Мип Гиз, Элисон Голд

Я прятала Анну Франк. История женщины, которая пыталась спасти семью Франк от нацистов

Miep Gies with Alison Leslie Gold

Anne Frank Remembered

Copyright © 1987 by Miep Gies with Alison Leslie Gold

Afterword copyright © 2009 by Miep Gies with Alison Leslie Gold

© Новикова Т., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Как видишь, Мип никогда не забывает о нас, затворниках… Анна Франк

Благодарности

Мы благодарим Яна Гиса, нашу опору как в прошлом, так и по сей день, Питера ван дер Цвана за его помощь, Джейкоба де Вриса – за великолепные фотографии, Джейкоба Прессера – за превосходный справочный материал, Яна Вигеля – за разрешение использовать фотографии, Мариан Т. Брайтон – за советы, музей Анны Франк в Амстердаме и фонд Анны Франк в Женеве – за фотографии, репродукции и разрешение их использовать, издательство Doubleday & Co., Inc – за разрешение использовать выдержки из «Дневника Анны Франк», copyright 1952 by Otto H. Frank, литературного агента Мередит Бернстейн, редактора Боба Бендера, Шарон Г. Смит – за неоценимую помощь, и Лили Мак – за вдохновение: хотя нацисты отняли у нее радость юности, она сохранила способность во всем видеть красоту.

Пролог

Я не герой. Мое имя – в самом конце длинного списка благородных голландцев, которые сделали то же, что и я, и даже больше – намного больше! – в те темные и ужасные времена. Эти годы до сих пор живы в наших сердцах. Не проходит дня, чтобы я не думала о них.

Более двадцати тысяч голландцев помогали прятать евреев и других людей, нуждавшихся в укрытии. Я искренне делала все, что было в моих силах. Мой муж тоже помогал людям, хотя всего этого оказалось недостаточно.

Я никогда не считала, что совершила что-то выдающееся и заслуживаю особого внимания. Когда меня уговорили рассказать мою историю, я задумалась о том, какое место занимает в ней Анна Франк и что значит ее жизнь для миллионов людей, чьи души она затронула. Говорят, каждый вечер где-то в мире поднимается занавес и начинается пьеса, поставленная по дневнику Анны. Ее книга «Убежище» была переведена на множество языков, ее голос услышали в самых дальних уголках земли.

Мой соавтор – Элисон Лесли Голд – считает, что людям важны мои воспоминания о тех печальных событиях. Все их участники уже покинули этот мир. В живых остались только я и мой муж. Я рассказываю все так, как помню.

Чтобы сохранить дух дневника Анны, я решила использовать имена, которые она придумала для нас. Анна составила целый список псевдонимов – он есть в ее тетрадях, – чтобы скрыть настоящие имена, на случай если после войны ее рассказ будет опубликован. Но меня она называет Мип – это очень распространенное в Голландии имя, поэтому менять его она не стала. Моего мужа зовут Яном; Анна называет его Хенком. Нашу фамилию Гис она заменила на Ван Сантен.

Когда дневник впервые вышел в свет, господин Франк решил оставить псевдонимы Анны всем героям, кроме членов его семьи, – из уважения к нашей личной жизни. Чтобы мой рассказ не расходился с дневником Анны и по тем же соображениям, я поступила так же. Я использовала варианты придуманных Анной имен либо вымышленные имена для тех, о ком она в дневнике не упоминала. Единственное исключение – моя настоящая фамилия, Гис. Имена всех остальных людей хранятся в официальных архивах Нидерландов.

Прошло больше пятидесяти лет. Многие детали этих событий стерлись у меня из памяти. Я старалась восстановить их как можно точнее. Нелегко вспоминать подробности. Время лечит не все. Моя история – это история самых обычных людей, живших в невероятно мрачное время. Я всем сердцем надеюсь, что подобное никогда, никогда не повторится. Мы, простые люди всего мира, должны сделать все, чтобы это не повторилось.

Мип Гис

Часть первая. Беглецы

Глава 1

В 1933 году я жила с приемными родителями в доме номер 25 на улице Хашпстраат. Небольшую уютную комнатку на чердаке я делила со своей приемной сестрой Катериной. Наш тихий квартал на юге города называли Речным; улицы здесь носили имена голландских и европейских рек, которые протекают по Нидерландам: Рейн, Маас, Екер. Река Амстел находилась прямо за нашим домом.

Квартал был построен в 20–30-х годах XX века. В то время крупные прогрессивные корпорации строили большие жилые массивы для своих работников, и в этом им помогало правительство. Мы очень гордились таким вниманием к рабочим людям. Они получили комфортабельное жилье с санузлами, и в каждом квартале был уютный зеленый садик. Другие районы были целиком построены частными фирмами.

