичный брюнет на паспортном контроле чувственно произнес: «Сеньорита…» – и, заглянув мне в глаза, мгновенно проник куда-то вовнутрь, как и сам город. Говорят, если при первой встрече с человеком, с городом никакой алхимии не произошло (не возникло симпатии, страсти, любви или ненависти), вряд ли возможны эти эмоции в дальнейшем. В столичном аэропорту Эзейза, примечательном лишь своим отставанием в технологии, со мной – произошло, и потом на протяжении двенадцати лет я переживала все эти фазы эмоций, причем именно в такой последовательности.

Молодой представитель иммиграционного департамента произвел на меня самое наиблагоприятнейшее впечатление, назвав «сеньоритой», а потом стал задавать обычные для любого паспортного контроля вопросы, как то: где я собираюсь остановиться, мой адрес в Буэнос-Айресе, надолго ли я приехала и с какой целью. Подобные вопросы этот парень задает сотни раз в день, всю свою рабочую неделю, но они у него звучали так, что казалось, будто он собирается попросить номер моего телефона или пригласить на чашечку кофе. При этом он смотрел на меня с интересом, а совсем не отчужденно, строго или со скукой, как это обычно делают чиновники подобных служб во всех других аэропортах, где мне доводилось бывать раньше.

С отметкой в паспорте и ласковым напутствием «бьенвенида[1], сеньорита» от жгучего брюнета я проследовала на таможенный досмотр, где другой красавчик, даже не посмотрев на мою декларацию, улыбнулся мне так интимно, показав при этом ослепительно-белые зубы под черными усами, – что я невольно улыбнулась ему в ответ и ощутила себя «сеньоритой» в полной мере, несмотря на зимнюю бледность после трех месяцев орегонских дождей, дорожные джинсы, кеды и футболку, никак не подходившие к образу креольской Ассоль в летящем платье, с длинными темными волосами и оливковой кожей – такой я представляла себе “настоящую” сеньориту по текстам и ритмам песен Леонида Агутина, Мне до нее было далеко.

Поездка в удобном «мерседесовском» автобусе по залитому солнцем городу. Пальмы. Современные здания типа нью-йоркских небоскребов вперемежку с полутрущобным панельным жильем, где на балконах в бесстыжем эксгибиционизме трепещет на ветру разноцветное белье. Настоящие трущобы я увижу потом, на этой трассе их нет или пока еще нет, – лишь эти вот умилительные застройки, напоминающие хрущевки, а на их фоне, вдалеке, серые стальные башни Пуэрто-Мадеро, нового бизнес-центра Буэнос-Айреса, выстроенного на инвестиции транснациональных мегакорпораций и банков. Предчувствие чего-то нового. Как же хорошо жить, когда не имеешь ни малейшего представления, что случится всего лишь через час!

А через час меня уже отчитывал Карлос, который организовал эту поездку для своего мини-гарема – пяти учениц танго из Портленда, каждая из которых была уверена в эксклюзивности своих отношениях с маэстро, выходящих далеко за рамки «учитель – студентка». Провинность моя заключалось в том, что я не поменяла деньги, то есть не сделала так, как велел Учитель.

– Ну я же тебе сказал… и даже написал… два раза! – хриплым голосом занудствовал Карлос. Здесь, где все говорили на родном для него, костариканца, испанском, его акцент в английском стал еще более ощутим, до такой степени, что более длинные слова вообще переставали быть доступными для понимания. – Ну нельзя быть такой невнимательной! – «Невнимательной» я поняла скорее по контексту из-за неправильно поставленного им ударения.

– Ни один опытный путешественник не меняет деньги в аэропорту. Это всем известно. А я не вчера получила паспорт! Ничего, не беспокойся – у тебя не попрошу. Найду какую-нибудь гостиницу, там и поменяю, – парировала я, «опытная» путешественница, которая в первый раз после развода выехала из страны сама и привыкла раньше во всем полагаться на мужа.

Наступали выходные, и, по словам Карлоса, обменять доллары в городе было уже невозможно. Было обидно, что вместо ласки, которую я, конечно, ожидала после пылких электронных посланий со словами «скучаю», «жду» и всеми прочими, полагающимися в этих случаях, меня, уставшую и наполовину оглохшую после длинного перелета, в чем-то начинают упрекать. Похоже, не так-то сильно меня тут и ждали, не говоря уже о том, чтобы «скучать».

Роза и Анна-Мария, две знакомые по Портленду женщины, с которыми я ходила на уроки танго, слушали нашу перебранку из-за неразмененных мною долларов почти испуганно, не принимая ничью сторону. Клэр, пожилая дама с сильной тангозависимостью, невзирая на пенсионный возраст, смотрела на меня сочувственно, но не решалась заступиться перед зарвавшимся маэстро.

Карлос больше походил на армейского сержанта, чем на султана: он командовал отрывистым грубым голосом с хрипотцой горца и сильным акцентом испано-говорящего иммигранта. Впрочем, про акцент я уже говорила выше. Он прожил в США почти 20 лет, выучил английский, уже приехав в страну, освоил бухгалтерское дело и нашел работу по специальности в небольшой строительной компании. Для своей старенькой малограмотной мамы он олицетворял воплощение американской мечты. Мама жила в Сан-Хосе, куда он время от времени ездил ее навещать, привозя и представляя своих «невест» – пышногрудых американских блондинок, с которыми по разным причинам его дорога к матримониальным отношениям заканчивалась раньше, чем мама начинала правильно произносить их имена и фамилии, рассказывая о будущей невестке соседкам. И хоть я не совсем американка и уж точно не пышногрудая, у меня с ним тоже сложились нематримониальные отношения. Правда, до Сан-Хосе я так и не доехала, но активно восполняла свою неуклюжесть на танцполе сноровкой в спальне.

Сдерживая нахлынувшие слезы, чтобы не разрыдаться тут же перед всеми, я как можно более спокойно, как мне показалось, сказала «Fuck YOU!», к ужасу и изумлению участниц этой сцены, и получила идентичное послание от Карлоса в ответ.

– Я… – В этот драматический момент я обвела всех глазами и выдержала театральную паузу. – Я прекрасно обойдусь как без тебя, так и без аргентинских песо в эти выходные. Вот увидишь! – И захлопнула за собой дверь выделенной мне комнаты.

Посидела на кровати; думала, Карлос сейчас придет извиняться. Но нет, никто мне в дверь не постучал.

Залезла в огромную ванну на львиных лапах и, глотая слезы пополам с ручьями новой по вкусу воды, приняла успокоительный душ. Стало немного легче. После душа, не разобрав вещи, не отдохнув, наскоро переоделась в летнее, вышла из комнаты, молча прошла по коридору и от души громыхнула входной дверью, подчеркнув этим звучным аккордом свою полную независимость от Карлоса и всей этой послушной ему портлендской бригады учениц-поклонниц-любовниц. В самом деле, зачем они мне здесь? Я же приехала покорять Буэнос-Айрес, а не кучковаться со своими. А Карлос… ну конечно, он пожалеет.

С этими вдохновляющими мыслями я ступила на раскаленную улицу незнакомого города без малейшего понятия, куда пойду. А также без какой-либо карты и без знания местного языка. Ну да… я ведь ехала к Карлосу, полагаясь во всем на него.

Глава 3. День первый

Боже, как же здорово шагать по этому странному, незнакомому городу и каждым шагом выдавливать из него еще больше солнечных брызг, которые рассыпаются повсюду, отсвечивая в улыбках красивых людей и витринах магазинов. Синее небо, не замутненное ни облачком, приятно гармонирует с верхушками куполов соборов, желтым диском солнца и моими только что купленными сандалиями. В этом сезоне в Буэнос-Айресе в моде синий цвет: витрины с синими сумками, обувью и летней одеждой зазывают распродажами и ценами до неприличия низкими – не купить невозможно. Трудно поверить, бредя по раскаленным 30-градусной жарой улицам, что лето заканчивается, и всю эту замечательную кожаную синь надо распродать – а по мне, так просто раздарить – до наступления зимы. И хотя мне объяснили, что жара стоит необычная для марта, когда здесь начинается осень, поверить во все это сложно. Поэтому я верила только своим ощущениям: жарко, радостно и красиво. Ощущение полной эйфории от неведомого, ни на что не похожего из прежде увиденного и пережитого. Наплевать, что я никого не знаю в этом городе, что Карлос, к которому я приехала, легкомысленно положившись как на нашу близость, так и на его близкие отношения со столицей Аргентины, куда он на протяжении многих лет привозит группы танго-туристов и знает все и всех, встретил меня рассерженным зудением и был послан с ходу, с перелета, с недосыпа.

Я бродила по Буэнос-Айресу, упиваясь впечатлениями и впитывая в себя запахи новой для меня жизни. Не хотелось думать ни о Карлосе, ни о нашей с ним ссоре, в результате которой я оказалась совсем одна в незнакомом, но таком прекрасном городе. Я гнала мысль и о том, что через две недели придет конец этой расчудесной жизни, с ее уникальным букетом ароматов, которые подобно экзотической сигаре превратятся в дым воспоминаний о моих еще не прожитых приключениях, как только я окажусь в самолете, уносящим меня из нее. И потом этот дым будет развеян бризом следующих событий, как неизбежная череда перемен в жизни. Я еще не знала тогда, что эти две недели растянутся так надолго.

Перед входом в метро возникли проблемы практического характера, которые хоть и не уменьшили мою эйфорию от Буэнос-Айреса, но заставили задуматься. Карты у меня нет, испанского языка я не знаю, графика всех мероприятий у меня тоже нет… Мне как-то в голову не пришло спросить у Карлоса и его одалисок, которые не заступились за меня, уставшую после перелета и отчитанную, как двоечницу, за невыполненное задание. Снова кольнула обида, но я ее прогнала и смело нырнула в темноватую пасть подземки, даже отдаленно не напоминающую светлые, роскошные дворцы московского метро. Там, внизу, казалось, что Буэнос-Айрес состоит из танго и футбола. Огромные телевизионные экраны без звука транслировали футбольный матч, а по станциям плыла в плохой акустике, среди шума поездов, музыка танго-вальса.

Изучив карту метро, я поняла, что здесь все просто. Линий всего четыре, и запутаться в них невозможно. Смутно припоминая название района, где, как я слышала, находится самая старая в столице традиционная милонга[2], я решительно шагнула в поезд и начала разглядывать пассажиров. Большинство из них напоминали людей из старых фильмов. Женщины были в туфлях и юбках, что редко увидишь в США, разве что в церкви, да и то не всегда. Мужчины – в ботинках. Похоже, аргентинцы все еще верили в то, что кроссовки служат исключительно спортивным занятиям. Итальянские корни, которые, как я знала из прочитанного еще дома путеводителя, имелись у 60 процентов населения, смешанные с испанскими, немецкими, скандинавскими, делали обозрение попутчиков приятным для моих глаз, так уставших от созерцания провинциальных жителей Северной Америки, вскормленных на кукурузе и макдоналдсовских гамбургерах. От русских пассажиров аргентинцев отличало полное отсутствие запаха пота, несмотря на жару и отсутствие кондиционера. Я вспомнила «русский дух» московского метро, вдыхая который всегда вспоминала строки Пушкина, отложившиеся со школьных лет как в памяти, так и в обонянии. Латинский культ тела, принятие душа по три раза в день и выливание на себя всех типов парфюмерных средств представителями обоих полов отличают жителей аргентинской столицы не только от русских, но и от европейцев и одолеваемых всевозможными аллергиями американцев. Даже парочка маляров, явно ехавших со стройки, в майках без рукавов и запачканных краской джинсах, благоухали последним парфюмом от Каролины Эрреры, а не привычным перегаром вперемешку с потом.

Я вышла на той же станции, где выходили почти все. Оттуда можно было пешком дойти до центра, где находилось все самое интересное, и, самое главное, – до той самой милонги, о которой я была наслышана еще в Портленде. Настоящая мекка танго, судя по отзывам!

Поскольку меня никто не ждал, я медленно брела по улице – как же хорошо никуда не спешить, останавливаться и наблюдать незнакомую жизнь! Вот, непонятно откуда идущий мужчина, одетый как банковский служащий, хотя сегодня суббота, поставил портфель на тротуар, поднял руки в воздух, как бы обнимая воображаемую партнершу, и проделал несколько шагов с поворотом. Он повторил то же самое пару раз: одна рука на сердце, другая в воздухе – легко было дорисовать объятие в танце. Видимо, остался доволен результатом своего поворота – пивота, как он называется в танго, – поднял портфель и пошел себе дальше по своим делам.

Казалось, архитектура города и его жители соревнуются в красоте. Утраченная молодость исторических зданий с лихвой возмещалась брызжущей энергией пешеходов. Везде – стройные загорелые тела, глубокие вырезы декольте, упругие задницы, обтянутые белыми брюками, с провокационными тесемками черных стрингов, поднятыми выше брючного пояса. В воздухе, густом от влажности и ощутимых выплесков тестостерона, вспыхивали чувственные искры, как электрические разряды от нечаянных взглядов, улыбки, случайного прикосновения или рукопожатия, – совсем как в танго.

