книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Эндрю Ллойд Уэббер

Автобиография короля мюзиклов Эндрю Ллойд Уэббера

Моей сказочно неполиткорректной тетушке Ви, с которой я уже не могу поделиться этими историями.

Пролог

Я долго не хотел писать собственную биографию. Автобиографии, как правило, служат корыстным интересам. И моя – не исключение. Эта книга – результат трудов моего близкого человека и по совместительству литературного агента Эда Виктора, который всячески подначивал меня рассказать мою историю так, как я сам хочу. И я поддался на его уговоры, но, прежде всего, для того, чтобы он уже наконец замолчал. Следовательно, эта книга – не моя ошибка.

Я собирался уместить мемуары в один том, но потерпел фиаско. Здесь, например, вы найдете очень мало о моей любви к живописи, которая наряду с архитектурой и мюзиклами является одной из моих жгучих страстей. Я решил, что сага о том, как я собрал достаточно старомодную коллекцию викторианской живописи и прерафаэлитов, – это уже совсем другая история. Изворотливые арт-дилеры, которые столько раз пытались меня надуть, могут спать спокойно. По крайней мере, пока.

Этот средних размеров фолиант упорно глохнет на первом показе «Призрака Оперы». Как я мог написать так много о самом скучном человеке, которого когда-либо встречал, остается для меня загадкой. В какой-то момент я даже попытался втиснуть самые яркие этапы своей карьеры в одну компактную главу. Как Вагнер, который блестяще умещал все свои лучшие мелодии в увертюрах к операм. Но я потерпел полный крах. Единственное, что роднит меня с Вагнером, – это длина.

Итак, перед вами часть моей саги. Если вы поклонник такого рода историй, смело ныряйте. Если нет, я оставлю вас наедине с этой мыслью. Счастлив тот, кто знает, чем хочет заниматься в жизни. Невероятно счастлив тот, кто может заниматься тем, чем хочет. И богат как Крез (как выразилась бы моя тетушка Ви) тот, чья карьера с взлетами, падениями и препятствиями подобна моей в том чудесном уголке шоу-бизнеса под названием музыкальный театр.

Эндрю Ллойд Уэббер

Увертюра и Запевалы

До меня была Мими. Мими была обезьянкой. Ее подарил моей матери Джин один слабоватый гибралтарский тенор, к которому она испытывала нежные чувства летом 1946 года.

Мими и мама, должно быть, казались достаточно странной парой, блуждая по разрушенным бомбами улицам Южного Кенсингтона. «Южный Кен» был местом, где моя бабушка Молли снимала квартиру в доме, который люфтваффе Гитлера каким-то чудесным образом пропустили. С ней жили мои родители и Мими.

Моя любимая бабушка Молли происходила из семьи Хеманс. Той самой, к которой принадлежала поэтесса Фелиция Хеманс, написавшая «Касабьянку», скорбную песнь, знакомую каждому школьнику в прошлом столетии.

Бабушка была интересной дамой, в том числе из-за своих странных политических взглядов. Она была сооснователем Христианской Коммунистической партии, которая просуществовала недолго и была противоречива по своей сути. У нее была сестра – великая тетушка Элла, – которая вышла замуж за младшего художника из группы Блумсбери и, я не шучу, держала кафе для дальнобойщиков на трассе А4 за пределами Рединга, где разводила кур.

Бабушка вышла замуж за какого-то военного лоботряса, но вскоре развелась с ним. Не каждая девушка в 1920-х годах осмелилась бы на такой шаг. Бабушка рассказывала, что смыла свое обручальное кольцо в унитаз в одну из первых брачных ночей. Однако незадачливый муж, вероятно, достаточно времени ошивался рядом, чтобы стать отцом трех бабушкиных детей: Аластера, Виолы и, наконец, моей матери Джин. В конце концов, бывший бабушкин муж женился на какой-то русской эмигрантке, представлявшейся принцессой Анастасией. И это, в общем-то, все, что о нем известно.

Бесспорно, у бабушки была тяжелая судьба. Ее единственный сын Аластер утонул, едва окончив школу, ему было всего восемнадцать лет. Он попал в лодочную аварию недалеко от Суонеджа, на юго-востоке от Дорсета. На моем рабочем столе стоит его фотография, и, пока я пишу эти слова, я смотрю на человека, который должен был быть моим дядей.

Смерть Аластера сильно повлияла на бабушку, но сильнее ударила по моей матери. Она, можно сказать, повернулась на Аластаре и провозгласила, что у нее с ним ментальный контакт. Удивительно, но я думаю, что у нее действительно была связь с ним. Впрочем, в одном из своих последних писем она обещала после смерти «связаться со мной, когда поймет, как», но до сих пор не выполнила обещание.

В 1938 году бабушка лишилась любимого сына и осталась единственной поддержкой своих двух дочерей. Бывший муж никогда по-настоящему не поддерживал ее и детей, поэтому бабушке пришлось продать большой дом в Харроу Хилл и переехать в съемную квартиру на Харрингтон-роуд в Южном Кенсингтоне.

Встреча мамы и сына водопроводчика, Уильяма Ллойда Уэббера, юного стипендиата и надежды довоенного Королевского колледжа музыки, была судьбоносной. Это была любовь с первого взгляда, и вскоре, несмотря на Вторую мировую войну, родители поженились. Доход отца был близок к нулевому, поэтому он, мама, бабушка и Мими стали жить под одной крышей.

Прошло всего два года после Дня победы в Европе, и этому любовному квадрату пришел конец. Мама забеременела. Мими ужасно огорчилась этому и начала кидаться на мамин живот с кровожадными криками. Мими была первой, кому не понравился Эндрю Ллойд Уэббер. Было решено, что обезьяна должна покинуть Южный Кенсингтон как можно скорее.

Но благодаря мне 22 марта 1948 года количество жителей под бабушкиной крышей вновь увеличилось до четырех.

ПЕРЕМЕСТИМСЯ ВО ВРЕМЕНИ В 1960-е на ту же Харрингтон-роуд 10. В свой пик вместимости, в 1967 году, квартира давала приют бабушке Молли, маме, папе, его огромному электронному церковному органу, лауреату Международного конкурса имени Чайковского Джону Лиллу, Тиму Райсу, моему брату-виолончелисту Джулиану и мне.

Квартира 10 находилась на верхнем этаже одного из тех викторианских особняков, где время от времени работал лифт, но большую часть времени приходилось пользоваться лестницей. Шум с лестницы был оглушительным, но я сомневаюсь, что кто-либо из жильцов обращал на него внимание, ведь гораздо громче были звуки музыки, раздававшиеся из нашей квартиры.

Однажды днем мы с Тимом Райсом спускались по лестнице из нашего зверинца. Джулиан в это время играл дома на виолончели. Внезапно нам преградил дорогу сосед из квартиры под нами: «Я не против пианиста, – сказал он, – но этого гобоиста я вынести не могу».

Однако, каким бы богемным ни был наш дом, мне не терпелось выбраться из него. Особенно, когда мама время от времени угрожала нам с братом выкинуться из окна. Со временем и вам такая жизнь наскучила бы, так что настало время познакомить вас с моей тетушкой. Моей невероятной, восхитительной, неповторимо неполиткорректной тетушкой Ви, бабушкиной старшей дочерью.

Она была замужем за слегка напыщенным врачом по имени Джордж Кросби, у которого бабушка работала секретаршей. У Ви была короткая актерская карьера. Она была невероятно веселой и смешной; она прекрасно готовила и даже написала несколько кулинарных книг. Она была знакома с несколькими знаменитостями из театрального мира. В ней было все, чего не доставало в нашей семье, и я обожал ее. Она была моим спасательным кругом. Даже спустя пятьдесят лет я опасаюсь озвучивать некоторые ее высказывания. В 1960-х она стала автором первой кулинарной книги для геев, глава в которой «Петух и Дичь» имела следующий подзаголовок: «Слишком много петухов могут испортить воздух» (Too Many Cocks Spoil the Breath)[1].

ОТКРОВЕННО ГОВОРЯ, Я БЫЛ НЕЗАСЛУЖЕННО ОБВИНЕН В АГРЕССИВНОМ ПОВЕДЕНИИ МИМИ. Ведь правда, Харрингтон-роуд 10 был не лучшим местом обитания для обезьяны? Впрочем, моя мать стояла на своем. Спустя десять лет после моего рождения она повела меня и Джулиана в зоопарк в Чессингтоне. Подойдя к вольеру с обезьянами, мама издала крик: «Мими!», более чем достойный ее слабого тенора. Одна из обезьян озадаченно повернула голову. «Смотрите, она узнала меня. Это Мими!» – торжествующе сказала мать, когда обезьяна с жутким агрессивным ревом начала метаться по клетке. – Она всегда ненавидела одну только мысль о тебе, а сейчас видит тебя вживую».

История моей жизни? Возможно, это лучшее место, с которого стоило бы начать.

1

Персей и Компания

Я родился 22 марта 1948 года в Вестминстерском госпитале с огромным родимым пятном на лбу. Мама говорила, что я был избавлен от него по милости какого-то целителя. Другие, правда, утверждали, что родимое пятно исчезло само собой. Но мама была так убедительна, что я свято верил, что пятно может возникнуть снова, если я буду плохо себя вести.

Мое первое воспоминание связано с больницей, где я лежал в три года с острым приступом аппендицита. По словам мамы, мне поставили диагноз в самый последний момент, когда аппендикс уже практически разорвался. Моим лечением занимался дядя Джордж, тогда еще «партнер» тетушки Ви (они еще не были женаты). Как раз он вовремя не поставил мне верный диагноз. По мере того, как мои отношения с дорогой тетушкой Ви расцветали, семейное предание о недиагностированном аппендиците обрастало все более устрашающими подробностями. Мать, например, вспоминала о том, что меня слишком рано выписали из больницы, якобы потому что Дядя Джордж боялся, что мои крики отрицательно скажутся на его карьере. В то время она была глубоко беременна Джулианом и, возможно, поэтому так остро на все реагировала.

Второе мое воспоминание – когда мне сказали, что у меня родился брат. Это был солнечный весенний день, я играл в парке Терло сквер Гарден, от которого у нас были ключи. Кажется, тогда я не совсем понял, что значит – иметь брата, но дальше воспоминание обрывается.

Я ничего не помню о маленьком Джулиане. Наверное, потому, что тогда в моей жизни появился кот Персей. Персей был замечательным сиамцем с квадратной мордой и темными пятнами. Я сразу же полюбил Персея. Отец тоже был очарован котом. Но только теперь я понимаю, что не стоит заводить животное, чтобы оно постоянно сидело взаперти. В кошмарах я до сих пор слышу его истошные крики с требованием выпустить его на улицу.

Таким же оглушительным было его низкое сиамское мяуканье, когда семилетний я спросил, можно ли брать его на прогулку по Терло-сквер. Мама и бабушка разрешили. Какими же беспечными были родители в то время! Едва ли сейчас вы отпустите своего ребенка гулять с котом на поводке по окрестностям Южного Кенсингтона.

В общем, я стал регулярно гулять с Персеем, ведя его на поводке, как собаку. Мы ходили к железнодорожному вокзалу, единственному зеленому островку, знакомому нам с Джулианом в школьное время. Однажды Перси сбежал. Спустя пять часов его нашли на пешеходном переходе, которым мы пользовались каждый раз во время наших прогулок. Дрессировка не прошла даром.

Годы спустя я присматривал за умирающим Перси. В какой-то момент он с трудом выбрался из своей корзинки и начал так же истошно мяукать, как когда просился на прогулку. Бедный старичок царапал входную дверь с таким упорством, как будто за ней притаился кролик. Мне пришлось надеть на него ошейник с поводком. Ему было тяжело ходить, поэтому я посадил его себе на плечо. Перси всегда нравилось так сидеть.

За год или два до этого транспортное движение в Южном Кенсингтоне превратили в нечто ужасное. Говорят, в то время у нас была самая сложная система светофоров в Европе. Персей никогда не учился пользоваться светофором, но было ясно, что он хочет погулять там, куда мы с ним ходили в детстве.

Мы добрались до места, где раньше был наш пешеходный переход. Перси попытался слезть с моего плеча, и я поставил его на землю. Несколько секунд он сидел и шипел, глядя на новый светофор. Затем он поднялся и сам двинулся по направлению к нашему дому. На следующий день он умер. Я обязан «Кошками» не только маминому чтению на ночь (она читала мне «Популярную науку о кошках, написанную Старым Опоссумом» Т. С. Элиота), но и Персею.

Мое третье воспоминание из 1951 года настолько шокирующее, что тоже может быть причиной, по которой я совсем не помню Джулиана в младенчестве. Оно связано с моим появлением на обложке журнала Nursery World. Мама наняла фотографа, усадила меня на стул со скрипкой и смычком, появилась тошнотворная фотография, иллюстрирующая статью, которая преследует меня и по сей день. Мама была невероятно амбициозна относительно своего потомства. К несчастью, я был не самым покладистым ребенком. И, совсем как Джипси Роза Ли, я выбрал не ту карьеру, что хотела для меня мать. Не в качестве стриптизера, конечно. По крайней мере, не публично.

Мама была первоклассным детским учителем по фортепиано. Она умерла в 1994 году, но до сих пор остается легендой среди хороших и не очень людей, населяющих юго-запад Лондона. В 1950 году мама с парой по фамилии Рассел основала подготовительную школу Уэтерби. Миссис Рассел, правда, в первую очередь была заинтересована в порке незадачливых учеников. Я был одним из первых детей, переступивших порог школы. Она имела оглушительный успех. Ее учениками были такие знаменитости как принцы Уильям и Гарри и Хью Грант.

Моя мать принимала активное участие в рождении школы. В те дни родители из самых разных слоев общества хотели, чтобы их дети учились играть на фортепиано. Мамины талант и терпение в этом деле обеспечивали Уэтерби успех и процветание. Любой, кто когда-либо пытался научить ребенка играть простые, но ужасно заунывные песенки, знает, что для этого нужно быть либо святым, либо глухим, либо, скорее всего, и тем, и другим. Мамино терпение достойно поклонения. Я предполагаю, что всю свою жизнь она провела около 100 000 уроков для новичков. Более того, она со всей ответственностью подходила к занятиям.

Я признаю, что именно благодаря мамины урокам фортепиано я получил базовые музыкальные знания. Беда лишь в том, что их было слишком много. И была это несчастная скрипка. Мамина идея заключалась в том, что я выйду на международную сцену и прославлюсь как сверходаренный юный скрипач в стиле Иегуди Менухина. Ее надеждам было не суждено сбыться.

Следующим инструментом из шкафа была валторна. Признаться, дуть было лучше, чем пилить. И двенадцатилетнему мне нравилось играть на этом эволюционировавшем охотничьем инструменте. Но именно тогда наступил кризис. Мамино стремление заставить меня постоянно совершенствоваться на музыкальном поприще привело меня к полному неприятию сонаты для валторны Пауля Хиндемита. Я где-то прочитал, что Хиндемит разработал ряд теорий о значении начинающих музыкантов. Моя же теория заключалась в том, что некоторые его композиции были созданы, чтобы такие инструменталисты, как я, покончили с музыкой раз и навсегда. И в моем случае, Хиндемит достиг небывалого успеха. После попытки сыграть его сонату, я положил валторну в футляр, где она и лежит по сей день.

Очевидно, мама в своих стремлениях переключилась с отца на меня. Но, чтобы понять почему, вам нужно узнать кое-что о моем отце. Билли Ллойд Уэббер был мягким человеком, который испытывал трепет перед властью в любом виде. Однажды он спрятался в шкафу, потому что случайно вызвал пожарных. Тогда бабушка забыла про курицу в духовке, и дым заполнил всю квартиру. Отец был уверен, что его внесут в особый список людей, злоупотребляющих службами экстренной помощи.

Семья Билли была из рабочего класса. Его отец был водопроводчиком и страстным музыкантом-любителем. Как и многие его современники, дедушка пел в разных церковных хорах. И мой отец был погружен в позднюю хоровую традицию Высокой церкви девятнадцатого века, любимую англокатолическими организациями, где дедушка упражнялся в пении. В детстве отец получил несколько музыкальных стипендий. В беспрецедентно юном возрасте он был удостоен премии Королевского колледжа музыки. Он также стал самым молодым в истории органистом и хормейстером в Церкви Святого Киприана. Но, несмотря на многочисленные таланты, отец и мухи не мог обидеть. Все, чего он хотел, – это приятной и тихой рутины.

К тому времени, когда мне исполнилось десять лет, отец начал все больше увлекаться своими академическими ролями, такими как профессор композиции в Королевском музыкальном колледже. В 1959 году он стал руководителем Лондонского музыкального колледжа, что ознаменовало конец его устремлений в качестве композитора. Ему казалось, что его произведения идут вразрез с временем, и он все чаще писал «легкую музыку» под псевдонимом или музыку для любительских церковных хоров. Маму приводило в ярость подобное отсутствие каких-либо амбиций. Тем не менее, она всегда настаивала, чтобы я слушал отцовские кантаты и хоралы, особенно первое исполнение. Даже Джулиан, который едва ли был достаточно взрослым, слушал произведения отца. Но со временем новых композиций становилось все меньше. И, казалось, отец вовсе перестал писать. По крайней мере, мы так думали. Но после смерти отца Джулиан обнаружил тайник с произведениями, которые никогда не исполнялись. Некоторые из них были невероятно хороши.

2

Волшебные руины

Три великие страсти – живопись, музыкальный театр и архитектура, – впоследствии сформировавшие мою жизнь, дали знать о себе довольно рано. Моя любовь к архитектуре началась, едва я себя помню, со странной романтической одержимости разрушенными замками и аббатствами. К моему отрочеству это увлечение переросло в любовь ко всем видам архитектуры. Возможно, меня привлекала неизвестность и таинственность – в ДНК семьи Ллойд Уэббер нет визуальных искусств.

В случае с театром и поп-музыкой все намного проще. В нашей семье была традиция: каждый год мы ходили на рождественское представление в Лондон Палладиум[2]. Меня восхищало абсолютно все. В те дни Палладиум был синонимом популярного эстрадного театра. Все звезды играли там. Представление соединяло в себе знаменитостей, грандиозные декорации, современные популярные песни. Все это составляло хитроумный микс для пятилетнего ребенка. В одном из таких представлений была линия Алладина, которую я до сих пор люблю:

Алладин потирает лампу. Из нее появляется джин:

– Чего желаете, повелитель?

– Желаю услышать, как Альма Коган поет «Sugar in the Morning».

Занавес поднимается, а за ним Альма Коган поет «Sugar in the Morning».

Очень скоро я построил свой первый игрушечный театр. Это была горячо любимая версия игрушечного театра Поллока, которая в итоге стала большой конструкцией из кирпичей, нареченной «Харрингтон Павильон». За годы технические амбиции выросли до такой степени, что в театре появилась вращающаяся сцена, сделанная из старого проигрывателя. Эта идею я собезьянничал из известной заключительной сцены телевизионной передачи Sunday Night в Лондон Палладиум. Все звезды выстраивались в линию на вращающейся сцене легендарного Палладиуума и махали на прощание миллионам британских зрителей. Для британцев это шоу 1950-х – начала 1960-х было таким же значимым, как Шоу Эда Салливана для американцев. Каждое утро я щипаю себя, потому что до сих пор не верю, что теперь владею театром, который открыл для меня этот мир.

Лондон Палладиум вдохновил меня на рождественское представление, и концертные сезоны не долго продержались в «Харрингтон Павильон». На рождественских каникулах в 1958 году я впервые столкнулся с мюзиклами. Я посмотрел «Мою прекрасную леди» и «Вестсайдскую историю», а также фильмы «Жижи» и «Юг Тихого океана». Все это за четыре поворотные в моей жизни недели. В том же 1958 году в нашей квартире на Харрингтон-роуд появился первый долгоиграющий граммофон. С ним появилась пластинка «Щелкунчик» Чайковского. К сожалению отца, на другой стороне пластинки была «Любовь к трем апельсинам» Прокофьева, чье славное хаотичное вступление очень нравилось нам с Джулианом. Мы с наслаждением танцевали на наших кроватях под знаменитый марш. Тогда зародилась моя любовь к Прокофьеву, которого я считаю одним из величайших мелодистов двадцатого века.


«Моя прекрасная леди» была сенсацией в Лондоне на протяжении 1958 года. Легендарный мюзикл по «Пигмалиону» Бернарда Шоу увидел свет на Бродвее двумя годами ранее и был сопровожден восторженными отзывами. За исключением одного, о котором мне рассказал Алан Джей Лернер. Отзыв был опубликован в еженедельнике Variety, и в нем говорилось, что в мюзикле нет запоминающихся песен.

Продюсеры блестяще поработали в Британии. Они всячески пресекали распространение песен из мюзикла до лондонской премьеры. В результате альбом с бродвейскими записями был самым спрашиваемым контрабандным товаром. Конечно же, у тетушки Ви он был. Так что к моменту, когда я попал на мюзикл, я уже знал партитуру от и до и долго размышлял, есть ли на сцене «Харрингтон Павильон» место для полуразговорной песенной манеры Рекса Харрисона.

Лондон всполошился еще больше, когда три бродвейских звезды – Рекс Харрисон, Джули Эндрюс и Станли Холлоуэй – повторили свои главные роли в театре «Друри-Лейн». По счастью, у меня был билет, чтобы увидеть всех троих, на самом деле, двоих, потому что Станли Холлоуэя не было. Забавно, как разочарования подобные этому остаются с нами навсегда. В моем случае, тем декабрьским субботим мне запомнилось отсутствие Холлоуэя и шелестящий занавес, изображающий окрестности Уимпол Стрит, с Фредди Эйнсфорд-Хиллом, исполняющим «On the Street Where You Live». Ну и то, как я хвастался тем, что знаю все песни, подпевая актерам.

Моя любовь к мюзиклам привела меня к фильму «Жижи», теперь уже невероятно неполиткорректной истории о молоденькой девушке, которую готовили к жизни в качестве куртизанки. Вы можете представить, что будет, если в современном голливудском фильме старик будет петь песню под названием «Спасибо небесам, что на свете есть маленькие девочки» (Thank Heaven for Little Girls)? Спасибо небесам, что я был достаточно юн, чтобы не обратить на это внимание, и полюбить увертюры из «Жижи» на всю жизнь.

Удивительно, но человеком, бесконечно твердившем о «Вестсайдской истории», была бабушка Молли. И именно она повела меня на этот мюзикл. Американский актерский состав нельзя было сравнить ни с чем, что я видел до этого. Эти два мюзикла были настолько разными, но в равной мере завораживали меня. Бабуля подарила мне на Рождество пластинку с бродвейской постановкой, и вскоре она стала моей любимой из двух имеющихся. Я полюбил музыку Бернстайна даже больше, чем «Любовь к трем апельсинам» Прокофьева.

Однако тем, что полностью сокрушило меня, был фильм «Юг Тихого океана». Я пошел на него с мамой и папой, и я помню тот вечер, когда я увидел этот невероятный фильм. Мне нужно было дожидаться своего дня рождения в марте, чтобы получить альбом с саундтреком фильма. Я до сих пор храню потертую копию. Кстати, это единственный альбом, который целый год был на первом месте в британских чартах.

К Рождеству 1961 года я знал партии мюзиклов «Карусель», «Король и я», «Оклахома!» и четыре раза успел посмотреть «Юг Тихого океана». Но был еще один фильм. В нем было всего несколько песен, но он захватил меня целиком. Элвис в «Тюремном роке». Динамика фильма заставила меня буквально стоять на кресле. У меня до сих пор хранится сингл, который сводил с ума моих родителей.

Вскоре мюзиклы стали основным блюдом в «Харрингтон Павильон». Я написал множество никуда не годных. Аудитория из скучающих родителей, друзей, родственников и кого угодно, кого я мог найти, собиралась, чтобы посмотреть и послушать последнее творение с Джулианом в качестве вокалиста и мной в качестве вокалиста, пианиста и рабочего сцены.

В период расцвета моя театральная сцена, будь она построена в натуральную величину, могла бы затмить новую Парижскую Оперу в Бастилии. Сюжеты включали в себя все: от «Как важно быть серьёзным» до «Царицы Савской». Вокруг театра возник целый фантазийный город. Все жители этого города были так или иначе зависимы от процветания театра. В «Харрингтон Павилльон» была билетная касса, в которой жители покупали билеты. Хиты и провалы выявлялись в зависимости от реакции зрителей – замученных родителей и друзей.

Мы с Джулианом создали целый мир, в котором я мог прятаться и в котором я был по-настоящему счастлив. Мир, в котором был один общий знаменатель, – музыкальный театр. Там были звезды, которые уходили и возвращались или скрывались в небытие. Там были воображаемые режиссеры, декораторы, репертуары, даже программки, – так меня впечатлила постановка «Моей прекрасной леди». Был даже специальный поезд, который перевозил зрителей из фантазийного города в театр на поздние показы. И, когда мне подарили первый диктофон, сразу же появились оригинальные записи мюзиклов.

Слава богу, этот диктофон был несовместим ни с одним магнитофоном. У него была своя лента, которая больше никуда не подходила. Таким образом, мои подростковые трели оказались навсегда утерянными для человечества, как и штуковина, на которую я их записывал. Впрочем, сознаюсь, две вещи сохранились, но в несколько ином виде. Одна песня из «Как важно быть серьезным», скромно заявленного как «Мюзикл чрезвычайной важности», превратилась в песню «Chained and Bound» из мюзикла «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов». Основной мотив песни с очень подходящим названием «Chanson d’Enfance»[3] из мюзикла «Аспекты любви» тоже был взят из того шоу. Но как именно эта последняя мелодия могла звучать в мюзикле по вечной комедии Уайлда – остается для меня загадкой.

Надо сказать, что мое увлечение средневековыми храмами, развалинами и церквями затронуло мою жизнь так же сильно. Из игрушечных кирпичиков я построил огромный готический собор (посвященный святому Элвису). Он расположился в другом конце детской, чтобы не вступать в противоречие с растущими потребностями «Харрингтон Павильон».

Собор святого Элвиса пал жертвой вражеского нападения – Джулиан сбил его в припадке гнева. «Харрингтон Павильон», будучи крепко склеенным, напротив, остался невредимым. В 60-х, когда я покинул отчий дом, мой игрушечный театр был аккуратно разобран и спрятан. Но, к сожалению, он потерялся во время моего переезда в 1974 году. У меня осталось всего лишь несколько фотографий.

С НАЧАЛОМ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ В ИГРУШЕЧНОМ ТЕАТРЕ тетушка Ви начала проявлять ко мне все больший интерес. Мама, честно говоря, пока не запрещала мое ребяческое музицирование, но и не одобряла. Она перенаправила свои стремления сделать из сына классического музыканта на трехлетнего Джулиана, которому она купила детскую виолончель. Отец же начал интересоваться тем, что я делал. Когда мне было десять, он сделал несколько простых аранжировок для фортепиано из моих мелодий. А затем опубликовал их под моим именем в журнале «The Music Teacher», озаглавив «Игрушечный театр». С тех пор каждый раз, когда я экспериментировал за пианино, он заходил и спрашивал, как я нашел тот или иной аккорд. И это неудивительно: мой отец, несмотря на свое грозное звание профессора композиции в Королевском колледже музыки, по-настоящему любил мелодию. На самом деле, он любил мелодию больше, чем кто-либо.

Так, помимо знакомства со всеми новыми мюзиклами, чаще всего в компании тетушки Ви, я слушал, как отец играет мне самую разную музыку, пусть даже и с сильной склонностью к Рахманинову. Папина любовь к «серьезной» музыке исключала модернистов. Впрочем, ему нравились оркестровки Бенджамина Бриттена. Хотя он каждый раз в гневе тряс свой коктейльный шейкер, когда вспоминал, что во время Второй мировой Бриттен уехал в США, чтобы избежать службы по соображениям совести. Отец не раз причитал, что так Бриттен нечестно получил огромное преимущество перед композиторами, оставшимися в атакуемом Лондоне и пытавшимися внести свой вклад в исход войны.

В 1958 году отец решил вновь вернуться к клавишам органа. После войны он бросил свою работу в церкви All Saints Margaret Street, чтобы стать преподавателем в Королевском колледже музыки. Теперь же, спустя десятилетие, он был назначен музыкальным руководителем в Methodist Central Hall в Вестминстере. Службы в Central Hall были полной противоположностью службам в церкви All Saints. Готов поспорить, что его назначение вызвало настоящий переполох в кругах, где благовония считаются главной связью с богом. Но мама была в восторге. Она доверяла католикам меньше, чем методистам. Католики считают, что у животных нет души.