Вообще-то наш квартал нельзя было назвать тихим. На улицах все время играли дети, в воздухе звучали крики и смех. Иногда мы свистели или громко звали своих друзей. Каждый придумывал свой особый свист, чтобы друзья знали, кто их зовет. Мы небольшими компаниями ходили в бассейн в Амстелпарке, болтали по пути в школу и домой. Голландские дети, как и их родители, с раннего детства учатся верности в дружбе. Они готовы горой встать за своих друзей, если видят несправедливость.

Хашпстраат походила на все другие улицы, застроенные красивыми пятиэтажными жилыми домами из темно-коричневого кирпича с покатыми оранжевыми крышами. От дверей начинались крутые лестницы. Окна выходили и на улицу, и во двор. Все деревянные рамы были выкрашены в белый цвет, в каждом окне красовалась белая кружевная занавесочка и стояли комнатные цветы или другие растения.

В нашем дворе росли вязы. Рядом находилась небольшая зеленая лужайка для игр, а дальше – католическая церковь, по колоколам которой мы определяли время. Когда звонил колокол, в небо взмывали стаи птиц: воробьев, голубей, чаек. Чаек у нас было очень много.

С востока границей нашего района был Амстел. По этой реке постоянно сновали кораблики. На севере проходил величественный бульвар Зюйдерамстеллен, где можно было сесть на трамвай № 8. По обе стороны бульвара росли стройные тополя. Зюйдерамстеллен пересекал торговую улицу Схелдестраат, где было полно магазинчиков, кафе и цветочных прилавков с охапками ярких свежих цветов.

Но родилась я не в Амстердаме, а в столице Австрии, Вене, в 1909 году. Когда мне было пять лет, началась Первая мировая война. Мы, дети, понятия об этом не имели, но однажды увидели, как по улицам маршируют солдаты. Мне было так интересно, что я убежала из дома посмотреть на это зрелище. Помню форму и оружие, помню, какие эмоции испытывали люди вокруг. Чтобы рассмотреть все получше, я выбежала прямо под копыта лошадей. Местный пожарный поймал меня, поднял на руки и понес домой, а я все вытягивала шею, чтобы хоть что-то рассмотреть.

Дома в Вене были старыми и находились в неважном состоянии. В центре дома был двор, а сам дом состоял из множества квартир, в которых жили рабочие. Одна из таких темных квартир была нашей. Пожарный передал меня матери и ушел. Мама сурово сказала мне: «На улицах солдаты. Это небезопасно. Никуда не выходи».

Я не поняла, но послушалась. Все вели себя очень странно. Я была слишком мала, поэтому мало что запомнила из того времени. Помню, что двое моих дядьев, которые жили с нами, ушли на войну, и все очень огорчались из-за этого.

Дядья мои вернулись с войны целыми и невредимыми. Один из них женился. Они съехали от нас, и когда война кончилась, я жила только с мамой, папой и бабушкой. Я и так была не слишком крепким ребенком, а во время войны не хватало продуктов. Я стала худенькой, постоянно болела и не могла развиваться нормально. Мои ноги напоминали спички с крупными коленными чашечками, зубы крошились. Когда мне было десять лет, родилась сестра. Еды в семье стало еще меньше. Мое состояние ухудшалось, и родителям сказали, что нужно что-то делать – иначе я умру.

В то время иностранные рабочие пришли на помощь голодающим детям Австрии. Так я была спасена. Меня вместе с другими австрийскими детьми отправили в далекую страну Нидерланды, чтобы подкормить и подлечить.

Была зима – в Вене в это время всегда очень холодно. В декабре 1920 года родители собрали мои скудные пожитки и отвезли меня на огромный венский вокзал. Мы долго ждали среди множества других больных детей. Врачи осмотрели мое хрупкое, слабое тельце. Хотя мне уже было одиннадцать, выглядела я гораздо младше. Мои длинные светлые волосы мама стянула в хвост, перевязала его лентой из хлопковой ткани и сделала пышный бант. На шею мне повесили карточку с каким-то странным именем – именем людей, которых я никогда не видела. В поезде было полно детей, и у каждого на шее висела карточка. Поезд тронулся, и лица родителей вскоре скрылись из виду.

Дети были напуганы. Никто не знал, что нас ждет. Некоторые плакали. Большинство из нас никогда не бывали дальше своей улицы и уж точно не выезжали из Вены. Я была слишком слаба, чтобы чем-то интересоваться. Мерный стук колес убаюкивал меня, я засыпала и просыпалась. Путешествие длилось бесконечно. Поезд остановился глубокой ночью. Нас всех разбудили и вывели из вагона. За дымящим паровозом я увидела табличку с надписью «ЛЕЙДЕН».

Появились какие-то люди, которые говорили на непонятном языке. Они привели нас в большой зал с высоким потолком и усадили на жесткие деревянные стулья. Дети сидели рядами, бок о бок. Мои ноги не доставали до пола, и мне страшно хотелось спать.