Женщины… Все они кажутся красивыми. И неясно: это так природа распорядилась, или потому что мужчины на них ТАК смотрят. Вот уж точно, как в неразрешимой дилемме про курицу и яйцо: что изначально? Я поняла, что в этом городе мне нравится быть женщиной. Подумалось, что каждый любящий муж должен отправить свою жену хотя бы раз в жизни в Буэнос-Айрес. Был бы роскошный подарок. Возможно, конечно, потом ей не захочется возвращаться, я о таких случаях наслышана. Но уж если жена приедет и по-прежнему будет любить своего мужа – он может с гордостью добавить это в свое личное резюме: значит, достоин, значит, заслужил такую любовь!

Мой взгляд, однако, гораздо чаще останавливался на аргентинских мужчинах. В целом они казались значительно привлекательнее женщин Буэнос-Айреса. Местным портеньям, как называют себя жительницы столицы, просто сказочно повезло. Повезло еще и потому, что все они, даже не самые симпатичные, становятся краше в этой динамике уличной жизни города: от провожающих их взглядов расправляются плечи, появляется летящая походка, загораются глаза. Сюда еще не добрался феминизм, и здесь четко соблюдаются классические гендерные роли: здесь пропускают женщин любого возраста вперед, им уступают места и смотрят на них так, как на северном континенте уже давно никто не отваживается.

Пока я так увлеклась своими географически-антропологическими фантазиями, стало смеркаться. Ночь наступила мгновенно: вот только что сияло солнце, и, дав ему очень быстро закатиться, город уже уютно окутала южная ночь. Буэнос-Айрес стал выглядеть совсем по-другому, и тут мне стало понятно, что я заблудилась.

Скучающий полицейский на оживленном перекрестке равнодушно смотрел на толпы пешеходов, идущих на красный свет. Он оживился, когда я попыталась у него выяснить, как пройти на улицу Майпу. Испанский у меня был на уровне Тарзана, но я подкрепляла его жестикуляцией, которую очень быстро усвоила, наблюдая, как разговаривают здешние жители. Мимо нас продефилировали одиннадцать собак на одном толстом поводке, смахивающем на канатный трос; эту чу́дную стайку вел расслабленный паренек. В свободной руке он держал газету, которую читал, не поднимая глаз; так и шел, уткнувшись в газету. Собак на улицах – это я подметила еще днем – было много. В отличие от своих собратьев из прогулочных групп, собачки на индивидуальном воспитании, похоже, не знали, что такое поводок, но они в нем и не нуждались: семенили за своими хозяевами, воспитанно садились на переходе и ждали зеленого света, подавая пример иным пешеходам.

Полицейский показал мне направление, и на этом его объяснения закончились: видно, он сообразил, что я все равно ничего не пойму. Я поблагодарила его: «Грациа» – и пошла дальше. Проходя мимо четырехзвездочной гостиницы, на вывеске которой отсутствовал кончик у одной из звезд, я решила попытать счастье и обменять доллары. Как и конечность звезды на вывеске, персонал за стойкой отсутствовал, даже портье не было. Но был слышен звон бокалов где-то совсем рядом, а потом пропели интернациональное «Happy birthday» – с днем рождения поздравляли какую-то Мелину. Стало ясно, что люди за деревянной панельной стенкой были заняты более серьезным делом, чем обслуживание клиентов. Я облокотилась на стойку, кашлянула в перерыве между пением – теперь пели «Фелиз Кумпле[3], Мелина», но это мало что изменило. Я терпеливо ждала. Минут через десять вышел портье в сбившейся набекрень форменной фуражке, улыбнулся мне и позвал Мелину. Выплыла довольная, дожевывающая торт именинница и сказала мне, что до понедельника обменять деньги невозможно. Видимо, мое лицо выразило столько страдания и беспомощности, что она участливо спросила:

– Сколько?

– Ну, хоть сколько-нибудь… Сто? Двести?

Мы с ней сразу поняли друг друга, и, когда она назвала мне курс меньше, чем в обменных пунктах, но выше, чем в аэропорту, я благодарно кивнула. Мелина снова исчезла за деревянной перегородкой и появилась оттуда с пачкой аргентинских купюр; я вышла из гостиницы, с новой уверенностью, которую обычно придают дензнаки.

Идти оказалось совсем недалеко. Пара кварталов, и я уже стояла перед нужным мне домом. Рядом, в витринном окне будущего магазина, с вывеской, оптимистично оповещавшей о его открытии завтра, два маляра разучивали шаги под музыку «Милонга Сентименталь», звучавшую из пузатенького радио, стоявшего на полу рядом с ведром, в котором томились, истекая краской, кисти и ролики. Сцепив загорелые мускулистые руки, они сделали несколько коротких ритмичных шагов – траспье – и благополучно продолжили покраску потолка. Даже будучи оптимистом, было понятно, что до открытия магазина никак не меньше недели, какое там «завтра». Но уже было ясно, что спешить в этом городе не принято. Желание все бросить и начать танцевать, невзирая на сроки сдачи объекта, символично для аргентинцев; совет «цени настоящий момент, живи только им, ибо прошлое не вернуть, а будущее еще не наступило» они воспринимают буквально. Их жизнь больше похожа на череду моментальных фотографий с постоянно меняющимися настроениями, красками, тонами, чем на полнометражный фильм, соединенный режиссерской идеей. Оказывается, можно жить и так. Совершенно подругому. Пришла в голову мысль, что к югу от экватора законы кардинально меняются, и те понятия и нормы жизни, что приняты у нас, здесь, ровно наоборот, – в конгруэнтном отражении. Южноамериканское солнце без всякого смущения проделывает свой путь по небосводу справа налево, наперекор всей логике Северного полушария, и придает иной смысл жизни этих людей, который не так-то легко понять наблюдателям из северных широт.

Глава 4. Ло Де Селия

[4]

Поднимаясь по крутой лестнице, ведущей с улицы туда, где раздавалось танго «Чокло», по русским кинофильмам знакомое под названием «На Дерибасовской открылася пивная», я предвкушала посвящение в милонгеры и, конечно же, успех на этом поприще.

Ухо выхватывало знакомые мне испанские слова, и я подумала: «Дерибасовская… пивная… бардак… драка… Как это все по́шло в русском варианте. То ли дело… Наверняка в оригинальном тексте, написанным легендарным автором многих классических танго Энрике Дисеполо, поется о неземной любви и страсти в красивых интерьерах». Много позже я узнаю, что «Эль Чокло» как и многие другие танго, воспевают утрату. Утрату любви, утрату матери… Оба эти не слишком оптимистические события являются как лейтмотивом текстов, так и источником вдохновения для авторов музыки и слов, а также для танцующих танго людей, которые с гордостью именуют себя милонгеро. Больше всего в этот момент мне хотелось танцевать с настоящими милонгеро, ведь собственно ради этого я и проделала длинный путь: от Орегона до Аргентины, от корпоративного бухгалтера и жены бизнесмена до роковой милонгеры – так называют женщину, не просто посещающую милонги, но живущую танго, совершающую безумства во имя него и ставящую этот танец во главу своих приоритетов.

Отодвигая красную тяжелую занавеску при входе на милонгу Ло Де Селия, я приготовилась к танго-крещению.

А там, за занавеской, был иной мир, в котором казалось, что люди, живущие в нем, не были в курсе дела, что на дворе двадцать первый век. По танцполу передвигались тени из прошлого: пожилые, но все еще элегантные дамы в черных платьях, которых плавно и бережно вели в танце партнеры: седые, с поблескивающими лысинами или неестественно черными набриолиненными волосами мужчины, возраст которых выдавали безнадежно устаревшие модели пиджаков с лацканами из шестидесятых. Скорее это напоминало выездную дискотеку в доме престарелых и разительно отличалось от того, что я представляла по старым аргентинским фильмам с ловеласами-сердцеедами и фатальными красотками. Хотя при умеренно развитой фантазии несложно было увидеть в этих ветхих людях героев тех фильмов, пусть и постаревших на тридцать или сорок лет. Пары танцевали щека к щеке, у женщин выражение лиц было страдальчески-упоительным, у некоторых – на грани экзальтации.

Прервалась музыка, пары разомкнули объятия, мужчины достали белые платки и стали промокать вспотевшие лысины. Кто-то стирал следы макияжа, оставленные чрезмерно накрашенной партнершей, кто-то учтиво предлагал платок даме, чтобы та вытерла размазавшуюся с ресниц и потекшую тушь. Воздух был густым, почти что тяжелым от смеси женских и мужских духов и сигаретного дыма.

Селия, организатор милонги и ее бессменная хозяйка на протяжении многих лет, провела меня за столик, где сидели одни женщины, и показала на единственный свободный стул: «Бьенвенида, нинья», – произнесла она. По сравнению с соседками по столу я, безусловно, была «нинья» – «деточка», впрочем, как и по моей степени осведомленности: я понятия не имела, что же теперь надо делать. Было даже приятно, ведь в России женщину в 40 лет едва ли не отпевают, а столичные глянцевые журналы изобилуют обнадеживающими заголовками и советами не сдаваться, вроде «Как найти работу, если тебе за 35», «Любовь и секс после сорока: это возможно». А тут, надо же… деточка… и слово-то какое ласковое: нинья.

Моим соседкам по столу было за шестьдесят пять, прикинула я, а насколько далеко, мешали предположить платья с высокими разрезами, высокие каблуки и обилие больших блестящих украшений. Мой испанский не позволял вести светскую беседу, а их английского хватило только на то, чтобы спросить «откуда я» и вежливо улыбнуться, услышав, что из США. Когда я попыталась объяснить, что хоть приехала я из США, но на самом деле русская, дамы меня поняли и заулыбались более оживленно: «О, руса!» – с опять непременным «бьенвенида», но уже произнесенным с бо́льшим энтузиазмом. Русских на милонге они еще не видели, но уже стали привыкать к иностранцам, среди которых большинство составляли американки и итальянки.

Почему-то русских здесь любят, пусть и заочно. Меня тут же взяли под опеку и, воодушевившись, стали помогать осваивать искусство кабесео – учить особому взгляду, по которому меня должны были приглашать на танец по незыблимым правилам милонги. Для меня это было странно – я не привыкла смотреть на незнакомых мужчин, тем более почтенного возраста, стреляя глазами, как мы это делали в пятом классе средней школы. Но сильно напрягаться мне и не пришлось: помещение было совсем небольшое, столики в несколько рядов окружали танцпол, и было достаточно хорошо видно отовсюду.

Внимание кавалеров милонги вмиг переключилось на «нинью», как на новенькую, которую привели в класс посередине четверти. Отличалась я не только возрастом – еще на мне не было траурно-черной одежды, крупных украшений и театрального грима на лице. Чувствуя на себе заинтересованные взгляды ветеранов танго, я сидела, уткнувшись в чашечку с кофе, и не знала, на какой из них ответить и как это сделать, чтобы не обидеть других. Но вскоре, преодолев изначальный барьер, я уже выбиралась из-за столика навстречу брюнету в полосатом костюме с ярким цветным галстуком и огромным носом.

Мы встретились посередине танцпола, поздоровались, и он зажал меня в плотное объятие. Это было так не похоже на то, чему меня учили в Орегоне, что я засомневалась, смогу ли вообще двигаться, будучи так крепко прижатой к его груди. Запах хороших духов последнего сезона не заглушал запаха старости. Моему партнеру было далеко за семьдесят, но он двигался легко и очень музыкально. Стискивая меня все крепче, он уверенно вел по танцполу и заставлял ступать туда, куда это было надо ему, практически не давая мне возможности ошибиться. Если бы не его клещеобразное объятие, все было бы совсем даже неплохо.

Когда мы протенцевали всю танду[5], он учтиво отвел меня на место. После такой демонстрации моих ног и талантов, ограниченных пока что техникой «как не наступать на ноги партнеру», от приглашений взглядами, легкими кивками и наклонами головы не было отбоя. Мои соседки, просиживавшие танду за тандой, были довольны моими успехами в обучении искусству кабесео и кодексу милонги. Они объяснили, что ни в коем случае нельзя вскакивать со стула, пока танцор не подойдет к моему столику, и нельзя убегать с танцпола, когда тан-да закончилась, – на место меня проводит партнер. Нельзя также оценивающе смотреть на всех сразу – нужно незаметно выбрать того, с кем бы мне хотелось танцевать.

Я была хорошей ученицей и, ободренная своим успехом (как и одобрением соседок), вышла танцевать милонгу – танго в быстром темпе, веселое, нередко шуточное, без трагического надрыва многих тем классического танго-репертуара. Танцуется милонга слегка по-другому, в ней существуют свои варианты шагов, и я осваивала их с Алексом в Портленде, местным пионером аргентинского танго и любимым всеми учителем. Но то, что проделывал мой партнер, мне никто никогда не показывал и не объяснял. В Орегоне точно так не танцевали. Было очевидно, что он знает толк в милонге и знает его уже лет эдак пятьдесят. Он был одним из лучших танцоров Ло Де Селии, танцевал с самыми элегантными дамами и вел их очень красиво. Я за ним наблюдала и поэтому, когда он пригласил меня, обрадовалась, предвкушая удовольствие от танца, и подскочила быстрее обычного со стула. Но, вопреки моим ожиданиям, я не попадала в ритм, совершенно не понимала, что он от меня хочет, и вдобавок ко всему несколько раз наступила ему на ногу, после чего, вся красная, бормотала извинения. Больше всего я хотела, чтобы эта танда закончилась и мой позор вместе с ней. Я боялась, что у него лопнет терпение от моей неуклюжести, и он бросит меня прямо посередине танцпола.