Правда в том, что в Central Hall был один из лучших органов в Британии, а отцу не терпелось снова начать играть на публике. Мой брат-виолончелист говорит, что именно во время выступлений отец проявлял свою стальную волю. На заре своей карьеры Джулиан спросил у отца, как справиться с волнением перед выходом на сцену. Отец повернулся к нему со словами: «Ты не будешь нервничать, если хорошо подготовился».

Отныне мы с Джулианом были вынуждены каждое воскресенье таскаться на безотрадные службы. Среди кровожадных и грозных проповедей и воодушевляющих песнопений «свободной церкви» лучом света были моменты, когда отец оживлял процесс своими органными импровизациями. Так как методисты придерживаются трезвого образа жизни, я надеюсь, никто никогда не проверял, что на самом деле было в отцовской бутылке минеральной воды. Потому что после каждого глотка к нему приходила все большая свобода вдохновения.

В 2014 году исполнилось сто лет со дня рождения моего отца. И я наблюдал огромный интерес к нему как к композитору. Во многом он был подогрет произведениями, которые отец скрывал от всех, и которые Джулиан нашел уже после его смерти. Отец держал их в тайне, потому что чувствовал, что его творения не соответствовали требованиям современной серьезной музыки. И они действительно несколько выбивалась из тенденций. Но, как поздние викторианские художники продолжали творить в стиле прерафаэлитов уже после появления импрессионизма, кубизма и так далее, так и сейчас есть художники, которым есть что предложить, пусть даже это и идет вразрез со временем.

Так же я рассуждаю и о музыке отца. Он мог бы быть фантастическим кинокомпозитором. Его произведения наполнены чудесными большими мелодиями, конечно, несколько чуждыми современной классической музыке, но по масштабу и выразительности не уступающими многим знаменитым кинокомпозиторам двадцатого века. Я уверен, что он знал об этом, но не осмеливался даже подумать пойти этой дорогой.

Во-первых, в 1930-х история о мальчике из рабочего класса, который выиграл всевозможные академические конкурсы и премии и затем опустился до мира коммерческой музыки, была бы вопиющим случаем.

Во-вторых, отец ценил стабильность и спокойствие. Он никогда бы не справился с бесконечными ночными переписываниями композиций, которые несдержанный режиссер хотел получить еще вчера. Но послушайте отцовскую оркестровую музыкальную поэму «Аврора». Я сыграл ее однажды для кинорежиссера Кена Рассела, который назвал ее эротическим мини-шедевром. А режиссер «Влюбленных женщин» знает, о чем говорит.

У меня есть еще одно очень яркое воспоминание об отце. До того, как мы пошли смотреть «Юг Тихого океана», он поставил мне песню Марио Ланца «Some Enchanted Evening». Он включал ее три раза подряд, и слезы катились из папиных глаз. На третий раз он пробормотал что-то о том, как издатель Ричарда Роджерса сказал ему, что с этой песни начнется послевоенный бэби-бум[4]. Когда песня закончилась, отец посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Эндрю, если ты напишешь что-нибудь хоть в половину такое же прекрасное, как эта песня, я буду очень, очень гордится тобой».

В тот вечер начался мой роман с музыкой Ричарда Роджерса. Я ложился спать, а его мелодия продолжала звучать в моей голове. К сожалению, мы больше никогда не поднимали вопрос о том, смог ли я в своей дальнейшей карьере хотя бы наполовину приблизиться к «Some Enchanted Evening».

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ мама была уверена, что мои таланты кроются в чем-то другом. Так что под маминым неусыпным присмотром я быстро обогнал младшие классы Вестминстерской школы. И к одиннадцати годам уже учился в классе, где некоторые ребята были почти на два года старше меня.

Учитывая то, что я был младше других мальчишек, абсолютно неспортивен, по-прежнему играл классическую музыку и был зубрилой, не удивительно, что меня травили. Мне нужно было как-то это исправить. Идея родилась достаточно нестандартным способом.

В то время Вестминстерская начальная школа располагалась на площади недалеко от вокзала Виктория, в двух остановках метро от станции Южный Кенсингтон. Бог знает, что современные родители подумали бы о пути в школу, который состоит из поездок в переполненных вагонах и пешей прогулки мимо магазина с таблетками «Iron Jelloids» и первого кинозала для геев Biograph. Но именно таким был мой ежедневный маршрут.

Тем утром какой-то шизик попытался облапать меня в намертво переполненном вагоне метро. Я был слишком потрясен происходящим, чтобы что-то предпринять. Но я пришел в ярость, я был настолько зол, что мне в голову пришла такая грандиозная идея, что ее вполне можно назвать озарением. Как бы то ни было, моя школьная жизнь изменилась.

В тот же день должен был состояться итоговый школьный концерт. Я должен был сыграть какое-то занудное произведение Гайдна. И именно этот момент я выбрал для кардинальных перемен. Я поднялся на сцену и объявил о смене программы. Зрители были заинтригованы.

«Сегодня, – сказал я, – я сыграю несколько собственных сочинений, которые описывают каждого школьного учителя».

Теперь все внимание было приковано ко мне. Я сыграл несколько композиций, написанных для «Харрингтон Павильон», и каждую из них посвятил конкретному учителю. После первой из зала раздались несколько озадаченные аплодисменты. После второй они усилились. Во время четвертой песни они уже не смолкали. Когда же я добрался до шестой, которую адресовал директору, даже учителя захлопали в ладоши.

В конце началось нечто невообразимое. Мальчишки кричали: «Ллойди, Ллойди!» Я больше не был зубрилой, я стал Эндрю. Я стал Эндрю благодаря музыке.

БЫЛО БЫ СЛИШКОМ ПРОСТО написать здесь, что именно в тот момент я понял, что музыка – это мое призвание. Это не так. Музыка была невероятно важной частью моей жизни, моим убежищем, но она не была моей главной страстью. Я ровно в такой же степени был влюблен в архитектуру, а живопись занимала почетное третье место в моем сердце.

Моя любовь к разрушенным замкам и церквям возникла достаточно рано, о чем говорят альбомы, собранные, когда мне не было и шести лет. Они состоят из путеводителей, открыток и совсем детских записей о церквях и замках в окрестностях Саутгемптона и Портсмута. Я интересовался именно этими местами, потому что там, в типичном для двадцатого века доме, одном из тех на южном побережье, что должны быть немедленно снесены, жила папина сестра Марли.

Я почти уверен, что моя страсть к архитектуре пробудилась в Вестминстерском аббатстве. Несколько лет назад я был приглашен на очень важную встречу, где обсуждали будущее аббатства. Тогда декан аббатства предъявил письмо, найденное местным архивистом. Письмо было от семилетнего меня, в нем я предлагал передать свои скромные накопления фонду аббатства. «Какой одаренный ребенок» – было написано на лицах собравшихся за столом.

Впоследствии я много раз обсуждал сотрудничество с аббатством, но они всегда пропускали мимо ушей мои указания на то, что люстры, висевшие в церкви в 1960-х, были варварски проданы какому-то отелю в Вегасе.

Я всегда буду благодарен родителям за то, что они потворствовали всем моим детским одержимостям. Каждые каникулы мы ездили в те места, где были здания, на которые я хотел взглянуть. Одно лето мы провели в съемном доме рядом с огромным сталелитейным заводом в Порт-Толботе в Уэльсе. Просто я очень хотел провести время в аббатстве Маргам, где, кстати, есть прекрасная оранжерея.

Самые лучшие каникулы я провел в Йоркшире. Ваше сердце должно быть сделано из йоркширского гранита, чтобы его не пленили потрясающие развалины Фаунтинского аббатства. Моим любимым было аббатство Ривол. Как выглядело это место до того, как прихвостни Генриха VIII развалили средневековый шедевр? Воображение бушует. Виды аббатства, открывающиеся из славного парка середины восемнадцатого века, – это Англия в своем райском обличии.

Что не было райским, так это один случай, который я до сих пор не могу пережить. Родители однажды взяли меня и Персея в Ричмонд Касл. Там было достаточно мало людей, так что мама спустила кота с поводка. Внезапно с диким шумом в замок ворвалась целая орава курсантов из местного военного лагеря. Они увидели нашего кота и погнались за ним по винтовой лестнице одной из башен. Отец, конечно же, пытался защитить Персея. Даже сейчас я испытываю некоторый страх перед военными. Конечно, в юности это усугублялось боязнью призыва, который все еще действовал в Британии в то время. А десять лет спустя я всем сердцем сочувствовал американским призывникам во время войны во Вьетнаме.

Тем жарким летом 1955 года этот инцидент и устрашающие заголовки к статьям о Суэцком кризисе поселили в моей голове пугающие мыли о том, что однажды я вместе со своим маленьким театром и средневековыми зданиями буду уничтожен дикой неконтролируемой силой. Это был первый раз за все каникулы, когда я молился перед сном.

Очень скоро театры пополнили список аббатств, соборов, поместий и всего того, что я так любил в детстве. В 1950-х появились первые телевизоры. И театры, которые были неотъемлемой частью довоенной жизни Британии, превратились в унылые бесполезные остывающие трупы. Театр за театром сдавались на милость неприятеля. Но я находил их тяжелое положение неотразимым. Некоторые театры буквально превратились в руины.

Помню, как залезал в заброшенный театр Bedford в лондонском Камдене. Этот театр был прославлен в начале двадцатого века художником Уолтером Сикертом, который нарисовал его ярким и полным жизни. Но в мое посещение дождь лился через отверстие в прохудившейся крыше… Спустя два года все это превратилось в одно лишь воспоминание.

Некоторые счастливчики избежали смерти, будучи превращенными в телестудии. Челси Пэлас был как раз одним из них. Я был там на записи популярного тогда комедийного сериала «The Army Game». Зрительный зал был поднят до уровня сцены и превращен в огромный плоский пол, по которому вокруг крохотных съемочных площадок перемещались огромные камеры.

В конце 1950-х такие шоу стали показывать в прямом эфире. На некоторое время и «Харрингтон Павильон» превратился в телестудию. Но здравый смысл победил достаточно быстро, и новый театральный сезон был открыт грандиозным мюзиклом «The Weird Sisters» по «Макбету».

Сейчас Челси Пэлас превратился в очередной торговый центр. Но что бы театральный продюсер поставил в таком замечательном месте теперь?

И ВСЕ ЖЕ была программа, поразившая меня по-настоящему – воскресное ночное рок-н-ролл шоу «Oh Boy!». Его неоспоримое преимущество было в том, что его снимали в театре. В прекрасном старом театре Хакни Эмпайр, по невероятному совпадению спроектированном тем же архитектором, что работал над Лондон Палладиум, Фрэнком Мэтчемом. Шоу снимал режиссер Джек Гуд, который впоследствии спродюсировал «Поймай мою душу», рок-драму по «Отелло». Гуд использовал в шоу зрителей, как будто они были частью съемочной группы. Камеры то и дело перескакивали со сцены на кричащих в исступлении девушек, которые приветствовали британских звезд под псевдонимами вроде Дикий, Неудержимый, Яростный. Невероятной была аккомпанирующая группа Lord Rockingham’s XI с их хитроумной хореографией. Я уверял маму, что Брамс будет намного убедительнее, если классические оркестры будут делать нечто подобное. Годы спустя Клифф Ричард рассказал мне, как подготавливалось каждое шоу, и как все было срежиссировано вплоть до самых мелочей.

Шоу «Oh Boy!» произвело неизгладимое впечатление на меня. С его появлением рок-н-ролл стал синонимом музыкального театра, и «Харрингтон Павильон» вскоре оказался в пылу рок-постановок.

К тому времени, как мой возраст стал двузначным, Джулиан превратился в гения полуразмерной виолончели. Слово «вундеркинд» перекрывало любой шум на Харрингтон-роуд 10, и неудивительно, что мама полностью переключилась на моего младшего брата. Несмотря на это мы оба поступили в субботнюю детскую школу в Королевском музыкальном колледже. Я – со своей сияющей валторной.

Но, как мама и опасалась, я был в лучшем случае проблемой, если не катастрофой. Так что она плюнула на мою академическую карьеру, а за ней и я, воодушевившись эпизодом со школьным концертом. Мысли обо мне как о самом юном королевском стипендиате в Вестминстерской средней школе испарились без следа. Я даже не пробовал участвовать в стипендиальном конкурсе под названием «The Challenge». Маминым единственным утешением было то, что я поступил в Вестминстер в двенадцать лет, на целый год раньше, чем другие дети. Тем временем, я все чаще бывал в компании своей восхитительно озорной тетушки Ви.

3

Тетушка Ви

Небольшое напоминание: тетушка Ви была маминой старшей сестрой. Она была замужем за доктором Джорджем Кросби, неряшливым и несколько высокомерным врачом, у которого бабушка Молли некоторое время работала секретаршей. Ви называла его «Потто», и это было действительно подходящее прозвище. Кажется, словосочетание «важная шишка» было придумано специально для него.

Ви, Джордж и рыжий кот Купер жили на верхнем этаже дома на Уэймут-стрит, прямо над дядиной работой. В месте достаточно близком к главной медицинской улице в Лондоне – Харли-стрит, но более дешевом и приятном.

Я сбегал к ним при каждом удобном случае. Квартира или «мезонет», как Джордж называл его, казалась невероятно гламурной (моя тетушка сказала бы «модной») после грязной и шумной Харрингтон-роуд.

Наверху у них была гостиная, вход из которой в соседнюю комнату был выполнен в виде невероятно модной арки. Там стоял стерео проигрыватель, и тетушка ставила те латиноамериканские хиты пятидесятых, которые направо и налево демонстрировали чудеса стереофонического звучания. У них была столовая с баром и винным шкафом, где Джордж хранил свою коллекцию Бароло. До этого единственные винные бутылки, которые я видел, служили подсвечниками. Была кухня Ви с приправами, луком, чесноком и вином, где она придумывала рецепты для современных женщин.

В 1956 году она написала и опубликовала кулинарную книгу «The Hostess Cooks», подписав девичьей фамилией – Виола Джонстон. Ее главная идея заключалась в том, что в пятидесятые уже мало кто мог позволить себе помощь домработниц. И рецепты в книге были такие, что женщина могла появиться из кухни без потекшей туши и с блюдом, как будто у нее в рабстве трудится армия шеф-поваров, и при этом успеть отдохнуть. Это все было так непохоже на брюссельскую капусту Харрингтон-роуд.

Также там были трое друзей Ви. Среди них – Тони Ханкок из знакового ситкома «Hancock’s Half Hour». Ви однажды привела меня к нему домой, где он учил попугая говорить: «Идите к черту, миссис Уоррен». Миссис Уоррен была домработницей, которую Тони ненавидел. Так что он придумал этот способ, чтобы она уволилась. Но она этого не сделала. Позже тетушка Ви рассказала мне, что в один прекрасный день попугай заорал «У Ханкока нет яиц».

Другой друг – режиссер Рональд Ним, тот самый легендарный оператор Дэвида Лина, который снял такую британскую классику как «Большие надежды». Однажды мне довелось работать с ним на фильме «Досье ОДЕССА». Там был Вэл Гест и его потрясающая жена-актриса Иоланда Донлан. Я был в полном восторге от нее, ведь она играла главную роль в «Expresso Bongo» с Клиффом Ричардом. Фанатов балета может удивить, что рок-н-рольные номера в этом фильме ставил сэр Кеннет Макмиллан, еще один человек, с которым меня не раз сведет профессия.

Несколько лет спустя в фильме «Миллион лет до нашей эры» Вал открыл Ракель Уэлч. Именно он создал узнаваемый образ мисс Уэлч в замшевом бикини, который потом использовал на рождественских открытках. Я до сих пор храню свою.

Наконец, в доме Ви можно было встретить Виду Хоуп, театрального режиссера, которая имела огромный успех с «Приятелем», одним из немногих британских мюзиклов пятидесятых, добравшихся до Бродвея. Юная Джули Эндрюс играла в нем главную роль и именно после «Приятеля» ее позвали играть в «Моей прекрасной леди». Я помню, с какой страстью Вида поливала бродвейский мюзикл, который только что посмотрела: «Тошнотворное шоу с пятидесятипятилетней женщиной, которая притворяется восемнадцатилетней монашкой; плюс масса сладеньких миленьких детей». Она, конечно же, говорила о Мэри Мартин в «Звуках музыки».

Сейчас уже сложно понять и объяснить, насколько низко упали Роджерс и Хаммерстайн в глазах британской интеллигенции. Но я до сих пор помню, как отец моего школьного друга считал меня полным идиотом, потому что мне нравилась «сентиментальная чушь» под названием «Carousel». Он собрал целую подшивку гадких рецензий и однажды с удовольствием показал мне одну, где Джон Барбер называет мюзикл «чересчур приторным».

Я, конечно, ходил на «Приятеля», но, честно говоря, до сих пор не уверен на его счет. Это был очередной ностальгический британский мюзикл, который просто закопал себя перед приливной волной рок-н-ролла. Хотя он был значительно лучше, чем тот же самый «Salad Days». Меня потащила на него моя крестная мать Мейбл, впоследствии отрекшаяся от меня, после того как Персей уничтожил ее меховую лисью накидку, оставленную на мое попечение. Тогда я думал, что «Salad Days» – как раз такое шоу, от которого я избавлюсь в первую очередь, если когда-нибудь буду работать в театре.

АТМОСФЕРА на Уэймут-стрит 28 была совершенно противоположной домашней. Тетя Ви действительно смыслила в домашнем интерьере, о чем мои родители в принципе не слышали. И именно тетя Ви научила меня готовить. В процессе я узнал несколько отборных фразочек, которые едва знали другие мальчики моего возраста, не говоря уже о том, чтобы их понимать. Но что действительно толкнуло меня в объятия тетушки Ви, была мамина последняя одержимость, которая глубоко повлияла на всех нас. Могу с уверенностью сказать, что семья уже никогда была такой, как прежде. И имя этой одержимости – Джон Лилл.

Джону Лиллу было шестнадцать лет, а Джулиану всего девять, когда они встретились в субботней детской школе при Королевском музыкальном колледже. Джон Лилл был школьной звездной, концертным пианистом, и ему суждено было стать первым британцем – лауреатом Международного конкурса имени Чайковского в Москве. Несмотря на то что между Джоном и Джулианом была разница в семь лет, они каким-то образом достаточно подружились, чтобы брат позвал его к нам на Харрингтон-роуд. И тогда произошла встреча Джона с нашей мамой. Встреча, изменившая жизнь каждого из нас.

Легко объяснить, почему Джон со своей биографией так заинтересовал маму. Джон Лилл родился в рабочей семье, которая жила в захудалом районе на северо-восточной окраине Лондона, в Лейтоне. В одном из тех бедных домов, которые сейчас продаются за сотни тысяч фунтов, но таков жилищный кризис в Лондоне. Джон был отобран для учебы в местной гимназии, но преуспел он в игре на фортепиано. Он выиграл юношескую стипендию в Королевском колледже и отныне наскребал на поездки туда, играя в одном из самых суровых баров Ист-Энда. Владелец бара наверняка объявлял Джона следующим образом:

– Парень, ты знаешь, что у тебя яйца торчат?

– Нет, но напойте мелодию, и я все поправлю, – должно быть, отвечал ему Джон.

Наконец в жизни матери появился юный музыкальный гений, которого она так долго искала. Или, что еще лучше, нашелся бальзам, способный излечить ее душу после многочисленных уроков для привилегированных учеников Уэтерби. Мама познакомилась с родителями Джона, подвозив его как-то раз домой из Колледжа. Вскоре и мы с Джулианом очутились в Лейтоне, чтобы своими глазами увидеть дом семьи Лиллов «в трущобах», – мама никогда не церемонилась в выражениях.

У этого всего было и другое роковое последствие. Пока мама предавалась своим самым лучшим намерениям, мы с Джулианом совершенно свободно шатались по улицам Лейтона и вскоре открыли для себя местный футбольный клуб «Лейтон Ориент», лондонскую темную лошадку. Несмотря на то что «Ориент» какое-то время был на высоте в одном из сезонов, мы, его болельщики, не избалованы оглушительным успехом. По большей части потому, что его никогда и не было. Но, однажды выбрав команду, ты остаешься с ней навсегда. Мы с Джулианом до сих пор болеем за «Ориент», и как раз в тот момент, что я пишу эти слова, они к моему несчастью вылетели из Футбольной лиги.

Годы спустя именно в клубе «Лейтон Ориент» я получил по-настоящему мудрый совет. Примерно в то время, когда в Великобритании вышел сингл «Иисус Христос – суперзвезда», я был приглашен на ланч в клуб его тогдашним президентом Бернардом Делфонтом. Берни, в последствии Лорд Делфонт, был сводным братом Лью и Лесли Грейдов. Втроем они контролировали британский шоу бизнес. Берни владел театрами, Лью занимался лучшими фильмами и телевизионными шоу, а Лесли был агентом многих знаменитостей. Это было, как сейчас говорят, сделкой «360 градусов», охватывающей все сферы заработка артиста. Поэтому я был несколько взволнован, получив приглашение посмотреть домашнюю игру от самого влиятельного человека в британском театральном мире. «Лейтон Ориент» конечно же продул. Но именно тот разговор после разгромной игры я вспоминаю чаще всего:

– Мальчик мой, можно я дам тебе один совет?

– Конечно, мистер Делфонт, – ответил я.

– Зови меня Берни.

– Хорошо, Берни.

– Я слышал несколько твоих песен и чувствую, что ты далеко пойдешь. У меня есть один совет для тебя, мой мальчик. Ты ведь не еврей?

– Нет, боюсь, что нет.

– Ты не один из тех сектантов?

– Нет, я…

– Неважно. Я все равно скажу тебе, – он сделал паузу, – никогда, мой мальчик, никогда не покупай футбольный клуб.

С того дня Берни стал другом, на которого я всегда мог положиться. Именно Берни годы спустя помог нам с Камероном Макинтошем, когда мы не могли заполучить подходящую для «Кошек» сцену.

СТРЕМИТЕЛЬНО мама ввела Джона в нашу семью. В этом были свои плюсы. Когда Джон занимался у нас дома, я иногда заглядывал в его ноты и открывал для себя огромное количество музыки, которую без него я никогда бы не узнал. А его способности не могли не вдохновлять. Но теперь на летних каникулах он всегда был с нами. Я уверен, Джону вся эта ситуация тоже казалась неловкой, но он готов был принять все, что делала моя мама. И, какие бы чувства мы с Джулианом ни испытывали, у нас появился старший брат. У нас не было выбора, как и у отца. Ему нравился Джон, и он признавал его исключительные таланты, особенно в интерпретировании Бетховена. Но, я думаю, такому спокойному и сдержанному человеку было сложно смириться с тем, что все внимание и амбиции его жены были теперь направлены на кого-то другого.

История с Джоном Лиллом все еще находилась в развитии, когда осенью 1960 года в возрасте двенадцати с половиной лет – на год младше своих одноклассников и будучи испуганным до глубины души, – я начал свой первый семестр в Вестминстерской школе. Школа в 1960–1965 годах напоминала меня: любопытное сочетание бунтарства, традиций, вздорности и нервозности, скрепленное академическими успехами. Хотя последнее не относилось ко мне напрямую. Считается, что школа была основана Елизаветой I в 1560 году. На самом же деле она существовала задолго до появления самой известной рыжеволосой правительницы. Это было одним из редких добрых дел, совершенных Генрихом VIII, помимо якобы написания «Зеленых рукавов» («Greensleeves»). После того как он аннексировал и разграбил монастыри в 1536 году, он столкнулся с дилеммой относительно судьбы Вестминстерского аббатства, потому что именно там короновали монархов. Разрушение аббатство повлекло бы за собой множество неудобств, так что школа стала закономерной частью Вестминстерского расклада.

Место, где располагается школа, прекрасно передает ее характер. Вестминстер находится в самом центре британских традиций. Именно там коронуют монархов. Королевские стипендиаты – по закону – первые, кто провозглашает «Боже, храни кого-то там», когда он или она коронуется. Вестминстерским стипендиатам по сей день позволено посещать дебаты в Парламенте. Если бы вы были учеником школы в мое время, вы могли бы провести время в очереди на прощании с Уинстоном Черчиллем, поприсутствовать на заседании, на котором легализовали гомосексуальные отношения, и стать свидетелем, как Дело Профьюмо низвергло правительство Макмиллана.

По прибытии в школу новичкам нужно было выбрать два дополнительных предмета, чтобы разбавить стандартный рацион из математики, французского и так далее. К моему сожалению, истории не было среди предложенных вариантов. Вестминстерские дети не изучали начальные курсы истории, так как главный преподаватель истории считал их бесполезными. Так что я выбрал древнегреческий, который возненавидел, и биологию (нужно было выбрать один естественнонаучный предмет), которая была для меня таким же греческим.

Во время первых двух недель в сем заведении вас сопровождает мальчик на год старше, который должен познакомить вас со всеми правилами и тонкостями школы, где вам предстоит провести следующие несколько лет. На самом же деле вам рассказывают о легендарных директорских побоях и садистских выходках физкультурника Стюарта Мюррея. Я был знаком с этим ублюдком. Он практиковал подобные методы, но в меньшем масштабе, в подготовительной школе, и привил мне полное отвращение к спорту, которое, правда, было частично развеяно инструктором по плаванию Мимозой в 1970-х. Не думаю, что я злопамятен по своей природе, но, когда годы спустя я прочитал в школьном журнале о смерти Мюррея, я написал две мелодии и открыл бутылку вина за обедом.

Во время первого семестра я старался держаться в тени, но мой план провалился, когда я посмотрел школьное рождественское представление. Оно показалось мне невероятно изощренным. Но ни одна из композиций в нем не была оригинальной. Я пропустил пасхальный семестр, но к лету я был готов к нанесению удара. Я решил сыграть ту же карту, что и раньше. Венцом летнего семестра был ежегодный школьный концерт. Я записался на него в качестве пианиста.

В то время как добитловская эпоха подходила к концу, в британских чартах обитало несколько местных диковин. Среди них был не кто иной, как Расс Конуэй. Мистер Конуэй был достаточно симпатичным геем. Он играл на барном пианино в телепередачах со своей застывшей улыбкой, чему совершенно не мешало отсутствие двух зубов, потерянных во время какого-то инцидента на флоте. Он также написал несколько композиций, занимавших первые места в хит-парадах. Самая известная среди них – «Side Saddle». Джон Лилл играл некоторые его произведения во время своих выступлений в баре.

На концерте я сыграл собственную композицию в стиле Конуэя. Желаемый эффект был достигнут. После двух повторов на бис завуч сказал, что это могло бы принести всем пользу. И на следующее утро я был вызван к директору. Он сказал, что один старшеклассник ставит ежегодное представление для следующего семестра. И ему нужны песни. Он спросил, хотел бы я познакомиться с ним. Вот так я познакомился со своим первым поэтом-песенником и собрался сочинять свой первый мюзикл.

Он назывался «Золушка на бобовом стебле» («Cinderella up the Beanstalk»), а имя моего поэта было Робин Барроу.

Временами появлявшаяся во мне самоуверенность, как правило, задерживалась ненадолго. Будучи уверенным, что я – божественный подарок миру мелодий, я с любезной помощью Тедди Холмса, папиного издателя в Chappell Music, написал письмо не кому иному, как Ричарду Роджерсу. Он действительно получил его и, к моему удивлению, пригласил меня на лондонское открытие «Звуков музыки» в театре Palace. Так что 19 мая 1961 года я оказался на первой в своей жизни премьере. Сидя в одиночестве на заднем ряду галерки, я был потрясен музыкой. Однако, высокомерная маленькая заноза, я написал в программке напротив песни «Climb Ev’ry Mountain»: «Не так хороша, как “You’ll Never Walk Alone”». И все же я знал, что песни, которые я слышу, станут вечными хитами.

К сожалению, лондонские критики не разделили мое восхищение премьерой. Я узнал об этом от своих так называемых школьных друзей, которых встретил на следующее утро. Специально для меня они аккуратно разложили все отзывы на столе в комнате отдыха. «Смотри, Ллойди, что они сделали с твоим кумиром», – кричали одноклассники. Именно тогда я впервые испытал чувство, затмившее очарование премьеры. Но, по крайней мере, я усвоил первый урок в творческой рекламе. В одном из отзывов было сказано: «Если вы диабетик, тоскующий по сладостям, введите себе повышенную дозу инсулина, и вы не сможете устоять перед “Звуками музыки”».

«Вы не сможете устоять перед “Звуками музыки”», – на протяжении восьми лет гласила растяжка на театре Palace.

НАЧАЛИСЬ РЕПЕТИЦИИ НАШЕЙ «ЗОЛУШКИ». Я был мальчиком из младших классов, ставившим шоу со старшеклассниками и песнями, слова к которым написал школьный староста. Неудивительно, что первые две репетиции были для меня более чем пугающими. В то время законы старшинства в школах были очень суровы. И было поразительно, как однажды войдя в рабочий ритм, все эти условности были забыты. Мелодии предлагались, критиковали, переписывались, обсуждались. Песни репетировались, сокращались, восстанавливались и снова сокращались. Оказалось, что у нашего завуча довольно неплохой голос, так что, не в силах отказать, я дал ему несколько желанных партий. Впервые в жизни я занимался тем, что дало мне почувствовать себя счастливым, – постановкой мюзикла. Мы показали шоу три раза. Я играл на фортепиано за кулисами, и каждый раз я гордился собой все больше.