Рядом с измученными больными детьми толпились взрослые. Потом они стали подходить к нам по очереди, рассматривали наши карточки и читали имена. Мы были абсолютно беспомощны и не могли сопротивляться их бесцеремонным рукам.

Невысокий мужчина очень уверенного вида прочел мою карточку.

– Ja, – резко сказал он, взял меня за руку и помог подняться.

Он повел меня прочь. Я не испугалась и с готовностью пошла за ним.

Мы оказались в городе. Здания здесь были совершенно не похожи на те венские дома, к которым я привыкла. Ярко светила белая луна. Погода стояла очень ясная, и в лунном свете я могла все разглядеть. С интересом осматривалась вокруг, пытаясь понять, куда же мы идем.

Мы вышли из города. Домов вокруг уже не было, одни деревья. Мужчина начал насвистывать, и я разозлилась. «Наверное, он крестьянин, – думала я. – Наверное, он подзывает свою собаку». А я страшно боялась больших собак. Сердце у меня упало.

Но мы шли дальше, и никакой собаки поблизости не было. Неожиданно впереди показались новые дома. Мы вошли в один из них и поднялись по лестнице. Нас уже ждала женщина с резкими чертами лица и добрыми глазами. На лестничной площадке я огляделась и увидела, что на меня смотрят какие-то дети. Женщина взяла меня за руку, отвела в другую комнату и дала мне стакан кипяченого молока. Когда я выпила, меня повели наверх.

Все дети исчезли. Мы вошли в маленькую комнатку с двумя кроватями. На одной лежала девочка моего возраста. Женщина помогла мне раздеться, развязала бант и уложила меня на вторую кровать, укрыв одеялом. В тепле я расслабилась, веки мои отяжелели, и я мгновенно заснула.

Никогда не забуду это путешествие.

На следующее утро в комнату вошла та же женщина. Она принесла мне чистую одежду, помогла одеться и проводила вниз. За большим столом сидел тот мужчина, девочка из моей спальни и четверо мальчиков разного возраста. Все, кто с любопытством смотрел на меня ночью, собрались за столом. Я ничего не понимала из того, что они говорили, а они не понимали меня. Но потом старший мальчик, который собирался стать учителем, попытался что-то сказать на ломаном немецком – он учил его в школе. Он стал моим переводчиком.

Несмотря на языковые проблемы, все дети были добры ко мне. В моем жалком состоянии доброта многое для меня значила. Она была моим лекарством, таким же, как хлеб, мармелад, жирное голландское молоко, масло, сыр и домашнее тепло. Да, и еще маленькие шоколадные шарики, «градинки», и другие шоколадки, которые называли «мышатами». Их клали на хлеб, густо намазанный маслом. Я даже не представляла, что в мире существуют такие лакомства.

Через несколько недель я заметно окрепла. Все дети, включая старшего, моего «переводчика», ходили в школу. Считалось, что быстрее всего ребенок выучит голландский язык в школе. Поэтому глава семьи отвел меня в местную школу и о чем-то долго разговаривал с директором. Директор согласился принять меня.

В Вене я училась в пятом классе, но в Лейдене пришлось пойти в третий. Директор привел меня в класс, на голландском языке объяснил детям, кто я и откуда, и все захотели мне помочь. Ко мне потянулось столько рук, что я даже не знала, какую пожать первой.

Есть сказка, в которой младенца в деревянной колыбели унесло наводнением. Колыбель плыла по бурлящим водам и могла утонуть. Тогда кошка прыгнула в колыбель и, раскачивая ее из стороны в сторону, направила к берегу. Ребенок оказался в безопасности. Я была этим ребенком, а голландцы, с которыми свела меня жизнь, стали той кошкой.

В конце января я уже многое понимала и могла кое-что сказать по-голландски. К весне я стала лучшей ученицей в классе.

В Голландии мне нужно было провести три месяца, но я все еще была слаба, и врачи решили оставить меня на три лишних месяца, а потом еще на три. Семья полностью приняла меня и считала своим ребенком. Мальчики так и говорили: «У нас две сестры».

Мужчина, которого я стала называть своим приемным отцом, работал мастером в угольной компании Лейдена. Хотя у них было пятеро своих детей, а достаток в семье – весьма ограниченный, эти люди решили, что там, где семеро, всегда найдется еда и для восьмого. Они всей душой привязались к маленькой голодной австриячке из Вены. Поначалу они называли меня моим именем – Эрмина. Но потом лед в наших отношениях окончательно растаял, и это имя стало казаться слишком формальным. Мне дали ласковое голландское прозвище – Мип.

К местной жизни я привыкла довольно быстро. Главное для голландцев – gezellig, то есть домашний уют. Я научилась кататься на велосипеде, намазывать хлеб маслом с двух сторон, полюбила классическую музыку. Я должна была интересоваться политикой и каждый вечер читать газеты, а потом рассказывать о прочитанном.