Милонгеро меня, однако, не бросил, а тактично дотанцевал до последней милонги в этой злосчастной тан-де, но все равно мой позор увидели все, кто был в зале. Было очевидно, что я абсолютно не умею танцевать эту самую милонгу «по-аргентински».

Когда я вернулась за столик, мои соседки, ранее хвалившие мои выходы, деликатно промолчали. Я сидела, не поднимая глаз, и была уверена, что уже никто на меня больше не посмотрит и не пригласит танцевать. Никогда. Хотелось уйти, но для этого надо было проделать путь к двери, которая была в самом дальнем от меня конце помещения. И все бы увидели мое позорное бегство!

Не знаю, сколько я так просидела, разглядывая пятно от кофе на белой скатерти, как вдруг кто-то легко коснулся моего плеча. Я продолжала сидеть, не поднимая глаз. Одно из железных правил милонги: не идти танцевать с тем, кто приглашает не взглядом, а подходит сзади или, что еще хуже, касается сзади плеча. Но все-таки я не выдержала и обернулась. С круглого лица на меня смотрели добрые глаза молодого человека с небольшими залысинами и непослушными, не прилизанными гелем кудряшками.

– Потанцуем? – спросил он по-английски с таким милым акцентом, что я, невзирая на строгое табу моих наставниц, кивнула и отлипла от стула навстречу ему.

Мы протанцевали с Джиованни, выручившим меня итальянцем, таким же неопытным в правилах милонги, но очень опытным во всех видах танцев, до самого конца, опять же нарушив правило: «Никогда не танцевать две танды подряд и не более трех за весь вечер с одним партнером». С Джиованни было хорошо и весело, и с ним у меня все получалось. Танцевал он легко и свободно, не стискивая меня в объятиях, а как бы играя со мной. Он выкидывал такие коленца, что я, смеясь, тоже начинала импровизировать, и мне было абсолютно все равно, что подумают строгие судьи в черном, покачивающие головами. Даже та самая пресловутая милонга, на которой я опозорилась с лучшим танцором Ло Де Селии, получилась и принесла удовольствие, может быть, потому, что Джиованни танцевал ее больше так, как привыкла я на другом континенте, а не как истинный милонгеро. Никаких траспье, маленьких шажочков, разбивающих ритм, наоборот – он вел в танце широким шагом, дающим свободу телу. В общем, мы делали все не по правилам и радовались чудесному совпадению наших тел в легком движении.

В перерыве между музыкой Джиованни рассказал, что танцевал в современном балете в Италии, а потом познакомил меня со своей чернокожей подругой из Чикаго, с которой он пришел на милонгу после урока танго, и после окончания милонги мы втроем отправились есть пиццу.

В гостиницу я попала уже совсем поздно. Карлос с гаремом пил дешевое аргентинское вино на кухне и обменивался впечатлениями от проведенной в танцах ночи. Они пошли в другое место, которое запланировал Карлос для тех, кому еще рано ходить на милонги с таким высоким уровнем танца, как Ло Де Селия. «Туда, – объяснил он послушным американкам, – мы пойдем на следующей неделе, когда поднатаскаетесь на занятиях с маэстро».

– Где ты была? Мы, между прочим, волновались. Ведь у тебя ни денег, ни телефона. Где тебя искать, если что? – начал было занудствовать он, но, увидев мое довольное лицо, не стал продолжать отчитывать меня, а предложил вина.

– Всем спокойной ночи! Иду спать, ибо на ногах стоять уже сил нет – утанцевалась… в Ло Де Селии.

Смакуя удивленные лица, я тихо, без стука, закрыла за собой дверь комнаты. Минут через десять я уже спала так крепко, что не слышала ни стука в дверь, ни голоса Карлоса, который зашел в комнату, ни то, что он говорил, ни как вышел.

Глава 5. Наоборот

Влежащей под созвездиями Южного полушария стране все наоборот. По вине ли Центавра, Мухи или Южного Креста, или по каким-то другим причинам не только путь солнца по небосклону или вращение воды в раковине, но и все остальное, так или иначе связанное с жизнью общества и отдельно взятого человека, происходит здесь наоборот, не так, как я привыкла. Получается, что и кровь в венах аргентинцев тоже закручивается не в ту сторону? В ту или не в ту, но течет она явно быстрее, и этим, должно быть, объясняется их поведение, не совсем привычное для нас, северных жителей. Найдя причину всему странному и малопонятному мне в Аргентине, я даже обрадовалась. Жить проще, когда находится логическое объяснение всему, что беспокоит и ломает созданные годами стереотипы: линия экватора строго разделяет мир на два полушария, и законы одного полушария в другом существуют в перевернутом виде, как в зеркале.

Лучше всего это подтверждает люнфардо, городской жаргон портеньо[6], на котором написаны многие тексты танго. В люнфардо отдельные слова произносятся задом наперед – что-то вроде нашей детской игры с братом, когда мы придумали язык, понятный только нам двоим. Для аргентинцев люнфардо это и способ определить социальный статус человека, и проверка его на знание родной культуры, и его богемность, и возможность расслабиться с друзьями детства. На люнфардо можно практически разговаривать, можно сочинять и записывать истории, можно ругаться, заниматься любовью и даже все это делать одновременно. Слова можно изобретать, менять, произносить задом наперед и переставляя буквы: все поймут, что фека это кафе, готан уже стало почти официальным, а точнее, местным, родным названием самого известного в мире аргентинского танца, запи – пицца, от итальянского «пизза», доляпо – пелядо (лысый) и так далее, список длинный.

Из традиции люнфардо пошли и клички, даваемые людям вне зависимости от их статуса, как милонгеро, так и политику. Худой, Толстый, Китаец (любой человек с чуть раскосыми глазами, имеющий весьма отдаленное сходство с настоящим азиатом). Хлопчику может быть уже за семьдесят, а Малыш, скорее всего, будет гренадерского роста. Меня, конечно же, сразу прозвали Руса, что одновременно обозначало и национальность, и цвет волос. Кличка дается только тогда, когда твой авторитет признали, а тебя самого записали в свои, и присваивается, как правило, высшим авторитетом, чтобы потом всегда была про запас история, как тебя отметил «сам… (выдающийся и всеми любимый танцор, известный актер, писатель или другой персонаж местной светской жизни) и вот так с тех пор и повелось». В общем, все как на зоне, когда пахан выдает тюремное погоняло на блатном жаргоне.

Постепенно я привыкала жить «наоборот». Перестала удивляться, что здесь в почете не горожане, а фермеры. Как социально, так и по уровню достатка и, часто, образования они намного выше городских жителей. Аргентина – страна аграрная, и самые большие деньги, а с ними и все блага (поездки за границу, обучение детей в европейских университетах и т. д.) приносят соя и кукуруза, культуры, которые страна экспортирует по всему миру, как и знаменитое аргентинское мясо. Примирилась с тем, что комиссионные проценты при покупке недвижимости платит не тот, кто ее продает (ведь он получает деньги и, по логике, должен оплатить услуги посредников), а тот, кто ее покупает. Перестала удивляться тому, что быть богатым здесь плохо, а бедным – и хорошо, и даже престижно; принадлежать к среднему классу – стыдно. Так, по крайней мере, строится официальная пропаганда популистского правительства, многие члены которого, будучи государственными чиновниками с фиксированной зарплатой, увеличили свое состояние в несколько десятков, а особенно удачливые и в сотни раз. «Вон оно как…» – вижу понятливое удивление читателя. А вы как думали? Маленький наш земной шарик и круглый, так что нечистоты по нему растекаются равномерно.

Новый год сюда приходит вместе с тридцатипятиградусной жарой, а если учесть, что по всему городу жарится мясо, температура душной летней ночи повышается еще на несколько градусов. Санта Клаусы, нанятые родителями для своих чад, развозят подарки на велосипедах в футболках и шортах, обливаясь потом под белыми париками и накладными ватными бородами. Шампанское пьют не вместе с коктейлями и прочими предзастольными напитками в качестве аперитива, а после еды, и салат тоже подают после основного блюда, а не как закуску. Не опаздывать на вечеринку неприлично, пунктуально приходящих гостей никто не любит, а если ты придешь на два или три часа позже, хозяева не обидятся.

Об отношениях – подробнее. Сначала съезжаются вместе и рожают детей и только много лет спустя женятся, заодно отмечая десятую или двадцатую годовщину совместной жизни. Если ваш любимый вас обманывает, не торопитесь огорчаться. Здесь, по другую сторону экватора, это означает, что он вас любит и действительно вами дорожит. Всегда хранить верность аргентинский мужчина не может, и было бы абсурдно его к этому принуждать или даже в этом заподозрить. Но если он придумает правдиво звучащую историю о том, как он выгуливал собаку мамы, подвернувшей ногу, а затем отвозил маму в поликлинику, где длинные очереди на прием к травматологу, и все это сопровождается фотографическим отчетом по мобильному телефону (фотография собаки в парке, фотография распухшей ноги мамы и прочие наглядные детали его алиби), – это все означает лишь одно: он вами дорожит. Ведь мог бы просто отключить телефон, а потом ограничиться банальностью: «Был занят, завтра встретимся». Но нет, он сочинил сценарий по всем правилам, позаботился об иллюстрациях и весомых деталях. Так из-за этого сильно расстраиваться не надо. По-настоящему неприятно становится тогда, когда он начинает говорить правду и признается, что вы у него, увы, далеко не одна. Следить же за ним и подозревать в смертных грехах при каждом отсутствии неразумно и сильно портит нервы. Неспроста стереотип аргентинского мачо – латинский любовник, а женщины – истеричка (второе, впрочем, вполне логично вытекает из первого).

Так уж устроен наш российский менталитет, запрограммированный советскими и постсоветскими фильмами, а в последние годы – шедеврами отечественных телесериалов, что мужчина должен долго и упорно добиваться понравившуюся ему женщину: ухаживать, дарить подарки, настойчиво звонить по телефону, в то время как она, опять же протагонистка популярных фильмов и сериалов, его всячески отвергает, не приходит на свидания, бросает цветы, не отвечает на звонки и всем видом показывает, что само его присутствие ей глубоко антипатично. Лирическая героиня в советском, да и в российском кинематографе – обычно сердитая и неулыбчивая девушка с непростой судьбой, гордая и неприступная. Вот такой типаж «роковой» женщины сводит с ума славянских мужчин.

В Аргентине же все происходит наоборот. Осаду мужчины обычно тонко и умело ведет женщина. В искусстве соблазнения нет, пожалуй, равных аргентинским красавицам, которые, впрочем, знают, на что идут, и понимают, что далеко не одиноки в попытке завоевать сердце избранного мачо. В ход идут все методы, начиная от невинного флирта и телефонных сообщений, от которых кровь аргентинца вскипает, и он готов мчаться к девушке прямо сейчас, невзирая на то что рабочий день еще в самом разгаре, – до любимых каждым мачо миланез, отбивных из телятины или курицы, которые, конечно же, должны быть не хуже тех, что готовит ему мама. Такое обстоятельство, как рабочий день, кстати, вообще никогда не рассматривается, ни как довод, ни как алиби. Загвоздка заключается не только и не столько в том, чтобы мужчина немедленно примчался, – это-то как раз самое простое, – а в том, чтобы он продолжал это делать и дальше. Тут вступает в силу тяжелая артиллерия женской хитрости, а иногда и материальные посулы – все же ведь наоборот. Женщины покупают подарки, обустраивают свои квартиры на вкус любимого, запасаются телевизионными приставками для игр и/или другими мужскими игрушками, предлагают отдых на бразильских или уругвайских пляжах, – вариантов тут много. Все это рассматривается как абсолютно нормальная ситуация и вызывает наибольшее удивление из всего мной рассказанного у моих московских приятельниц. А что же аргентинский мачо? Он благосклонно принимает знаки внимания, и где-то годам к сорока обычно происходит передача ненаглядного тела из рук в руки, от мамы к жене. Многие аргентинцы до сорока лет живут с безумно любящими их мамами, которые для них готовят, стирают, гладят нижнее белье и постоянно напоминают сыновьям, как они красивы и умны. Естественно потом эти возрастные «мальчики» ожидают того же от своих подруг, что часто и приводит к конфликту. Но в этом уже нет никакой местной специфики и национального колорита, об это спотыкаются по обе стороны экватора, от Северного полюса до Южного.

Безумие летнего отдыха, связанного в Северном полушарии с массовыми отпусками в июле-августе и паломничеством на европейские или крымские пляжи, приходится в Аргентине на январь. Центр Буэнос-Айреса – каменный мешок; в городе на удивление мало зелени по сравнению с европейскими столицами, а температура здесь часто зашкаливает за тридцатиградусную отметку. Дискомфорт усугубляется духотой девяносто-процентной влажности, когда у близоруких запотевают очки, а выпрямленные щипцами и проглаженные утюгом волосы взметаются в кудри разной степени закрученности, но одинаково удручающие их обладательниц. Портеньо, жаловавшиеся целый год на многолюдие столицы, где по центральным улицам стало невозможно пройти быстрым шагом из-за толп приезжих, дружно переселяются на атлантические курорты Мар-Дель-Платы, Гесселя и Пиномара, создавая те же толпы на пляжах и улицах. Неформальное меньшинство едет отдыхать в горы провинции Кордоба, а более рафинированные столичные жители отправляются на дегустации вин в винодельни Мендозы или наслаждаются красотами озер Патагонии.