Два происшествия затмили собой Рождество. Первое – новость из Италии о том, что тетушку Ви выставили из Пизанского собора за то, что она показала грудь священнику, сказавшему, что у нее слишком открытое платье. Второе произошло на Рождество. Мама привела нас с Джулианом на утреннюю рождественскую службу в Central Hall в Вестминстере. При этом она опрометчиво оставила бабушку Молли ответственной за рождественскую индейку. Я предлагал последить за духовкой, чтобы бабушка могла насладиться папиной игрой и хором, но моя инициатива была проигнорирована. На протяжении всей службы я волновался о судьбе индейки и стремился как можно скорее попасть обратно на Харрингтон-роуд. Так что маме пришлось отвезти меня домой, оставив папу и Джулиана на попечение соседа, который должен был подвезти их после небольшого чаепития.

Мама включила радио, и из автомобильных колонок полилась музыка, которая заставила меня напрочь позабыть об индейке. Это была пятая минута «Тоски» Пуччини. Я был полностью захвачен ею. Я не мог понять и слова (возможно, и к лучшему, потому что, чем больше вникаешь в сюжет «Тоски», тем более неприятной она оказывается), но я никогда не слышал ничего более театрального и мелодичного. Мама объяснила, в чем там дело, когда мы приблизились к концу первого акта «Te Deum», паркуясь на задворках французского лицея. Сейчас я понимаю, почему «Te Deum» затронул каждый нерв в моем теле. Моя любовь к викторианской церковной архитектуре по силе равнялась пристрастию к декадансу «высокой церкви». И, если какое театральное действо описывало это, то только «Te Deum» из «Тоски». Я до сих пор в тайне мечтаю поставить этот отрывок. Но, увы, вряд ли вам удастся увидеть мой режиссерский дебют из-за переизбытка церковных благовоний.

К моему сожалению, мама заметила на противоположной стороне папу с Джулианом и сказала, что «”Тоска“ ”Тоской“, но пришло время дарить подарки». Я упросил ее разрешить мне остаться в машине. Она сказала что-то вроде: «Я полагаю, музыка важнее Рождества»; и напомнила мне закрыть потом машину ключом, который оставила в зажигании. С этими словами она присоединилась к семейным торжествам. Зачарованный, я слушал второй акт, в то время как в машине становилось все холоднее и холоднее. И я был так же холоден, как воздух снаружи, когда услышал, как я выяснил впоследствии, арию «Vissi d’arte». К моменту, когда зазвучали римские колокола третьего акта, я был полностью уничтожен. Это была подлинная театральная музыка, о какой я и не смел мечтать. У меня не было слов, чтобы выразить восхищение. И в этот самый момент мое оцепенение было прервано сильнейшим ударом в ветровое стекло.

Вы должны взглянуть на ситуацию с точки зрения полицейского. Перед ним был тринадцатилетний мальчик, обливающийся слезами в машине, из которой на всю громкость раздавалась опера, и все это – в разгар Рождества. Скажем, не самое обычное зрелище для полицейского, особенно в Рождество. Более того, мальчик выглядел крайне возмущенным, даже агрессивным, когда его попросили выключить радио и объясниться. В итоге полицейский вроде как поверил моей истории с оговоркой: «Я поверю тебе на этот раз, но только потому что сегодня Рождество». И разрешил мне идти только с условием, что он проводит меня до входной двери.

Спустя неделю папа подарил мне альбом с самыми яркими частями «Тоски». А я твердо решил хранить каждый пенни, чтобы накопить на альбом со всей оперой.

Я СКАЗАЛ, что работа над мюзиклом делает меня наиболее счастливым, но подарок, полученный мной в то Рождество, в очередной раз доказал, что это не совсем так. Мне подарили книгу о разрушенных аббатствах и вновь я с головой погрузился в мир истории и архитектуры. С тех пор каждые школьные каникулы были заняты поездками на поезде в места, которые я хотел увидеть. Без этой стабилизирующей страсти моя жизнь была бы совсем другой.

На Пасху 1962 года я отправился на свою единственную школьную экскурсию. Кучку учеников, включая моего новообретенного поэта-песенника Робина Барроу, отправили в Афины и Рим, где мы исправно восхищались древним памятникам. По собственному желанию я добавил в рацион посещение церквей. Именно в Риме проблемы с топографией привели меня к зданию, которое действительно изменило меня. Оглядываясь назад, я подозреваю, что эссе, написанное мной по приезде домой и утверждавшее, что Американская церковь с ее мозаикой великого викторианского художника сэра Эдварда Бёрн-Джонса – самое прекрасное здание в Риме, было моей первой письменной провокацией. И если это было действительно так, то желаемый эффект был достигнут.

Мой преподаватель искусств был в бешенстве. «Как ты мог написать такую гадость, – кричал он, – неужели ты не понимаешь, что эта церковь – сплошная викторианская показуха?» Наверное, это действительно было потрясением для учителя, который в 1960-х умудрился вытащить группу подростков посмотреть на античные памятники только для того, чтобы один из них влюбился в викторианское искусство.

Последовавший за этим летний семестр был поводом для проведения ежегодного Вестминстерского стипендиального конкурса под названием «Вызов». Восемь избранных мальчиков удостаиваются чести поступить в Колледж, предназначенный только для стипендиатов. Этот конкурс был бессмысленным для меня, когда я учился в подготовительной школе. Но сейчас я по-прежнему был достаточно юн, чтобы попытать счастье в нем. Так я и поступил.

Первые тесты по греческому, математике и другим предметам подсказывали, что мое решение об участии было крайне неразумным. История была последним экзаменом и, учитывая, что предыдущие я фактически провалил, здесь я мог позволить себе высказать все, что хотел. Моя работа была восхвалением средневековой Британии с упором на то, что готическое Возрождение только улучшило ее. Я утверждал, что не менее прекрасные, чем витражи в клерестории Вестминстерского аббатства, витражи викторианца по имени Кемпе в трансепте даже затмевали их.

В тот солнечный летний день я вышел с экзамена в полной уверенности, что я больше ничего не услышу от людей, стоящих за «Вызовом». Но на следующий день меня вызвали на собеседование. За столом сидели завхоз, директор школы и старший учитель истории, невероятный человек по имени Чарльз Кили. Почему-то человеком, задававшим мне вопросы, был завхоз. Каким-то образом мы перешли на тему замков на Англо-Уэльских границах. Не помню, почему, но я рассказывал тогда о замке Клан. И если вам когда-нибудь доведется рассуждать на подобную тему, запомните, что Оливер Кромевель взорвал свою «крепость» или главную башню, которая плавно сползла вниз по холму, на котором стоял замок. Я рассказал об этом, и выяснилось, что семья завхоза происходит как раз из Клана.

В тот вечер я узнал, что получил Королевскую стипендию в Вестминстере.

4

Бледный оттенок чего-то, что не очень на первый вкус

Если вам, как и мне, кажется, что рассказы о подростковой тоске, депрессии, безответной любви и гормональном дисбалансе больше подходят для тинейджерских сайтов, лучше пропустите эту часть главы. Честно говоря, я практически это сделал. В двух словах, я был достаточно растерян и несчастлив на протяжении последующих двух лет. Отчасти потому, что теперь я жил в школе-интернате, далеко от дома, неважно, что это было всего лишь в трех станциях метро от Харрингтон-роуд. И, да, как в случае со многими государственными школами того времени, был учитель, чьи действия сегодня привели бы к среднесрочному пребыванию в одном из наименее благоприятных заведений ее Величества.

Но в сухом остатке – подходящая фраза в данном случае – получилось так, что я выпустился из Вестминстера поумневшим и получившим знания у самых лучших и добрых преподавателей, о которых только можно мечтать. На первом месте в списке были наш заведующий интернатом Джим Вудхаус и старший учитель истории Чарльз Кили. Именно он не побоялся рискнуть и присудить мне стипендию. И до последней минуты я тщетно старался оправдать его веру в меня.

История, которую вы смело можете пропустить, начинается летом 1962 года, летом, которое всегда будет ассоциироваться с горько-сладкой песней Брайана Хайланда «Sealed with a Kiss». Тетушка Ви и Джордж-важная-шишка продали свою квартиру на Уэймут-стрит и переехали в дом, который они построили на Итальянской Ривьере недалеко от французской границы, в деревне Ла Мортола, известной садами Hanbury. До сих пор это место остается моим любимым на средиземноморском побережье.

Джордж достиг пенсионного возраста, и перспектива наслаждаться солнцем и дешевой выпивкой стала непреодолимой. Одним махом я потерял свое убежище в Лондоне, правда, вскоре понял, что это было скорее плюсом. В Ла Мортоле мне довелось прикоснуться к последним дням золотой осени богемного Лазурного берега, который теперь исчез под натиском олигархов и нуворишей.

В том году наш семейный отпуск проходил на севере Норфолка, в деревне Бернем Маркет. Я выбрал это место, потому что Норфолк просто наводнен церквями. Единственная проблема заключалась в том, что Джон Лилл поехал с нами, и фортепьяно пополнило наш счет за аренду жилья. Было понятно, что вся эта ситуация начинает давить на Джулиана. В один из дней мы ехали с ним на открытом автобусе. Это был необычайно солнечный день, и я заставил брата присоединиться к моему исследованию церковной архитектуры. Я живо помню, как он спросил меня, как бы нам заставить маму понять, что она творит с семьей.

На самом деле нам обоим нравился Джон. На тех каникулах он разучивал дьявольски трудную часть седьмой Сонаты для фортепиано Прокофьева, военную браваду в размере 7/8. Я помогал ему, переворачивая страницы. Я стал одержим гипнотическими возможностями этого музыкального размера… Пытаясь считать в семидольном размере, используйте подсказку: считайте раз, два три; раз, два; раз, два подряд, без пауз. Затем попробуйте считать: раз, два; раз, два, три; раз, два и затем можете приступить к вариации. Уверяю, вы обретете популярность среди уличных музыкантов. В каждом моем мюзикле есть фрагмент в размере 7/8. В «Призраке» даже есть шутка на этот счет, над которой, правда, смеялись лишь раз – дирижер Лорин Маазель нашел ее забавной.

Думаю, Джон тоже посмеялся бы над ней. У нас с ним похожий музыкальный юмор. Несколько лет спустя мы были на концерте необычных инструментов в ратуше St Pancras. Большим открытием был Концерт для тубы Ральфа Воан-Уильямса. К сожалению, ему предшествовал Концерт для сопранино с оркестром Вивальди. На сцену тогда поднялся огромный мужчина с самыми большими руками, что я когда-либо видел, он был без какого-либо видимого инструмента. Дирижер поднял палочку, и Голиаф поднес свои пухлые ладони ко рту, из которого раздался столь пронзительный и высокий звук, что каждая собака и каждая летучая мышь в окрестности должны были умолять спекулянтов о местах в первом ряду. Усугубляло ситуацию то, что Вивальди, скажем так, был не в лучшей своей форме, когда сочинил сие произведение. Мы с Джоном не могли удержаться от смеха. Веселье закончилось тем, что я начал икать, когда серьезная женщина в очках, сидевшая перед нами и погруженная в музыку, повернулась к нам со словами: «Это могло бы быть смешным, но это не смешно». Когда следующим на сцену поднялся миниатюрный парень, покачивающийся под тяжестью своей огромной тубы, капельдинер более чем настойчиво попросил нас уйти. Был ли это единственный случай, когда лауреата конкурса имени Чайковского выгнали с концерта?

В другой раз Джон рассказал мне, что, когда он впервые исполнял музыкальную поэму Филипа Гласса, он нечаянно перевернул сразу две страницы. После выступления Гласс поздравил его с потрясающей интерпретацией.

Короче говоря, со временем я очень полюбил Джона. Оглядываясь назад, я понимаю, что проблема была не в нем. Проблема была в маминой одержимости им.

Я не вправе говорить за отца, но я подозреваю, что он испытывал нечто подобное. Тем летом 1962 года все это, должно быть, переполнило чашу его терпения. И ко всеобщему удивлению он заявил, что собирается поехать к Ви с Джорджем в Италию. Отец никогда не был за границей. А у мамы не было никакого желания составить ему компанию. Так что было решено, что он проведет неделю у моих тетей с дядей, а я присоединюсь к нему несколькими днями позже.

Мое первое впечатление об аэропорте Лазурного берега в Ницце – мой отец, лавирующий по залу ожидания. Его речь была невнятной, бледная кожа шелушилась, и он истерически хихикал над женскими попками. Очевидно, что солнце и местные напитки произвели на него неизгладимое впечатление. Мое первое воспоминание об Английском променаде – настойчивость, с которой отец звал меня туда. В те дни бикини были не самой распространенной одеждой для прогулок среди сырых туманов Британии.

Вскоре мы проносились мимо шикарных вилл на Бас-Корнише и Кап-Ферра, мимо тогда еще малоэтажного Монако, через французскую границу, чтобы попасть в мир запахов и цветов, актеров и вина, пармезана и оливкового масла, известного кинорежиссера Дэвида Нивена и его бассейна, который был построен в метрах, а не в футах, как нужно было, художников и их любовников, которые всегда были одними и тем же людьми, но каждый раз в новых комбинациях, тетушкиного лазурного пианино и увитой растениями террасы с фиолетовыми бугенвиллеями с видом на темно-синее Средиземное море, сказочного рыбного ресторанчика, где Уинстон Черчилль праздновал капитуляцию Германии… Я могу бесконечно перечислять вещи, населявшие исчезнувший мир, который полностью захватил мою жизнь.

С ТОГО МОМЕНТА ВИЛЛА ТЕТУШКИ ВИ СТАЛА МОИМ ВТОРЫМ ДОМОМ. И неудивительно, что прибытие на Вестминстерский борт серым осенним утром было шоком для меня. Хуже того, из-за того, что мальчики в моем новом месте обучения были объединены в группы по возрасту, я потерял свое преимущество. Я провел в школе два года, столько же, сколько ученики, которых определили в старшую группу. Я протестовал до последнего. Это казалось ужасно несправедливо. Но через несколько недель разочарование забылось. В октябре 1962 года произошел Карибский кризис. Несколько ночей подряд мы смотрели в окно нашей спальни на здание Парламента и гадали, последний ли это раз, когда мы видим его. Среди нас не было ни одного, кто все эти тринадцать ночей не мечтал бы оказаться в объятиях родителей. Единственным утешением было то, что расположение Вестминстера означало бы наш быстрый конец.

Мое понижение – определение меня в младшую группу – вызвало большие проблемы с репетициями. Первый кризис был вызван репетициями рождественского представления в моей старой школе. Оно уже превратилось в мюзикл под названием «Socrates Swings», и дуэту Робина Бэрроу и Ллойда Уэббера было ради чего жить. Только потому, что я поменял учебное заведение, я не мог бросить свое прошлое. Проблема была в том, что репетиции обычно проходили после отбоя младших мальчиков, а я снова был среди них. Робин, сам будучи старостой, договорился со старостой в моем общежитии, и тот неохотно согласился отпускать меня после отбоя. Впрочем, он заставил меня заплатить за эту привилегию, избивая меня за то, чего я не делал.

В общем, я аккомпанировал нашему «Socrates Swings», сидя на высоченной подушке. Мама и папа были тогда на представлении, и, я думаю, тогда-то они наконец поняли, что я не собирался быть образцовым ученым-историком.

За пару недель до первого показа «Socrates Swings» в Вестминстерском аббатстве состоялась лондонская премьера «Военного реквиема» Бенджамина Бриттена. Несколько королевских стипендиатов были выбраны на роли капельдинеров. И одним из них был я. Это был настолько туманный вечер, что даже в Аббатстве невозможно было увидеть ничего дальше вытянутой руки. Чудом музыканты видели дирижера. Еще большим чудом было то, что зрители добрались до Аббатства, продемонстрировав, как лондонцы были приспособлены к густому туману до введения дней контроля над загрязнением воздуха.

Концерт произвел на меня неизгладимое впечатление. «Военный реквием» – это соединение захватывающей дух театральности, военной лирики Уилфрида Оуэна и католической заупокойной мессы. Традиционно оркестровки Бриттена – это высший пилотаж, но в наибольшей степени именно эта, поскольку здесь он использует три элемента: большой симфонический оркестр, камерный оркестр и позитив (орган с особым звучанием, который часто задействовали композиторы раннего Барокко, как, например, Пёрселл) для аккомпанирования нежному хору мальчиков. Именно этот концерт привел меня к операм Бриттена: «Питеру Граймсу» и «Повороту винта». То, как Бриттен использовал всего лишь один удар по малому барабану, чтобы воспроизвести звук буксира в «Смерти в Венеции», – олицетворяет гениальность в своем естестве.

В конце той же недели, когда проходила премьера «Военного Реквиема», состоялся еще один дебют. Тем рождеством песня под названием «Love Me Do» относительно неизвестной ливерпульской группы The Beatles появилась в поп-чартах. Она заняла всего лишь семнадцатое место, но стала предвестницей 1963 года, когда The Beatles впервые возглавили хит-парады, положив начало чреде бесконечных побед, а поп-музыка изменилась навсегда.

Ливерпульский Mersey Sound прорвался наружу и родился Свингующий Лондон. Вестминстер был в самом эпицентре происходящего: в шаге от музыкальных издателей на Tin Pan Alley[5], клубов и концертных площадок, где происходило все самое интересное. Все, чего я желал, – быть частью этой новой музыкальной сцены и быть там, где она, всего лишь в прыжке и небольшой пробежке напрямик через Аббатство от нашего уединенного порога. Я отчаянно хотел доказать, что и я – не только Джон Лилл – могу добиться успеха.

Возможно, потому что отец увидел разгромное рождественское представление «Socrates Swings», и подумал, что мне нужна помощь, или, потому что мы нашли что-то общее на Английском променаде в Ницце, весной 1963 года, во время школьных каникул, он решил на время послать меня в специализированный музыкальный колледж. «Колледж» на самом деле был местом, где музыкально безграмотных композиторов учили выражать свои мысли в нотной тетради. Им управлял парень по имени Эрик Гильдер, которого, как оказалось, папа знал в студенческие годы.

Отец думал, я усвою несколько практических уроков. Действительно, мистер Гильдер показал мне довольно изящный трюк с изменением регистра, которым я до сих пор иногда пользуюсь. Он заключается в изменении обычного полутона по восходящей. Но самым ценным знанием, которое я получил от Гильдера, было то, как подготовить партитуру для фортепиано для мюзикла. Пробой пера было произведение, которое я начал, основываясь на одной из худших идей, которые когда-либо были придуманы для сцены. Помимо, конечно, мюзикла о гуманитарной работе Чингисхана. Оно называлось «Westonia!» и было пародией на руританские небылицы, которые так любил Айвор Новелло. Даже почти спустя шестьдесят лет мое смущение таково, что никто, включая моих самых близких людей, не знает, где я спрятал эту партитуру.

«Westonia!» родилась из моего отчаяния. Робин Бэрроу поступил в университет, а в Вестминстерской обители не было других начинающих поэтов. К тому же стремительный подъем великолепной четверки The Beatles понизил интерес моих сверстников к мюзиклам с нуля до минус бесконечности. Единственным человеком, который согласился написать слова к моему «шедевру», была Джоан Колмор, наглая австралийка, бывшая актриса и подруга моей тети. Так появилась «Westonia!».

Благодаря мистеру Гильдеру партитура этого кошмара была оформлена довольно-таки профессионально. Так что, когда я послала ее самому известному продюсеру Вест-Энда, Харольду Филдингу, сопроводив письмом с пометкой, что мне всего четырнадцать, ее заметили. Продюсер «Half a Sixpence» и «Ziegfeld» дал понять, что считает мою музыку многообещающей. Каким-то образом его слова распространились достаточно, чтобы несколько агентов обратились к отцу с вопросом, нужен ли мне представитель. Конечно же я думал, что за этим последует неизбежная премьера в Вест-Энде, и количество моих прогулов ради встреч с издателями и всего такого достигло своего предела.

В конце концов я получил достаточно милое письмо от Харольда Филдинга, в котором говорилось, что я должен продолжать заниматься музыкой, но не было ни слова о том, что «Westonia!» скоро окажется на сценах Вест-Энда. В тот короткий период меня представляло топовое агентство Noel Gay Organisation, которое отказалось от меня, как только Филдинг умерил мой пыл. Я спустился с небес на землю с огромным разочарованием. Я решил, что мюзиклы – это дохлый номер. Особенно, если знаменитейшие продюсеры не видят очевидное преимущество таких передовых работ как «Westonia!». Настало время превратиться в сочинителя поп-музыки. Но на пути к славе встал неизбежный факт, что я застрял в школе-интернате, а также то, что дома по-прежнему господствовала одержимость Лиллом.

К концу пасхальных каникул я находился в глубокой депрессии. Мамино увлечение Джоном Лиллом делало ее все более угрюмой и непредсказуемой. Дом превратился в котел бурлящих чувств, который все больше подпитывались папиным пристрастием к алкоголю. Надо мной дамокловым мечом навис очередной школьный семестр. И мои подростковые гормоны сказали, что с меня достаточно.

Одним утром я украл из ванны упаковку веганина, отправился на почту и снял все свои сбережения – все 7 фунтов. Затем в двух разных аптеках я купил аспирин и направился к метро. В то время «подземка» ходила до Онгара в Эссексе, тогда еще глубокой деревне. Я купил билет в один конец. Доехав до конца ветки, я еще немного побродил по городу, купил еще аспирина и бутылку сладкой газировки и отправился к автобусной станции. Я планировал сесть на первый попавшийся автобус, отъехать на нем на приличное расстояние и проглотить весь свой арсенал таблеток за какой-нибудь укромной изгородью.

Первый автобус, который я увидел, отправлялся в Лавенем. Что-то подсказало мне сесть именно на него – название города вызывало ассоциации с древней архитектурой. Старый автобус медленно ехал по сельским окрестностям Эссекса, и к тому времени как мы добрались до Саффлока, пасмурное утро превратилось в славный весенний день.

Лавенем! До того момента я никогда не видел такую нетронутую современностью английскую деревню. Озарение снизошло на меня в местной церкви. Все что я помню сейчас – то, как я сидел в ней на протяжении, наверное, двух часов и благодарил бога за существование Лавенема. Я вернулся в Лондон с мыслью, что в конце концов все не так уж и плохо. Однако таблетки я не выкинул.

Было бы неправдой говорить, что в моей жизни в Вестминстере совсем не было плюсов. Во-первых, Вестминстер покровительствовал моей зарождающейся любви к викторианской архитектуре. Одним из школьных старост был Джон Хаус, который, к сожалению, умер в 2014 году. У него была незаурядная карьера арт-куратора и оксфордского профессора изящных искусств. Джон первым познакомил меня с великими викторианскими архитекторами. И вместе со своим лучшим другом Греем Уотсоном я начал путешествовать по Британии в поисках викторианских церквей.

К моему второму году в школе в Лондоне осталось всего несколько мест, где я еще не побывал. Мои архитектурные изыскания приводили меня в такие районы британских городов, о которых, я подозреваю, знали единицы из моих сверстников в Вестминстере. Большинство лучших викторианских церквей были построены как крепости, из которых можно было успешно противостоять дьявольским соблазнам, направленным на беззащитных бедняков. Во время поездок у меня было несколько инцидентов с местными подростками, которые весьма нелюбезно отнеслись к женоподобному мальчику в дорогом школьном костюме с архитектурными путеводителями наперевес. В результате этих встреч я обнаружил, что не был таким уж неспортивным. Я отлично бегал.

К окончанию школы я достаточно хорошо изучил по крайней мере дюжину британских городов. То была эпоха массового сноса домов, непригодных для жилья. Именно в 1960-х произошло неотвратимое создание городских дорожных сетей, которые отделили пешеходов от божественных созданий – автомобилей. Повсюду происходили зверские разрушения, вдохновленные властями. Они преуспели в уничтожении самой сути британских городов гораздо больше, чем люфтваффе Гитлера. И, конечно же, викторианские здания возглавляли список разрушителей, а театры были их главной целью. Помню, как лежал с тетиными друзьями на Пэлл-Мэлл, тщетно протестуя против сноса великолепного лондонского театра St James. Сохранение самых уязвимых зданий стало тогда моей пожизненной страстью.

Вторым плюсом школы были споры с моей бабушкой. Мы с Греем Уотсоном и другими школьниками с нетерпением ждали момента, когда можно будет прыгнуть в метро и оказаться на Харрингтон-роуд. Где мы ругались с соосновательницей Христианской Коммунистической партии по поводу наших правых, смехотворно неправильных политических взглядов. В тайне бабушка любила эти споры. Тогда я начал открывать для себя всю глубину этой замечательной женщины. Она делилась со мной рассказами о своем богемном гостеприимном доме в Харроу и о сестре Элле, чья грязная забегаловка для дальнобойщиков называлась Jock’s Box. Видела ли она во мне отсвет своего сына, так трагически ушедшего из жизни на заре своей юности?

Впрочем, было то, что она не замечала. Харрингтон-роуд становился таким грязным и захламленным, что мне было стыдно приглашать домой друзей.

ЗИМОЙ 1963 ГОДА моя новообретенная роль высококлассного сочинителя поп-музыки принесла свои плоды. По крайней мере я так считал. Издатель из United Artists Music послал несколько моих трудов Чарльзу Блэкуэллу из Decca Records. Блэкуэлл был большой шишкой: он вел таких знаменитостей как Пи Джей Проби. Это певец, который разорвал свои штаны, выступая на сцене в Walthamstow, чем шокировал многочисленные таблоиды. Я был свидетелем этого исторического для рока эпизода, сбежав из школы одной субботней ночью. Я попал на фотографию с того выступления Проби (теперь она утеряна), но, к счастью, никто в школе ее не видел.

Блэкуэлл решил записать одну из моих песен с Уэсом Сандсем. Уэсли (настоящее имя – Клайв Сарстедт) был братом певца добитловской эпохи Идена Кейна (Ричард Сарстедт) и Питера Сарстедта, который исполнял популярную песню «Where Do You Go To (My Lovely)?». Эту композицию Тим Райс в свое время переименовал в «Where Do You Go to My Ugly». Правда, сейчас он признается, что песня ему нравится.

Песня, которую Блэкуэлл выбрал, называлась «Make Believe Love». Ко всему прочему, я сам написал ее слова. Скромность и здравый смысл не позволяют мне воспроизводить эти стихи здесь. Достаточно сказать, что я был уверен, что моя карьера пошла в гору. Я даже нашел нового агента – тридцатилетнего Десмонда Эллиотта. Меня пригласили на запись песни. Я должен был увидеть реакцию на свой первый хит!

К несчастью, у командующего Объединенными Кадетскими Силами Вестминстерской школы были другие планы. В то время ученики таких школ как Вестминстер были вынуждены стать курсантами в армии, военно-воздушных силах или на флоте. Моя военная карьера началась крайне неудачно – я провалил базовый тест. Командующий обвинил меня в зарождающейся склонности к мятежу. Основанием для этого ложного обвинения был мой ответ на вопрос, что бы я делал, находясь под вражеским обстрелом перед закрытыми воротами. Я написал, что я их открою и как можно быстрее зайду внутрь. Очевидно, это был не тот ответ, которого ждали от курсанта. Нужно было либо пролезть под воротами, либо перепрыгнуть через них. Я указал на то, что ни один из этих вариантов не сработал бы в моем случае. И в ответ на обвинение в непатриотичности и неуважении к ее Величеству Королеве я предложил сочинить школьный военный марш, который заменил бы «Land of Hope and Glory».

Командующий либо доверился мне, либо просто побоялся, что мое присутствие на плацу будет фатальным даже без видимых доказательств. В результате целый год я околачивался поблизости, слушая военные оркестры. Тогда я против своей воли узнал довольно много о сочинении музыки для духовых инструментов. Но в новом учебном году командующий поменялся, и новый и слышать не хотел о моем спецзадании. Как мне кажется, узнав из слухов, что я готовлюсь к записи собственной песни, он приказал мне отправиться в полевую поездку. Я умолял его, говорил, что это самый большой шанс в моей жизни. Но он ответил, что школа нужна не для того, чтобы становиться попсовым сочинителем. И мне не помешало бы отведать прелести курса армейского штурма в Олдершоте.