Но одна сфера голландской жизни оставалась для меня недоступной. Когда сильно похолодало, вода в каналах замерзла. Семья Нийвенхойс (так звали моих приемных родителей) вместе со всеми детьми отправились смотреть на замерзший канал. Вокруг царила атмосфера праздника: повсюду продавали горячий шоколад и горячее анисовое молоко, люди катались на коньках, держась друг за друга. Многие ухватились за длинный шест и кружились вокруг него. Ярко светило красноватое зимнее солнце.

К моим ботинкам кожаными ремешками прикрепили деревянные коньки с изогнутыми лезвиями и вытолкнули меня на лед. Я запаниковала, мне подкатили деревянное кресло и велели толкать его перед собой. Но из этого ничего не вышло, и меня быстро увели на берег. Я страшно замерзла и не могла развязать узлы на мокрых кожаных ремешках. Пришлось снять перчатки. Узлы не поддавались. Пальцы мерзли все сильнее. Я страшно разозлилась, поклялась, что никогда в жизни не подойду ко льду – и сдержала свое обещание.

Когда мне было тринадцать, наша семья переехала в южную часть Амстердама, в тот район, где улицы носили названия рек. Хотя район этот расположен на самой окраине и за рекой Амстел уже начинаются поля, где пасутся черно-белые коровы, мы жили в городе. Городская жизнь мне нравилась. Особенно я любила электрические трамваи, каналы, мосты, шлюзы, птиц, кошек, велосипеды, яркие цветочные прилавки и палатки, где торговали селедкой. Я любила старинные дома, выходящие прямо на каналы, концертные залы, кинотеатры и политические клубы.

В 1925 году, когда мне было шестнадцать, Нийвенхойсы отвезли меня в Вену, чтобы я встретилась со своими родными. Красота Вены меня поразила, но люди показались совершенно чужими. Когда пришло время уезжать, мать честно сказала моим приемным родителям: «Будет лучше, если Эрмина вернется в Амстердам с вами. Она стала настоящей голландкой. Мне кажется, что в Вене она будет несчастна». Напряжение спало, и я вздохнула с облегчением.

Мне не хотелось обижать своих родных просьбой разрешить мне уехать. Но больше всего на свете я хотела вернуться в Нидерланды. Я действительно стала голландкой, и все мои чувства были голландскими.

Повзрослев, я стала очень серьезной и рассудительной. Я стремилась к независимости, начала много читать и думать о философии. Читала Спинозу и Анри Бергсона, записывала в дневник свои самые сокровенные мысли, бесконечно их анализируя. Все это я делала тайно, только для себя, а не для обсуждения. Я жадно стремилась понять смысл жизни.

А потом страсть к ведению дневника исчезла так же неожиданно, как и возникла. Мне вдруг стало стыдно, я испугалась, что кто-нибудь может увидеть мои записи и узнать мои сокровенные мысли. Тогда я разорвала все свои дневники и выбросила их, поклявшись никогда больше не писать ничего подобного. В восемнадцать лет я окончила школу и начала работать в конторе. Хотя я оставалась очень скрытной и независимой женщиной, любовь к жизни брала свое.

В 1931 году, когда мне было двадцать два года, я снова приехала в Вену повидаться с родителями. К этому времени я была уже взрослой и путешествовала в одиночку. Начав работать, регулярно писала своим родным и посылала им деньги при каждой возможности. Поездка в Вену была интересной, но на этот раз никто не заговаривал о моем возвращении в Австрию. Голодная одиннадцатилетняя девочка с карточкой на шее и бантом в волосах осталась в далеком прошлом. В Вену приехала энергичная молодая голландка.

Поскольку никто не озаботился изменением моих документов, формально я оставалась гражданкой Австрии. Но, прощаясь со своими родителями и сестрой, я точно знала, кто я такая. Я знала, что буду им писать и посылать деньги, периодически навещать их и, когда придет время, привезу к ним своих детей, но моим домом навечно останется Голландия.

Глава 2

В 1933 году мне исполнилось двадцать четыре. Год был для меня трудным. Несколько месяцев не могла найти работу – меня и еще одну сотрудницу уволили из текстильной компании, где я начала свою трудовую деятельность. Время было тяжелым, многие, особенно молодежь, остались без работы. Найти новое место оказалось непросто, но я была молода, независима и страстно хотела работать.

В нашем доме жила пожилая дама, госпожа Блик. Она иногда пила кофе с моей приемной матерью. Госпожа Блик занималась весьма необычным для женщины делом, хотя для голландских женщин работа вне дома считалась нормой. Госпожа Блик была коммивояжером и порой целую неделю проводила в разъездах, демонстрируя и продавая предметы домашней утвари женам фермеров и клубам домохозяек.