Мне так и не удалось понять, почему при благоприятной погоде в Аргентине, где лето с его пляжными удовольствиями и сезонными видами спорта не сложно растянуть как минимум на четыре-пять месяцев, все население в 40 миллионов человек должно – нет, просто обязано! – провести свой отпуск в январе. При этом в крупных городах закрываются не только школы и институты, но и многие булочные, парикмахерские, прачечные и прочие пункты бытовых услуг. На дверях криво висит от руки написанное объявление: «В отпуске до 1 февраля», в то время как представители малого бизнеса, хозяева булочных, продавцы эмпанад (маленьких жареных пирожков) и пиццы, жуют те же эмпанады на пляжах Мар-Дель-Платы, где цена на них взлетает в три раза в курортный сезон. Но кто же экономит в отпуске? Сонные курортные городки оживают, встряхиваются от зимней спячки и торгуют всем, чем могут, круглые сутки. Люди, нывшие весь год, что «в Буэносе жить стало невозможно», «он же не резиновый», «хочется в отпуск и не видеть никого», в едином порыве, как по сигналу, переселяются на курорты, где безропотно стоят в очереди за мороженым или комплексным обедом. Но зато здесь никто не жалуется: отпуск же, не положено! Если можно понять семьи с детьми школьного возраста – им хочется провести отпуск вместе, то бездетные люди разных возрастов, которые добровольно подают заявление на отпуск в январе, у меня вызывают серьезные подозрения. Хотя если посмотреть на ситуацию с другой стороны: что делать в опустевшем городе, откуда вместе с районным булочником уехали даже психоаналитики и закрылись все студии йоги одновременно? И только отдельные чудаки, не поддавшиеся массовому психозу, разгуливают по опустевшим улицам столицы, наслаждаются отсутствием пробок на дорогах и мягкими сиденьями в безлюдном метро, вдыхают запахи жасмина и растроганно напевают «Mi Buenos Aires Querido»[7], с гордостью ощущая себя хозяевами города, пусть всего лишь на месяц.

Глава 6. Танго: культ или национальное достояние?

Боже! Кто эти люди? Что я здесь делаю? Я же интеллигентный мальчик из еврейской семьи! Рефлексирующий… Аркан Карив, «На полпути в Хухуй»

Аргентинское танго существует примерно столько же, сколько сама Аргентина. Танцевали этот чувственный ностальгический танец иммигранты из Европы, тоскуя по родине, по оставленной первой любви, по знакомым с детства дворам и дружбе. Не буду здесь описывать полную историю этого танца, ибо это сделали намного лучше и намного раньше меня. Скажу лишь о том, что в Аргентине количество танцующих танго людей ничтожно мало. Или, по крайней мере, так было до начала XXI века, с наступлением которого все стало меняться так быстро во всем мире, что я почти не удивлюсь, если к середине века танго станет популярнее всех остальных танцев, и не только танцев, но и вообще развлечений, хобби и видов проведения досуга.

Традиционно в Аргентине танго танцевали в столице, и говорить о нем в хороших семьях считалось не очень-то приличным. Даже если слушали саму музыку, речи о том, чтобы пойти танцевать на милонгу не было: это считалось делом низким и недостойным, а то и просто вульгарным. Моя приятельница Рина, типичная представительница среднего класса, проживающая с мужем и детьми в загородном доме с бассейном, собакой и виноградной лозой в садике, возбужденно рассказывала мне с затаенным восторгом и любопытством, как говорят о запрещенном: «Танго! Обожаю его. Люсия, которая делает мне педикюр по пятницам, ходит на милонги! Она мне рассказывала. Как-нибудь возьму и тоже схожу! Я столько узнала от нее, что сама уже почти милонгера!» Но Рина никогда не пойдет на милонгу, для нее и многих других людей ее круга это развлечение обслуживающего персонала: педикюрш, домашних работниц, шоферов, слесарей.

Хорхе, престижный и состоятельный адвокат, слушает меня, не перебивая. Ему интересно и хочется понять, как это я приехала с другого континента из-за танго. Он выслушивает мои истории о персонажах милонг, о прожигателях жизни и ловцах удачи, о людях, живущих сегодняшним днем или, точнее, сегодняшней ночью, чтобы повторить эту самую «сегодняшнюю ночь» и завтра, и послезавтра; оглядываясь на прожитую жизнь, они будут вспоминать эту длинную, нескончаемую грустную и веселую ночную эйфорию.

– Я не понимаю… как ты могла в это… – Кажется, он хочет употребить слово «вляпаться», но тактично поправляется: – Как ты попала в этот мир? И что тебя в нем задержало?

Я смеюсь и цитирую в ответ Аркана Карива, интеллигентного писателя, телевизионного ведущего из Израиля, который, бросив работу и близких, превратился в танго-бомжа. И я… интеллигентная девочка с Тверской, с чрезмерно развитой фантазией и тоской по романтике, расплющенной прагматизмом американской жизни до плоскости голливудских экранов, окунулась с головой в придуманные страсти, увидев, как их проживают окружающие меня люди… как же хорошо, что до этого не дожили ни моя мама, ни няня, ни бабушка… Как-то, заказывая столик в популярном итальянском ресторанчике, я произнесла имя милонгеро, который мне это заведение рекомендовал и велел сослаться на него при бронировании. Хозяин ресторана, седокудрый аргентинец итальянского происхождения, посмотрел на меня удивленно: «Ты знаешь Тито? – и затем протянул, не то почтительно, не то презрительно: – Ночной это человек… Ну, да ладно. На сколько персон стол?»

Как наркотики, как алкоголь, как кофе, танго возбуждает, засасывает и становится необходимостью. Эндорфины, гормоны счастья и удовольствия, что вырабатывает мозг под влиянием музыки, радости движения и физически осязаемой близости привлекательного партнера, в паре с которым сливается воедино тело, становятся потребностью. Фанатики танго придумали мотиватор и не устают тиражировать его в социальных сетях. На нем перепутье со столбом, на котором прикреплена дощечка со стрелкой, указывающей направление со следующим текстом: «Танго. Обратного пути нет». И несутся тангозависимые со всего света в колыбель этого танца – Буэнос-Айрес, где можно танцевать с ночи до утра и впасть в танготранс, когда отступают действительность и время, когда не важно ничего, кроме ощущения полного слияния с музыкой и партнером, когда кажется, что можешь все, и нет предела этому неповторимому полету. Такой танготранс наступает не часто и не у всех, но уж если удалось поймать его, пережить в полной мере танцевальную нирвану, то потом испытавший это чувство человек будет гоняться за синей птицей танго долгие годы, а некоторые и вовсе изменят свою жизнь, бросят работу, семью, нетанцующих друзей, переедут в Буэнос-Айрес и превратятся в персонажей милонг, связав свою жизнь навсегда с этим танцем. У них появятся клички, их будут узнавать те, кто продает входные билеты на милонги, и пропускать бесплатно туда, где за ними закреплен «свой» столик, где им спешит навстречу официантка и приносит, не спрашивая, их любимый напиток. Они будут шумно и радостно здороваться с такими же, как они, завсегдатаями, восторженно восклицать и широко улыбаться, заключая в объятия тех, кого так же бурно приветствовали всего лишь вчера при входе ли, выходе или во время перерыва между тандами. Вечера сольются с ночами, переходящими в утро и опять сменяющимися ночью. Они будут называть себя «танго-семьей», забросив семью настоящую, они будут упиваться этой ночной дружбой, но, случайно встретившись днем на улице, не узнают друг друга: увядающие женщины без косметики, небритые мужчины… которые уже сегодня ночью будут блистать при полном параде на милонге и обнимать тех самых, кого не признали при дневном свете, похлопывать по плечу, целовать в щеку и излучать восторг от встречи.

Те, кому повезет, состарятся на милонге, став частью ее интерьера, так же как обшарпанная мебель и застиранные скатерти на столах. Разливая шампанское, раздавая привычные комплименты, никого не обделив, подмигивая и смеясь долго и громко одним и тем же шуткам из ночи в ночь, они уже никогда не покинут этот социум, в котором им так уютно и где все так предсказуемо: от шуток до однажды опустевшего стула и некролога в «Тангауте», цеховом журнале, из последних сил еще конкурирующим с электронными социальными сетями. С экранов соцсетей каждый, гордо несущий имя «милонгеро», выразит свою скорбь, сдобренную большим количеством восклицательных знаков в воспоминании об ушедшем товарище. Во многих случаях даже будет объявлен траур с отменой самой милонги, куда уже не придет харизматичный милонгеро, чьей главной заслугой в жизни было то, что он сидел за одним и тем же столом ночи напролет, обретая славу и место в рассказах нового поколения в танго.

Я тоже быстро стала персонажем милонги. Прозвище Руса за мной закрепил старый милонгеро, худой и морщинистый, возраста которого никто точно не знал, поскольку в каждый свой день рождения он отмечал разную дату, которую придумывал на текущий год. У меня везде были знакомые, с которыми мы танцевали до шести утра, а затем большой компанией шли завтракать. Завтрак превратился из первого приема пищи после пробуждения в последний перед отходом ко сну. Отход ко сну также сменил свои декорации: вместо темноты ночи – пение птиц, встречающих рассвет, а то уже и вовсю заливающихся под палящим солнцем, перемещающимся по небосклону по законам Южного полушария, наоборот.

Как-то, оттанцевав очень волнительную танду с одним из лучших танцоров, я вернулась за свой столик, и рядом сидевшая женщина представила меня своему сыну, молодому долговязому человеку, который сидел со скучающим видом и пил холодную газировку. Он приехал из штата Колорадо навестить маму, но та, фанатичная тангера, нашедшая новый смысл своей жизни, не могла пропустить милонгу даже в честь приезда сына и уговорила его пойти с ней. Я разговорилась с парнем, и он рассказал мне, что впервые видит, как танцуют танго, и что это его дебют на милонге, хоть он и весьма далек от танцев вообще.

– Ну, и как тебе это? – спросила его я. – Не хочется тоже попробовать?

– Нет, – улыбнулся он, но я продолжала приставать к нему, выпытывая его впечатления. Он мялся, но вскоре разоткровенничался: – Это все мне напоминает… какой-то культ… Женщины с закрытыми глазами, печальная музыка, пары, двигающиеся по кругу. И все повторяется снова. Мне даже не по себе. Я бы лучше на дискотеку, в ночной клуб…

«Танго тебя ждет… оно всегда ждет, когда ты к нему придешь или вернешься», – любят говорить те, для кого это не танец, а целая философия, стиль жизни, намекая на абсолютную неизбежность танго-напасти. По их глубокой убежденности танго приходит в жизнь не спрашивая, рано или поздно, после драм и трагедий или же в расцвете счастья; оно случается само по себе и, случившись раз, влечет за собой перемены.

Вот всего лишь несколько историй людей, таких разных по возрасту, национальности, профессии, образованию, социальному уровню и всему прочему, что отличает одного человека от другого. Общее у них только одно: в какой-то момент в их жизнь ворвалось танго, закружило под свою мелодию, изменив и жизнь, и их самих. К лучшему ли, к худшему… об этом можно спорить. Очевидно лишь одно: никто из них не мог предположить масштабность этих перемен.

История Розы

Длинный ключ утонул в глубокой скважине чугунной двери с решеткой в вензелях и впустил меня в прохладный полумрак подъезда, такой желанный после жары и духоты улицы. Поднимаясь по лестнице, я услышала те же гаммы, доносящиеся из квартиры усердного студента музучилища, что провожали меня, когда уходила утром. Благодаря толстым стенам они звучали, слава богу, приглушенно, и все же подумалось: вот чего бы я пожелала своим врагам – не горя, не болезней, а соседа, терзающего их слух по нескольку часов в день.

Войдя к себе, я застала картину, достойную если не пера мастера кисти, то уж, по крайней мере, фотографии хорошего качества для Инстаграма. Роза и Анна-Мария сидели на бортике моей ванны на львиных лапах, опустив ноги в биде, наполненное до краев тихо журчащей водой. Они провели целый день на уроках и практиках по танго, ходили много пешком, и вот теперь их отекшие американские ступни, знакомые в большей степени с кроссовками и педалью автомобиля, чем с каблуками и булыжными улицами Буэнос-Айреса, блаженствовали в холодной воде, испуская пузырьки благодарности.

– Я рада, что вы поняли, как пользоваться этой диковинной сантехникой, – усмехнулась я.

– Вот это аргентинцы здорово придумали, отек с ног снимает в два счета! – заулыбались неискушенные американки. Так, к недлинному списку аргентинских изобретений и культурных наследий – а про танго до сих пор ведется тяжба с Уругваем за его исключительное «отцовство» – добавилось биде.

Поскольку у меня единственной была комната с большой ванной, а все остальные пользовались общим туалетом и душем на этаже, я оставляла ключ, когда уходила, чтобы женщины могли принять душ в более комфортных условиях.

Лицо Розы казалось странным – то ли опухло от слез, то ли отекло от жары и литров выпитой диетической кока-колы.

– Все в порядке? – спросила я, запрыгнув на кровать и вытянув тоже порядком распухшие и усталые ноги.

Анна-Мария с тревогой метнула взгляд на Розу, как бы давая понять, что не все.

– Ну, я пойду. Спасибо за ванночку для ног, – сказала она и выскользнула из моей комнаты.

Роза тоже вынула ноги из биде, вытерла их принесенным с собой полотенцем и присела ко мне на кровать.