Я был полностью разбит. Я испытывал – и до сих пор испытываю – сильный страх перед армией и тогда был до смерти напуган. Я нашел свой запас аспирина и принял двойную дозу. Проснувшись, я увидел лицо врача, который спрашивал, какого черта я так пугаю своих родителей. Не могу сказать, был ли тот поступок криком о помощи или чем-то другим. Не знаю.

Психиатр заключил, что мой страх перед армией не был надуманным и был следствием проблемы, которая также искалечила моего отца. Очевидно, он получил обморожение во время военных учений, когда его призвали на войну. Я никогда не узнаю, что еще было в моей истории болезни, единственное – выяснилось, что я страдаю головокружениями. Но об этом я и так знал. Однажды, меня жутко заклинило, когда меня, совсем маленького, поставили на коробку в качестве наказания. С тех пор у меня начала кружиться голова, даже если я просто вставал со стула.

Так мои армейские дни пришли к своему бесславному концу. Я получил устрашающее предупреждение от командующего офицера, что этот инцидент будет значиться в моем досье в МИ5, и это положит конец любой моей общественной деятельности. Но наш чудесный заведующий Джим Вудхаус был очень отзывчивым человеком. Так что к концу 1963 года я все еще числился в Вестминстере, а не был выгнан с позором, как могло бы произойти в любой другой школе.

Конец года был невероятно скучным. Робин Барроу выпустился, поэтому никто не ставил рождественское представление. Я получил пару предложений поработать симпатичным юным пианистом на рождественских вечеринках друзей и партнеров Десмонда Эллиотта, где заработал немного денег и пару щипков за попу, которые бы привели Тейлор Свифт в бешенство. 1963, вполне возможно, был годом, когда The Beatles «увидели и победили», но для меня они были все равно что французское выдержанное вино. Бледный оттенок чего-то, что не очень на первый вкус.

Именно вино внесло в мой 1964 год неразбериху, которая принесла большую пользу моей вестминстерской карьере. Тетушка Ви была знакома с одним поставщиком вина, и по ее протекции я был допущен на дегустацию кларета 1961 года. Можно сказать, что французские виноделы, как и я сам, слили 1963 год в унитаз. Но 1961 год был воспринят людьми как повод выращивать виноград. На вид и вкус вино показалось мне чернилами, но я был заверен, что через 50 лет все изменится и, вполне возможно, эти чернила переживут и меня. Так что на полученные от рождественских вечеринок деньги я нехотя купил несколько ящиков Château Palmer. Очевидно, это была очень выгодная покупка винтажа, вина из малоизвестного шато, которое оказалось намного лучше, чем казалось поначалу. Знатоки вина подтвердят, что поставщик Ви знал, о чем говорил.

Загвоздка была в том, что вместо того чтобы доставить вино домой моим родителям, его почему-то привезли в школу. Поскольку распитие алкоголя и курение были чреваты отчислением, я понял, что приглашение на чаепитие в кабинет директора Джона Карлтона означает приближение конца. Я объяснил ему, что ни один человек не станет пить это вино еще пару десятков лет, и что его просто доставили не туда. Директор с многозначительным видом спросил, нравится ли мне вино. Я не хотел врать. И рассказал, что мой дядя коллекционирует итальянское вино и, да, я пробовал его лучшие экземпляры, и, да, мне понравилось. Директор замер на мгновение и затем приказал мне вернуться к себе с тем, чтобы вновь встретиться с ним через пару часов. Это время я провел в страданиях, думая о еще более мучительных двух минутах, которые точно будут ждать меня, если он решит, что моя песня спета. Но, вместо того чтобы увидеть нахмуренного директора с печально известной шестифутовой тростью в руках, я обнаружил его сияющим и воодушевленным. Посреди кабинета был накрыт маленький столик с графином и двумя бокалами.

«Сегодня я устраиваю небольшую вечеринку и угощаю Châ-teau Léoville Barton 1945 года, – провозгласил директор, – я подумал, что ты был бы не прочь присоединиться».

Так началась моя дружба с директором школы. Я ценил время, проведенное с ним, даже если иногда это означало сидеть вплотную к нему на диване.

5

«Любите ли вы кошек, мистер Ллойд Уэббер?»

Наступил 1964 год. «Свингующий Лондон» был в самом своем расцвете. А у меня появилось немного больше свободы в школе. На Карнаби-стрит во всю продавали одежду для так называемых модов. Битломания и битломаны были повсюду. Даже американские поп-звезды предпринимали тщетные попытки сойти за своих в Британии. Альбом «Two Yanks in England» был последним предложением дуэта Everly Brothers. Даже Бобби Ви экспериментировал со своим альбомом «The New Sounds from England», пусть даже и с небольшим отклонением в сторону Buddy Holly.

В январе я каким-то образом получил дешевые билеты на театральное событие года – для меня, возможно, событие всех времен и народов – премьерный показ «Тоски» в постановке Франко Дзеффирелли с Марией Каллас и Тито Гобби. Так много было написано о тех немногих выступлениях, что они провели, что я ограничусь лишь одним – эта постановка изменила всю мою жизнь. Я понял, как много два оперных певца мирового уровня могут привнести в так хорошо знакомое всем произведение.

Безусловно, это открыло глаза многим оперным критикам. Пуччини был дискредитирован как композитор, потому что каждый оперный театр использовал его сочинения в качестве беспроигрышного варианта. Для поклонников оперы его произведения были тем же самым, чем Роджерс и Хаммерстайн для интеллигенции 60-х. Каждый раз, когда театры нуждались в полном зале, они откапывали одну из заезженных постановок «Богемы», «Тоски» или «Мадам Баттерфляй», сопровождающуюся игрой скучающего оркестра. Театры шли на это ради денег на действительно стоящие постановки, которые невежественная публика игнорировала.

Наверное, почти у каждого есть история, связанная с «Тоской». Например, как дородная обладательница сопрано бросилась с крыши Замка Святого Ангела, только чтобы затем, подпрыгнув на батуте, взлететь выше его крепостной стены. «Тоску» называли «поношенной маленькой пошлостью». Справочник «Oxford Companion to Music» (седьмое издание под редакцией Перси Шолса) содержит в себе эту снисходительную статью о Пуччини, размером всего лишь в одну треть от статьи про Бартока:

Музыка итальянская по природе своей легкой мелодии… звучание композиций достаточно оригинально, чтобы привлечь посредственного оперного зрителя… он использует не столько собственную композиционную систему, сколько наработки своих непосредственных предшественников, добавляя новую начинку.

И это говорит о многом.

Наконец появилась постановка, которая серьезно отнеслась к музыке и доказала, каким образцовым композитором был Пуччини. Между тем, помимо обожаемой мной «Тоски», единственная его опера, которую я хорошо знаю – это «Богема». По каким-то причинам я никогда не знакомился близко с «Мадам Баттерфляй» или «Манон Леско». По правде говоря, мои оперные познания не так уж и глубоки. Проблема в том, что я не слышу слов. Еще хуже, когда они неразборчивые и якобы поются на английском.

В ФЕВРАЛЕ 1964 ГОДА два выпускника Вестминстера присоединились к движению «Свингующий Лондон». Питер Ашер и Гордон Уоллер оба были старостами в мои первые школьные дни. Гордон возглавлял разные школьные выступления в стиле Элвиса и определенно был самым крутым парнем в Вестминстере. Думал ли я тогда, что спустя всего несколько лет он сыграет Фараона в первой постановке «Иосифа и его удивительного разноцветного плаща снов».

Что касается Питера, его предметом гордости была сестра Джейн, встречавшаяся с Полом Маккартни. И было чем гордиться: дебютную песню Peter & Gordon написал не кто иной как Пол. «A World Without Love» стала хитом номер один по обе стороны Атлантики. И это был первый случай, когда выпускники частной британской школы сделали что-то подобное. Я посчитал, что Вестминстеру необходимо отметить этот значительный подвиг. И направился к директору Джону Карлтону, который искренне согласился, что Вестминстер в очередной раз оказался впереди планеты всей.

Мало того, что он предоставил школьный театр в мое полное распоряжение, он объявил внеочередной школьный выходной, чтобы все смогли поучаствовать в праздновании. Десмонд Элиот очень поспособствовал моему мероприятию. Не помню, кто из нас двоих придумал отвратительное название «Play the Fool» («Валяй дурака»), так что обвиню его. Но что я помню, так это то, что приглашения были разосланы случайным знаменитостям, в конвертах, похожих на судебные повестки. Реакция была поразительной. Вскоре люди, не получившие приглашения, обивали пороги Вестминстерского Аббатства, требуя билеты на представление.

Кроме невероятной презентации моей песни «Make Believe Love», которая с треском провалилась, в шоу особо не было моей музыки. Большую его часть заняла группа Twinkle and the Trekkers. Твинкл была достаточно модной девчонкой в развевающемся платье, которую для своей школьной группы нашел один из студентов. Она написала убийственную мотоциклетную поэму «Terry» с резкими текстами вроде: «He rode into the night / Accelerated his motorbike / I cried to him in fright / Don’t do it, / Don’t do it» («Он ехал в ночи, / Подгоняя свой мотоцикл, / Я кричала ему в испуге: / Не делай этого, / Не делай этого»). Мотоцикл был неотъемлемой частью постановки, но мы не смогли его найти. Тем не менее, «Terry» прошел на ура. Вскоре после этого Твинкл записала свой хит с Decca Records и прославилась по всей Британии. Мне кажется, по ходу дела Тим Райс имел какое-то отношение к Твинкл, но я могу ошибаться.

Огромное количество низкопробных радио и телепродюсеров оказались на первом шоу, которое я поставил. Так что впервые они услышали обо мне не как о композиторе, а как о постановщике. Ранее стены Вестминстера не видели ничего подобного, и я был очень город собой.

Даже учителя говорили, что это отличная работа. Я разрекламировал шоу, провел кастинг, нашел техников сцены, осветителя, разобрался с акустической системой, выбрал музыкальное сопровождение и продумал достойную программу из разношерстных попурри-групп, которые варьировались от нервных девочек-подростков до грубых шаек с севера Лондона, с такими странными названиями как Peter and the Wolves, которые мечтали дать жару мальчикам из Мерисайда. Их песни внушали ужас, но их каверы были настоящим школьным роком. Все просмотренные мной серии «Oh Boy!» Джека Гуда наконец нашли свое применение. Тогда я даже решил, что меня позовут ассистентом в какую-нибудь телекомпанию, и я с легкостью покину Вестминстер. Мечтать не вредно.

В КОНЦЕ ЛЕТНЕГО СЕМЕСТРА мы сдавали экзамен на аттестат о полном среднем образовании. Его результаты определяли возможность поступления в университет. У Вестминстера было несколько «льготных» мест в Оксфорде и Кембридже: то есть стипендий и всего-такого, великодушно предоставленного и доступного только для учеников нашей школы. Не знаю, существует ли до сих пор эта чудовищно несправедливая система, но в мое время эти «льготные» места без труда доставались лучшим Вестминстерским дарованиям. Редко, когда выпускники школы сдавали экзамены наряду с со всеми другими претендентами.

Мои результаты приводили в ужас. Я набрал проходные баллы всего лишь по двум предметам: «D» за историю и «E» за английский. Кажется, самые худшие отметки за всю историю школы. Последствия моей композиторской и продюсерской деятельности наконец настигли меня. Вместе со всеми я сидел на экзамене в оксфордском колледже Крайст-Черч, но понимал, что у меня нет шансов поступить. На собеседовании я был как зомби. Излишне говорить, что мне сказали попытать счастье через год. И внезапно это ударило по мне. Все мои друзья уезжали в Оксфорд, а я и дальше оставался запертым в школе, из которой всеми силами пытался вырваться. Казалось, что теперь мои товарищи только и делают, что обсуждают свою жизнь после школы. Поедут ли они вместе в Европу? Что насчет поездки в Нью-Йорк до начала учебного семестра в Оксфорде? Они говорили о Нью-Йорке, родине мюзиклов! И они говорили без меня. Я все упустил, и в этом была лишь моя вина.

Была лишь одна слабая надежда. Я вспомнил, что «общие» экзамены в Оксфорде состоятся через две недели, и у меня все еще был шанс на поступление. Дорогой Джим Вудхаус пожалел меня, и документы для поступления были подписаны и отправлены, правда не без уничижительных взглядов Джима и моего учителя истории Чарльза Кили. Я решил самостоятельно пройти самоубийственный курс по средневековой истории, которую любил, и молился о подходящем экзаменационном вопросе, который помог бы мне героически выкрутиться из незавидного положения.

Семестр приближался к концу, другие мальчики уже фактически были студентами, так что уроки носили скорее символический характер. Я попросил разрешение не ходить на них. Я читал книгу за книгой по двенадцать часов в день, а в оставшееся время я сочинял исторические теории, которые так смехотворно противоречили общепринятому академическому мышлению, что, по крайней мере, могли заинтересовать экзаменатора. Возможно, если бы я подкреплял свои возмутительные идеи фактами, у меня был бы шанс пробиться в хоть какой-нибудь небольшой колледж. Но в итоге все зависело от экзаменационного вопроса и того, смогу ли я перефразировать его на свой лад.

Выбор наиболее предпочитаемого колледжа был еще одним важным делом. В качестве своего номера один я выбрал Колледж Магдалины. Я много знал о его архитектуре, благодаря художнику Холману Ханту, он имел отношение к прерафаэлитам, а его старшим профессором истории был медиевист К. Б. Макфарлейн, чьи книги я читал. Моим вторым номером был Брасенос-колледж, мне нравилось его название.

В СЕРЕДИНЕ НОЯБРЯ я в полном одиночестве сидел на экзамене, как будто я был единственным Вестминстерским школьником, который сдавал «общий» экзамен. Задание было мечтой. Я лил воду о том, что Эдуард II был лучшим королем, чем Эдуард I; что викторианские надстройки улучшили средневековый замок Кардиффе (я могу лично поручиться, что ее Величество Королева не разделяет подобную точку зрения); что Кэбл-колледж, много лет считавшийся викторианским недоразумением из красного кирпича, входит в топ-три лучших оксфордских зданий; что классицист Кристофер Рен советовал завершить строительство башни Вестминстерского Аббатства в готическом стиле (она до сих пор выглядит, как незаконченный уродливый пень), и все в таком духе. Сомневаюсь, что экзаменаторы когда-либо еще видели такой поток запутанного словесного поноса. Но, в любом случае, я сделал все, что смог.

Спустя три дня я получил из Магдалины письмо с приглашением на собеседование. В нем говорилось, что, возможно, мне понадобится пройти два собеседования, и что я должен быть готов переночевать в колледже. Поздним утром я прибыл в домик привратника, который отвел меня в достаточно милую спальню в викторианском стиле и сообщил, что собеседование начнется в три часа. Я не очень хорошо знал Оксфорд, но я успел удостовериться в своей правоте насчет Кэбл-колледжа и, что самое важное, увидеть имя Джина Питни на афише вечернего шоу в оксфордском Новом Театре.

После обеда в компании кучи нервных молодых людей, которые почему-то не рвались поддержать разговор о песне Джина Питни «Town Without Pity», я присоединился к небольшой группе оных, ожидавших интервью рядом с какой-то комнатой отдыха. Присев на стул, я заметил сиамского кота. Или, если быть точным, он заметил меня. Теперь мы оба видели друг друга, и у кота не было сомнений. Громко мурлыкая, он прыгнул ко мне на колени и прислонился к моей руке, как будто вступил в умную беседу. Он периодически терся об меня своей мордочкой, как делают только настоящие сиамские коты. Спустя какое-то время он успокоился и смял мою ногу в Таиланд.

Когда открылась дверь, и кто-то произнес: «Мистер Ллойд Уэббер, проходите, пожалуйста», я разумеется не мог согнать кота. Так что я взял его с собой. Мне предложили сесть, и мой новый лучший друг довольно устроился у меня на коленях. Человеком, рассматривающим меня с другого кона небольшого обеденного стола, был профессор Макфарлейн. Он был окружен несколькими преподавателями, один из которых задал мне каверзный вопрос о нефе Вестминстерского Аббатства, на который, впрочем, я с легкостью ответил. По сей день я являюсь преданным поклонником книг Макфарлейна, и было настоящей радостью отвечать на вопросы этого великого медиевиста. Прошло немного времени, пока он добрался до по-настоящему серьезных вопросов.

«Любите ли вы кошек, мистер Ллойд Уэббер?» – спросил он.

Я не ответил на вопрос, с каких пор, но суть моего ответа заставила его закончить собеседование со словами, что на этом достаточно, и мне не нужно оставаться на ночь для следующего собеседования.

Я был немного встревожен, но в целом думал, что все прошло хорошо. Я попрощался с котом, последовавшим за мной в комнатку, которую мне выделили. Проблемой теперь было то, что мне не нужно было оставаться на второй день, а я хотел посмотреть на Джина Питни. Что, если они планировали поселить в этой комнате бедолагу, которому предстояло пройти через собеседование второй раз? Я решил рискнуть. В тот вечер я впервые услышал песню «I’m Gonna Be Strong».

Следующим утром я сел на поезд и сразу поехал к родителям. Бабушка хотела знать, как все прошло. Я рассказал про кота. Она сердито посмотрела на меня и пробормотала что-то о том, что однажды кошки сведут меня в могилу. У меня же была другая точка зрения. Но я как мог скрывал свое волнение по поводу результатов собеседования. Оно было не вполне стандартным. Так что я позвонил в Колледж Магдалины, чтобы узнать не появился ли список поступивших. В конце концов трубку взяла женщина с очень строгим голосом, которая представилась секретарем финансового отдела. Я спросил у нее, появился ли список первокурсников.

– Боюсь, что у меня есть только список стипендиатов, но перечень поступивших появится в течение двух дней, – сообщила она.

Я подумал, что два дня – это целая вечность.

– К слову, с кем я говорю?

Я промямлил свое имя.

– О, подождите секунду, – сказала она, – вы мистер Ллойд Уэббер, давайте посмотрим. А, вот. Мистер Ллойд Уэббер, мои поздравления. Вы победили на исторической выставке[6]. С нетерпением ждем вас в Магдалине в следующем году.

Я лишился дара речи. Бабушка пыталась сдержать слезы. Я был мальчиком, понапрасну растратившим целый школьный год, и одновременно я был тем, кто получил единственную оксфордскую стипендию, которая не досталась в том году Вестминстеру. Я попрощался с бабушкой и помчался к станции метро, откуда поезд, казалось, целую вечность ехал до Вестминстера. Я несся по Тотхилл-стрит до Динс-ярд и с размаху влетел в многострадальный класс своего учителя истории. Он только что закончил урок. Я сообщил ему новость, он побледнел. Все, что он сказал мне: «Благослови тебя бог, мой мальчик».

Только тогда я понял, как сильно он рисковал, настояв на моем принятии в Вестминстер, и как ужасно я предал его доверие.

Весь остаток дня я провел, размышляя о необъяснимом могуществе кошек.

6

Вступает Тимоти Майлз Биндон Райс

Накануне Рождества мой агент Десмонд Эллиотт запустил проект, который всецело поглотил следующие два года. Десмонд управлял небольшим издательством Arlington Books, которое специализировалась в таких областях как, например, кулинария. Он также представлял Лесли Томаса, писателя, который год спустя добился необычайного успеха со своим романом «The Virgin Soldiers». Лесли был «ребенком Барнардо», то есть сиротой, выросшим в одном из детских домов Барнардо. Эти «дома» были основаны викторианским филантропом доктором Томасом Барнардо. Он был свидетелем тяжелого положения сирот в диккенсовском Ист-Энде и основал приют, который со временем превратился в одну из крупнейших благотворительных организаций для бездомных детей.

Десмонд сразу же увидел в истории Барнардо потенциал для грандиозного мюзикла в стиле «Оливера!». Дети, веселые кокни, диккенсовские места, герой, почти потерявший любовь всей жизни в своем крестовом походе против викторианской элиты. Десмонд считал, что все это поможет «Оливеру!» стать чем-то вроде мюзикла «Salad Days».

Лесли должен был придумать сюжетную линию, а я должен был сварганить несколько мелодий, чтобы Десмонд мог найти продюсера. Мюзикл должен был называться «Такие, как мы». У знатоков провалов музыкальных театров уже, должно быть, зачесались носы. Годы спустя мюзикл о докторе Барнардо (не мой) достиг Вест-Энда. Том Лерер был тогда среди зрителей, и кто-то услышал, как он бормочет: «Последний аргумент в пользу абортов».

Но на пути к творческой деятельности существовало небольшое препятствие. Я все еще учился в школе. Впрочем, в январе 1965 года мне в очередной раз удалось ускользнуть. Мне просто было необходимо вырваться. Так что я наврал, что мне предложили работу в одном антикварном книжном. Достаточно элегантное оправдание. В феврале я оказался на свободе и был готов приступить к работе над мюзиклом. Единственная проблема заключалась в том, что со Лесли Томас почти ничего не делал. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, умел ли он вообще писать сценарии, ведь он был романистом.

Было непривычно иметь свободное время, просыпаться и не знать, как провести день. В старости можно убить время, занимаясь такими бесполезными вещами как, например, написание автобиографии. Но тогда это не входило в ближайшие планы, да и Оксфорд маячил на горизонте. Так что провел начало года, рассматривая здания. Именно тогда я улучшил свои познания о центральных городах Британии.

Сейчас много говорят о том, что новые поколения ждет худшее будущее, чем было у их родителей. Основываясь на некоторых вещах, которые я наблюдал в 1965 году, могу сказать, что едва ли у подрастающего поколения может не быть лучшего будущего, чем у их предков. Не было редкостью, что четыре семьи теснились в полуразрушенном доме с одним туалетом в конце вонючего садика. И, если эпохе Рахмана, чье имя было настолько ядовитым, что понятие «рахманизм» вошло в Оксфордский английский словарь, пришел конец, я этого не заметил. Рахман был печально известным британским домовладельцем, который выкупал заброшенные дома в трущобах и набивал их иммигрантами. Это продолжалось до 1962 года, пока он не совершил нечто несвойственное своей натуре (то есть не за деньги) – он умер.

Признаю, будучи рожденным в безопасной богемной среде, я был шокирован, если не напуган, тем, насколько контрастными бывают разные городские районы. Однажды я был загнан на достаточно шаткую ограду одного из домов, окружавших церковь Святой Магдалины в Паддингтоне, не особо страшным, но чересчур мускулистым ямайским парнем. Он пытался продать мне травку. Нас окружили трое проходящих мимо белых парней, которые высказались следующим образом: «Пусть он и хренов изнеженный мажорный голубок, но он белый, поэтому убери от него свои сраные черные лапы». Что-то подсказывало мне, что это был не лучший момент для начала беседы о Высокой викторианской готике. Давно уже нет тех домов вокруг Святой Магдалины. И странно думать, что те в Ноттинг-Хилле и Паддинтоне, что избежали сноса, теперь стоят миллионы фунтов.

ПАСХУ Я ПРОВЕЛ с тетушкой Ви в их итальянской деревне, которая вся была в цвету. Большую часть времени Ви проводила на кухне, откуда периодически слышались громкие ругательства, за которыми следовало активное записывание очередного рецепта. Я потихоньку бренчал на ее голубом пианино, придумывая мелодии для шоу о Барнардо и любуясь на фиолетовую бугенвиллию, которая расцвела на террасе раньше обычного. От Лесли по-прежнему не было вестей, и я начал придумывать сюжет самостоятельно.

Вернувшись в Лондон, я обнаружил следующее письмо:

11 Гюнтер-Грув, Лондон SW10

21 апреля 1965 года


Дорогой Эндрю, Ваш адрес мне дал Десмонд Эллиотт из Arlington Books, который, я надеюсь, также рассказал вам о моем существовании.

Мистер Эллиотт сказал, что вы «ищете того самого сочинителя» слов для ваших песен. И, так как я уже некоторое время пишу поп-песни и особенно люблю сочинять стихи, я был бы рад, если бы вы сочли встречу со мной достойной внимания. Возможно, я не отвечу вашим ожиданиям, но в любом случае мне было бы интересно познакомиться.

Вы можете найти меня вечером по телефону FLA 1822 или днем по WEL 2261 (последний – адрес адвокатской конторы Pettit and Westlake).

В надежде на ответ,

Ваш Тим Райс

Разумеется, я был заинтригован. Я подумал, что не очень удобно звонить ему на работу, поэтому набрал первый номер. В те дни все телефонные номера были с буквенными префиксами – аббревиатурами имен или районов. Их цифирные эквиваленты существуют до сих пор. Например, в Лондоне «235» соответствует «BEL», то есть кварталу БЕЛьгрейвия. У дяди моего одноклассника был такой номер, и он вплоть до своей кончины в нулевых отвечал на звонок: «БЕЛьгрейвия, какой бы номер вы ни набирали». Он также называл аэропорт Хитроу по его названию 1938 года – Лондонская Авиационная Станция, и произносил слово «Альпы» как «Урльпы». Однажды он пожаловался мне, что не смог поехать в свой загородный дом, потому что его компания назначила заседание совета директоров на среду. «Это испортит все выходные!» – возмущался он. Но я отвлекся.

На мой звонок ответил очень приятный молодой человек. Он объяснил, что пишет слова для поп-песен. На самом деле он писал к ним и «трехаккордные мелодии», как он сам выразился. Он учился в парижской Сорбонне, а теперь, в 22 года, работал клерком в адвокатской конторе, и ему было до смерти скучно. С Десмондом Эллиоттом он познакомился, когда предложил ему идею сборника, основанного на поп-чартах. По-видимому, Десмонд отказался от этого опуса (позже Тим возродил идею в виде Книги рекордов Гиннесса британских хитов). Мы договорились встретиться как-нибудь вечером после работы Тима.

Некоторое время я размышлял, как выглядит «тот самый» начинающий поп-поэт с выговором частной школы, учившийся в Сорбонне. Я вообразил себе коренастого парня с бакенбардами в куртке а-ля The Beatles, щеголявшего в бабушкиных очках. В результате я совсем не был готов к тому, кто позвонил в дверь Харрингтон-роуд три дня спустя. Напротив раздолбанного лифта вырисовывался шестифутовый силуэт невероятно худого красавца-блондина. Бабушка, стоявшая за мной, внезапно оказалась необычайно слаба в коленях. Восхищение – возможно правильное слово для моих эмоций от первой встречи с Тимоти Майлзом Биндоном Райсом.

ОЧЕНЬ СКОРО Я ПОНЯЛ, что на самом деле Тим мечтал стать рок-звездой, разбивающей сердца юных дев. Я узнал, что он учился в Лансинг-Колледже в Суссексе, что он родился в 1944 году и был почти на четыре года старше меня, что его отец работал в Hawker Siddeley Aviation, а его мать писала детские книги. С собой он принес диск с песней, которую сам придумал и спел. Очевидно, она интересовала многих, так же, как и Тим, который был бы хорошим сольным ответом дуэту Peter and Gordon. Я задавался вопросом, как черт подери, я могу вписаться в эту историю о неизбежной славе.

В общем, первой песней Тима Райса, которую я услышал, была «That’s My Story». Это была легкая, очень интересная запись, на которой Тим непринужденно пел свою трехаккордную песню, подыгрывая на акустической гитаре. Но мне сразу показалось, что простая, радостная, неприметная мелодия противоречит довольно грустным словам о парне, бросающем подружку. На самом деле это была шарада: это парня бросала девушка. Ключевая фраза была: «That’s my story but, oh Lord, it isn’t true» («Это моя история, но боже мой, это все неправда»). Как бы то ни было, я подумал, что с этой песней Тим станет знаменитостью уже к концу года. Я посчитал необходимым отметить, что я встретил Тима до того, как он прославился, ведь это было действительно так.

Я неуверенно сказал Тиму, что я люблю поп-музыку и рок, но моя настоящая страсть – это мюзиклы. К моему удивлению Тим ответил, что он вырос на музыке, которую слушали его родители, и что ему искренне нравятся песни из театральных постановок. Мне не показалось, что он испытывает непреодолимое влечение к мюзиклам, но по крайне мере он не считал их глупостью, как большинство моих друзей. Не думаю, что тогда мы успели обсудить доктора Барнардо и «Таких, как мы», но после знакомства с моими родителями, которые были полностью очарованы, мы договорились встретиться еще раз.

Мне действительно понравился Тим. У него был лаконичный слог и находчивость, которую я не встречал ни в ком до него. Я познакомил его с школьными друзьями, и они тоже были очарованы им. Особенно геи. В конце концов я рассказал ему в общих чертах об идее Десмонда Элиота с мюзиклом о докторе Барнардо и сыграл ему пару мелодий. Казалось, Тим заинтересовался. Все, что у меня было – сырой конспект сюжета, который я набросал за неимением ничего лучшего, но хоть что-то. Одна мелодия предназначалась двум юным влюбленным кокни, чья сюжетная линия была второстепенной. Вторая была для аукциона в песне. В ней доктор Барнардо после нескольких забавных лотов перебивает все ставки и покупает Edinburgh Castle Gin Palace в лондонском эпицентре нищеты, на Майл-Энд-роуд. Здание он впоследствии превратит в благотворительный центр. Такое вот шоу.