Каждую субботу она возвращалась с пустым чемоданом и отчетом для фирм, которые поставляли ей образцы и выполняли собранные ею заказы. Однажды она узнала, что в фирме, с которой она постоянно сотрудничала, заболела секретарша и ей нужна замена. В тот же день, не заходя домой, она поднялась к нам. Приемная мать вызвала меня из кухни и рассказала о новой работе. Госпожа Блик протянула мне лист бумаги с адресом и сказала: «Отправляйся в понедельник утром…»

Я радостно поблагодарила соседку. Как здорово снова стать независимой, снова начать работать! Нужно подняться пораньше, чтобы опередить всех конкурентов. Где находится контора? Я взглянула на адрес. Отлично, всего двадцать минут на велосипеде. Пожалуй, даже пятнадцать – ведь я всегда быстро езжу. На листке было написано:

Г-Н ОТТО ФРАНК

Н. З. ФОРБУРГВАЛ 120–126

Понедельник выдался ясным. Я поднялась пораньше, вытащила свой крепкий подержанный велосипед из дома, стараясь не испачкать и не помять свежевыстиранные и выглаженные юбку и блузку. Я всегда гордилась своим умением хорошо одеваться. Из экономии сама шила одежду, но она мало отличалась от того, что выставлялось в витринах модных магазинов. Волосы я укладывала самым модным способом – в свободный валик. Друзья, смеясь, говорили, что с такой прической я похожа на американскую кинозвезду Норму Ширер. Я была маленькой, чуть выше пяти футов, голубоглазой, с густыми светло-русыми волосами. Недостаток роста я пыталась компенсировать туфлями на каблуках, прибавляя себе несколько сантиметров.

Я направилась на север и быстро выехала из нашего тихого района. Как всегда, я энергично нажимала на педали. Юбка развевалась вокруг моих ног. Я уверенно влилась в поток велосипедистов, направляющихся на работу в деловой центр Амстердама.

Мельком взглянув на сверкающие витрины гигантского универмага «Де Бейнкорф», где выставляли самые модные наряды, я пересекла просторную, оживленную, полную голубей площадь Дам, откуда трамваи направлялись к Центральному вокзалу. Я миновала королевский дворец и старинную Ньиве Керк – «Новую церковь», – где в 1898 году была коронована Вильгельмина. Тогда ей было 18 лет. (В 1890 году она стала наследницей Вильгельма III, а регентшей – ее мать Эмма.) Я свернула на оживленную Н. З. Форбургвал. На этой улице тоже было полно трамваев и рабочих, но застроена она была преимущественно домами XVII–XVIII веков с красивыми крышами. Последние метры я прошла пешком, ведя рядом свой велосипед.

Нужный мне дом оказался самым современным на улице – почти небоскребом. Над входом, отделанным бежевым камнем, красовался полукруглый навес. Девять застекленных этажей разделяли полосы коричневого камня. Дом гордо устремлялся к облакам. Необычное здание имело название – черными буквами на фасаде было написано GEBOUW CANDIDA (Здание Кандида). Я поставила велосипед на стойку и поправила волосы, растрепавшиеся во время езды.

Фирма «Травис и компания» занимала две небольшие комнатки. Меня встретил симпатичный русоволосый юноша лет шестнадцати в рабочей одежде. Он распаковывал и сортировал товары в складском помещении. В комнате было темновато. За складом я увидела деревянный стол с черной пишущей машинкой и черным телефоном. Юноша представился. Его звали Виллем, он отвечал за склад и был на посылках. Я сразу поняла, что это приятный и дружелюбный голландец. Но как следует познакомиться мы не успели. Меня позвал из другой комнаты красивый голос с сильным акцентом.

Высокий, стройный мужчина с открытой улыбкой представился мне скромно, но с достоинством. Я поздоровалась. Началось обычное для приема на работу собеседование. Наши взгляды встретились, и я сразу же почувствовала доброту и мягкость этого человека. Его некоторая резкость объяснялась застенчивостью и легкой нервозностью. В кабинете стояло два стола. Господин Франк извинился за плохое владение голландским – он лишь недавно переехал из Франкфурта, его жена и дети все еще оставались в Германии.

Я с радостью перешла на немецкий. В его глазах блеснула благодарность – говорить на родном языке ему было гораздо легче. Мне показалось, что Отто Франку немного за сорок. Он носил усы. Когда улыбался, а делал он это часто, я замечала неровные зубы.

Судя по всему, я ему понравилась, потому что он сказал:

– Прежде чем вы приступите к работе, пойдемте со мной на кухню.

Кровь бросилась мне в лицо. Неужели я получила работу? Я не понимала, зачем нам идти на кухню – может быть, выпить чашечку кофе? Но, естественно, я последовала за ним. По пути меня представили еще одному работнику, господину Кралеру, с которым господин Франк делил кабинет. Позже я узнала, что Виктор Кралер, как и я, родился в Австрии.