– Ты где вчера была? На какой милонге?

– В Эль-Бесо. А вы?

– Ну, понятно, почему мы не пересеклись. Мы были в Каннинге. А потом… – Тут Роза опустила голову и хлюпнула носом, как пятиклассница.

– Что – потом? – поинтересовалась я из вежливости и подумала, что мой запланированный перед вечерней милонгой сон, видимо, не состоится.

Роза вздрогнула мясистыми плечами, усыпанными веснушками, и закрыла лицо руками. Так, все ясно, еще одна драма…

– Я с ним переспала, – еле слышно произнесла она.

– С кем?!

Давясь сдерживаемыми слезами, Роза поведала мне о своей ночи.

Она была на традиционной милонге, где по пятницам собирается много народу, негде присесть, а уж на танцполе только и можно, что обниматься, делая короткие и простые шаги. Опытные милонгеро, правда, умеют удивлять изысканными комбинациями, демонстрируя их на квадрате из четырех паркетных плит, но большинству это не удается, и отсюда многочисленные столкновения и даже танго-травмы: кому наступили на ногу, а кому высоко поднятым каблуком поцарапали всю икру. Роза, полная, грудастая и жопастая барышня тридцати с небольшим лет, танцевала хорошо и на удивление легко для своего веса. Но поскольку, в дополнение к внушительным размерам обоих своих «бюстов», она была еще и высокой, аргентинские тангеро просто тонули в ее объятиях и, побаиваясь показаться маленькими и смешными рядом с ней, не приглашали ее. Правда, были и те, кого сводили с ума ее габариты. В Аргентине такое не каждый день встретишь!

В ту ночь Роза танцевала редко, выпила уже несколько бутылочек минеральной воды и подумывала уходить с милонги. В душе неприятно копошился червячок зависти к Анне-Марии, которую приглашали танцевать часто и хорошие партнеры. Многие иностранцы, приехавшие на танго-паломничество, принимали Анну-Марию за местную – смуглая кожа, блестящие прямые черные волосы – и выискивали ее глазами, чтобы потанцевать с «настоящей аргентинкой», а потом похвастаться у себя в блоге. Обе женщины были ученицами Карлоса уже давно, и он научил их правильному объятию в танго, такому, после которого хочется танцевать с партнершами вновь и вновь; также он научил их технике «оси и баланса», чтобы не висеть на шее у мужчины, используя его как опору, а скользящими шагами, не поднимая ног, плавно переводить вес тела с одной ноги на другую, без рывков и подпрыгиваний следовать за партнером, быть легкой в ведении, слушать его. Все это делало танец с ними приятным – когда мужчине казалось, что у него все получается. Но сейчас, в этом зале, до отказа набитом аргентинцами и в таком же количестве туристами, все было сложнее, действовать приходилось интуитивно, и партнерш выбирали скорее по внешности, нежели по их способностям в танце. И рыжей конопатой Розе катастрофически не везло. Уже совсем было отчаявшись найти подходящего партнера, она случайно заметила смуглого парня с длинными волосами, завязанными в хвост. Он стоял у бара, потягивая что-то из стакана, и смотрел на Розу. Чтобы убедиться в этом, она даже бросила взгляд через плечо, – но нет, сзади была влюбленная парочка, которая держалась за руки, на них он явно не мог смотреть.

Началась новая танда: Ди Сарли, любимый оркестр Розы. Она посмотрела на брюнета, и тот слегка кивнул ей, приглашая на танец. Роза встала, немного нервничая, но уже предвкушая удовольствие от предстоящего.

Они встретились на танцполе, он обнял ее крепко, но вместе с тем давая возможность легко двигаться. Роза подчинилась его уверенному ведению. Ей было хорошо – и от Ди Сарли, и от запаха духов парня, и от его руки, обнимающей ее одновременно крепко и бережно.

Закончилось первое танго, но он ее не отпустил. Они постояли какое-то время, застыв в объятии, потом он медленно отстранился и посмотрел Розе в глаза так, что у нее что-то оборвалось внутри. Они протанцевали всю танду молча, ее испанского хватило лишь на то, чтобы ответить ему, как ее зовут, и понять, что его зовут Габриэль.

В коротких перерывах между танго, он предпринял еще несколько попыток завязать разговор, но было шумно, и Роза его не понимала, только улыбалась и переспрашивала: «Que?[8]» И они продолжали танцевать. Чувственно, так, будто давно танцевали вместе. Их тела понимали друг друга с полужеста, полуритма, полуноты музыкальной фразы.

Закончилась танда, он проводил ее до столика. Роза села и пригубила воду. Ее заметили и тут же пригласили на следующую танду. Она пошла танцевать с немолодым аргентинцем, который напевал ей в ухо вместе с Карлосом Гарделем, сильно потел, зажимал ее спину в тиски и всячески мешал Розе оставаться на оси, сбивая с равновесия. Танец с ним был больше борьбой за то, чтобы удержать баланс и не свалиться на пол.

Краем глаза Роза заметила, что Габриэль не танцует. Он стоял на том же месте, у стойки бара, и смотрел, как танцует она.

Затем Розу пригласил высокий австралиец, приятный внешне и с готовностью улыбающийся на все ее слова; танцевал он сносно и вполне технично исполнял то, что выучил на многочисленных уроках, за которыми он приехал в Буэнос-Айрес.

Габриэль продолжал смотреть на нее, попивая шампанское.

Когда Роза вернулась на место, у нее на столе стоял бокал с весело поднимающимися в нем пузырьками. Она сказала проходящей официантке, что не заказывала шампанское, но та объяснила, что это «любезность сеньора», стоящего у барной стойки. Габриэль поднял свой бокал в воздух, как бы чокаясь с Розой, и следующую танду они снова танцевали вместе.

Потом была еще одна, с трагически-волнующими танго, и он сильнее притягивал ее к себе, проводя иногда пальцами по спине, от чего тело Розы покрывалось мурашками. Они продолжали понимать друг друга в музыке так же быстро и естественно, как и раньше. С Габриэлем у Розы всё получалось – все изящные украшения, которым научил ее Карлос, все повороты.

К трем часам на танцполе стало больше места. Не привыкшие к ночной жизни иностранцы расходились, на паркет вышли те, кто действительно умел танцевать. Уже можно было делать большие скользящие шаги, не боясь при этом ни на кого наступить или столкнуться с другой парой. Но партнер Розы, казалось, не собирался воспользоваться моментом, чтобы блеснуть.

Они закончили танцевать, и он полувопросительно сказал ей: «Пойдем?» – будто и не ожидая ответа. Роза кивнула, даже не спросив, куда. Все казалось ей совершенно естественным и неизбежным. И когда они втиснулись в такси, маленький «фиат», где коленки Розы оказались на уровне головы, он положил руку между ее ног и уверенными движениями начал скользить вверх по бедру.

Его маленькая квартирка была завалена хламом, одеждой, раскиданной по полу, висевшей на стульях, валявшейся на диване. Кровать сомнительной свежести не была застелена. Не давая Розе оглядеться, он уже расстегивал ее юбку, блузку она сняла сама. Все, что произошло потом, было так же естественно, как и то, что происходило с ними на милонге. Химическая реакция двух тел, начавшаяся в танце, набирала обороты, отключая все табу и рациональные доводы, что в какой-то момент вспыхнули в Розиной голове, но быстро были потушены разливающейся в ней влажностью желания.

Проснувшись утром, Роза наспех оделась, плеснула воды в лицо, не отважившись залезть в облупленную ванну серо-желтого цвета, чтобы принять душ, и, стараясь не хлопнуть дверью, вышла из квартиры. Но в аргентинских подъездах нет кнопки, открывающей дверь изнутри, и выйти из дома без ключа нельзя, так что надо было будить спящего Габриэля. Роза вздохнула, однако другого выхода не было. Она вернулась и тронула его за плечо. Парень пробормотал что-то, и стало ясно, что так просто, легкими прикосновениями, его не разбудить.

Наконец ей это удалось. Он открыл глаза и пару минут смотрел на нее без всякого выражения. Затем спросил хриплым голосом:

– Сколько времени?

Она показала ему свои часы, было десять утра.

– Ты чокнутая, – сказал он и повернулся к стенке.

– Мне надо идти. Ну, правда, – почти взмолилась Роза.

Габриэль, похоже, опять заснул. Она его снова потормошила, и он недовольно сел на кровати, понимая, что спать ему уже не дадут. Чтобы продолжить это приятное занятие, придется спуститься и выпустить эту ненормальную американку, которая все равно будет донимать. Он влез в джинсы, валявшиеся на полу, и, ни слова не говоря, спустился с Розой к входной двери. Она выскочила в солнечное утро города, уже закипающего тридцатиградусной жарой, и подняла руку навстречу первому проезжающему такси.

Поведав мне всю эту историю, она разревелась.

– А что, собственно, произошло? – недоумевала я.

– Я сама не могу понять, как это случилось… У меня есть жених в Портленде. Вот уже четыре года. Я никогда не могла представить себя ни с кем другим.

– Ну, ладно, – успокаивала я ее. – Тебе же было хорошо, да? Ты с ним собираешься еще встречаться?

– Я понятия не имею, кто он… он даже не попросил номер моего телефона…

Тут плечи Розы опять угрожающее затряслись, и было непонятно, плачет ли она от жалости к жениху, которому изменила в первый раз, или оттого, что Габриэль даже не попросил телефона.

– Это все танго! Все стало ясно с первого момента, когда он меня обнял… Но я же люблю Стива! Как я могла?! И как я смогу ему это объяснить?

– Ну, наверное, не надо ничего Стиву объяснять, а? Он же никогда не узнает… – пыталась увещевать я.

– Как ты можешь?! – воскликнула она и с таким возмущением посмотрела на меня, как будто это я, а не она, только вчера переспала с незнакомым парнем, даже не вспомнив о своем женихе. – Что же мне теперь делать, что?.. – продолжила причитать она, раскачиваясь всем телом, закрыв лицо руками.

– Послушай, ты же любишь Стива?

– Конечно, – мотнула головой Роза. – Поэтому я должна ему все рассказать.

– А зачем ему делать больно, если ты его любишь?

– Я… Я… мы… не пользовались презервативом. – Тут Роза снова начала реветь. – Я не могу понять, как это все произошло. Что же теперь будет?

Разговор грозил затянуться и окончательно сорвать мой запланированный сон. Я успокаивала Розу, думая об испытаниях, которые нам посылает жизнь. Танго? Но ведь она не новичок и танцует танго ровно столько, сколько встречается со своим Стивом, которому, по ее словам, и в голову не приходило ревновать ее к портлендским приятелям и партнерам по танго. Когда она раз в неделю ходила танцевать дома, в Портленде, он спокойно пил пиво с друзьями или скачивал из Интернета новый фильм. Милонги в Портленде заканчиваются рано; в двенадцать Роза была уже дома, и они ложились в кровать смотреть выбранный им фильм перед сном. А тут все было не так… Буэнос-Айрес, милонги до шести утра, люди, приехавшие со всего света… и смуглый красавец, который смотрел только на нее, при том что вокруг было так много красивых женщин, худых к тому же. Его духи, его руки на ее спине, его взгляд, провожающий ее, когда она танцевала с другими… Бокал шампанского… которое она пила только в новогоднюю ночь. И что-то произошло, что сейчас она никак не может понять.

– А что я буду делать, если встречу его где-нибудь? – не унималась она. – А если он меня будет искать? Я должна ему все рассказать!

– Что? Что ты ему должна-то? – не поняла я.

Наверное, для Розы это прозвучало цинично.

– Я должна ему рассказать о том, что у меня есть жених!

– Ну, конечно, – сдалась я, понимая, что надо соглашаться; рыдания Розы нарастали. – Если он спросит… ну, в смысле, если вы еще увидитесь.

Роза выглядела жалко: распухшее от слез лицо, подпухшие от ночных поцелуев губы, слипшиеся от соленого пота волосы… Она не понимала, как это с ней могло произойти… и что именно произошло.

А произошло с Розой то, что и со многими приехавшими впервые в этот удивительный город: Буэнос-Айрес умело и привычно вытаскивает людей из многолетних рамок, усвоенных и принятых ими норм поведения, ломает табу, как танго, сметает привычные устои и точки опоры и дарит взамен неповторимые моменты, из которых шьется лоскутное покрывало воспоминаний. Из почти антикварного, потрескивающего радиоприемника Поляко Гоженече пел простуженным баритоном, как бы участвуя в нашем разговоре: «Потом? Не важно, что потом!..»[9] Правило номер один в танго, которому Розу не научили в Портленде…

Вернувшись в Портленд, она действительно все рассказала жениху; был скандал, ссора, а на следующий день Стив преподнес ей кольцо с бриллиантом, купленное в кредит, и предложил пожениться – то, о чем Роза мечтала и чего ждала все четыре года.

Карлиньо с улицы Флорида

«Mi Buenos Aires, tierra florida

Donde mi vida terminaré».

(«Мой Буэнос-Айрес, земля цветущая,

Там я закончу жизнь свою»)[10]

На авеню Флорида хоть раз побывал каждый: туристы из американского штата Флорида и из аргентинской провинции Хухуй, портеньо из микроцентра и жители провинциальных пригородов. Шумная, суетливая, с выкриками менял из нелегальных пунктов обмена валют и зазывал из сувенирных лавок, Флорида напоминает Арбат восьмидесятых годов. Здесь можно увековечить свой образ у уличного художника или карикатуриста, послушать шарманщика и посмотреть на шоу с куклами, купить сувениры для всего семейства или трудового коллектива фирмы и поглазеть на витрины, заполненные знаменитой аргентинской кожей, пик интереса к которой упал так же быстро, как взлетели цены на нее в последние годы.