Несколько дней спустя Тим показал мне две песни. Одна была для аукциона, он назвал ее «Going, Going, Gone!». И первым лотом в ней был попугай. Первый куплет моего будущего компаньона звучал так:

Here I have a lovely parrot, sound in wind and limb

I can guarantee that there is nothing wrong with him.

Ну как я мог не улыбнуться? И по сей день только Райсу может прийти в голову вещь, подобная «попугаю, здоровому во всех отношениях». Причудливость и простота слога сразу же покорили меня. Мы сочинили главную сюжетную песню, которая предваряла диалог и отличалась от наших трех самых известных шоу. Песню, предназначавшуюся для второстепенной любовной линии, Тим назвал «Love Is Here». Вот ее первый куплет:

I ain’t got no gifts to bring

It ain’t Paris, it ain’t Springw

No pearls for you to wear

Painters they have missed it too

Writers haven’t got a clue

They can’t see love is here.

Однако Десмонд Эллиотт был не очень доволен, когда я сообщил ему, что Тим будет работать со мной над «Такими, как мы». Он считал, что «тот самый» поп-сочинитель должен заниматься «той самой» поп-лирикой. Но все изменилось, когда я сыграл ему наши песни. И очень скоро Тим тоже попал под крыло Десмонда Эллиотта и его Arlington Books.

НЕСМОТРЯ НА ВСЕ ЭТО, у нас по-прежнему не было даже намека на сценарий от Лесли Томаса. Тим предложил пару вариантов песен, и мы начали работу. Десмонд, тем временем, нашел для нас «продюсера», который на самом деле тоже был книжным издателем, – Эрнеста Хехта из Souvenir Press. Эрнест был ребенком, который попал в Великобританию из нацистской Германии во время операции «Киндертранспорт». Однажды он сказал мне, что главная обязанность издателя перед автором – оставаться платежеспособным. Когда-то он баловался театром, в 1967 году явил миру комика Брайана Рикса в фильме «Uproar in the House». Какими именно знаниями он обладал для продюсирования мюзикла в 1965 году, остается загадкой. Но все это было задумкой Десмонда, так что ему было решать.

Тем временем я нашел музыкального издателям. Во время своих школьных прогулов я встречался с ребятами из Southern Music, американской музыкальной компании с большим портфолио и очень активным лондонским офисом. Вскоре я оказался под опекой генерального директора, парня по имени Боб Кингстон. Боб впоследствии дал мне один из важнейших в моей карьере советов, благодаря которому довольно много людей добились значительного состояния. Он отметил, что я был довольно странным семнадцатилетним подростком с непонятным пристрастием к музыкальному театру – белая ворона среди сверстников, – и что я могу запросто заражать окружающих этим своим увлечением. Так что он заключил с Десмондом сделку на издание мюзикла «Такие, как мы».

Боб был полон энтузиазма относительно нашей зарождающейся постановки, но считал, что нам не хватает убийственной баллады. Он постоянно говорил о новой песне вроде «As Long as He Needs Me». В результате появилась комбинация мелодий (все три с длинными нотами), напоминающая бит упомянутого выше мега хита Лайонела Барта. Доказательством того, что неразумно создавать песни по готовой формуле, служит «How Am I to Know», которая появилась в записи «Таких, как мы» на Сидмонтонском Фестивале много лет спустя. Думаю, ее взяли, потому что мы с Тимом посчитали это лучшей попыткой подражания классике Барта. Но песня была смещена другим потенциальным хитом – «A Man on His Own». И знаете, что? Основой мелодии была «Make Believe Love» (песня, с которой я провалил свою попытку стать поэтом). Боб сказал, что у нас есть взрывной хит, и работа над музыкальным сопровождением была закончена.

Демо-запись была сделана с басом, ударными и очень дряхлым пианистом при участии нескольких сессионных музыкантов и нас с Тимом, исполняющих недостающие партии. Наш доисторический пианист играл только в одном стиле – страйде. Даже баллады в его исполнении походили на кантри. А наш звукорежиссер был, по всей видимости, в полном восторге от новой эхо-машины. Так что демка была далека от нормального звучания. Казалось, что ее записывали глубокой ночью на Пенсильванском вокзале. Тем не менее теперь. Теперь я мог убаюкивать своих друзей первой собственной пластинкой. Безусловно Вест-Энд уже замаячил на горизонте.

Лето 1965 года не было целиком поглощено «Такими, как мы». Вместе с школьными друзьями я путешествовал по Италии и много времени проводил у Ви и Джорджем. Именно тогда я как следует познакомился с другом Ви – кинорежиссером Ронни Нимом. Ронни только что снял Джуди Гарленд в фильме «Я могла бы продолжать петь». Точно так же называлась и главная песня. У нее были не очень удачные слова: «till the cows come home» («после дождичка в четверг» или, буквально, «пока коровы не вернутся домой»). В результате чего в передаче «That Was The Week That Was» показали пародию, в которой исполнительницу атакует стадо диких коров. У меня хватило наглости сыграть Ронни композицию, которую я хотел послать ему во время съемок фильма, но был остановлен Ви. Он сказал, что она звучит немного «академично». Впоследствии она превратилась в песню «I Don’t Know How to Love Him».

Ронни работал оператором у Дэвида Лина на таких классических фильмах как «Большие Надежды». Я был в восторге, когда он рассказал мне, как во время одной из сцен фильма «Я могла бы продолжать петь» Джуди Гарленд без предупреждения отклонилась от сценария и выдала невероятно эмоциональный личный монолог. Ронни испугался, что оператор перестанет снимать этот непредвиденный шедевр, поэтому сам встал на его место. Он взял крупный план, а потом постепенно стал отдалятся, дав Гарленд знак, чтобы она продолжала монолог, глядя прямо в отдаляющийся объектив. Он снял фирменный эпизод Гарленд в достаточно проходном фильме.

Тем же летом я познакомился с родителями Тима. Я только что провалил экзамен по вождению, так что Тим был за рулем родительского довоенного «Остина». Мы ехали в их перестроенный фермерский дом неподалеку от Хэтфилда, примерно в 20 милях к северу от Лондона. Джоан и Хью были очень милыми и задавали мне множество вопросов о моей семье и планах на будущее. Они спрашивали об Оксфорде и я, возможно ошибочно, подумал, что они специально так интересовались университетом в присутствии Тима. Я, конечно же, не рассказал им о роли кота в моих академических успехах.

Есть песни, о которых вы живо помните, когда и где первый раз услышали. Песню Ричарда Роджерса «Something Good» я впервые услышал дома у Джона Гудбоди, одноклассника с говорящей фамилией[7] – он был чемпионом Великобритании по тяжелой атлетике среди юниоров, не самое очевидное достижение для вестминстерского подопечного. Тогда Джон был стажером, но со временем сделал карьеру в газете и стал авторитетным спортивным обозревателем в London Times. Он разделял мою любовь к дуэту The Everly Brothers, и именно в доме его родителей на севере Лондона я появился одним субботним вечером с только что купленной, нераспечатанной пластинкой с песнями из фильма «Звуки музыки». Друзья Джона были немного старше меня, но намного циничнее. Так что они разделяли мнение New York Times, что «Звуки музыки» – «романтическая бессмыслица и сентиментализм».

Не знаю, заметили ли они, что я стал холоднее австрийского лыжного склона во время первого прослушивания изумительной увертюры. Восхитительная модуляция в конце песни «My Favorite Things» стала одним из самых узнаваемых и гениальных произведений Ричарда Роджерса. И она была новой! До этого Роджерс почти пять лет не менял ее. «Something Good» вобрала в себя все лучшее, что было у Роджерса: тритон, как в его «Bali Hai»[8], полутон с ударением на слово «Hai». Я так же живо помню первое прослушивание этой мелодии, как знакомство с альбомом «Sgt. Pepper».

ВРЕМЯ НЕИЗБЕЖНО ПРИБЛИЖАЛОСЬ К ОКТЯБРЮ и моему первому семестру в Оксфорде. Но мои переживания по поводу этой устрашающей перспективы были забыты на фоне очередной маминой домашней драмы. На этот раз она ворвалась ко мне в комнату в четыре часа утра со словами, что с Джоном Лиллом случилось нечто ужасное, и что она чувствует его боль. Позже выяснилось, что он упал со своего мопеда. Возможно, что-то было в маминых разговорах о ее телепатических способностях или, боже упаси, Джон позвонил ей после аварии, а я этого не слышал, потому что спал. Я склонен верить первой версии, потому что мама была богата на ментальные связи. У этого оригинального происшествия было два последствия: я решил, что мне срочно пора покинуть Харрингтон-роуд, а Оксфорд – достаточно неплохой выход; моя мама решила, что Джону Лиллу необходимо переселиться на Харрингтон-роуд, потому что жизнь в Лейтоне подвергает его слишком многим опасностям.

Впрочем, именно Джон одним холодным октябрьским вечером отвез меня в Оксфорд, чтобы я начал свой первый семестр в Колледже Магдалины. Это было одно из тех путешествий, когда хочется, чтобы расстояние между деревнями было чуть больше. Мне сказали, что разумнее всего будет приехать пораньше и заранее узнать, есть ли свободная комната в «Новом Здании». Мне повезло. Однако я был не готов к тому, что меня ожидало. После Харрингтон-роуд моя комната была не просто комнатой. Сейчас ее можно было бы описать как президентский люкс в загородной гостинице: несколько потрепанная, но, как вы уже поняли, я никогда не говорил «нет» увядшему величию.

Новое Здание было построено в 1733 году и, несмотря на то что я был поклонником викторианской готики, у меня не было предубеждений перед массивной, обшитой панелями, гостиной, спальней, кухней и ванной, окна которых выходили на знаменитый луг – дом оленей и Snake’s-head Fritillary[9] (редкого цветка, не хеви-метал группы). Только один минус. Там было достаточно холодно. И не было фортепиано.

За несколько недель до того, как отправиться в колледж, я обсуждал с Десмондом идею поставить наше шоу с одним из Драматических обществ Оксфорда. OUDS (Oxford University Dramatic Society) было основным. Еще существовала the Experimental Theatre Company или ETC. Для семнадцатилетнего первокурсника это была чрезвычайно самонадеянная мысль. Оба общества были хорошо известны в театральных кругах и часто гастролировали за пределами Оксфорда, иногда даже выступали за границей. Десмонд был достаточно сведущим в таких вопросах, но он не осадил мой пыл. Так что я арендовал дребезжащее пианино, тем более, никто в колледже не высказался против. И написал президентам этих двух драматических обществ. Письма, как я помню, получились довольно подобострастными, но с легким намеком на то, что я – будущая легенда Вест-Энда, и им лучше встретиться со мной, пока еще есть такая возможность.

Госпожа удача не замедлила улыбнуться мне уже во время первого ланча в готическом зале Магдалины. Я совершенно случайно сел рядом с первокурсником юридического факультета по имени Дэвид Маркс. Он стремился стать актером. И, как оказалось, обладал незаурядным талантом. После того как он получил все оксфордские театральные награды, он стал президентом OUDS. Меньше, чем через год после нашего знакомства, он дебютировал в роли Розенкранца в первой постановке «Розенкранц и Гильденштерн мертвы» Тома Стоппарда на фестивале Edinburgh Fringe. Однако Дэвид так и не стал профессиональным актером, он выбрал карьеру судебного адвоката, признавшись, что актерство показалось ему слишком монотонным занятием. Также он был человеком, который согласился первым сыграть роль доктора Томаса Джона Барнардо.

Очень скоро я познакомился с руководящими студентами. OUDS было под управлением Боба, теперь сэра Боба Скотта, которому суждено было стать манчестерским повелителем искусств и спорта. Дэвид Вуд возглавлял ETC. Он был успешным актером, писателем и автором песен и именно его ETC казалась наиболее подходящим домом для «Таких, как мы». Мы несколько раз встречались и даже обсуждали, что, поскольку Вуд неплохо поет, он может занять место Дэвида Маркса и сыграть доктора Барнардо. Мы решили, что мюзикл можно показать в Оксфордском театре после летнего семестра 1966 года. Была, однако, небольшая загвоздка. У нас все еще не было сценария. Так как это был проект Десмонда, я не мог предложить ему бросить его звездного романиста Лесли Томаса ради какого-нибудь начинающего оксфордского драматурга.

В общем, «Такие, как мы» был в несколько ином виде, чем гремевшая тогда по всему Оксфорду пьеса. «When Did You Last See My Mother?» была написана студентом второго курса и срежиссирована OUDS, постановка в Лондоне не заставила долго ждать. Автор пьесы стал самым юным драматургом, чья пьеса появилась на сцене Вест-Энда. Его звали Кристофер Хэмптон, он учился в той же школе, что и Тим Райс. И, поговаривали, его работа была отголоском гомосексуального насилия в Лансинг-Колледже. Я никогда не обсуждал эту тему с сэром Тимом, потому что, думаю, едва ли он мог рассказать что-то новое.

Крис был на насколько лет старше меня, но, очевидно, что «Такие, как мы» не мог ждать, пока я присвою звание «самого юного автора Вест-Энда». И, конечно, я его не получил. Впрочем, 25 лет спустя мы с Крисом были удостоены премией «Тони» за «Бульвар Сансет».

Тем временем в оксфордских драматических кругах распространился слух о социально-неприспособленном семнадцатилетнем парнишке, живущем в огромной комнате с видом на луг и, вдобавок ко всему, с пианино. Таким образом, я познакомился с несколькими начинающими сценаристами и авторами песен, некоторые из которых впоследствии построили завидную театральную карьеру. Но очень скоро я убедился, что ни у кого из них не было таких ловких рифм и, что еще важнее, такого оригинального слога, как у Тима. Спустя годы я начал время от времени замечать подобные фигуры речи у Криса Хэмптона. Хотел бы я познакомиться с их преподавателем английского в Лансинг-Колледже.

В 1965 году оставалось еще несколько десятилетий до появления мобильных телефонов, так что единственным способом связи с внешним миром была телефонная будка за домиком привратника, куда вечно выстраивалась огромная очередь. Я стал слишком часто ездить в Лондон – боялся, что Тим забудет о своем юном оксфордском соавторе. Я не умел планировать свое время и старался делать слишком много вещей одновременно. В итоге учитель истории вызвал меня к себе. Он сказал, что семнадцать лет – слишком мало для Оксфорда, и я должен взять академический отпуск на год. Он действительно был очень добр и даже предложил оставить у себя часть моих вещей, если я не смогу забрать их домой. В моей душе сразу же появилось сомнение, как я поставлю «Таких, как мы» в Оксфорде, если сам буду не здесь. Но все мои попытки доказать, что я справляюсь, сталкивались с ответом «Увидимся в следующем октябре».

7

Юношеские оперы, поп-кантаты

Мой непредвиденный академический отпуск означал свободное время вплоть до октября, когда я должен был вернуться в университет. Было ясно, что с моим возвращением в Лондон «Такие, как мы» с малой долей вероятности окажутся летом на сцене Оксфордского Театра. Демо-версия песен была записана. Сценария все еще не существовало. Отец помог мне взять пару уроков в Королевском музыкальном колледже. Я несколько раз ездил в Италию к Ви и Джорджу. И там по приглашению американского владельца Southern Music посетил музыкальный фестиваль в Сан-Ремо, где познакомился с Джином Питни. Я проводил время со старыми школьными друзьями, навещал Дэвида Маркса в Оксфорде, иногда виделся с Тимом, который все еще работал в конторе Pettit and Westlake, с третьей попытки сдал на права, проводил брата в школу и все в таком духе. То есть не такие вещи, которые могли бы заинтересовать читателей и издателя. За исключением одного анекдота, который я уже неоднократно рассказывал в других местах. Единственная проблема в том, что все эти годы я распространял ложные сведения.

История заключается в следующем. В 1966 году я часто посещал магазин на отшибе Фулхэм-Роуд, где продавали дешевые копии последних пластинок, украденных неизвестно где. Рядом с ним был магазин безделушек. Однажды проходя мимо, я увидел в окно замызганный холст, который выглядел, совершенно как «Пылающий июнь» Фредерика Лейтона – наверное, одна из самых известных викторианских картин. Несмотря на то что живопись викторианской эпохи тогда все еще считалась ничего не стоящей, 50 фунтов, которые затребовал продавец, показались мне грошовой ценой (сегодня эта сумма эквивалентна 890 фунтам). Так что я отправился упрашивать бабушку одолжить мне нужную сумму. Когда она узнала, на что нужны деньги, она твердо сказала, что в ее доме нет и не будет места викторианскому мусору.

Раньше я говорил всем, что картина была куплена начинающим арт-дилером Джереми Маасом. Позже он продал ее пуэрториканскому цементному барону по имени Луис А. Ферре, который собирался открыть музей в Понсе, своем родном городе на юге острова. По-видимому, у Ферре было правило – никогда не платить больше 5 тысяч долларов за что-либо. В те дни на эти деньги можно было купить несколько акров викторианских полотен, что и сделал Ферре, приобретя среди прочих такие великолепные картины как, например, шедевр Берна-Джонса «Последний сон короля Артура в Авалоне». Ирония заключается в том, что картины такого важного «эстетического движения», созданные в попытке запечатлеть красоту природы, нашли свое пристанище на острове, с которым эта самая природа обходится так жестоко. Сегодня «Пылающий июнь» считается «Моной Лизой Южного полушария». Картину выставляли в галерее «Тейт» и, черт подери, скажете вы, теперь она стоит миллионы. В общем, бабуля лишила меня шедевра Викторианской эпохи. Я писал и рассказывал об этом десятки лет.

К сожалению, я был неправ. Совсем недавно я узнал, что Джереми Маас купил оригинал картины годами ранее у своего парикмахера. Поэтому, пользуясь возможностью, я приношу извинения за ложь, которую даже увековечил в каталоге Королевской академии искусств. Впрочем, теперь я наслаждаюсь тем фактом, что на самом деле в 1966 году не упустил покупку всей жизни.

ГДЕ-ТО В РАЙОНЕ ПАСХИ Боб Кингстон, глава лондонского отделения Southern Music, пригласил меня к себе в офис. Думаю, я не единственный из тех, кто будет вечно благодарен ему за совет, который он дал мне тогда. Все, от Тима Райса до всех тех, кто заработал кучу денег на наших первых постановках, должны воздвигнуть ему памятник. Без его слов большая часть этой книги была бы совершенно другой, не говоря о моей жизни и, возможно, судьбах других людей. Боб Кингстон был первым, кто рассказал мне о «больших правах». Речь об этом зашла, потому что то ли Десмонд Эллиотт, то ли Эрнест Хехт наконец получили обнадеживающий ответ насчет демо «Таких, как мы» от менеджмента Сэкомба.

Гарри Сэкомб был популярным британским комиком, выделявшимся своим более чем хорошим, совсем немного сдавленным, тенором. Голос привел его к случайным оперным выступлениям и главной партии мистера Пиквика в «Оливере!», авторитетном мюзикле Питера Коу, Шона Кенни и Лайонела Барта, который впервые был показан в Лондоне в середине 1963 года. К ним мы, конечно же, тоже обращались по поводу нашей эпопеи.

Поговорив с воодушевленным Десмондом, Боб решил, что настало время сесть и объяснить, как работает музыкальный бизнес. В те дни прибыль от песен складывалась из трех источников. Первый – продажа записей. Второй – отчисления за воспроизведение на радио, телевидении и в общественных местах. Третьим источником была продажа «бумажной музыки», то есть печатные копии песен. Издатель делил доход от первых двух категорий пополам с сочинителями и делился 10 процентов дохода из третьего источника. Иностранные поступления делились 50 на 50 в зависимости от того, сколько местный издатель перечислил британскому. Разумеется, все крупные издатели создавали свои иностранные фирмы, которые получали большую часть дохода от произведения. В результате чего издатель по факту поучал больше прибыли, чем авторы. Например, английская песня заработала 100 долларов в США. Американский издатель (находящийся во владении британского) забирает половину прибыли, а вторую половину отправляет британскому издателю, который делит сумму пополам с автором. Так, многие сочинители в то время получали лишь четверть от международных поступлений. Такую практику уже давно поставили под сомнение, но в 1966 году это было нормой. Боб объяснил, что эти три источника дохода называются «малыми правами».

Затем Боб объяснил, что есть еще одна категория прав – большие права. Он сказал, что издатели с Tin Pan Alley в большинстве своем не знают, что это такое. Большие права – это роялти, которые появляются, когда драматическое произведение ставится на сцене или экранизируется. Бобу казалось, что это издатели поп-музыки не имеют морального права участвовать в этом доходе. Контракт на «Таких, как мы», который мы с Тимом подписали, был стандартным соглашением, в котором говорилось, что мы передаем абсолютно все права Southern Music. Боб предложил вернуть нам большие права. «Такие, как мы» не заработал и пенни, но совет, который я получил от Боба тем утром безусловно был самым ценным за всю мою карьеру.

В МАЕ НАЧАЛЬСТВО ТИМА в адвокатской конторе сказало ему уничтожить какие-то очень важные юридические документы. К несчастью, он выкинул не те. Этот инцидент поставил под сомнение его карьеру в качестве юриста. Его отец Хью нашел какие-то контакты в электронном гиганте EMI, и в июне Тим присоединился к EMI Records в качестве стажера-менеджера. Почти сразу же он оказался в отделе A&R, отвечающем за поиск артистов, подбор песен и отслеживание их карьерного роста.

В наши дни название EMI мало что значит даже в музыкальном бизнесе. Но в 1966 году корпорация была бесспорным гигантом звукозаписывающей индустрии. Она владела длинным перечнем музыкантов, возглавляемым The Beatles, непревзойденным составом классических музыкантов, огромной производственной базой не только программного обеспечения, но и оборудования для музыкального бизнеса, а также самой известной в мире звукозаписывающей студией «Эбби-Роуд». Сложно поверить, что сегодня эти знаменитые инициалы компании сохранились только в названиях Sony/ATV/EMI Publishing and Virgin/EMI Records. В 2012 году тогдашние владельцы, венчурные капиталисты Terra Firma, позорно ослабли, и прежний гигант превратился в гнома. В результате сложных махинаций японский мастодонт Sony приобрел музыкальное издательство, и звукозаписывающее подразделение было проглочено Universal Music, которая объединила его с лейблом Virgin.

Практически в то же самое время, когда Тим начал работать в EMI, я получил письмо из Магдалины. Оно сразу переходило к делу. Руководство колледжа каким-то образом узнало, что я работаю над мюзиклом. Они желали мне удачи, но надеялись, что я осознаю, что, когда я вернусь к учебе, я должен буду полностью сконцентрироваться на ней, а не на чем-то еще. Если я хочу, я могу обсудить с ними возможность перевода на другой курс, но, если я вернусь, то они ждут от меня подтверждения престижного статуса стипендиата.

Реальность настигла меня. Я думал променять историю на музыку. Мой отец знал доктора Бернарда Роуза, высокоуважаемого руководителя легендарного хора Колледжа Магдалины. Но отец был против того, чтобы я слушал музыкальный курс. Он боялся, что оксфордская программа будет слишком академичной для меня. Так что единственным моим оксфордским будущим была история. Взглянув на вещи реально, я понял, что мне придется взять трехлетний перерыв от музыкального театра или, по крайней мере, от попыток любого профессионального участия.

Тем временем Тим, который был почти на четыре года старше меня и, по понятым причинам, был достаточно амбициозным, начинал работать в креативном отделе всемирно известной звукозаписывающей компании. Даже если он был на низшей ступеньке карьерной лестницы, он уже вошел в нужную дверь. Тим без проблем мог самостоятельно записать хит или сделать это с другим композитором. Он мог легко потерять интерес к своему юному компаньону, которого привлекал только театр, мир далекий от одержимой хит-парадами EMI и разгоряченного «Свингующего Лондона». Кроме того, я понимал, что Оксфорд не сможет предложить мне никого, чьи стихи могли бы сравниться с лирикой Тима.

Вернуться в Оксфорд или уйти? Это было одно из важнейших жизненных решений, и вокруг не было никого, к кому я мог бы обратиться за советом. Родственники указали бы мне на два унылых экзаменационных школьных результата в качестве моих единственных сведений об образовании. У меня была дополнительная музыкальная степень, но я ни в коем случае не был исполнителем, так что тут тоже не было никакой надежда. Почти все, что могли сказать обо мне окружающие, – то, что я писал мелодии, имел странную тягу к мюзиклам и страстно любил архитектуру и историю Средневековья. Я точно знал, что моя семья будет потрясена, если я откажусь от спасательного круга, который бросил мне Колледж.

Я продолжал мучиться. Что, если мюзиклы были лишь несбыточной мечтой? Что, если я не так хорошо в них разбирался? Я знал, что я – не поэт. Так не было бы безумием начинать карьеру там, где моя музыка так сильно зависела от слов и сценариев, над которыми я не имел власти? Что, если автор слов, в данном случае Тим, откажется работать со мной? Что, если он не справится? Большинство мюзиклов с треском проваливались. Так почему мои должна была ждать другая судьба? Это конечно, если бы я когда-нибудь поставил хоть что-то.

Снова и снова я думал о том, что оксфордская степень могла бы мне дать. Я не мог представить карьеру, которая одновременно приносила бы мне и удовольствие, и средства к существованию. Но у моих родителей совсем не было денег; они даже не владели квартирой на Харрингтон-роуд, а снимали ее. И я должен был когда-то начать зарабатывать на жизнь. Но с дипломом или без? И дипломом в какой области? Оксфорд, по крайней мере, отложил бы это сложное решение на три года. Правда, мне пришлось бы как следует взяться за учебу и упорно работать, чтобы получить достойную ученую степень. С другой стороны, я переживал, что занимаю льготное место в колледже, которое куда больше было нужно кому-то более достойному, чем мне, выбранному котом профессора Макфарлейна.

Уверенность была только в одном: как мое решение бросить колледж повлияет на семью. Бабушка Молли будет волноваться еще больше. Ви и Джордж рассвирепеют. Мама, возможно, воспримет новость относительно спокойно. Но я не знал, чего ожидать от отца. Из всей семьи Молли была мне ближе всего. И я точно знал, что моя с каждым днем все более ранимая бабушка воспримет уход их Оксфорда как безумный, самоубийственный шаг. Вызовет ли это ассоциации с гибелью ее сына Аластера? Ведь она переживала за меня так же, как за него. Но что, если я потеряю Тима? Все эти мысли постоянно крутились в моей голове и прочно засели там, как какая-нибудь навязчивая мелодия. Наконец я принял решение. 17 июля 1966 года я написал Томасу Боасе, председателю приемной комиссии Колледжа Магдалины, что я не буду продолжать свое обучение.

Я думал, что мою новость приняли довольно спокойно: несколько кислых мин, немного ворчания; по крайне мере, я хотел в это верить. Позже я с тремя школьными друзьями отправился к Ви и Джорджу. Казалось, они злились на меня, но довольно скоро я вновь экспериментировал с рецептами на великолепной кухне Ви. Только недавно я узнал, что дела обстояли не совсем так, как я себе представлял. Во-первых, мой брат Джулиан уверяет, что он никогда не сталкивался с таким семейным скандалом, какой разразился после того, как я сообщил родителям о своем решении. Во-вторых, среди маминых бумаг я нашел наброски ее автобиографии. Оказалось, я был прав насчет бабушки, приравнивающей мой уход из колледжа к потере Аластера. Мама считала, что я рушу свою жизнь, и была в шоке, что отец не сделал ничего, чтобы остановить меня. Скандал обошел стороной Ви и Джорджа: в 1966 году все еще было сложно и дорого звонить за границу – нужно было заказывать звонок у оператора. Впрочем, они предельно ясно высказали все, что думают обо мне в письмах, которые утаили от меня.

Спустя годы я, по словам мамы, был в шоке, узнав, что отец не только защищал меня, но и поддерживал мое решение. Он утверждал, что за всю свою карьеру преподавателя в музыкальных колледжах не встречал никого, обладающего такой же решимостью добиться цели. И что совершенно неразумно вставать у меня на пути. И сейчас я вспоминаю, что у нас с ним даже был разговор, который служит подтверждением маминых слов. Тогда он сразу сказал, что не поддержит мою попытку поступить в Королевский музыкальный колледж. Его аргумент заключался в том, что «такое образование выбьет из меня музыку». Неплохо, учитывая, что он сам работал там профессором композиции и в добавок возглавлял Лондонский музыкальный колледж.