На кухне господин Франк начал собирать в мешочки фрукты, пакеты с сахаром и другие продукты, продолжая беседовать со мной очень вежливо и спокойно. Я узнала, что фирма «Травис и компания» располагается в Кельне и производит продукты для домашнего приготовления пищи. Одним из них был пектин, который господин Франк активно рекламировал голландским домохозяйкам. Пектин делали из яблок («из яблочных огрызков», – пошутил господин Франк) и импортировали из Германии. Смешав его с сахаром, свежими фруктами и другими компонентами, женщина могла за десять минут приготовить домашний джем.

Господин Франк протянул мне лист бумаги.

– Вот рецепт. А теперь приготовьте джем!

Он повернулся и вышел, оставив меня на кухне одну.

Я сразу же почувствовала себя очень неуверенно. Как господин Франк мог узнать, что я все еще живу с приемными родителями и не имею почти никакого представления о кухне и готовке? Да, я лучше всех в семье варила кофе – но джем? Я взяла себя в руки и внимательно прочитала рецепт. Процесс был мне незнаком. Но я напомнила себе, что можно сделать все, что угодно, если постараться. Я собралась с духом и сделала все по инструкции.

Я приготовила джем.

Две недели я трудилась на маленькой кухне, делая джем банка за банкой. Каждый день господин Франк приносил пакеты с разными фруктами и оставлял их на стойке. Для каждого фрукта был особый рецепт. Я быстро все освоила и на третий или четвертый день стала настоящим специалистом. Джемы у меня получались превосходные: густые, яркие, сочные, ароматные. Банки с восхитительным джемом выстраивались стройными рядами.

Господин Франк предложил нам с Виллемом взять по баночке джема домой, чтобы угостить родных, и мы с радостью согласились. Сам господин Франк ничего не брал, потому что жил один в небольшом отеле в центре города и собирался оставаться там, пока его семья не переедет в Амстердам.

Господин Франк редко говорил о семье. Мы знали лишь, что они живут у его тещи в Аахене, близ юго-восточной границы Голландии. Жену господина Франка звали Эдит, маленьких дочерей – Марго Бетти и Аннелиза Мария. Аннелиза была еще малышкой, поэтому все звали ее Анной. Его мать и другие родственники жили в швейцарском Базеле.

Я чувствовала, что ему одиноко. Он был очень семейным человеком, а тут остался один. Естественно, я с ним об этом не говорила. Это была слишком личная тема.

Я называла его господином Франком, а он меня – госпожой Сантроушиц. В то время не было принято называть друг друга по именам. Но когда я окончательно освоилась (а произошло это довольно скоро), я решила оставить формальности и попросила называть меня просто Мип. Господин Франк согласился.

Мы быстро подружились – оказалось, что оба живо интересуемся политикой и наши политические взгляды похожи. Хотя я старалась не давать волю ненависти, но весьма резко отзывалась о фанатике Адольфе Гитлере, который недавно пришел к власти в Германии. Господин Франк разделял мое отношение, хотя его чувства были более личными – ведь он был евреем. Он и Германию покинул из-за антисемитской политики Гитлера.

Гонения на евреев в Германии вроде бы прекратились, но ситуация оставалась тревожной. У меня никогда не было какого-то определенного мнения о евреях. В Амстердаме они были обычной частью городской жизни – такие же люди, как и остальные. Гитлер поступил очень несправедливо, приняв какие-то законы против них. К счастью, господин Франк смог переехать в Голландию, и его семья тоже скоро окажется в безопасности. В ходе наших разговоров на немецком языке мы оба согласились, что очень разумно покинуть гитлеровскую Германию и оказаться под защитой новой родины, Голландии.

Дни шли, а заболевшая девушка так и не возвращалась. Как-то утром в конце второй недели господин Франк появился на работе с пустыми руками. Он вошел в кухню и сделал мне знак, чтобы я сняла фартук – я работала в фартуке, чтобы не испачкать одежду джемом.

– Мип, идите за мной! – сказал он и провел меня в свой кабинет.

Там он указал мне на стол у окна и объявил:

– Теперь вы будете работать за этим столом. Я назвал его «Службой жалоб и информации». Вы скоро поймете почему.

Я устроилась в углу и принялась разглядывать улицу, где сновали трамваи и велосипедисты. Я быстро поняла, чем мне предстоит заниматься. Я стала настоящим специалистом в приготовлении джема и теперь могла консультировать наших покупателей.

Мы предлагали клиентам конверт с четырьмя пакетиками пектина. На пакетиках были написаны рецепты приготовления разных джемов. В конверте лежали сине-оранжевые наклейки для банок и квадратики целлофана: их следовало смачивать, накрывать ими банки и закреплять резинкой. Наша представительница госпожа Блик предлагала этот товар по всей Голландии, а еще мы продавали небольшие наборы магазинам и аптекам.