Посередине улицы, около ее пересечения с авеню Кордоба, вот уже лет двадцать можно посмотреть и даже поучаствовать в уличном шоу танго. Карлиньо, неизменный ведущий шоу, так же не отделим от всеобщей суматохи Флориды, как бомбиша (металлическая трубочка) от мате (вырезанного из тыквы стаканчика), из которого с помощью этой самой бомбиши аргентинцы пьют травяной напиток мате; в нем, говорят, и кроется секрет непостижимости этой нации.

То ли благодаря мате, то ли по каким-то другим таинственным причинам Карлиньо не меняется, и спустя двадцать лет на Флориде, пропустив через свое танго-шоу не одно поколение танцоров и выдав им свой уличный диплом, как пропуск в большую взрослую жизнь, Карли в 55 лет выглядит точно так же, каким он был и в тридцать пять, и в сорок. Маэстро застыл во времени вместе с мелодиями танго, под которые он танцует на расстеленном на брусчатке куске брезента, имитирующим танцевальный пол и спасающим каблуки балерин от застревания между булыжниками. В шляпе-котелке, костюме, неизменном белом шарфе, со шрамом над верхней губой, Карлиньо не только виртуозно танцует, но и профессионально зазывает толпу и добивается, чтобы та не скупилась на денежные знаки, бросаемые в шляпу, с которой он обходит собравшихся вокруг самодеятельной сцены прохожих. Произнося расхожие фразы на разных языках мира, Карли заигрывает с туристами, корит тех, чьи пожертвования на уличное искусство малы, рассказывает походя анекдоты и добивается неплохих сборов – ведь разделить их под конец вечера надо на всех участников шоу; они все вместе пойдут в расположенный неподалеку ресторанчик ужинать и будут раскладывать двушки, пятерки и десятки на равные кучки, подобно Остапу Бендеру и Шуре Балаганову, про которых, конечно же, им неизвестно, но Карлиньо шевелит губами при подсчете смятых купюр, совсем как герой советской классики в знаменитой сцене.

* * *

Хосе Карлос Ромеро Ведия, рожденный в соседней Боливии, в Аргентине выдает себя за бразильца. В придачу к своим талантам он еще и неплохой маркетолог, создавший свой образ по всем законам современного брендинга: боливьянцы больше ассоциируются с торговлей в овощных лавочках, чем со страстным аргентинским танцем; аргентинских танцоров много, а вот бразилец в центре Буэнос-Айреса, хореограф и танцор, бессменный хозяин угла Флориды и Кордобы, танцор и шоумен, вписался в многолюдную туристическую жизнь улицы и практически стал ее символом, растиражированным на открытках, продающихся в сувенирных киосках тут же, неподалеку.

* * *

После уличного шоу и ужина в «Марипозе», что на углу Корриентеса и Флориды, вся команда дружно отправляется на ночную милонгу. Там, за столиком, где шумно обнимаются друзья, приветствуя друг друга будто после долгой разлуки, хотя на самом деле расстались всего-то в предрассветные часы, Карлиньо всегда молчалив. Не шутка же – провести с микрофоном три, а то и четыре часа уличного шоу, каждый раз анекдотами, шутками, а то и прямыми намеками зарабатывая себе и своим компаньонам на жизнь. Зрителя надо вдохновлять на материальное вознаграждение, без этого, будь ты самим Барышниковым, скуповатый турист щелкнет только фотоаппаратом, а не кошельком. И вот, когда коллеги-балерины смеются, распивая шампанское на милонге, болтая между тандами, Карлиньо сохраняет загадочное молчание, которое вместе с элегантностью его танца и запонками на запястьях имеет ошеломительный успех у впечатлительных барышень возраста его дочек. Француженки, русские, американки, итальянки, переглядываясь и подхихикивая, стреляют глазами в смуглого милонгеро в белой рубашке и клубном пиджаке. Он и вправду отличается от прочих обитателей милонги: строгий стиль, бокал шампанского в загорелой руке, контрастирующей с белым манжетом и переливающимся отражением люстр в запонке; небольшой шрам над губой, короткие волосы, загадочное молчание… все это ускоряет сердцебиение приехавших в столицу Аргентины молодых и молодящихся поклонниц танго. «Взгляни, – наклоняется ко мне соседка по столику, указывая взглядом на Карлиньо, – как аутентично смотрится». Его имидж срабатывает без промаха, все детали просчитаны и проверены сотни раз. Год за годом, сезон за сезоном, роман за романом, Карлиньо всегда за своим столиком в первом ряду, справа от двери, с неизменной бутылкой шампанского, в окружении красивых молодых балерин, мечтающих победить на городском или международном чемпионате по танго. Уличный маэстро вывел в чемпионы не одну пару, сам скромно оставаясь в тени улицы Флориды и третьего от двери столика на знаменитой милонге Каннинга.

* * *

После окончания милонги Кларлиньо и Ко перемещаются в Ла Вируту, куда под утро, в половине четвертого, вход уже бесплатный, и поэтому туда стекаются танго-вампиры из всевозможных заведений, чтобы закончить ночь под длинные, хорошо подобранные диджеем танды. Это афтерпати продолжается до шести утра, после чего возбужденная толпа вываливается из Ла Вируты на улицу, где уже неистово щебечут аргентинские птицы и утреннее солнце после подвального полумрака заставляет всех щуриться. Раскуривание сигарет, прощание (до сегодняшнего вечера) – все, как всегда. Те же шутки, те же улыбки, разве что разные компаньонки на ночь.

А между тем дома у Карлиньо семья, красивая жена, балерина классического балета, проводящая много времени на гастролях, взрослые двадцатилетние дочки и собака, которая ждет утренней прогулки. С женой давным-давно определены роли, и никто никому не задает неприличные вопросы, типа «когда ты пришел» или «где ночевал». Темы обсуждаются только практические: кто в этом месяце оплачивает счета, приходил ли слесарь – вот уже две недели барахлит бойлер – и когда же, наконец, будет покрашен потолок после потопа, устроенного соседями сверху. Спешки никакой нет – после нескольких месяцев осознания как-то все эти вопросы решаются, и жизнь идет своим чередом. Танцы на улице Флорида, в жару и дождь, милонга в окружении ночных друзей, улыбки, шампанское.

* * *

А когда-то было совсем по-другому. Карлиньо познакомился с женой на одном из занятий по фольклорным танцам, у легендарного маэстро, и влюбился с первого взгляда в тоненькую рыжеволосую девушку, которая грезила стать профессиональной балериной и разъезжать по миру с театром. Они часами гуляли по Буэнос-Айресу, мечтая о театре Колон, о карьере в профессиональном балете. Репетировали дома, на улицах, в парке. Казалось, когда они танцевали, то даже дышали в унисон; то, что у них легко получалось вместе, с другими партнерами давалось с трудом. Такая же гармония сопутствовала им во всем и только возрастала в постели. Казалось, мир и танец были созданы для них. Они были неразлучны, но потом Милена прошла кастинг в Колон, а Карлиньо, переволновавшись, остался за бортом, хотя и был намного лучшим партнером для нее, чем другие танцовщики. Это никак не отразилось на их любви, и вскоре они поженились.

Когда родилась первая дочка, Милена старалась как можно быстрее вернуться и в форму, и в театр, где ее ждали. Карлиньо сидел дома с малышкой, чтобы Милена смогла репетировать в «Дон Кихоте». Потом ее пригласили на гастроли, и малышка осталась на попечении папы. Про балет ему пришлось забыть, и по вечерам, когда приходила теща посидеть с внучкой, Карли начал подрабатывать на Флориде, поначалу вдвоем с приятельницей Милены по школе, которая тоже не прошла конкурс в театр. Два вечера репетиций, и Паола в красном платье с разрезом и в черных чулках с мушками эффектно запрокидывала голову в глубоком выпаде, поддерживаемая Карлиньо, под аплодисменты уличной толпы. Люди бросали монеты и просили исполнить «Кумпарситу» на бис. Так родилось «Шоу Карлиньо»; теперь Карли знали все торговцы Флориды, от продавцов газет и цветов до владельцев кожаных бутиков, куда его приглашали погреться в холодные зимние вечера или укрыться от дождя.

Милена все чаще уезжала, ее карьера не прервалась даже после рождения второго ребенка, а Карлиньо танцевал на Флориде. Его уличная труппа наполовину состояла из иностранцев, оказавшихся в плену танго-иллюзий, ради которых они бросили удобную жизнь, а некоторые и многообещающую карьеру, чтобы танцевать в центре Буэнос-Айреса, а потом обходить толпу со шляпой, собирая купюры и монеты. Приехавшие со всего мира научиться танго, набраться опыта у маэстро Карлиньо, чтобы, назло родителям, готовым оплатить им Гарвард или Принстон, стать профессиональными танцорами, они мечтали о том, чтобы получить роль в одном из многочисленных шоу танго в отеле или театре и прожигать остаток ночи на милонгах Буэнос-Айреса. Самые предприимчивые из них организовывали свои школы, писали книги, снимали фильмы и уезжали преподавать танго в страны первого мира. А Карлиньо набирал новых танцоров и каждый вечер, ровно в 7 часов, расстилал брезентовый танцпол на углу Кордобы и Флориды, устанавливал стереоколонки, брал в руки микрофон и зазывал праздно бродящих или снующих в спешке пешеходов на представление.

Росли дети, росла карьера Милены, росло количество ее поклонников, как, впрочем, и поклонниц Карлиньо. Такая жизнь устраивала всех, включая вислоухого терьера Почо, который поджидал хозяина после милонг, чтобы прогуляться по утренним, только просыпающимся и еще не усеянным собачьими испражнениями улицам, чтобы первому пометить все ее углы, фонари и деревья.

* * *

И вот случилось непредвиденное. По крайней мере, для участников этой истории, хотя, наверное, банальное и ожидаемое для всех остальных. Карли влюбился. В первый раз после влюбленности в Милену, которая привела к созданию семьи и рождению детей. За все эти годы длительных гастролей жены и его ночных милонг Карлиньо привык к романам с сезонными танго-туристками, ученицами или напарницами по шоу. Но с Марой, тоненькой большеглазой юной балериной, приехавшей завоевывать Буэнос-Айрес из провинции Кордоба и смешно говорившей на кордобезском диалекте, растягивая гласные, все было совсем по-другому. Она была не намного старше его первой дочери, но в ней не было ничего детского. С ранних лет привыкшая к самостоятельности, приехавшая одна в громадный город, Мара была красива, амбициозна и уверена в выбранном пути. Танцевать она не умела, но ее желание научиться во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило привело ее к Карлиньо.

Подружка ей подсказала:

– Попробуй поговорить с негром Карли. Он, знаешь, скольких вырастил? Может, у него для тебя есть партнер, какой-нибудь мальчик, для пары у него в шоу.

«Негром» называли ласково всех со смуглой кожей, и в этом не было ни капли расизма, наоборот – уважение и любовь.

Никакой мальчик Мару не интересовал. Посмотрев на Карлиньо, она поняла, что танцевать будет с ним и только с ним. В танце Карлиньо, будучи мастером и профессионалом, умело скрывал неопытность юной партнерши, одновременно передавая ей свои знания и вселяя уверенность в себе. Оказавшись раз в его объятиях, Мара уже представить не могла, что после шоу он разомкнет руки и она опять будет чувствовать себя маленькой девочкой в большом городе. Ведь с ним все было по-другому. Она выбрасывала стройные ноги в эффектном болео, и толпа на Флориде аплодировала, а когда заканчивалось танго, Карлиньо галантным жестом показывал, что все аплодисменты заслужила его партнерша, и, отойдя немного, сам тактично хлопал своей партнерше. Мара раскланивалась и хотела, чтобы это счастье никогда не кончалось. После шоу они шли на милонгу, где опять танцевали вместе. Карлиньо нравилось обнимать ее, вдыхать молодой девичий запах, а Маре нравилось, что каждый раз фигуры и шаги у нее получались все лучше, более отточенными, – она ловила баланс, с которым у нее были проблемы раньше, становилась увереннее и ярче раскрывалась в танце.

Когда милонга заканчивалась, они брали такси и ехали в маленькую квартирку на окраине, которую сняли для Мары ее родители, пошедшие на поводу у дочки, решившей стать балериной в Буэнос-Айресе. К нежности Карлиньо примешивалось ее чувство благодарности и растущей уверенности – в себе, в своих способностях, в его обожании; она засыпала в его руках крепким молодым сном, не чувствуя, как осторожно он высвобождался из ее объятий, одевался и уходил к себе домой, тихонько, стараясь не шуметь, закрывая на ключ дверь ее студии.

Милена, как обычно, ничего не замечала и не предъявляла никаких претензий. Ей было достаточно, что давным-давно установленные семейные обязательства выполняются, что собака выгуляна, и девочки, уже ставшие взрослыми барышнями, но живущие все еще с родителями, в порядке. Она была больше озабочена графиками своих гастролей и любовников, их совпадением или конфликтами в них, и старалась все выстроить так, чтобы избежать неприятностей и не нарушить семейный быт.