Кроме того, он считал, что я должен пройти курс оркестровки. Оркестр, по его мнению, предоставлял разнообразнейшую музыкальную палитру при условии, что ты умеешь ей пользоваться. Я был в восторге, когда отец сказал, что позаботится о том, чтобы меня взяли на очно-заочный курс в Гилдхоллскую школу музыки и театра. Я был очарован звуковым разнообразием композиторов вроде Бриттена и тем, как произведения такого романтика как Рихард Штраус могли привести оркестр к диаметрально противоположному звучанию. Помнится, я думал, что изучать основы оркестровки – то же самое, что постигать основы кулинарного искусства. Совсем так же, как Ви научила меня готовить суфле или майонез, теперь я учился претворять свои оркестровые идеи в реальность. Тот курс дал мне многое. И это были единственные занятия, которые я воспринимал всерьез.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ТИМ ОБУСТРАИВАЛСЯ В EMI. Подозреваю, он был слишком занят, чтобы беспокоиться о том, что я там решил. Иногда я задаюсь вопросом, понимал ли он, какую большую роль сыграл в принятии решения. Тот факт, что он работал в самой главной звукозаписывающей компании мира, мог открыть двери для нас обоих, и я был полон энтузиазма воспользоваться этим. Тима определили в отдел Норри Парамора, одного из самых успешных аранжировщиков и продюсеров в EMI.

Норри был вождем добитловской старой гвардии. Он был путеводной звездой легендарной британской поп-звезды Клиффа Ричарда, чья исключительность заключалась в том, что его песни становились хитами номер один на протяжении пяти десятилетий. Норри все еще оставался главной силой британской звукозаписывающей индустрии, несмотря на то что молодые коллеги постепенно настигали его. Так, в середине 1966 года звезда Норри засияла с новой силой. Произошло это потому, что лучшие продюсеры EMI, сытые по горло низкими зарплатами и смехотворными процентами, которые получали за то, что зарабатывали для корпорации миллионы, покинули ее, чтобы создать независимую компанию. Звездам вроде Джорджа Мартина, гуру The Beatles, осточертела такая работа.

Так, старый добрый и надежный Норри оказался в выигрышном положении. И благодаря таким артистами как Синатра и песнями как «My Way» руководителям EMI было даровано прощение за то, что они позволили Джорджу Мартину покинуть компанию.

В общем, Тим оказался в правильное время в правильном месте. Подозреваю, что Норри Парамор, человек старой закалки, видел в очень подкупающей персоне Тима Райса легкий путь в мир современной музыки, которая не была его естественной средой обитания. Более того, Тим писал слова к песням. Очень скоро ему разрешили продюсировать группы, от которых EMI хотела избавиться, но которые обязана была записать по условиям контракта.

Поп-музыка стремительно менялась во второй половине 1960-х. В 1965 был популярен «фьюжн», идея о том, что любой инструмент может сочетаться с чем угодно. Еще в 1964 году Сонни и Шер использовали гобой в песне «I Got You Babe». Пол Маккартни спел песню «Yesterday» под аккомпанемент струнного квартета. В 1967 году альбом Sgt. Pepper пошел еще дальше, включив, по мимо прочего, явный намек на повествовательную структуру. К концу 1968 года даже Rolling Stones записывались с лондонским Хором Баха. Я изучал основы классической оркестровки как раз тогда, когда ее союз с роком набирал все большие обороты.

Летом 1966 года песня Beach Boys «Good Vibrations» положила начало жанру, который породил, наверное, величайший сингл в стиле «фьюжн» – шестиминутную «MacArthur Park» Джимми Уэбба и Ричарда Харриса. Были еще концептуальные синглы. Одним из самых успешных был «Excerpt from «A Teenage Opera»», своего рода мини-опера в сопровождении детского хора. «Teenage Opera» так никогда и не была закончена, но сама идея хорошо отразила дух времени. Ничто из этого не прошло мимо меня.

НЕВОСТРЕБОВАННЫЕ ГРУППЫ, которые Тим должен был гуманно провожать в последний путь, внушали ужас. Все, за одним выдающимся исключением. Им был симпатичный двадцатитрехлетний певец по имени Мюррей Хэд. EMI безуспешно пыталась вывести его на сцену и оставила за этими попытками не одно поле боя. Но теперь он был ни к чему, поэтому Норри дал Тиму задание записать его последний по контракту сингл. Мюррей, впрочем, был выбран на главную роль в фильме Роя Болтинга «В интересном положении», где также сыграли Джон и Хейли Миллс. Пол Маккартни написал музыку, а Мюррей сочинил песню «Someday Soon», которая должна была появиться в фильме. Именно эту песню записывал Тим.

У Мюррея был лиричный тенор, по-настоящему лиричный, но страстный и грубоватый, когда это требовалось. Тим познакомил меня с Мюрреем, который, наверное, подумал, что я довольно странный. Я чувствовал себя не на своем месте и очень стеснялся в его прокуренной квартире. Но мне нравилось, как он подыгрывает себе на гитаре. Особенно меня завораживали его невероятные музыкальный риффы. Они всегда были очень мелодичными и каждый раз новыми. Я разделял мнение Тима, что, учитывая возможности, которые фильм даст Мюррею и его песне, Тим может оказаться продюсером его первого хита. К сожалению, этому не суждено было случиться. Большая часть «Someday Soon» закончила свое существование на полу в монтажной комнате. Но я согласен с Тимом, что Мюррей был исключением.

1967 год начался по-прежнему без сценария «Таких, как мы» от Лесли Томаса, хотя я смутно помню синопсис, который не имел никакого отношения к тому, что мы с Тимом написали. Надежды на театральную постановку испарялись с невиданной скоростью. Я продолжал изучать искусство оркестровки. Мама договорилась об аренде еще одной квартиры на Харрингтон-роуд, чтобы Джон Лилл мог переселиться туда. Справедливости ради, в ней также была достойная комната для моей страдающей прогрессирующим артритом бабушки. Оставалась еще одна свободная комната, которую мама хотела сдать. Я предложил ее Тиму. Он согласился, и одним махом был создан «любовный треугольник», который мог бы посоперничать с чудаками Южного Кенсингтона. Учитывая меня с моим вращающимся столом, Джулиана с его виолончелью и отца с электронным органом за соседней дверью, у слов «богемная рапсодия» появилось новое значние.

В КОНЦЕ ФЕВРАЛЯ я получил письмо от учителя музыки в Colet Court, младшей школе St Paul в Хаммерсмите. Его звали Алан Доггетт. Он преподавал у Джулиана в подготовительных классах Вестминстерской школы и подружился с нашими родителями. Алан был открытым геем, но не любителем маленьких мальчиков, как он всегда демонстративно заявлял. И действительно, Джулиан, который и сам был довольно симпатичным, никогда не слышал о подобных историях в подготовительной школе. Но все же Алан не скрывал, что у него есть взрослый партнер. Он также любил раннюю классическую музыку.

Все это послужило появлению у нас шутки на его счет. Рядом с нами была квартира, чей владелец летом открывал окно, из которого доносились очень изысканные звуки клавесина. Нам было видно достаточно обстановки, чтобы понять, что в квартире живет не регбист. Мы с Джулианом называли подобные места «домами Доггетта».

Алан предложил мне написать для него «поп-кантату». Его хор уже выступил с двумя такими произведениями и даже записал их: «Daniel Jazz» Херберта Чапелла и «Jonah-Man Jazz» Майкла Херда. Их привлекательность заключалась в том, что они рассказывали библейскую историю в форме легкой поп-музыки. Ничего рискованного, просто немного новизны, чтобы заставить родителей улыбнуться, а класс немузыкальных детей усидеть на месте. Слова не были сильной стороной таких произведений. Так что издательство учебной литературы Novello and Co. хорошенько постаралось. Novello издавали церковную музыку отца и подтвердили ему, что «Daniel Jazz» была их бестселлером.

Итак, 5 марта, если старый дневник не обманывает, я встретился с Аланом. Он объяснил, что хочет вещь, которую бы пела вся школа, но с особыми ролями хора и оркестра. В ней могли быть солисты, но, он повторил, было жизненно необходимо, чтобы были задействованы все, даже те, у кого нет слуха. Избегая вопроса, почему он посчитал меня подходящей кандидатурой для сочинения подобной вещи, он предложил мне сборник стихов «Конго» американского поэта Вашела Линдсея в качестве идеального материала для кантаты. Одно из стихотворений вполне подошло бы как слова для песни для Евровидения. Цитирую: «Rattle-rattle, rattle-rattle, / Bing. / Boomlay, boomlay, boom-lay, BOOM»[10].

«Конго» весь состоял из подобных бессмыслиц, основанных на конголезских песнопениях. Так или иначе, я задавался вопросом, будет ли стихотворение звучать правдоподобно в устах белых учеников элитной платной подготовительной школы в Западном Лондоне. Уверен, детям было бы очень весело с этой гремящей чепухой. В общем, я рассказал Тиму о предложении Алана.

Тим почему-то не был в восторге от мысли написать что-то для кучи школьников восьми-тринадцати лет. В год, когда EMI выпустила «Sgt. Pepper», и после наших мечтаний о Вест-Энде такая работа казалась понижением в должности. Но Тим помнил о своих школьных впечатлениях от оперетт Гилберта и Салливана и особенно от остроумной лирики Гилберта. К тому же понятие «поп-кантата» сочеталось с тогдашними музыкальными веяниями. Нам понравилась идея работать без сценария. Хотя не то чтобы у нас когда-нибудь был опыт работы с ним – Лесли Томас так и не написал ничего для покрывшегося пылью мюзикла «Такие, как мы». Так что мы стали набрасывать идеи. Для начала мы определили, что очередная библейская история – это не классно. Может, что-то из английской истории? Не помню, тогда ли появилась шутка о короле Ричарде I и его менестреле Блонделе, с которой мы долго носились впоследствии. Мы просмотрели все книги по истории, что были, но ничто не захватило нас. Идея с Джеймсом Бондом какое-то время была нашим фаворитом, но вскоре и от нее мы отказались, так как решили, что она устарела, и, в любом случае, нам нужен был сюжет.

Спасение пришло в виде «The Wonder Book of Bible Stories»[11]. Такие книги – отличный материал для мюзиклов. Они экономят время на чтение и поиск темы. Сюжеты в них хорошо пересказаны, буквы большие, и еще в них множество картинок, иллюстрирующих ключевые эпизоды. Тим нашел историю об Иосифе и его разноцветных одеждах. Мне понравилась идея. В ней были заложены основные понятия мести и прощения. История могла бы получиться забавной, особенно, если бы Иосиф казался раздражающей занозой, а в итоге оказалось бы, что он вполне себе ничего. И там был Фараон. Я задавался вопросом, что произойдет, если мы будем нагнетать появление Фараона, и в итоге он окажется Элвисом. Плюс ко всему, у истории был хороший конец: Иосиф воссоединился со своей семьей. В этом не было фальши.

Сначала Алан Доггетт сомневался. Ведь это была бы уже третья библейская кантата. Не могли бы мы придумать что-то более оригинальное? Но он растаял, когда одним вечером я сыграл ему две первые песни. Он умилялся речевым оборотам Тима:

And when Joseph tried it on

He knew his sheepskin days were gone

His astounding clothing took the biscuit

Quite the smoothest person in the district[12]

Именно использование разговорной лексики делало песни из «Иосифа» такими замечательными. Шел 1967 год, мы сочиняли «поп-кантату», и мало кого волновало, были ли рифмы идеальными. Убежденный холостяк, Алан растаял еще сильнее, когда я познакомил его с Тимом. Вскоре «Иосиф» был запланирован на конец весеннего семестра 1968 года. Мы начали работу над произведением, которое дало старт нашей карьере.

8

Элвис с меллотроном и бубнами

Начиная с Пасхи 1967 года наша поп-кантата неторопливо разгоралась на втором плане, в то время как «Такие, как мы» по-прежнему находились в глубокой заморозке. Мы с Тимом начали сочинять поп-песни. Первым коммерческим произведением Райса/Ллойда Уэббера стала «Down Thru’ Summer». Исполнительницей была Росс Ханнаман, а продюсером-аранжировщиком Майк Леандер, который работал над «She’s Leaving Home» для The Beatles. Росс была участницей конкурса «Девушка года 1967» в газете London Evening Standard. То были дни, когда подобные мероприятия только начинали считаться неполиткорректными. Из досье Росс мы узнали, что она поет. Тим спросил у своего начальства, может ли он подписать с ней контракт, если она станет победительницей конкурса. Удивительно, но они ответили согласием. Так что мы пошли в клуб послушать, как она поет. Перед нами предстала очень симпатичная девушка-подросток с хорошим голосом для исполнения фолка, очень напоминавшая Марианну Фейтфулл. Тим сразу же влюбился в нее, но у нее было два парня-менеджера, с одним из которых она встречалась. Так что Тим временно отступил.

За любимую «девушку года» можно было голосовать сколько душе угодно, заполняя бланки из Evening Standard. Вероятно, это был маркетинговый ход, чтобы продать как можно больше газет родным и близким участниц. Тим и один из менеджеров Росс нашли уйму нераспроданных выпусков, которые подлежали утилизации, и проголосовали должным образом. В результате ее победа была так очевидно несправедливой, что Ангусу Макгиллу, остроумному бывалому журналисту с Флит-Стрит, который организовал конкурс, пришлось объявить Росс дополнительной победительницей. Он не мог дисквалифицировать ее, потому что в правилах говорилось, что голосовать можно столько, сколько пожелаешь. А организаторы даже не думали о том, что кто-то может захватить тысячи непроданных газет на заводе по переработке. На самом деле Ангус был изумлен. Едва ли этот конкурс кто-то воспринимал серьезно, и ему понравилась идея, что одна из победительниц может стать поп-звездой. Меня познакомили с Ангусом, и вскоре мы стали настоящими друзьями. Я часто бывал у него в гостях в квартире рядом с Риджентс-парком, откуда мы ездили в его магазин Knobs and Knockers, где продавали именно то, что было написано на ценнике.

Мелодия, которую я написал для Росс, была предназначена для ее легкого сопрано. Печальной фолк-балладе, которая играла у меня в голове, нужно было лишь сопровождение акустической гитары и небольшой струнной группы. Тип придумал довольно простые хипповские слова. «Down thru’ summer you would stay here and be mine»[13]. В конце концов это было «Лето любви». Записывались мы не на «Эбби-Роуд», а в студии «Олимпик», любимой студии Rolling Stones, где в те дни были лучшие в Лондоне условия для работы с оркестром. Едва ли в то утро я понимал, какую роль «Олимпик» сыграет в моей жизни. К несчастью, восприятие моей мелодии Майком Леандером разительно отличалось от моего собственного. Вместо акустической гитары и камерной струнной группы Майк переработал песню для тяжелой электронной ритм-секции и убойного барабанщика, чья небрежная игра была настолько громкой, что заглушала весь оркестр. Ничто не могло более расходиться с тем, как я слышал свою песню, чем этот кошмар. Так что я безутешно сидел в углу студии.

Я полагал, что вторая сторона пластинки, своего рода перезапуск песни «SemiDetached Suburban Mr James» под названием «I’ll Give All My Love to Southend», будет намного лучше, хоть мы с Тимом и рассчитывали на бит-группу, а не на приятное девчачье фолк-сопрано. Мне всегда нравилась мелодия «Down Thru’ Summer», и позже я использовал ее в середине песни «Buenos Aires» в «Эвите». Во втором акте, когда музыка сопровождает предчувствие Эвиты о ее смертельном заболевании, аранжировка звучит именно так, как я хотел слышал песню Росс.

Ангус организовал множество рекламных мероприятий для нас с Тимом и победительниц конкурса: от посещения ипподрома Royal Ascot до ночи в только открывшемся клубе Марка Бирли Annabel’s. Возможно, это пошло на пользу газете, но едва ли помогло нашему синглу снискать расположение аудитории. Невероятно, что Тим решил, будто у нас получится второй раз. Новая песня называлась «1969» и была о человеке со странными предчувствиями. На этот раз я лишь частично написал музыку, потому что мы решили использовать «К Элизе» Бетховена. Я добавил то, что, по моему мнению, было достаточно взрывным припевом и связкой с зловеще понижающимся тритоном. В этот раз аранжировкой занимался бывший барабанщик Shadows Тони Мехен, и она оказалась довольно близка к моему замыслу. По крайней мере я не боюсь ее переслушивать. На второй стороне была песня «Probably on Thursday» с действительно прекрасным задумчивым текстом. Хотя она, как и другие песни Тима, не отличалась особым позитивом: «You’re going to leave me, possibly on Wednesday, / Probably on Thursday»[14]. Двадцать лет спустя я заменил мелодию и записал песню с Сарой Брайтман.

Тем же летом мы сочинили песню для «Иосифа», которая, как мы считали, могла стать поп-хитом. Песни, появившиеся во время «Лета любви» казались мрачноватыми – будь то легендарный синти-поп альбом Moody Blues «Days of Future Passed» или любой из хитов Донована. Наша песня называлась «Any Dream Will Do», и ее слова не были исключением. Но об этом позже.

ШАБЛОННЫЙ ПЕРСОНАЖ В ПОПУЛЯРНЫХ ФИЛЬМАХ – это секретарь, занимающийся входящей почтой в звукозаписывающих компаниях. Неизменно этот персонаж приносит записи высшему руководству и отказывается уходить, пока кто-нибудь не послушает группы, которые он откопал. Только чтобы выгнать его, менеджеры неохотно включают одну из записей. Группа в итоге оказывается хорошим ответом Второму Пришествию.

В EMI тоже был такой человек. Его звали Мартин Уилкокс. Не знаю, добирался ли он когда-нибудь до топ-менеджеров, но он дошел до Тима Райса. Группа, которую он впаривал, носила подходящее психоделическое название – Tales of Justine. Ее движущей силой был подросток Дэвид Долтри, конечно же заявлявший, что он – дальний родственник Роджера Долтри из группы The Who. Никаких доказательств этого я так никогда и не увидел. Он жил в вальяжном и скучном пригороде, в Поттерс Баре в Хартфордшире, не так далеко от родителей Тима. Возможно, песни с названиями вроде «Albert (A Pet Sunflower)»[15] составляли план побега из унылого городка. У Дэвида был приятный музыкальный голос, и он был знаком с группой Mixed Bag, которая делала хорошие каверы на хиты того времени.

Тиму удалось заставить EMI подписать контракт с Tales of Justine. «Albert (A Pet Sunflower)» должна была стать первым синглом, и Тим договорился, что я аранжирую ее. «Альберт» был должником британского мюзик-холла, так что я втиснул духовой оркестр в стиле «Sgt. Peppery» в начало записи, что было довольно забавным. Мы все думали, что это достаточно оригинально, чтобы стать популярным. Мы с Тимом даже подписали контракт с группой в качестве менеджеров, назвавшись Antim Management. Они дополнили наш небольшой список, состоящий из одной единственной Росс Ханнаман, которая бросила свою предыдущую команду (возможно, потому что у нее была небольшая интрижка с Тимом). К сожалению, ее сотрудничество с Antim продолжалось недолго. Она сошлась с Марком Виртзем – автором «Excerpt from ‘A Teenage Opera», который не замедлил сообщить в пресс-релизе, что скоро мир услышит новую Росс Ханнаман. По факту мы не услышали ничего. Росс и Марк поженились, и спустя два года разошлись.

Впрочем, Antim Management невозмутимо восприняли разрыв с Росс. Будучи передовыми представителями своих клиентов, мы разработали и напечатали психоделические конверты для пластинки «Albert». Целую ночь мы складывали пробные экземпляры в эти конверты. В EMI никогда не делали специальные обложки для синглов. И идея заключалась в том, что, увидев наши конверты, радио продюсеры и журналисты могут подумать, что EMI по полной вложилась в этот релиз.

К сожалению, глава отдела продвижения в EMI, тридцатилетний Рой Фезерстоун, был далеко не в восторге от нашего проекта, как и британская публика. Продажи были нулевые. Рой страшно отчитал Тима. Поэтому я был в ужасе, когда бабушка сказала, что звонил мистер Фезерстоун и просил передать, что хочет встретиться со мной в офисе. Я был совершенно не готов увидеть улыбающегося Роя и получить предложение выпить чашечку кофе, когда спустя две недели, трясясь всем телом, зашел в его кабинет. Тим записал несколько песен с Дэвидом Долтри, а я обработал их. Мистер Фезерстоун сказал, что песни ничего, но вот аранжировки – нечто потрясающее, особенно одна под названием «Pathway», в которой я экспериментировал со всеми видами эффектов. Он хотел помочь мне получить еще пару песен для аранжировок. То был первый раз, когда кто-то в звукозаписывающей компании заметил мою музыку, пусть даже это были всего лишь оркестровки. Момент был как нельзя лучше, потому что Тим только что сообщил мне новость, которая ударила меня, как обухом по голове.

Норри Парамор объявил, что, как раньше сделали Джордж Мартин и другие топ-продюсеры EMI, он тоже покидает компанию, чтобы основать свою собственную. Он позвал Тима в качестве своего ключевого сотрудника. Отказаться от такого предложения было невозможно. Но было ясно, что, несмотря на все намеки Тима, Норри не был готов брать меня на работу. Более того, он нанял другого выпускника Вестминстера, Ника Ингмана, на должность аранжировщика и композитора. Вместе с Тимом он должен был сочинять песни для вторых сторон пластинок и все такое. По иронии судьбы, Ник был солистом группы, которая исполняла «Make Believe Love» на моем концерте в честь дуэта Peter and Gordon.

Тревога не оставляла меня. Тиму исполнилось двадцать три, у него была работа с реальными перспективами и пропуском в мир музыки. Мне же было девятнадцать, у меня был мюзикл без каких-либо надежд на постановку, а еще я бросил Оксфорд ради работы с Тимом. Хотя бы Рой Фезерстоун протянул мне руку помощи. И, на самом деле, у меня сложились хорошие отношения с Роем, но это было десять лет спустя. А пока моим единственным достижением был пятничный школьный концерт.

Пятница 1 марта 1968 года была серым, тусклым, пасмурным днем, но не слишком холодным для этого времени года. Где-то в два часа дня шумная компания примерно из двухсот родителей, в основном матерей, так как это был будний день, собралась на входе в школу Colet Court без каких-либо особых ожиданий. Все разговоры были сосредоточены на надежде, что этот заключительный концерт «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов» окажется не слишком долгим, чтобы успеть доехать домой до часа пик. Одна молодая мама сообщила, что Джонни Кэш в этот самый момент женится на Джун Картер. В общем, устроившись на неудобных школьных стульях, родители были поражены тем, что увидели на сцене.

Ллойд Уэббер и Райс задействовали в представлении всех музыкантов Antim Management. Посереди сцены стояла кавер-группа Mixed Bag из Поттерс Бара со своими собственными установкой и усилителями. За микрофоном был ни много ни мало звездный вокалист и композитор Давид Долтри. Также на сцене стояло громоздкое хитроумное устройство, напоминающее электронный орган, которое стоило школе уйму денег и называлось меллотрон. Этот давно вымерший динозавр был предшественником синтезатора, его очень любила группа Moody Blues. У меллотрона не было собственного звучания, он генерировал звук, воспроизводя множество магнитофонных лент. Далее сплоченными рядами сидел школьный оркестр, дополненный несколькими студентами из разных музыкальных колледжей. За всем этим стояли две группы мальчиков: первая – достаточно сильных хор из тридцати человек, вторая – около трехсот детей, которые не умели петь или у которых отсутствовал музыкальный слух или и то, и другое вместе. Некоторые из них держали в руках бубны. За кулисами Тим готовился к выходу Элвиса в качестве Фараона. Короче говоря, родители озадаченно перешептывались и поглядывали на часы, надеясь, что все это выйдет из строя и пораньше закончится.

Директор школы, обходительный консервативный парень по имени Генри Коллинс, поднялся на сцену и выступил с краткой речью, в которой подчеркнул свою непринадлежность к представлению. Затем он представил зрителям Алана Догетта, которого, если что-то пойдет не так, можно обвинить во всех бедах и не ждать в понедельник в школе. Алан выпрыгнул на сцену, одетый в элегантный галстук-бабочку, взмахнул дирижерской палочкой, и мы начали.

КОНЦЕРТ ВЗОРВАЛ ЗАЛ. Мамочки напрочь забыли о пробках и практически требовали исполнить на бис всю 22-минутную кантату. Всем понравился Тим в роли Фараона, стилизованного под Элвиса, но и сама постановка получила оглушительный успех. Некоторые мамы просили показать шоу еще раз, чтобы их вторые половинки тоже могли увидеть его. Для справки, вот очень краткий пересказ того, что мы показали.

У Иакова было две жены и двенадцать сыновей. Иосиф был его любимчиком и сновидцем, который раздражал своих братьев заявлениями, что в будущем он возвысится над ними. Последней каплей было то, что Иаков подарил Иосифу разноцветный плащ. Братья задумали убить его. Они заманили его в пустыню, где встретили странствующих измаильтян. Неожиданный приступ раскаяния и жажда наживы заставили братьев продать Иосифа в качестве раба. Они испачкали его плащ в козлиной крови и рассказали безутешному отцу, что его любимец был убит в сражении. Иосиф же попал в тюрьму, видимо, как нелегальный иммигрант, где спел балладу «Close every door». Его интерпретация снов сокамерников привлекла внимание Фараона, который мучился ночными кошмарами.

Иосиф рассказал, что эти сны предвещают семь лет изобилия, за которыми последует семь лет голода. Фараон назначил Иосифа ответственным за распределение запасов в период голода. Спустя время его голодные братья пришли в Египет, моля о еде. Они не узнали брата, зато Иосиф узнал их и подверг испытаниям: он подсунул чашу Вениамину, самому младшему, а затем обвинил его в краже. Братья пытались защитить его, предлагая наказать любого другого из них. Поняв, что теперь они стали добропорядочными людьми, Иосиф открывает своим пораженным родственникам, кто он есть на самом деле. Иаков пребывает в Египет, чтобы воссоединиться с сыном, которого оплакивал. Счастливый конец понравился всем.

В этой простой примитивной истории было все. Тим сделал гениальный выбор. Я не сразу понял это. Но в своих попытках написать музыку, которая не заставит юных исполнителей скучать, я невольно создал то, что стало моей визитной карточкой: мюзикл с отсутствием или минимумом диалогов, в котором структура музыки, ее сочетания, ритмы и тактовые размеры не просто составляли мелодию, но были залогом успеха шоу. Ничто в «Иосифе» не было случайным. Я писал его инстинктивно, потому что у меня не было никакого опыта. Но отсутствие диалогов делало меня ведущим человеком в этой истории. Как только мы с Тимом договорились насчет основных элементов сюжета и спланировали, когда должны звучать ключевые песни, задача контролировать ритм пьесы легла на мои плечи. Конечно, непесенные диалоги могут быть бесценными – во многих случаях это лучший способ выразить весь драматизм происходящего, – но мне больше нравятся мои полностью музыкальные шоу.

Именно характер Иосифа позволил нам переработать историю для музыкальной постановки с самыми разными стилями. У главной сюжетной линии был свой немного наивный музыкальный стиль и, прежде всего, эмоциональный центр. Единственной компиляцией в той первой версии была «Song of the King», которая превращала Фараона в Элвиса. Должен признаться, это была моя идея. Мне казалось, нужно добавить что-то забавное и легкое после песни Иосифа «Close Every Door», в которой он пел, что сыны Израиля никогда не бывают одиноки – это был главный посыл пьесы. Удивительно, но название тоже придумал я, впрочем, оно мало отличалось от оригинала. Оно было вдохновлено синглом Алана Прайса «Simon Smith and His Amazing Dancing Bear». Я добавил слово «разноцветный», которое сочеталось как с «плащом», так и со «снами», что безусловно отвечало духу 1960-х.

После концерта последовало незамедлительное предложение о публикации. В тайне от нас с Тимом Алан Доггетт пригласил на выступление ребят из Novello and Co., ведущего издательства классической музыки, которое очень успешно вышло на рынок с «The Daniel Jazz». Оно также выпустило многие из церковных произведений моего отца, и я задаюсь вопросом, был ли он замешан в том, что представители Novello’s отказались от пятничного вечера ради нашего шоу. В любом случае, они хотели подписать контракт на «Иосифа» здесь и сейчас. Мы направили их к Десмонду Эллиотту.

ДЕСМОНД НЕ ВЫКАЗАЛ никакого интереса к нашей поп-кантате. Откровенно говоря, он относился пренебрежительно ко всему, что я делал. Долгое время его внимание было захвачено школьным другом Тима Адамом Диментом. Адам написал несколько романов в стиле Джеймса Бонда с такими названиями как «The Dolly Dolly Spy» и «The Bang Bang Birds» с довольно похожим на Остина Пауэрса героем. Десмонд уговорил своего подопечного отрастить волосы и устроил в издательстве Michael Joseph такую шумиху по поводу него, что Адам получил огромный аванс. Издатели переодели его в мода и таскали на все англоязычные разговорные телешоу. Надписи на лондонских автобусах гласили: «Если вы не можете читать Адама Димента, просто любите его». Адам довольно быстро сколотил состояние и стал знаменитостью.