Многие домохозяйки начали пользоваться нашим продуктом, но часто не следовали рецепту в точности. Женщины всегда дают волю воображению на кухне и пытаются изменять рецепты по-своему: чуть-чуть того, чуть-чуть этого. Поэтому джемы получались либо резиновыми и жесткими, либо водянистыми.

Голландские женщины очень экономны – и по необходимости, и из принципа. Голландцы разумно тратят деньги и неодобрительно относятся к пустым тратам. Женщины, которые купили наш товар и не получили желаемого, приходили в ярость. Они звонили нам и ругались. Моя задача заключалась в том, чтобы внимательно их выслушивать, выяснять, что они сделали неправильно, и рассказывать, почему их выдумки испортили джем. Я успокаивала раздраженных клиенток, давала им высказаться, а потом объясняла, в чем была их ошибка. После этого я рассказывала, как сделать все правильно. «Травис и компания» хотела иметь преданных и довольных покупателей.

Господин Кралер, который тоже сидел в этом кабинете, был крепким, симпатичным мужчиной, темноволосым и энергичным. Он всегда держался серьезно и никогда не шутил. Ему было около тридцати трех лет. Он постоянно занимался своими делами и общался со мной довольно формально, хоть и вежливо. Он посылал Виллема с разными поручениями и следил за его работой, поэтому у нас почти не было точек соприкосновения. Я подчинялась только господину Франку, и, поскольку мы с ним отлично поладили, меня это очень радовало.

Господина Франка моя работа явно удовлетворяла, потому что он стал давать мне и другие поручения – ведение бухгалтерии и машинопись. Дела компании шли не слишком хорошо, но мы оставались на плаву благодаря идеям господина Франка и энергии госпожи Блик.

Однажды господин Франк с широкой улыбкой рассказал мне, что снял квартиру в том районе, где жила я, на юге Амстердама. В последнее время там поселилось много беженцев из Германии. Теперь его семья могла к нему приехать. Я видела, что он очень счастлив. Но вскоре после этого сообщил другую новость: заболевшая сотрудница, госпожа Хил, поправилась и возвращается на работу. Стараясь не показать своего огорчения, я кивнула, думая, что это должно было случиться.

– Но, – добавил господин Франк, – мы хотели бы предложить вам постоянную работу. Вы хотите остаться здесь, Мип?

Я была в восторге.

– Да, да, конечно же, хочу, господин Франк!

– Дела идут лучше, – пояснил он. – Работы хватит вам обеим – и вам, и госпоже Хил. Мы поставим еще один стол и устроим все наилучшим образом, немедленно.

Однажды утром господин Франк поинтересовался, есть ли у нас на кухне кофе и молоко. Я решила, что мы ждем посетителя, но потом увлеклась работой и подняла голову, лишь когда открылась входная дверь. «Наверное, это посетители господина Франка», – подумала я. В кабинет вошла круглолицая, довольно консервативно, но хорошо одетая женщина. Ее темные волосы были стянуты в пучок на затылке. Ей было за тридцать, а за ней семенила маленькая черноволосая девочка в белоснежной шубке.

Господин Франк услышал стук двери и вышел навстречу посетителям. Поскольку я сидела ближе всех, он сначала представил их мне.

– Мип, – сказал он по-немецки, – познакомьтесь с моей женой, Эдит Франк-Холландер. Эдит, это госпожа Сантроушитц.

По поведению госпожи Франк я сразу поняла, что она происходит из культурной, богатой семьи. Она представилась сдержанно, но искренне. А потом господин Франк с улыбкой добавил:

– А это моя младшая дочь Анна.

Маленькая девочка в пушистой белой шубке посмотрела на меня и сделала книксен.

– Придется говорить по-немецки, – пояснил господин Франк. – Боюсь, пока что она по-голландски не понимает. Ей всего четыре года.

Я видела, что маленькая Анна очень стесняется и все пытается прижаться к матери. Но ее сияющие крупные темные глаза, которые ярко выделялись на нежном личике, живо осматривали все вокруг.

– Я – Мип, – сказала я. – Сейчас принесу кофе.

Я бросилась на кухню, чтобы приготовить кофе и закуски для гостей.

Когда я внесла поднос в кабинет, Франк уже представлял жену и дочь господину Кралеру и Виллему. Анна во все глаза смотрела на Виллема и на все, что ее окружало. Она все еще стеснялась, но я ей явно нравилась. Ее любопытство вызывали предметы, которые нам, взрослым, казались совершенно обычными: упаковочные коробки и бумага, шпагат, держатели для счетов.