Вскоре Мара решила, что хочет и готова принять участие в самом престижном мероприятии, Метрополитано – конкурсе танцоров Буэнос-Айреса и окрестностей, где отбирались лучшие, которые потом боролись за победу на чемпионате мира по танго, также проходящем в Буэнос-Айресе несколько месяцев спустя. Карлиньо подготовил не одну пару, выпестовал нескольких чемпионов, но сам никогда не принимал участия ни в каких конкурсах. Это было дело принципа, да ему и незачем было что-то кому-то доказывать. Он добился авторитета в танго, был признанным маэстро и совсем не стремился после разноязыкой Флориды выйти с номером на спине на суд коллег и приятелей по милонге. Мара настаивала, Карлиньо отказывался. Он ей не говорил, что одной из причин, помимо прочих, было то, что она не была равной ему партнершей, и если бы он даже и решил все же попробовать соревноваться, то сделал бы это с более опытной танцовщицей, чтобы занять подобающее ему место среди остальных конкурсантов.

– Ну, крошка, брось… я не люблю всего этого. Для меня танго – это чувства… мои чувства к тебе, кто может им быть судьей? Я и так знаю, что ты самая лучшая, а я, танцуя с тобой, настоящий Гардель! – отнекивался Карлиньо, но молодая уроженка Кордобы только подтверждала сложившийся стереотип об упрямстве своих земляков.

– Победившая пара поедет в Японию. Ты знаешь, сколько там платят за выступление? Ты на своей Флориде за год столько не зарабатываешь!

По его лицу она поняла, что это был запрещенный удар, ниже пояса, и обвила его шею тонкими белыми, как у лебедя шея, руками.

– Ну, прости, ты самый лучший, ты же знаешь это. Но ведь надо расти, Карли…

– Знаешь что? Давай я найду тебе партнера, позанимаюсь с вами, и соревнуйтесь, практикуйтесь, а мне, я же говорил тебе, это не надо.

Мара надулась.

– У меня с тобой больше шансов выиграть чемпионат.

Ее прагматичность и расчетливость, казалось, удивили Карлиньо.

– А у меня с тобой, малыш, – он приблизил лицо к ее алебастровой коже, – меньше.

Он собрал свои вещи и спокойно, как всегда, закрыл за собой дверь, без стука.

В ту ночь он занимался любовью с женой, что случалось все реже и реже, но по-прежнему было приятно и доставляло ему, помимо сексуального удовольствия, ощущение гармонии и стабильности собственной жизни. Однако сейчас перед глазами у него стояло упрямое лицо Мары с тонкими губами, точеным носиком и темными глазами, смотрящими куда-то в глубь него. В душе Карлиньо зарождались сомнения… во всем: в стабильности, в своем успехе, в образе жизни.

Следующим вечером Мара не пришла на Флориду, и Карлиньо пришлось позвонить и вызвать девушку на замену, худющую ирландку. Техничная балерина, она раздражала его каждым своим шагом, но публике понравилось, и он даже обыграл ее национальность, шутливо болтая про космополитичный состав его шоу; шляпа, с которой он обошел зрителей, быстро наполнилась купюрами.

А потом они помирились. Мара привела Фернандо, молодого смазливого юношу, похожего на гея (почти радостно про себя отметил Карлиньо), и маэстро стал их учителем.

Каждый раз Карлиньо удивлялся трудолюбивости и серьезности своей ученицы. Она быстро прибавляла в мастерстве, танцуя и с ним, и с Фернандо на милонгах и на улице, практиковалась с Фернандо в студии, которую они снимали пополам с другой молодой парой, и ко времени городского танго-турнира своей грациозностью и женственностью, которые подчеркивались сдержанной корректностью партнера, обращала на себя все больше внимания. Мара и Фернандо были перспективной парой и явно выделялись среди остальных соревнующихся.

В интимные моменты Карлиньо иногда казалось, что она как будто отсутствует, но Мара уверяла его, что очень волнуется, что чемпионат для нее – это так важно, и что она бесконечно благодарна ему за поддержку; в подтверждение своих слов она горячо обнимала его, прижимаясь всем телом.

Иногда он позволял себе мечтать, лежа в кровати с Марой. Говорил, что разведется с женой, что не хочет уходить по утрам, что они будут жить вместе; если Мара спрашивала, когда это произойдет, он говорил: «Дай мне чуть-чуть времени, и я все устрою, вот увидишь».

* * *

Чемпионат Мара с Фернандо провалили, не прошли даже в полуфинал. В этот вечер у нее случилась истерика. Она обвиняла Карлиньо в бездействии, деградации и нежелании расти, требовала, чтобы он ушел из семьи и посвятил все время ей, чтобы они стали официальной парой, чтобы жили и работали вместе, и много еще чего, что было невозможно разобрать из-за слез и криков. Закончилось все бурным сексом чуть ли не на автобусной остановке, продолжившимся дома, сморившим Мару крепким сном и обернувшимся бессонной ночью для Карлиньо.

Вскоре ссоры стали регулярными. Мара была амбициозна и не уставала говорить Карли о том, что надо расти, что у него застой: «Провел семнадцать лет на Флориде, и никаких перспектив», – ставила ультиматумы, требовала, чтобы он развелся. Карлиньо не любил спорить и всегда обещал исполнить все ее просьбы. Это еще больше раздражало Мару.

– Понимаешь, – жаловалась она подруге, – с ним даже невозможно поругаться. Он всегда со всем и на все соглашается.

– Золото, а не мужчина, – вздыхала с плохо скрываемой завистью подружка.

– Но при этом ничего – ни-че-го! – не меняется. Мне уже двадцать три! – театрально восклицала Мара и закатывала глаза, будто жизнь именно в 23 года и заканчивается. – Я не могу больше ждать!

Однажды, когда с этим же восклицанием Мара буквально вытолкала Карлиньо из своей квартирки, Карли, бледный, сбивчиво, в несвойственной ему манере, объяснял другу, к которому пришел, что нужно что-то менять, что он не может без Мары, что она, наверное, колдунья, как будто приворожила его, поскольку такого с ним никогда не случалось.

– Что-то надо менять, – шагал он по комнате, – что-то надо делать.

И сделал. Нет, не ушел от жены, не снял большую квартиру, как этого хотела Мара, не пошел искать работу в театре, не купил в кредит машину. Карлиньо пошел и записался… на уроки танго.

– Видишь? Я хочу расти, – объяснил он Маре и говорил, что благодаря ей он многое понял, что она, конечно же, права, и он будет много работать.

Когда через месяц все же оказалось, что Маре этого недостаточно, несмотря на то что Карлиньо после уроков у известного пожилого маэстро научил ее новым шагам и эффектным связкам, она объявила ему, что их отношения закончились. И этим сподвигла его на то, что он каким-то образом договорился о поездке в Бразилию, куда его пригласили дать мастер-класс по танго. Мару он взял с собой, как партнершу. Билеты и гостиницу оплачивала приглашающая сторона – туристка, приезжавшая в Буэнос-Айрес и танцевавшая с Карлиньо на милонгах. Она всегда предварительно договаривалась с ним по телефону, чтобы не разминуться в бесконечной программе ночных развлечений в Буэнос-Айресе, и следовала за ним повсюду.

Поездка прошла удачно, как с коммерческой точки зрения, – Клариса, та самая туристка, сделала в Рио хорошую рекламу для «маэстро из Буэнос-Айреса», и на мастер-класс записалось много людей, – так и с точки зрения укрепления позиций и пошатнувшегося авторитета Карлиньо, сразу выросшего в глазах юной Мары, которая впервые оказалась за границей и вкусила международный успех, восхищение учеников и вполне ощутимое материальное вознаграждение. Казалось, покосившаяся идиллия была восстановлена, Карлиньо снова казался ей милым и элегантным и будоражил в ней желание, смешанное с боготворением, что так нравилось ему.

Они вернулись в Буэнос-Айрес на втором дыхании своего начавшего было увядать романа. Появлялись везде вместе, проводили почти все ночи вдвоем. Жена Карлиньо уехала на гастроли в Японию, взрослые дети отлично справлялись со всем сами и только радовались отсутствию родителей и открывшимся в связи с этим возможностям.

И вот все закончилось. Внезапно. Как гром среди ясного неба, – таким, по крайней мере, виделся небосклон его любви самому Карлиньо. Его «рост», заключавшийся в занятиях с пожилым маэстро, ни в какое сравнение не шедшим с грациозным от рождения, пластичным и музыкальным Карли, но почитаемым в танго-мире за легендарную и долгую жизнь милонгеро, и одна поездка в Бразилию не оказались достаточными аргументами для Мары. В одну особенно холодную зимнюю ночь, когда они отмечали День друга в большой компании танцоров, музыкантов и прочей богемной публики портеньевских ночей, согреваясь алкоголем, у Мары случилась истерика, вызванная в равной степени терпким мальбеком и ощущением неудовлетворенности полной удовлетворенностью своего партнера, его упорным нежеланием меняться; ведь в двадцать три года все еще хочется поменять, ну если не весь мир, то хотя бы своего мужчину, важную часть этого мира. Большое количество алкоголя на вечеринке компенсировало нехватку киловатт допотопных газовых батарей в доме; для незлоупотреблявших спиртными напитками танцоров выпито было много, и вот теперь Мара рыдала взахлеб, не стыдясь и не закрывая руками своего мокрого от слез, с потекшей тушью лица. При каждом ее всхлипе, при каждом вздрагивании плеч лицо Карлиньо искажалось, как при сильной зубной боли, – этот вид боли до сих пор был единственным знакомым ему…

День друга был испорчен, но друзья проявили себя, как подобает, подтвердив, что не зря такой праздник есть в аргентинском календаре: одни увезли рыдающую Мару домой, другие остались успокаивать растерянного и расстроенного Карлиньо.

Было трудно поверить, что это конец. Карлиньо ждал, что Мара успокоится, советовался с друзьями, как себя вести в этой ситуации, писал ей сообщения и даже похудел, но она не отвечала ни на его звонки, ни письма, ни даже на звонки общих друзей.

* * *

Прошло пять лет, Мара разъезжает по миру с красивым молодым партнером Фернандо, обожающим ее. Он оттеняет ее утонченную бледность и почти аристократическую красоту своей смуглой кожей, выразительными черными глазами и красиво очерченным, чувственным ртом на креольском лице. Чудесная пара, лидирующая на чемпионатах по танго; окончив выступление, они грациозно раскланиваются под восторженные аплодисменты публики, дают интервью о планах на будущее, их приглашают на работу в танго-шоу лучших театров.

* * *

Каждый день с наступлением вечера, ровно в девятнадцать часов, Карли расстилает брезент на булыжной мостовой Флориды, чтобы каблуки танцовщиц не застревали в брусчатке, ставит магнитофон рядом со шляпой-цилиндром, которая за три часа шоу наполнится мятыми и честно заработанными двушками, пятерками и десятками песо. В двадцать два часа он с молодыми танцорами пойдет в кафе «Виктория» на углу площади, закажет бутылку дешевого вина, отбивную или эмпанады и разложит на равные кучки купюры, никого не обидев. Они закончат ужин за столиком у окна, подшучивая над жадными французами и одобрительно вспоминая старичка-янки, который так растрогался вальсом Бьяджи и высоким разрезом на платье Бьянки, колумбийской студентки с тонкой талией, большими грудями, попой и мечтами о грядущей славе, что бросил целых 100 песо в шляпу. Похохатывая над Бьянкой, строившей глазки пожилому американцу и получившей от него лично еще 100 песо за исполнение «Кумпарситы», компания вывалится из кафе на все еще шумную улицу и остановится на углу ловить такси, чтобы продолжить ночь на милонге, где они останутся до утра и будут танцевать уже для души, а не за деньги. Улица Флорида подмигнет своими огнями и скроется из окошка такси на повороте.

«Mi buenos aires, calle Florida

Donde mi vida terminaré». —

«Мой Буэнос-Айрес, улица Флорида,

На ней закончу жизнь свою».

Лидия и Тарзан

Приближался август, самый холодный месяц аргентинской зимы. Тем не менее город заполнялся туристами, в большей степени европейцами, у которых начались летние каникулы. Французы и итальянцы со своими шести-, а то и семинедельными отпусками предпочитают экзотические страны. К тому же в августе проходит мировой чемпионат танго, красивое шоу с блестящими выступлениями звезд, бесплатными уроками именитых маэстро и концертами на всех сценах, площадках, а порой и просто в парках Буэнос-Айреса. Городские милонги оживают, открываются новые, чтобы вместить в себя всю эту неуклюже толкающуюся на паркете разноязыкую толпу любителей волнующего объятия под музыку аргентинских композиторов. Они приносят немалый вклад в индустрию танго, покупая дорогие туфли и ботинки для танцев, оплачивая такие же дорогие уроки, посещая спектакли и танго-шоу с традиционным аргентинским мясным ужином.

На одной из классических милонг, появившейся по рассказам милонгеро чуть ли не сто лет назад, я познакомилась с Лидией. Элегантная молодая женщина со стильной короткой стрижкой и нервным лицом с утонченными чертами и смешинкой в глазах подсела за мой столик без всякого приглашения и, фамильярно подмигнув мне, кивнула в сторону танцпола:

– Видала наших? – сказала по-русски с еле уловимым акцентом.