Неудивительно, что, имея под рукой такого юного симпатичного популярного автора собственного производства, Десмонд потерял свой энтузиазм относительно меня. Так что он договорился с Novello’s об авансе в 100 футов для нас с Тимом (по теперешним меркам – 1670 фунтов), что составляло крохи того, что он зарабатывал на Адаме. И сказал мне незамедлительно отдать контракт на подпись отцу (в 1968 году официальным возрастом для заключения сделок был 21 год). К счастью, совет Боба Кингстона эхом отозвался в моей голове, и я добавил в контракт слова «кроме больших прав».

Взрыв, произошедший затем в офисе Десмонда, можно было услышать в нескольких кварталах от него. Как я могу быть настолько глупым, чтобы поставить под угрозу эту сделку? Я просто тратил его время. Во всяком случае, большие права никогда не будут относиться к двадцатиминутной поп-кантате. Никто никогда не поставит ее в театре. Он закончил свою гневную тираду в письме моему отцу словами «всему есть предел». Тим не участвовал в сражении, наслаждаясь сценой в стороне. Я стоял на своем. Я утверждал, что Novello’s не будут беспокоиться о больших правах, раз их никогда и не будет, так что формулировку вполне можно оставить. На всякий случай. И я был прав: Novello’s даже ничего не сказали. Контракт был подписан без передачи больших прав. Наши с Десмондом отношения резко поменялись.

Просьбы зрителей показать «Иосифа» еще раз были достаточным поводом для меня, Тима и Алана, чтобы серьезно отнестись к делу. Проблема была в площадке. Тут настал черед моего отца вступить в игру. Он предложил показать шоу в Central Hall в Ветминстере после воскресной службы в половину седьмого. Но и это было не так просто. Во-первых, в Central Hall около трех тысяч мест. Сможем ли мы привлечь столько людей? Во-вторых, «Иосиф» длился всего 22 минуты. Нужно было показать еще что-то. И уже тут помогла мама. Первая часть концерта могла быть классической. Джулиан мог бы немного сыграть, затем отец с органом и в заключении первого акта – Джон Лилл. Грандиозное событие было намечено на 12 мая. В этом есть странное совпадение: вечером 12 мая три года спустя состоялся и первый показ рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» в Питтсбурге.

Репетиции едва ли прошли нормально. Огромное пустое пространство Central Hall поглощало Mixed Bag, и я переживал, что без приличной звукоусиливающей системы Дэвида Долтри просто не будет слышно. Алан Доггетт никогда не выступал на площадке таких размеров, и у него не было нужного опыта. Я так волновался, что хотел отменить представление, а беспечный подход Тима доводил меня еще больше. Мне стало казаться, что постановка безвкусная, и я боялся, что все это слишком непрофессионально для показа на публике.

Мне не нужно было так переживать. Несмотря на то что классическое первое отделение было слишком затянуто, задор «Иосифа» и заразительный энтузиазм его юных исполнителей преодолели все препятствия и завоевали сердца зрителей. И, невзирая на позднее время, было несколько горячо принятых выходов на бис, что предвещало дальнейшую судьбу «Иосифа». Даже Десмонд Эллиотт наконец проявил некоторую заинтересованность, впрочем, не думаю, что он видел будущее постановки вне школьных стен. Кое-что мы изменили. В попытке пойти по стопам «Excerpt from ”A Teenage Opera“», которая прошлым летом добилась невероятного успеха, мы удлинили сцену, в которой Фараон делает Иосифа своей правой рукой. Мы также добавили «подростковую оперу» – передвигавшийся детский хор «Joseph how can we ever say all that we want to about you»[16]. Эта строчка стала одной из центральных тем тогдашнего «Иосифа», хоть нам вскоре и пришлось переработать всю партию.

Однако подобные мысли были в тысячах миллионов миль от нас после оглушительной реакции на выступление. Я хотел, чтобы тот вечер длился вечно. Будет ли когда-нибудь другое представление, подобное «Иосифу»?

9

О чем бы ни мечтал

Утром 13 мая я проснулся от треска радио, сообщавшего, что в Париже происходят массовые протесты студентов, что они вспыхивают по всей Франции и уже угрожают Ницце. Новости обеспокоили меня, потому что я уже представлял себе пост-иосифскую холодную индейку, покупая билеты на дешевый рейс до Ви с Джорджем. Но самый ближайший к ним аэропорт, увы, находился на Лазурном берегу Ниццы. Во время ланча я получил телеграмму от Ви, в которой она писала, что аэропорт перекрыт. Так что мне пришлось попрощаться с мыслями о Ницце.

Я договорился об ужине с школьным другом Дэвидом Харрингтоном. Он всегда умел подбодрить. Между прочим, Дэвид – отец звезды «Игры Престолов» Кита Харрингтона. Дэвид, как и я, любит вкусно поесть.

Один из самых больших мифов, которые распространяют сейчас авторы кулинарных книг, – это то, что Лондон был гастрономической пустыней до их появления. Как метко отметила бы моя тетя Ви, это ерунда на постном масле. Британия может и не славилась первоклассной кухней, но и в ней было множество хороших ресторанов. Одним из них было место, которое украсило наш с Дэвидом вечер. Оно называлось Carlo’s Place и находилось на Фулхэм-Роуд рядом с газетным киоском, в котором за полцены продавались рекламные экземпляры последних музыкальных релизов. Обстановка ресторана – открытые трубы и кирпичная кладка – казалась бы невероятно модной в сегодняшнем нью-йоркском Митпэкинге. А за маринованные голубиные грудки можно было отдать душу. Carlo’s Place было особенным местом для меня. Именно здесь год спустя я написал на бумажной салфетке то, что стало ключевой темой «Иисуса Христоса – суперзвезды».

Было даже хорошо, что я договорился встретиться с Дэвидом. Тем утром в Times Educational Supplement появилась рецензия на «Иосифа». После нескольких неоправданных колкостей в сторону игры моего отца в первом отделении, достойном вагнеровской длины, рецензия переходила к тому, что «Иосиф» – довольно приятное представление, но ни одну из песен нельзя считать чем-то выдающимся, «тип христианского поп-крестового похода», кроме того, ритм чересчур зависел от «неустойчивого размера 4/4». Я довольно сильно расстроился, потому что особенно гордился, что момент, когда Иосиф обвиняет брата в краже, написан в размере 7/8. Я утешал себя тем, что, возможно, сочетание Mixed Bag и акустики в Central Hall ввело в заблуждение обозревателя Меерена Боуэна. Но больше всего меня зацепило, что в итоге он изрек слабую похвалу, мол «Иосиф» послужил «достаточным» доказательством, что однажды я «стану успешным композитором или аранжировщиком».

Черт подери, парень, я хотел быть им прямо сейчас. Если бы я остался в Оксфорде, я бы стал очень перспективным выпускником уже этим летом! В любом случае, ужин с Дэвидом немного приободрил меня, и я отправился в Брайтон побродить вокруг викторианских церквей и забыть о своих напастях. Пожалуй, я предавался размышлениям в феноменальном кирпичном нефе (намного выше даже Вестминстерского Аббатства) всемирно известного викторианского шедевра, в церкви Святого Варфоломея, когда на меня снизошла мысль, что я должен связаться с Роем Фезерстоуном из EMI и, вооружившись предсказанием мистера Боуэна, напомнить ему о том, что он говорил о моих аранжировках песен Дэвида Долтри.

В воскресенье события приняли, прямо скажем, неожиданный поворот. В Sunday Times под довольно безвкусным заголовком «Pop Goes Joseph» вышла рецензия, о которой дебютант может только мечтать. Единственным замечанием поп/рок критика Дерека Джевелла было, что «энергия, треск и запал» «Иосифа» пронеслись слишком быстро. Где же был Тим? Видел ли он эту статью? Он сказал, что отправится на «приватный» уик-энд, с, полагаю, той или иной спутницей. Я не мог дождаться возвращения в Лондон, чтобы найти Алана Доггета и купить ему выпить. В конце концов Тим нашел меня на Харригтон-Корт. Я заметил перемену в его всегда спокойном расслабленном поведении. Тим был в восторге. Нас восприняли как прорыв в мире поп-музыки! Без ущерба для нас обоих, погребенный в самом конце обзора, был не то, чтобы очень лестный отзыв о новинках Клиффа Ричарда, звездного артиста Норри Парамора.

На следующий день началось движение. По всей видимости, раздраженный неудачей Клиффа Ричарда и понимающий, что было бы неплохо ассоциироваться с «прорывом в мире поп-музыки», особенно, когда это прорыв произошел у тебя под носом, живая легенда Норри Парамор решил заняться «Иосифом». Вскоре он получил предложение записать альбом с «Иосифом» от Decca Records. И это не все! Decca хотели, чтобы в записи участвовали наши первые, и пока единственные, исполнители. Это были прекрасные новости, хоть мы и подумали, что, скорее всего, знаменитые артисты стоили бы Норри и Decca гораздо больше.

Но не обошлось без проблем. Во-первых, «Иосиф» был слишком коротким для двух сторон пластинки. Во-вторых, Норри хотел выпустить ее сам, то есть забрать большую часть нашего потенциального дохода. У нас уже был контракт на издание «Иосифа» с Novello’s, настоящим традиционным издательством. У Норри же несколько лет назад был не самый лучший период: на телешоу «That Was The Week That Was» немилосердно предположили, что не только профессионализм служит причиной того, что композиции Норри «случайно» появляются на оборотных сторонах пластинок топовых исполнителей EMI.

Брат Норри Алан возглавлял так называемое издательство Paramor. В тайне от меня он уже успел связаться с Novello’s по поводу участия в сделке. Novello’s, консервативные издатели классической музыки, подписали контракт на «Иосифа» со стандартными условиями, а не грабительскими «50 процентами суммы, за которую издатель решает отчитаться», которые были обычным делом в мире поп-музыки. И, конечно же, спасибо Бобу Кингстону и не спасибо Десмонду Эллотту за то, что мы не отдали большие права. Для включения в сделку Норри Алан Парамор предложил перезаключить контракт на стандартных для поп-музыки условиях, включавших большие права. Нет контракта – нет Decca Records. Разумеется, это был шантаж. Более того, Тим зависел от Норри и не мог пойти против него. То, что произошло дальше, было моим первым разом в образе плохого парня во время переговоров. Но это было лишь попыткой защитить нас обоих от втягивания в откровенно несправедливую сделку. Не сомневаюсь, что все мысли Норри о том, чтобы взять меня под крыло, без следа улетучились после той моей схватки с его братом-издателем.

Я подчеркнул, что Тим был сотрудником Норри с гарантированным доходом, а у меня не было такой поддержки. Так почему я – да и Тим тоже – должен отдавать свой потенциальный заработок Норри, который не имел никакого отношения к работе над проектом? Алан был в ярости. Он думал, что легко облапошит меня. Очевидно, Парморы угрожали по тому же принципу «нет сделки – нет сценария записи» и ничего не смыслящему в таких делах классическому издателю Novello’s. В итоге Алан предложил поднять долю издателя до 40, а не до стандартных грабительских 50 процентов. Но большие права должны были быть переданы им. Я воспротивился этому.

На следующей встрече тет-а-тет Алан сказал мне, что я – неблагодарный склочный выскочка, и предложил мне оставить большие права при себе, но при этом пойти на то, чтобы отдавать ему 20 процентов от дохода с них. Или попрощаться с записью. Я был не в той позиции, чтобы продолжать спор. К тому же мне все ещё не верилось, что 22-минутная школьная кантата когда-нибудь появится на сцене театра или в кино. Та встреча терзает меня до сих пор. Но я хотя бы отвоевал 80 процентов дохода от театральных и кинопостановок, а не 50[17].

Решив вопрос с изданием, мы приступили к следующей задаче – растянуть «Иосифа» на сорок минут. Это было просто. Большинство песен были специально были слишком короткими, чтобы дети не заскучали. Их нужно было дописывать в любом случае. Но мы добавили две новые песни. В школьной версии мы опустили историю о египетском богаче Потифаре, чья жена возжелала Иосифа. У новой песни «Потифар» были типичные райсовские слова:

Potiphar had very few cares

He was one of Egypt’s millionaires

Having made a fortune buying shares

In pyramids[18].

Вторая, «Go Go Go Joseph», была архитепичной песней шестидесятых, в которой рассказывалась история о том, как, будучи в заключении, Иосиф истолковывал в сны. Сейчас на этой песне заканчивается первое отделение в театральных постановках, и вот этого мы точно не ожидали, когда сочиняли ее.

Норри Парамор желал быть в курсе всего, что я делаю с инструментовками, так что я часто работал в его офисе. Мои отношения с этим замечательным человеком стали еще хуже, когда после премьеры «Кабаре» он высказал мнение, что в мюзикле не было ни одного хита, и вообще это довольно среднее шоу. Я был на предварительном показе, и, если исключить второстепенную сюжетную линию с песней про ананасы, это была великолепная постановка Хала Принса с невероятными Джуди Денч, Салли Боулз и Барри Денненом. Так что я сказал Норри, что считаю это лучшим, что я видел на лондонской сцене со времен Марии Каллас в «Тоске». Пусть это и совершенно абсурдное сравнение яблок и апельсинов, «Кабаре» открыло мне глаза на способ постановки без перерывов, что укрепило мою уверенность в том, что мюзиклы могут обойтись без разговорных частей.

Несмотря на разногласия относительно «Кабаре» Нории казался удовлетворенным моими аранжировками, и запись в Decca получила зеленый свет. Однако была небольшая загвоздка. Мы получили письмо от компании Technicolor, которая требовала убрать их имя из названия мюзикла, так как мы нарушаем права на товарный знак[19]. Я ответил им, что мы согласны, так как только что заключили сделку с Eastmancolor, чьи представители заинтересованы в том, чтобы их ассоциировали с успешной современной постановкой. Практически сразу же мы получили ответ, что можем использовать слово «technicolor», если будем писать его правильно: обычно британцы пишут это слово с «u».

Написание инструментовки чем-то похоже на создание картины: у вас в голове тоже есть бесконечная палитра с музыкальными цветами. Но различие в том, что художник сам рисует картину, а замысел композитора исполняют другие. Как и другие композиторы, которые занимаются инструментовками, я слышу законченное произведение в своей голове именно так, как я хочу, чтобы оно звучало. К сожалению, в реальности не все получается, как хочешь.

Во время записи «Иосифа» на фоне бывалых музыкантов из оркестра, которых Норри нанял для работы в давно исчезнувшей студии Decca Records в Северном Лондоне, наши чудесные, но совсем не опытные звезды из Поттерс Бара были полностью разоблачены. Алан Доггетт, дирижер-любитель, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. И сольные номера теперь казались мне очень слабыми. Одним словом, я был не самым счастливым человеком в рубке.

Я довел себя до такого состояния, что не смог остаться до конца записи. Еще хуже стало, когда я услышал готовые миксы. Некоторые из композиций были настолько рваными, что я задавал себе вопрос, будет ли запись вообще когда-нибудь выпущена. Преимущества студии, на которые я рассчитывал, были ничтожны. Я был в ужасе. На следующий день Тим должен был отнести записи Норри. Я сказал, что мы не можем дать ему послушать такую непрофессиональную вещь.

Как я был неправ. Норри все понравилось, равно как и представителям Decca. Примитивное звучание поп-группы из-за соседнего угла в сочетании с детским хором, для которого и был написан «Иосиф», точно передавало радостное настроение, которое появляется, когда люди делают музыку исключительно ради удовольствия. Но в качестве соперника «Sgt. Pepper» или «MacArthur Park» у «Иосифа» не было никаких шансов. Вокальные партии были приятными, но недостаточно харизматичными, чтобы стать хитами. Песне «Any Dream Will Do» пришлось ждать 20 лет, пока в исполнении Джейсона Донована она не заняла первое место в британских чартах.

Между прочим, в 2002 году «Any Dream Will Do» подверглась нападкам, откуда не ждали. Архиепископ Кентерберийский, доктор Роуэн Уильямс, выбрал ежегодное наставление Димлеби, чтобы поставить под сомнение слова песни, утверждая, что «Выдвинутые личные цели лишь активируют ваш потенциал в любой сфере, к которой лежит ваше сердце». Он вызвал достаточной ажиотаж, и Тим был совсем этому не рад.

Моя единственная придирка к словам – их излишний пессимизм: «May I return to the beginning / The light is dimming / And the dream is too. / The world and I / We are still waiting / Still hesitating / Any dream will do»[20]. Интересно, что в самой первой школьной версии слова были «My dream is dimming»[21]. И я думаю, сколько из школьников, год за годом певших под мою веселенькую музыку, понимали, что в песне говорится об усталости от жизни, что совсем не весело.

Оглядываясь назад, я понимаю, что моя нервозность во время записи была одним из первых психозов, которые начинались, когда я сталкивался с менее чем на сто процентов идеальными результатами. Плохой звук – то, что вызывает у меня самую большую неприязнь. И даже сейчас я наблюдаю слишком много мюзиклов, у создателей которых, кажется, вовсе нет ушей. Пефекционизм всегда был и до сих пор остается моей проблемой. Любое некачественное исполнение выводит меня из себя. Но сейчас, на старости лет, я вроде стал немного лучше контролировать себя. Но только немного.

Так или иначе, вскоре после анонса Decca, нам предложили выступить с мюзиклом в соборе Святого Павла. Но это должно было состояться не раньше ноября. Кроме того, Decca решили, что они выпустят «Иосифа» только в январе 1969 года. Шишки звукозаписывающей компании полагали, что релиз могут не заметить в насыщенных осеннем и рождественском сезонах. Так что летом у меня образовалась небольшая дыра. Которая, впрочем, была заполнена незначительной массой моей дорогой тетушки Ви.

ВОЗМОЖНО, ВЫ ПОМНИТЕ, как ранее я рассказывал о тетушке Ви и куче петухов, которые портят воздух. Эта тема была близка к тому, чтобы проникнуть в мою жизнь. Все началось с телеграммы, в которой говорилось следующее:

Господи блин точка прибываю в больницу завтра точка извините не звоню точка ви точка

Даже почтмейстер в итальянской деревне и то понятнее изъясняется по-английски, думал я, звоня тете с дядей, чтобы понять, какого черта у них случилось.

Суть заключалась в двух вещах. Для начала дядя Джордж объяснил, что бедная Ви очень неудачно сломала ногу в трех местах. Ее самолетом скорой помощи отправили обратно в Англию и положили в клинику при Университетском колледже Лондона. Так как я был ее любимым родственником, предполагалось, что я не ударю в грязь лицом. Это еще куда ни шло. Посещения Ви в больнице без сомнения будут колоритными, и Джордж, будучи доктором, удостоверится, что о ней хорошо заботятся.

Вторая часть вопроса показалась мне более хлопотной. Ви начала писать новую кулинарную книгу и хотела, чтобы я помог с ней в час нужды. Рукопись была отправлена мне по почте заказным отправлением. Получил ли я ее? Нет. Неважно, сперва нужно позаботиться о ее ноге, но Джордж уверен, что после хирургических манипуляций Ви довольно быстро придет в себя. И вот тогда ее нужно будет подбодрить, и помощь с книгой была как раз тем, что доктор прописал. Все звучало довольно логично. Я любил трепаться с Ви о еде. Вскоре нашлась и посылка с рукописью. Название книги на титульном листе говорило само за себя:

КУЛИНАРНАЯ КНИГА ДЛЯ «КОРОЛЕВ»[22]

Полевая кухня для городских жителей

Родни Спок

Тетушка, без сомнения вдохновившаяся своими многочисленными театральными друзьями и, возможно, передачами Кеннета Уильямса на Би-би-си, писала кулинарную книгу для гомосексуалистов.

Перед тем как вы спросите: «Ну и что такого?» – вспомните, что это было больше пятидесяти лет назад. Лондон, может, и жил полной жизнью, и рецепты вроде «Члены вверх» и ее версии пудинга с изюмом забавляли меня, но за пределами Кингс-Роуд дела обстояли совсем не так, и едва ли ведущие издатели приняли бы книгу с распростертыми объятиями. Я процитирую введение:

Потекшая тушь, слипшиеся ресницы, ненапудренный нос, облупленные ногти и даже намек на щетину. Этому нет оправдания. Но теперь вы можете перестать возиться на кухне и выйти в гостиную. Перед вами последняя кулинарная книга для тех, кто любит жить красиво.

Внезапно я понял, что мире есть только один издатель, который возьмется за книгу тетушки. Десмонд Эллиотт. И я был прав. Вскоре после того как ногу Ви прооперировали, она заключила сделку с Arlington Books. Ви очень неудачно сломала ногу и почти все лето пролежала в больнице. Я завербовал своего друга Дэвида Харрингтона помочь тете состряпать такие главы как «Дичь». И мы поддерживали ее игривое настроение, пока она выдумывала своего персонажа Родни Спока, чьи «изящные руки побывали за спинами многих ведущих лондонских рестораторов». Книга была опубликована в 1970 году, и весь год, да и несколько следующих за ним, я молился, чтобы никто не узнал, что Родни – это моя тетя, и что я имею к этому всему отношение.

ПРЕПОДОБНЫЙ МАРТИН САЛЛИВАН, новозеландец бывший деканом собора Святого Павла – шедевра сэра Кристофера Рена, – не был противником публичности во имя Иисуса. Он официально открыл летний молодежный фестиваль PopIn в соборе, спустившись по веревке с западного фасада здания. Поборники традиций были совсем не в восторге. Между собором и школой Святого Павла в Западном Лондоне существовала историческая связь, и преподобный Салливан решил, что «Иосиф» будет отличным продолжением бурного летнего веселья. Ни одни брови поднялись от удивления после объявления, что 9 ноября в церкви, которая считается одним из лучших последствий Великого Пожара, будет исполнена поп-кантата.

К несчастью, когда сэр Кристофер проектировал свой великолепный купол, у него и в мыслях не было рок-барабанщика: эхо в соборе Святого Павла длится около двадцати секунд. И оно не одно, как знает каждый, кто когда-либо поднимался в шепчущую галерею под куполом. В общем, собор Святого Павла не лучшая площадка для пьесы, в которой так много зависит от слов. Множество ключевых фраз были погребены эхом, когда «объединение Иосифа», как теперь назывались наши объединенные силы, дало первое представление новой версии мюзикла.

Купол отлично справился с ритмическими недостатками «Иосифа», и вновь подавялющая часть публики была в восторге. Появилась хорошая рецензия Рея Коннолли, музыкального критика из Evening Standard, с которым мы первые столкнулись, еще когда безуспешно пытались запустить карьеру Росс Ханнаман в стратосферу. В к сожалению не существующей ныне сатирической колонке Питера Сипмпла в Daily Telegraph появилась история о новой поп-кантате «Мистер Моисей и двухсотфутовый кибернетический сапог» с музыкой итонского выпускника Адриана Гласса-Даркли, что начисто исключило какие-либо серьезные мысли о дальнейшем движении в этом направлении. По крайней мере, на время. Когда мы легонько заигрывали с историей Моисея, мы думали заняться ею, используя мелодии, которые я нацарапал на салфетке в Carlo’s Place. То, что впоследствии стало заглавной темой «Иисуса Христоса – суперзвезды», по началу сопровождалось словами «Samuel, Samuel, this is the first book of Samuel»[23].

Мы очень подружились с Мартином Салливаном, который поддерживал нас в выборе другой библейской истории для нашего следующего проекта. На самом деле, он был первым из многих, кто предлагал нам историю Иисуса. Но в тот момент все наши мысли были заняты выпуском альбома «Иосифа».

РЕШЕНИЕ DECCA ВЫПУСТИТЬ «ИОСИФА» в новом году означало мучительно долгое ожидание Рождества. Я страшно паниковал, что мне придется искать работу, если альбом провалится. Пришло время строить планы. Моя мать познакомилась с язвительной бывшей моделью Пэм Ричардс, которая жила по соседству. Она жила одна, но казалось, что у нее огромное количество друзей, самым юным из которых был Дэвид Баллантайн, восходящая сладкоголосая поп-звезда. Песни Дэвида во всю крутили на пиратских радиостанциях, и мне было интересно узнать, кто спонсировал его. Он рассказал, что его поддерживал девелопер Сефтон Майерс, имевший виды на долю в шоу-бизнесе. Моя семья подружилась с Дэвидом, и вскоре мы с Джулианом познакомились с его симпатичной сестрой Селией. Джулиан был пленен ею настолько, что спустя несколько лет они поженились. А я отметил для себя имя Сефтона Майерса.

После выхода «Иосифа» в январе 1969 года появилось несколько действительно замечательных отзывов, некоторые из них назвали его по-настоящему прорывным. Я решил организовать еще одно выступление в Central Hall, приуроченное к выходу альбома, и собрал немного денег на его рекламу. Это было ошибкой. Теперь, когда «Иосиф» стал главным релизом Decca Records, ставки были намного выше. Третий показ мюзикла оказался чересчур для родителей наших исполнителей. Несмотря на то что мы собрали зал, атмосфера была совершенно другой. Оценивающей. Вместо веселья, публика хотела понять, в чем собственно заключалась шумиха.

Первой проблемой была игра. Наши исполнители, благослови их господь, были тем, чем были, прекрасной группой любителей из Поттерс Бара. Так как мы не могли позволить себе профессионалов, для оркестра мы наняли студентов из Королевского колледжа. Они просто не справлялись с поставленной задачей, а Алан Доггетт не был ни достаточно строгим, ни достаточно опытным, чтобы собрать вместе разрозненные силы. Сдержанный Central Hall не был подходящей площадкой для презентации альбома, который якобы должен был трансформировать поп-музыку. Мы тщетно пытались запихнуть кубик в круглое отверстие. Я понимал это и хотел отменить все, что было совершенно непрофессиональным поведением, так как именно я был инициатором.

Последствия не заставили долго ждать. Тони Палмер, критик из Observer, газеты конкурирующей с Sunday Times, поймал момент. После издевок над игрой музыкантов он заключил, что «если «Иосиф» – начало нового попа, то это начало конца». Честно говоря, если судить по тому выступлению, в его словах была доля правды. Тем не менее, с точки зрения Novello’s «Иосиф» имел в 1969 году некоторый успех: достаточно много школ поставили его, а также появилась новая фортепианная партия для записи новых песен. Но едва ли все это воодушевляло меня, и мои близкие знали это. Пришло время познакомиться с Сефтоном Майрсом. Человек, рассекающий по волнам шоу-бизнеса, мог запросто оказаться человеком со спасательным кругом.

Дэвид Баллантайн мало что мог сказать о Майерсе, кроме того, что его фигура зачастую стояла за мероприятиями Variety Club. Этого было достаточно. Variety Club Великобритании был и остается отличной благотворительной организацией, которая обеспечивала обездоленных и больных детей благодаря гламурным мероприятиям, на которых благотворители общались со знаменитостями. Через знакомых в организации я выяснил, что Сефтон был серьезно «ушиблен» сценой. Так что я написал ему письмо.

За свою жизнь я имел возможность убедиться, что лучший способ получить от людей то, что хочешь, – не говорить об этом напрямую. Включите это в список второстепенных потребностей, попутно проталкивая что-то другое. Таким образом, когда вы прощупаете почву, вы сможете притвориться скромнягой и сказать, что все это не стоит того. Этот способ также поможет вам не сгореть от стыда в тех 99 процентов случаев, когда никто не клюнет на вашу замаскированную приманку. Я написал Сефтону письмо с вопросом, не собирается ли он восстановить музей поп-реликвий и помочь найти для него помещение. Время показало, что это была хорошая идея, кроме того, что я был совершенно бесполезен в ее исполнении. К письму я приложил пластинку с «Иосифом» и пару отзывов. Два дня спустя я получил ответ с просьбой позвонить ему и договориться о встрече.

Мы встретились в его офисе на Чарльз-стрит в Мейфэре. На встрече присутствовал еще один мужчина, за все время не проронивший ни слова. Представили его как советника по вопросам шоу-бизнеса. Его звали Дэвид Ланд. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была единственная встреча, на которой Дэвид молчал. Все прошло, как я рассчитывал. Никто не был заинтересован в моем музее поп-культуры. Но что это за история с «Иосифом»? Советнику Сефтона было поручено разузнать побольше, и ему понравился этот проект. А кто такой Тим Райс, который написал слова? Я представил нас так, что Тим был ключевым сотрудником у Норри Парамора, а я работал над несколькими мюзиклами, предназначенными для показа в Вест-Энде. Сефтон спросил, могу ли я встретиться с ними еще раз через пару дней.