Анна выпила стакан молока, а господин и госпожа Франк забрали свой кофе в кабинет господина Франка. Мы с Анной направились к моему столу. Девочка с восторгом смотрела на блестящую черную пишущую машинку. Я поднесла ее ручку к клавиатуре и нажала на клавишу. Глаза девочки заблестели, когда она увидела, что рычажок сдвинулся и на бланке счета, заправленном в машинку, появилась черная буква. Потом я подвела ее к окну – там наверняка происходило что-то интересное для ребенка. И я была права. Вид очаровал девочку: трамваи, велосипеды, прохожие.

Наблюдая за Анной, я думала: «Вот такого ребенка я хотела бы иметь. Тихого, послушного, любознательного». Анна допила молоко и снова посмотрела на меня. Можно было обойтись без слов – ее глаза откровенно говорили, чего она хочет. Я забрала пустой стакан и налила ей еще молока.

Со временем моя работа по разбору жалоб и информированию клиентов сошла на нет. Наши покупательницы привыкли следовать рецептам и готовили джем без проблем. Дела у фирмы шли лучше, и я стала большую часть времени посвящать бухгалтерии, счетам и машинописи. Виллем стал моим настоящим другом. Я считала его младшим братом. Мы отлично ладили.

Каждое утро я приезжала на работу на велосипеде. Обед брала с собой. По пути я проезжала школу Монтессори, где учились маленькая Анна и ее старшая сестра Марго (она была на два года старше Анны). Это было современное кирпичное здание, вокруг которого постоянно бегали хохочущие дети. Франки поселились на Мерведеплейн в Речном квартале, в трех-четырех улицах к северо-востоку от нас. Их квартира находилась в таком же доме из коричневого кирпича.

Каждый день в нашем районе появлялись новые беженцы из Германии, преимущественно евреи. Шутили, что в трамвае № 8 пора вешать табличку: «Кондуктор говорит и по-голландски тоже». Многие беженцы были более состоятельными, чем голландские рабочие. Женщины прогуливались в мехах, носили драгоценности, и это сразу произвело фурор в нашем районе.

Я никогда не ходила, если могла бежать, поэтому стремительно уносилась на работу на своем подержанном велосипеде и была на месте ровно в восемь тридцать. Ни господин Франк, ни господин Кралер, ни даже Виллем в это время еще не появлялись. Придя в контору, я сразу же готовила кофе на всех. Это была только моя утренняя обязанность. Я любила варить хороший, крепкий кофе и видеть, как он нравится моим коллегам. После кофе мы принимались за работу.

Однажды в кабинет принесли новый стол и поставили напротив моего. Вскоре появилась девушка моего возраста, светловолосая, немного пухленькая простушка. Она заняла принесенный стол, а я осталась за своим. Это была госпожа Хил, та самая девушка, болезнь которой так затянулась. Теперь в одной комнате работали я, Виллем и госпожа Хил.

С новой сотрудницей я как-то не поладила. Мы болтали о том о сем, и она постоянно демонстрировала свою особую осведомленность. Шла ли речь о музыке, бухгалтерии или о чем угодно, она всегда стремилась оставить за собой последнее слово. Настоящая зазнайка-всезнайка.

Госпожа Хил часто говорила о новой политической группе, к которой недавно присоединилась. НСБ была голландским аналогом гитлеровской национал-социалистической партии. Нацисты неожиданно появились и в Голландии. Чем чаще она рассказывала о новых догмах нам с Виллемом, тем больше я злилась – она была настоящей расисткой в отношении евреев.

В конце концов я не выдержала.

– Послушай, – сказала я, глядя ей прямо в глаза, – ты же знаешь, что наш начальник, господин Франк, – тоже еврей?

Она недовольно наклонила голову и ответила:

– Ну да, я это знаю. Но господин Франк – благородный человек.

– Значит, все христиане – благородные люди? – резко спросила я.

Она замолчала и недовольно фыркнула. Больше мы не разговаривали. Атмосфера, которая всегда была теплой и уютной, неожиданно стала напряженной. Никто не говорил о политике в присутствии госпожи Хил. Я гадала, что думает господин Франк об ее нацистских убеждениях. Я бы на его месте ее уволила. В конторе воцарилась атмосфера подозрительности, словно все ждали очередной неприятности.

Но моя жизнь не ограничивалась только работой. Я проводила время очень весело. Любила танцевать и, как многие голландские девушки, ходила в танцевальный клуб. Я была одной из первых девушек Амстердама, освоившей чарльстон, тустеп, танго и медленный фокстрот. Мой клуб находился на Штадхаудерскаде. Вместе с подружками я раз в неделю брала уроки, мы разучивали па с учителем и пианистом, а потом танцевали друг с другом.

По субботам и воскресеньям в клубах устраивали бесплатные танцы. Мы танцевали с молодыми людьми под популярные в то время песенки «Когда ты взяла тюльпан», «Голубые небеса», «Я не могу дать тебе ничего, кроме любви, крошка». Я любила и умела танцевать, так что сидеть мне не приходилось. Юноши выстраивались в очередь, чтобы потанцевать со мной и проводить до дома.