Как и она, я в этот момент наблюдала весьма забавную, но неприемлемую в кодексе милонги сцену: богатырского сложения молодой мужчина славянского типа, с косой саженью в плечах и двумя бокалами в руках, пересекал наискосок небольшой танцпол, по которому двигались пары, как положено, против часовой стрелки. Он нес напитки своей женщине, поджидавшей его за столиком, и ему не пришло в коротко стриженную русую голову, что надо бы обойти по краю, а не врезаться в танцующих людей, идя им наперерез с торжествующим видом добытчика под одобрительно-обожающий взгляд дамы его сердца.

– С Урала. Группа начинающих и продвигающих танго в Сибири, – с видом посвященной во все происходящее объяснила мне моя новая соседка по столу, после чего представилась: – Лидия. Мне про тебя рассказывали Карлиньо и Алехандра.

Имена знакомых танцоров она произнесла, как пароль, и я взглянула на нее с интересом, которого она и ожидала.

Лидия жила в Париже, куда переехала много лет назад еще совсем юной выпускницей питерского университета. Там она начала карьеру переводчицы, а позже стала выстраивать другую карьеру – тангеры, – уловив в этом чувственном танце что-то настолько свое, то, чего недоставало ей в жизни. Ее острый ум и не в меру резкий язык отпугивали мужчин, и, несмотря на внешнюю привлекательность, она так и не вышла замуж. Танго дарило ей возможность выплеснуть свою нерастраченную женскую чувственность, научиться слушать партнера и подчиняться его ведению в танце. Это, последнее, всегда давалось непросто эмансипированным европейским женщинам, особенно добившимся определенного положения в корпоративной иерархии или бизнесе. Посещая милонги, Лидия наблюдала за их персонажами, а потом остроумно комментировала подмеченные нелепости, проявляя талант великолепной рассказчицы и приятной собеседницы; она умела насмешить кого угодно, и сама расхохотаться до слез, слушая других. Все это она продемонстрировала мне за одну ночь, и мы сдружились, несмотря на небольшую разницу в возрасте и большую разницу в опыте на милонгах Буэнос-Айреса. По сравнению со мной Лидия была начинающей тангерой, она брала уроки чуть ли не каждый день и, будучи тщеславной, во что бы то ни стало хотела добиться успеха и выйти на уровень профессиональной балерины, чтобы ее приглашали самые лучшие танцоры мира!

На милонгу стали стекаться профессионалы, отработав в театрах, на концертах и танго-шоу. Подошел Карлиньо и расцеловался с нами как со старыми закадычными подругами. Лидия тотчас стала смотреть на него умоляющими глазами, намекая на то, чтобы он пригласил ее на танец. После трех часов работы перед туристами на Флориде Карлиньо меньше всего хотелось танцевать с этой смешливой русской француженкой. Ему хотелось пить холодное шампанское и молчать, но Лидия не оставила ему, мягкому и уступчивому, шанса на отказ. Они встали из-за столика и обнялись на танцполе. Расчет Лидии был точен: Карлиньо, с его безупречным шагом профессионала и умением вести в танце партнершу, придавал ее движениям ту уверенность, которая отличает настоящую тангеру от неопытной туристки. После танца с Карлиньо Лидию начали наперебой приглашать другие танцоры, и она раскраснелась от удовольствия и достигнутой цели.

С милонги мы уходили последними, долго стояли у выхода в толпе таких же не желающих расходиться, потом ловили такси, перебрасываясь шутками, и не испытывали ни малейшего раздражения, когда машины проезжали мимо.

Наконец мы уселись в старенький «рено» с шашечками вчетвером: я, Лидия, Карлиньо и его друг Хавьер по прозвищу Тренса, что в переводе с испанского означает «коса». Разделенные на прямой пробор смоляные волосы, заплетенные в толстую косу почти до пояса, придавали смуглому симпатичному лицу Хавьера сходство с индейским вождем из племени апачи. Меня высадили первой, и уже через пятнадцать минут я блаженствовала между холодными зимними простынями, положив уставшие от танцев и каблуков ноги на небольшую подушечку – очень полезный трюк, освоенный мной вместе с другими полезными для выживания после длинных милонг и суматошно-пешеходной жизни в Буэнос-Айресе.

Утром меня разбудила Лидия. Она взахлеб рассказала, что провела остаток ночи, распивая кофе с Хавьером, и как он пригласил ее на милонгу, «куда не ступала нога туриста», по его словам. Но особенно ее радовало и впечатляло, что известный и востребуемый милонгеро не побоялся того, что их увидят сидящими вместе за столиком, а ведь это обстоятельство дает повод для стольких сплетен, которые (она уже предвидела) мгновенно разнесутся по всему танцующему и не танцующему Буэнос-Айресу и перелетят океан быстрее, чем Лидия вернется в свой Париж, где все уже точно будут знать о ее победе над индейским вождем Тренсом!

Голосом, полным энергии, хотя спала она всего несколько часов, моя новая подружка мне поведала, что спешит на урок с известным учителем танго, чтобы уже вечером блеснуть во всей красе свежевыученными па на рандеву с Хавьером. Я ей пожелала удачи, едко заметив, что Хавьер, скорее всего, на рандеву предложит брать уроки у него, и попросила рассказать потом, когда это случится: до или после секса. Лидия не обиделась; похихикав, она попросила меня найти ей отдельную квартиру, ибо остановилась в отеле, а грядущий роман с милонгеро не предусмотрен строгими гостиничными правилами.

Отчет о ночи с Хавьером не заставил себя ждать, и уже на следующий день мы сидели в кофейне с возбужденной вертлявой Лидией, которая рассказывала о покорении милонгеро с такой гордостью, будто речь шла о покорении Джомолунгмы. Похоже, в Париже с любовными делами у нее, успешной переводчицы и журналистки, живущей в уютном лофте на Монмартре, было не очень, поняла я.

Глаза Лидии горели, она замечательно выглядела, как это случается с человеком, пребывающим в эйфории. По всем признакам – по довольной улыбке, не сходившей с ее лица, по сбивчивой речи, по брызжущему остроумию – было ясно, что она была скоропалительно и беспросветно влюблена. Будучи человеком ответственным и практичным, она напомнила мне про квартиру еще более настойчиво, поскольку, проведя ночь со страстным, как Тарзан, и нежным, как мусс из взбитых сливок с клубникой, мачо, она поняла, что его весьма убогое съемное жилье для красивого романа не подходит. Размером с ее гардеробную комнату в Париже, квартира Хавьера слегка остудила ее романтический пыл невообразимым бардаком и несвежестью постельного белья, но эта проблема была решаема в рамках бюджета, выделенного ею на честно заработанный отпуск. Все остальное, однако, сложилось замечательно, и ее голод по экзотике был удовлетворен. Еще бы! Пылкий латинский любовник с развевающейся гривой и смуглым телом, нашептывающий комплименты ее женской неотразимости во время занятия любовью!

Хотя, сказала она, еще более сильным впечатлением для нее стала ночь танцев на далекой пригородной милонге, куда съезжались по субботам милонгеро с женами, чтобы потом иметь заслуженное право танцевать в будние дни на центральных милонгах с молодыми иностранками, оставив жен дома. Но Лидия не знала этих обычаев и не заметила ни убогости клуба, ни возраста танцующих. Глаза ее видели только смуглого красавца с белыми зубами, черной косой до пояса и кольцом на большом пальце левой руки, которой он бережно сжимал тонкую ладонь Лидии, направляя ее в танце, и палец, устремленный ввысь, казался ей парусом кораблика, плывущего в гавань их счастья.

Роман закрутился по всем правилам отпускных приключений европейской туристки с местным аборигеном. Рядом со смуглым, круглолицым брюнетом с толстой косой, в которой уже пробивалась проседь, молодая женщина с короткой стрижкой светлых волос, тонким носом, тонкими губами и тонкой талией выглядела белокожей спутницей индейского вождя. Парочка была колоритна, что и говорить. Я помогла подыскать им замечательную квартирку, светлую, с видом на католический монастырь. Лидии особенно нравилось рассказывать, как они занимались любовью на балконе, выходящем во внутренний двор монастыря, где, по ее словам, монашки, воздевая руки и взоры в небо, молились за новую соседку-безбожницу, а парочке это придавало лишь дополнительную остроту ощущений. Монашки скорбно смотрели вверх и крестились под звуки танго, плывущие над черепичными крышами их келий.

Хавьер-Тренса работал в административной сфере страховой медицины. Работа его устраивала прежде всего тем, что появляться в офисе надо было к часу дня, и это никак не вступало в конфликт с ночными милонгами, на которых он был завсегдатаем; он также подрабатывал – когда помощником на уроках какого-нибудь известного маэстро, когда наемным партнером «такси-дансером» для пожилых туристок, а когда и сам давал уроки впечатлившимся клиенткам. Как я и предупреждала Лидию, он быстро отговорил ее осваивать танго с другими учителями и стал сам давать уроки своей подружке, расчетливо оговорив, что денег с нее не возьмет, – это, дескать, будет его вклад в аренду квартиры и оплата за продукты, которые Лидия закупала в большом количестве на прокорм своего учителя-любовника-сожителя. Хавьер любил поесть, предпочитая мясо всему прочему. А Лидия, как обычно, в этом видела возможность пошутить, беспечно и остроумно:

– Ну, что поделаешь? Они же вольные, свободу любят и многих женщин… а тут я его в клетку засадила, то бишь в квартирку свою, и предъявила права на индивидуальное пользование его талантами, вот и приходится, как тигру, периодически швырять кусок мяса, ну, в нашем случае на сковородку и с хорошим вином обязательно.

Любовные таланты и пыл мачо-героя, щедро вознаграждаемые стейками и вином, вскоре, однако, показались Лидии сомнительными. Особенно ее возмущало, что бурным ночам с ней Хавьер предпочитал пропадать до утра на милонгах, называя это «работой», или, когда на милонги выбиралась Лидия, он, наоборот, оставался дома, исследуя разнообразные порносайты в ее ноутбуке. Когда возбужденная после танцев и комплиментов Лидия возвращалась к своему другу, он, к ее разочарованию, уже спал или ворчливо выговаривал ей, что от нее пахнет вином и сигаретами, чтобы остудить ее пыл.

– Понятное дело, твои электронные шлюхи ничем не пахнут! – кричала обиженная Лидия, а потом поутру, как обычно по телефону, делилась со мной очередными наблюдениями: – Вообще, мне кажется, что его основной талант – это распространение информации. Большие корпорации должны ему платить большие деньги только за бесподобное «я тебе кое-что скажу, только это между нами». И всё, и не надо ни билбордов, ни радио, ни телевидения, – говорила она.

Ее обижало, что занятиям любовью с ней ее мачо предпочитал обсуждение персонажей милонги; он либо расспрашивал ее, либо сам подробно рассказывал, кто во что был одет, кто с кем ушел или кто с кем был раньше, как и почему они расстались. Подобные сплетни незаметно переросли в привычную тему их разговоров, которые были как жевательная резинка: не являясь пищей, заставляли двигаться челюсти.

Шли недели, перетекающие в месяцы. Лидии надо было уезжать в Париж на срочную конференцию, где, по ее словам, она должна была переводить самого Горбачева. Хавьер стал ныть, что, переехав жить к ней, он потерял свою предыдущую квартиру и теперь уже с такой арендной платой ничего не найдет. Лидия вняла всей серьезности этой проблемы, осведомилась о стоимости квартиры с видом на женский монастырь, и ей показалось очень мудрым решением – как с точки зрения вложения средств, так и с точки зрения инвестиций в будущее отношений с длинноволосым милонгеро, – купить ее. Она начала выяснять подробности предстоящей операции, чтобы взять в Париже во время предстоящей поездки кредит и перевести наличные деньги из своих сбережений.

Капризничавший Хавьер не осознал всю важность ее работы и просил Лидию отложить отъезд. Когда она пыталась объяснить ему насколько это серьезно, показывая потрет Михаила Сергеевича, он даже приревновал, подумав, что это ее партнер по танцам, фыркнул и назвал Горбачева старым танго-лисом, чем вызвал у нее прилив нежности.

– Все-таки он так аутентичен! – хохотала она. – Но, знаешь, если Горбачева переодеть в костюмчик с полосками, нацепить запонки поблескучее и посадить куда-нибудь на милонге, в старшую группу, то он, в общем-то, и не особо выбивался бы из общего ряда.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Добро пожаловать (исп.).

2

Милонга – клуб, где собираются танцевать танго; как само место, так и мероприятие.

3

С днем рождения (исп.).

4

Ло – местечко на аргентинском сленге.

5

Танда – три или четыре танго, объединенные одной темой, музыкой одного композитора или оркестра; они чередуются со следующей тандой, прерываясь любой другой музыкой, называемой кортиной. Во время кортины танцующие возвращаются на свои места, отдыхают во время следующей танды или выходят танцевать, но уже с другим партнером.

6

Портеньо – так называли жителей Буэнос-Айреса со времен, когда большинство из них работали в порту или как-то были связаны с портовой жизнью города.

7

«Mi Buenos Ajres Querido» – «Мой Любимый Буэнос-Айрес», знаменитое танго о любви к Буэнос-Айресу, более всего известное в исполнении Карлоса Гарделя.

8

Что? (исп.)

9

«Después, żqué importa del después?» – популярное танго «Naranjo en Flor» («Апельсиновое цветение»).

10

«Mi Buenos Ajres Querido» – танго «Мой любимый Буэнос-Айрес».