Простите за мою перевернутую метафору, но на следующей неделе золотая птичка сама порхнула в клетку. Сефтон предложил мне менеджерский контракт с гарантированным в течение трех лет доходом и возможностью его продления на десять лет. 2000 фунтов в год с ежегодным повышением на 500 фунтов в качестве аванса против комиссии в 25 процентов со всех наших доходов. Это была огромная комиссия, но 2000 фунтов в год были целой кучей денег в то время (примерно, как 320000 фунтов сейчас). Более того, не было никаких ограничений относительного того, что я мог писать. Дэвид Ланд в тот раз оказался более разговорчивым, он сказал: «Мальчик мой, это серьезные деньги, от которых ты не можешь отказаться».

Было только одно условие. Тим тоже должен был подписать контракт. Меня не нужно было убеждать. Этот контракт обеспечил бы мне три года надежного дохода и доказал бы моей семье, что я не зря бросил Оксфорд. Но как убедить Тима бросить его по-видимому многообещающее сотрудничество с Норри Парамором? Задача была не из простых. Тим бы не из любителей рисковать. Но как будто я этого не знал.

10

«Был ли Бог на стороне Иуды Искариота?»

Конечно, Тима пришлось долго убеждать. В конце концов он был старше меня больше, чем на три года, и эта несуществующая сейчас разница тогда казалась пропастью, и мысли о будущем давили на него еще сильнее, чем на меня. Тим признает, что никогда не был таким страстным поклонником мюзиклов, как я, и мысль о том, чтобы бросить надежную работу во всемогущей в то время индустрии звукозаписи, казалась мучительной. Я верю, что Тим даже пытался убедить Норри взять меня на работу, но тот не хотел иметь ничего общего с длинноволосым источником проблем, который предался смертному греху любви с «Кабаре» и беспрерывно болтал о Хале Принсе.

Мы наняли юриста по имени Ян Россдейл, который договорился, что каждый из нас получит аванс в 500 фунтов, и что наш гарантированный недельный заработок не подлежит возврату (в наши дни это составляет около 7950 фунтов). Думаю, именно это зацепило Тима. Но, что важнее, думаю, родители посоветовали ему сделать решительный шаг. И, если это правда, я посмертно останусь должником Хью и Джоан Райс. Тим подписал контракт и вручил заявление на увольнение едва ли восторженному Норри Парамору.

О, МОЙ БОГ! Впереди было три обеспеченных года. Я мог писать все, что хотел. Но с контрактом на руках у меня появился другой приоритет помимо сочинительства – переезд с Харрингтон-роуд. Какое-то время назад бабушка создала целевой фонд, 4000 фунтов из которого предназначались мне по достижении двадцати пяти лет (около 63600 фунтов сейчас). Я уговорил ее дать мне половину на покупку квартиры. Я нашел полуподвальное помещение в доме в Гледхау-Гарденс недалеко от Эрлз-Корт. В нем была одна большая комната, и выходило оно в огромный сад, поэтому там было относительно тихо и спокойно. Но стоило помещение 6500 футов (103350 фунтов сейчас) и, чтобы купить его, мне нужно было взять ипотеку.

Пока шла репетиция «Иосифа» в соборе Святого Павла, мы с Тимом исключительно ради смеха направились в местное отделение более чем эксклюзивного банка Coutts and Company, чьим главным клиентом была сама королева. В те дни он был самим определением помпезности. Каждый сотрудник, начиная с менеджера и заканчивая самым скромным клерком, выглядел как Фред Астер – белый галстук, пиджак с фалдами, – но нет, они не начинали внезапно танцевать на мраморной лестнице. Визит в банк должен был внушать страх и трепет тем немногим избранным, допущенным на его ступени.

Будучи уверенными, что нам покажут на выход быстрее, чем мы откроем рты, мы с Тимом переступили порог банка, чтобы открыть счет. Мы зашли в смертельно тихий кабинет младшего менеджера по имени Том Слей-тер. Казалось, он знал о постановке «Иосифа» в соборе Святого Павла и считал ее чем-то неподобающим, особенно сильно это подчеркивала безмолвная обстановка, которой не хватало лишь благовоний, чтобы стать религиозной. К нашему удивлению, он дал нам документы для открытия счета, и через неделю мы присоединились к королеве, доверяя наше небольшое состоянии самому эксклюзивному банку Британии. Несмотря на то что за следующие годы я хорошенько узнал Тома, он так никогда и не признался, почему принял нас тогда. Была ли у него в тот день причина отомстить своим боссам? В любом случае, именно к нему я обратился за своим первым кредитом и, поддерживаемый своим контрактом, получил 2500 футов. Наконец я мог покинуть ужасный Харрингтон-роуд.

Собственная квартира означала, что, хоть и с опозданием, я стал достаточно уверенным в себе, чтобы начать строить социальную жизнь. Впервые я мог без опаски позвать к себе девушек. Мне нужен был кто-то, кто мог бы помочь выплачивать кредит, так что я убедил Дэвида Харрингтона снять у меня спальню. Для себя я купил ловко складывающуюся в шкаф кровать, которую поставил в гостиной. Мы превратили садовый сарай в крошечную столовую в психоделическом стиле, оснастили кухню посудомойкой, которой я страшно гордился, и купили голубую медленно горящую бумагу специально для ужинов, вдохновленных рецептами тетушки Ви. Через оксфордских друзей я познакомился с двумя девушками – Салли Морган и Лотти Грей, непроизвольно соприкоснувшись с высшими эшелонами британских шпионских семей. Вскоре Салли и Лотти познакомили меня с девушкой, которая изменила мою жизнь. У меня также была комната, где я установил приличную музыкальную систему. Вместе с посудомоечной машиной я купил двухкатушечный магнитофон. Я решил, что парень с таким контрактом, как у меня, точно должен обзавестись таким.

Сефтон Майерс расстелил перед нами свою красную дорожку. Мы с Тимом расположились на втором этаже его офиса. К нам приставили не только линейного менеджера по имени Дон Норман, который также занимался джазовой певицей Энни Росс, но и девушку Джейн, носившую самые короткие мини-юбки в мире, и мальчика на побегушках Майка Рида, который впоследствии стал лучшим ди-джеем на Radio 1. Майк был очаровательным парнем и очень подружился с Тимом. Он также написал и сыграл в двух легендарных вест-эндовских провалах об Оскаре Уайльде и протеже Норри Клифе Ричарде.

Нам помогал и Дэвид Ланд. Я могу описать его одним единственным способом: если бы вы позвонили в отдел подбора актеров в поисках карикатурного отзывчивого ист-эндовского еврейского менеджера из шоу-бизнеса, они не предложили бы вам никого лучше Дэвида Ланда. Однажды на двери в его кабинет появилась табличка «Надежда и Слава Ltd». Я спросил у него, чем, черт возьми, эта компания занималась. Дэвид ответил, что она нужна лишь для того, чтобы он отвечал на телефонные звонки: «Ланд из «Надежды и Славы»[24]. Когда я спросил, как он получил такую фамилию, он ответил, что, когда его отец бежал из Восточной Европы, миграционная служба подумала, что «Poland»[25] расшифровывается как «P.O. Land». Я был рожден, чтобы полюбить этого человека.

Небольшая проблема заключалась в том, что, похоже, никто в бизнесе не знал о Дэвиде больше, чем то, что он был менеджером Dagenham Girl Pipers. Это была группа родом из Дагенхама, на востоке от Лондона, который собственно дал им название. Этот город – британский дом компании Ford Motors, начисто лишенный какого-либо обаяния, если, конечно, вы не поклонник шотландской волынки. На удивление, таких людей достаточно много. В их числе, например, Гитлер, который, как утверждается, посетив в 1930-х годах концерт девушек, гастролировавших по Европе, сказала, что «мечтал бы иметь такую группу». Что, впрочем, доказывает, что он был туговат на оба уха.

Одно из самых спорных моих воспоминаний от Сидмонтонского Фестиваля – это вид и звучание девушек, одетых в фальшивые шотландские килты, изо всех сил свистящих на моей лестнице, после того как дождь загнал их внутрь. Дэвид наслаждался газетными вырезками, особенно теми, в которых говорилось, что «чтобы сделать этот вечер поистине ужасным, не хватало только Dagenham Girl Pipers». Тем не менее, под чутким руководством Дэвида группа проложила свой сомнительный путь от Лас-Вегаса до шоу Royal Variety. Без сомнения, Dagenham Girl Pipers играют важную общественную миссию и до сих пор доставляют огромное удовольствие многим людям. Дэвид в тайне очень гордился ими и был вне себя от радости, когда их грозная солистка Пегги Айрис получила из рук королевы орден Британской империи.

Кстати, «Dagenham Girl Pipers» на сленге кокни означает «стеклоочиститель».

ПЕРВЫМ ПЛОДОМ нашей сделки была постановка «Come Back Richard Your Country Needs You». Это было ужасно. Кантата задумывалась как продолжение «Иосифа» и была исполнена учениками Школы Лондонского Сити, где Алан Доггетт стал новым музыкальным руководителем. Когда я искал материалы для этой книги, я обнаружил несколько ошибочно утерянных партий, и не мог поверить, что мы когда-либо позволяли подобным небрежным дрянным композициям раздаваться на публике. Отказавшись от Библии в качестве источника материалов, Тим предложил использовать историю Ричарда Львиное Сердце. Откровенно говоря, сложно назвать это историей. Ричард провел большую часть своего правления вдалеке от дома, позвякивая мечом в крестовых походах. Отсюда и наше название – «Come Back Richard Your Country Needs You»[26]. На обратном пути из одного из своих военных походов Ричард попал в плен в Австрии, и его верный менестрель Блондель должен был обойти всю Европу, напевая любимые песни короля, пока однажды из окна какого-то замка не послышался крик его хозяина. Все это послужило материалом для типичного сочинения Тима. Думаю, стоит его процитировать:

“Sir ’tis I,” cried Blondel.

“For you I’ve travelled far.”

“Rescue me if you can,” said the King,

“But lay off that guitar.”[27]

Не знаю, почему Тим был так одержим этой историей, но, не впав в уныние после прохладной реакции на «Come Back», годы спустя он сочинил полномасштабный мюзикл на эту тему под названием «Блондель». Он не позвал меня в качестве композитора.

Что я помню о нашем ужаснейшем опусе, так это то, что три композиции появились в других произведениях. Одна стала началом второго акта полноразмерного «Иосифа», другую мелодию я использовал в качестве припева в песне «Skimbleshanks the Railway Cat». Третья, «Saladin Days», превратилась в «King Herod’s Song» в «Иисусе Христе». Эта мелодия под названием «Try It and See» в дни, когда мы работали с Норри Парамором, была отвержена Евровидением, и поэтому была опубликована им. Это привело к запутанному копирайту на обложке американского альбома «Иисуса Христа». Некоторые люди ошибочно считали, что не мы с Тимом написали самые главные части. Но сингл «Come Back Richard», спетый Тимом, был подписан его именем и Webber Group. Это никто не изменит.

ПОСЛЕ ЭТОГО ПРОВАЛА НАМ НУЖНО было написать что-то приличное и как можно быстрее. «Come Back» был определенно не тем, за что Сев-тон Майерс платил нам деньги. На бумаге наш следующий проект, должно быть, выглядел еще хуже прежнего. Очевидно, после успеха «Иосифа» нам нужно было выбрать другую библейскую тему, и многие прогрессивные церковники советовали нам обратить внимание на историю Иисуса Христа, чему мы активно сопротивлялись. Тим, однако, несколько раз упоминал вопрос Боба Дилана: «Был ли Бог на стороне Иуды Искариота?» Он увлекся личностью Иуды в контексте оккупированного римлянами Израиля. Был ли Иуда примерным учеником, всего лишь пытавшимся не допустить, чтобы народная реакция на учения Христа настолько вышла из-под контроля, что римляне уничтожили бы ее? Начал ли Иисус верить тому, что люди говорили, что он – Мессия? Что, если мы опишем последние дни Христа с точки зрения Иуды? Я видел в этой задумке огромный потенциал, особенно для театра. Как и следовало ожидать, никто больше не считал это хотя бы отдаленной темой для музыкальной постановки, но мы все равно написали одну песню, включавшую эти вопросы. Она называлась «Superstar», и ее припеву было суждено стать самой известной трехаккордовой мелодией, из тех, что я написал. Это был тот самый припев, который я набросал на салфетке в Carlo’s Place и который недолгое время был частью песни о Самуиле.

Писать песню – конечно, хорошо, но что вопрос в том, что делать с ней дальше. Дэвид Ланд был озадачен. «Как я объясню это в синагоге?» – спрашивал он. Но, надо отдать ему должное, он не противостоял нашей творческой энергии. У Тима была идея. Иисус и вообще религиозная тематика были распространены в поп-культуре. Была, например, песня «Spirit in the Sky» Нормана Гринбаума. Пьеса Дэнниса Поттера о жизни Христа вызвала нешуточное обсуждение. Выяснилось, что Тим в какой-то момент обсуждал подобное музыкальное произведение об Иисусе с Майком Леандером, композитором и аранжировщиком, который продюсировал наш первый сингл с Росс Ханнаман. Теперь Майк был главой отдела A&R в MCA Records, которая относилась к Universal Studios, и был полон энтузиазма. Британским офисом компании руководил задумчивый ирландец Брайан Бролли. Именно для этой странной парочки я впервые сыграл нашу песню, а Тим спел, стараясь как никогда раньше.

Они долго аплодировали. Брайан спросил, как я представляю себе исполнение. Я ответил, что хотел бы, чтобы это был фьюжн из симфонического оркестра, соул группы духовых инструментов, церковного хора и рок-группы с блюзовым вокалом. В общем, ничего такого. Удивительно, но Брайан не проигнорировал мои экстравагантные предложения. Напротив, очень скоро он позвал меня, чтобы обсудить их. К счастью, я принес с собой так и не выпущенную песню Дэвида Долтри «Pathway», которую я перекладывал для оркестра. Брайан задал мне кучу вопрос о том, как я справлюсь с такими несопоставимыми силами. Он, конечно же, был знаком с «Иосифом», и я сказал ему, что хочу написать произведение, которое выведет сочетание оркестра и рок звучания на доселе невиданный уровень. Демо-запись «Pathway» убедила его. Брайан проглотил наживку.

Нам выделили бюджет, чтобы нанять полноценный симфонический оркестр, плюс на все остальные атрибуты и, радость радостей, разрешили спродюсировать все самостоятельно. Я едва ли мог поверить в это. Но и тут не обошлось без проблем: компания MCA хотела владеть всем. Позже для своей же пользы я обнаружил, что Брайан вполне понимал, насколько важно привести в порядок все копирайты произведения. Взамен на финансирование MCA хотели получить мировые права на все будущие записи еще ненаписанной «оперы». Кроме того, Leeds Music, издательское ответвление Universal, должно было получить права на издание на стандартных для поп-музыки условиях.

Однако в контракте не говорилось ни слова о больших правах. Понимая, что Бролли был великим махинатором, я решил не поднимать эту тему. Дэвид Ланд был хорошим другом, и, как вскоре выяснилось, спарринг-партнером Сирила Симонса, главы Leeds Music. Договор был подписан на сингл (и возможный альбом) и предоставлял роялти в размере 5 процентов в Британии и 2,5 процентов в остальном мире, из которых мы должны были выплачивать не только расходы на запись, но и отчисления исполнителям. Это были ужасные условия. Но MCA вкладывали в нас кучу денег, и мы были не в той позиции, чтобы отказываться. Теперь вопрос заключался в том, кто сможет сыграть и спеть в главной роли?

Первым вариантом Тима был Мюррей Хэд. Я согласился. Его актерские навыки означали, что слова Тима были в безопасности. И, что важнее всего, у него был настоящий блюзовый голос, который он мог в мгновении превратить в шелк. Слова, которые написал Тим, сплошь состояли из вопросов по существу. Начиная с первого куплета: «Every time I look at you I don’t understand / Why you let the things you did get so out of hand?»[28]; и заканчивая припевом: «Jesus Christ, Jesus Christ / Who are you? What have you sacrificed?»[29] Тим затронул вопросы, которые актуальны и спустя пятьдесят лет. Мюррей был несколько озадачен песней и довольно скептично отнесся к ее шансам. Впрочем, EMI бросили его, и он решил, что нет ничего плохого в том, чтобы спеть эту песню. Но, по понятным причинам, он хотел увидеть картину целиком, прежде чем связать себя с проектом.

Именно Мюррей нашел музыкантов, и благодаря ему я приобрел превосходную группу аккомпанирующих инструментов, бас-гитариста и барабанщика из Grease Band, группы на подпевках у Джо Кокера, Криса Мерсера с теноровым саксофоном из Juicy Lucy, и Мика Уивера на клавишных. Основой группы аккомпанирующих инструментов были бас и барабаны. Алан Спеннер (бас) и Брюс Роуланд (барабаны) играли, как будто они были единым целым. Каким-то образом один на уровне интуиции понимал, что будет делать другой. Наконец я работал с превосходными музыкантами, и с самой первой репетиции мой мозг стремительно обдумывал способы продолжить сотрудничество с этой группой.

СТУДИЯ «ОЛИМПИК» в Барнсе на юго-западной окраине Лондона была самой крутой записывающей рок студией, но она могла вместить и полностью укомплектованный симфонический оркестр. Это был лучший вариант для нашего сингла. Штатные специалисты умели работать как с роком, так и с оркестровой музыкой, так как музыкальным оформлением многих фильмов занимались именно на этой студии. Когда Кит Грант, легендарный звукорежиссер «Олимпик», увидел масштаб моей инструментовки, он предложил, записывать рок-группу так, чтобы у них в наушниках был метроном. Сейчас это называется «метрономной дорожкой». Оркестру остается только следовать ей, чтобы совпадать по времени с оригинальным треком. Но подразумевается, что музыканты будут играть механически, не слушая друг друга.

Ни одна великая рок-группа не играет как машина, и в любом исполнении неизбежно появляется незначительное расхождение в скорости, отсюда и беспокойство Кита относительно совместимости записей без сопровождения метронома. Я сделал ставку на то, что хороший ритм-трек полностью исключит риск, но этот вопрос так никогда и не возник, так как Кит поручил наш проект молодому звукорежиссеру Алану О’даффи. Алан, высокий, несколько подобострастный, добрейший ирландец, стал скалой, которая объединила наши разрозненные части. Его опыт записи всего подряд – от случайных групп до симфонических оркестров – подготовил его ко всему, что вывалил на него. Метроном никогда не входил в его планы, поэтому мы записали группу и соул исполнителей на фоне оркестра в большой студии, где Rolling Stones создали многие из лучших своих хитов.

Мюррей обеспечивал неумолкающий лид-вокал. Госпел исполняли Trinidad Singers, он нужен был для припева. А «соул трио» представляла пара опытных белых девушек – Сью и Санни – дополненных Лесли Дункан, автором-исполнителем, которая позже спела дуэтом с Элтоном Джоном. По иронии судьбы, три белые соул исполнительницы звучали «чернее», чем госпел, который казался напуганным и едва был похож на карибский. Но, когда мы начали сводить все вместе, все оказались потрясающими. Я попробовал несколько вариаций финального припева с группой, но в итоге Алан и Брюс взяли все в свои руки и сыграли синкопу так синхронно, что бросили вызов гравитации. Впоследствии я расшифровал всю композицию, но, несмотря на то что у меня были эти рок-партии, мне никогда не удавалось с точностью воспроизвести то, что они делали.

Проблема хронометража оказалась кошмаром для оркестра. Я записал партитуры «Superstar» в виде ускоренного руководства «Also Sprach Zarathustra» Гилдхоллской школы музыки. Запись оркестра была несложной. Но вот запись связующей части, где весь оркестр играет синкопированные фразы одновременно с рок-группой, заставила бы главного методиста моего отца приложиться к его так называемой бутылочке с водой. К окончанию сессии мы обладали отличным уловом, но только не Алан О’даффи, который объявил нам всем, что он забыл включить студийный магнитофон. Я думал, я свихнусь. Но он совершенно спокойно заставил оркестр сыграть еще раз, и чудесным образом второй раз тоже оказался идеальным.

Когда семьдесят с лишним исполнителей ушли, Алан спросил, не хочу ли я послушать запись оркестра. Этот идиот записал его два раза. Мой оркестр из семидесяти человек теперь звучал, как будто их было сто сорок. Может, это все из-за непослушной рок-н-рольной энергетики Хита Робинсона, которая царила в студии, может, из-за адреналина, который возникает, когда делаешь что-то спонтанно, или, может, дело было в потрясающем вокале Мюррея. Но какой бы ни была причина, той оригинальной записи «Superstar» никогда не требовалось улучшение.

Обратная сторона пластинки была инструментальной и делилась на две части. Первой была аранжировка Рихарда Штрауса, которая в итоге получила название «Gethsemane». Я уже знал, что я напишу для сцены распятия, и моя интуиция подсказывала, что именно эта музыка станет кодой. Я хотел найти что-то противоположное ужасу смерти Иисуса, что-то более светлое, чем дерево и гвозди, которые намекали на то, как Иисус был сентиментализован в таких картинах как «Светоч мира» Холмана Ханта или в барочных крайностях южной Италии. Тим назвал композицию «John 19:41» в честь стиха из «Евангелия от Иоанна», в котором описывается тело Иисуса, покоящегося в могиле. Вторая часть никогда не попала в финальную версию «оперы». Это была забавная мелодия в размере 7/8, которая могла пригодиться, если бы мы захотели написать что-то праздничное, возможно, для триумфального возвращения Иисуса в Иерусалим. Но мы не захотели.

Когда мы дали послушать сингл Майку Леандеру и Брайану Бролли, последний оказался в состоянии эйфории. Он действительно думал, что это будет величайший – он даже использовал слово «катарсический» – прорыв в поп-музыке. Он заявил, что его американское руководство без сомнений профинансирует оставшуюся часть ненаписанной «рок-оперы». Дэвид Ланд мямлил что-то о том, что же он скажет на бармицве сына какого-то там знакомого, но обсуждение быстро перешло к тому, как назвать сингл. Мы остановились на «”Superstar“ из рок-оперы ”Иисус Христос“».

Все согласились, что для поддержки сингла нам нужен был известный священнослужитель. Очевидным вариантом был Мартин Салливан из собора Святого Павла. Мартин был рад помочь и написал: «Некоторые люди будут потрясены этой записью. Я прошу их послушать ее и подумать еще раз. Это отчаянный крик. ”Кто ты, Иисус Христос?“ – это неотступный вопрос и очень правильный». Мартин сразу же предложил собор Святого Павла в качестве площадки для премьеры, если мы закончим «Иисуса Христа». Мы так никогда и не воспользовались предложением. События захватили нас. Но он предоставил нам такую возможность. Строгие или, как он выразился, радикальные христиане будут обязаны осудить нашу работу, но его это не волновало. Он был уверен, что большинство христиан по достоинству оценят ее. Но его беспокоило то, что мы могли ненароком оскорбить евреев.

Мы были ошарашены. Двое еврейских бизнесменов оказали нам поддержку, поэтому вопрос с оскорблением чувств верующих никогда не был затронут. И вообще в наши планы не входило создание вещи, которая могла бы быть интерпретирована превратно. Тим сказал Мартину, что за основу произведения он хочет взять вопрос о том, насколько правдиво история описывает мотивы Иуды Искариота и Понтия Пилата, и не понимает, как это может задеть чьи-то чувства. Я добавил, что многочисленные связи Сеф-тона и Дэвида в лондонском еврейском сообществе помогут нам уладить любые возможные проблемы. В течение многих лет беспокойство Мартина казалось необоснованным. Но все изменилось после выхода фильма «Иисус Христос – суперзвезда» в США.

Брайан несся вперед на всех парах. «Суперзвезда» должна была выйти в Великобритании 21 ноября. Он позаботился о выходе пластинки на всех крупных территориях и даже на тех, о которых я никогда не слышал. Конечно, самой главной была Америка, где непосредственный начальник Брайана Майк Мэйтленд сразу же оказал огромную поддержку нашему проекту. Американский релиз был назначен на 1 декабря. В Великобритании вокруг выхода пластинки возник огромный ажиотаж, потому что нам предложили выступить вживую на телешоу Saturday night ITV у Дэвида Фроста. У этого было два последствия: возмущенные зрители, обрывавшие телефоны телеканала, и начало моей дружбы с Дэвидом, которая продолжалась вплоть до его слишком ранней смерти летом 2013 года.

Масла в огонь подбавила дурацкая публикация в Daily Express. Один журналист с очень богатой фантазией удалось раскопать какие-то цитаты, которые якобы указывали на то, что мы предложили сыграть роль Иисуса Джону Леннону. Это было просто смешно. Начнем с того, что у нас не было даже сценария, чтобы показать ему. Но до сих пор эта сфабрикованная бредятина считается достоверным фактом. Но, несмотря на рекламу на телевидении и этот мини фурор, реакция британской аудитории была разочаровывающей. Британия была не готова для нашего сингла, который Брайан Бролли определил как «катарсический». И, как выяснилось, то же самое было и в США. Конечно, был некий интерес, но большие Рождественские релизы и предпраздничная суматоха свели трансляцию нашей композиции к минимуму. Но к счастью, сингл имел успех на таких странных территориях как Голландия и Бразилия. И, основываясь на этом факте, Брайан утвердил огромный бюджет в 20000 фунтов (около 318000 фунтов сейчас) на запись нашей «рок-оперы».

Получив зеленый свет от MCA, мы поняли, что лучше нам все-таки написать ее. Мое обретенное относительное богатство позволило мне обойти все самые модные гастрономические места Лондона, так что я решил, что пришло время переместиться за город. Я осел в домашнем отеле Stoke Edith в самой глуши Херефордшира, заранее удостоверившись, что у них есть помещение с роялем, и что они подают утку «en croute», блюдо, тесто в котором, по мнению тетушки Ви, было на вкус как «слипшиеся жирные яйца». По воспоминаниям Тима, мы не особо занимались «оперой». Точно помню, как я без особого успеха прочесывал каждый магазин пластинок в надежде найти наш сингл. Еще помню, как написал гневный отзыв в книге жалоб Херефордского собора, проклиная декана и церковный капитул. Они гнусно выбросили великолепную алтарную преграду девятнадцатого века, созданную Гилбертом Скоттом. Их непроходимую глупость можно оценить в музее Виктории и Альберта, где сейчас находится шедевр. Надеюсь, в один прекрасный день он вернется в собор.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Слово «cock» в английском имеет несколько значений. В данном случае происходит игра слов: cock – это и петух, и мужской половой орган.

2

Уникальное британское театральное развлечение для всей семьи, которое восходит к девятнадцатому веку. Его популярность совершенно необъяснима для не британцев.

3

«Песня детства».

4

Представителем компании Williamson Music Роджерса и Хаммерстайна был Тедди Холмсом из Chappell’s. Он был музыкальным издателем и моего отца.

5

Прозвище Денмарк-стрит в Сохо.

6

Коллежское название стипендии.

7

Goodbody – дословно «Хорошая форма».

8

Тритон – это музыкальный интервал, состоящий из трех соседних целых тонов.

9

Рябчик шахматный, растение.

10

«Грохот-грохот, грохот-грохот,/ дзынь./ Бом, бом, бо, БУМ».

11

Занимательная книга библейских рассказов для детей.

12

«И когда Иосиф примерил ее, /он понял, что дни его овчины подошли к концу,/ его сногсшибательный наряд не имел равных, / самый привлекательный человек в округе».

13

«Летом ты останешься здесь и будешь моим».

14

«Ты покинешь меня, возможно, в среду, возможно, в четверг».

15

«Альберт (Домашний подсолнух)».

16

«Иосиф, как мы когда-либо сможем сказать о тебе все, что хотим».

17

Благодаря шансу выкупить права годы спустя, сейчас мы с Тимом полностью владеем «Иосифом».

18

«У Потифара было мало забот,/ Он был одним из египетских миллионеров,/ Сколотивших состояние, покупая доли/ в пирамидах».

19

В оригинале мюзикл называется «Joseph and the Amazing Technicolor Dreamcoat».

20

«Могу ли я вернуться в начало,/Свет гаснет,/И надежда вместе с ним./ Мир и я/Мы все еще ждем,/ Все еще сомневаемся,/Любая мечта исполнится».

21

«Моя мечта угасает».

22

В сленг. значении «Queen» – г омосексуалист.

23

«Самуил, Самуил, это первая Книга Самуила».

24

В английском: «Land of Hope and Glory», буквально: «Земля надежды и славы».

25

Польша.

26

«Вернись, Ричард, ты нужен своей стране».

27

«Сэр, это я», – в оскликнул Блондель./ «Ради вас я прошел так много»./ «Спаси меня, если можешь», – крикнул король./ «Но опусти эту чертову гитару».

28

«Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я не понимаю, / Почему ты позволяешь всему, что ты делаешь, выходить из-под контроля».

29

«Иисус Христос, Иисус Христос,/ Кто ты? Чем ты пожертвовал?».