Вячеслав Мусиенко

Три цвета белой собаки

Эту книгу я прочитал… нет, буквально проглотил за ночь в поезде! Это очень необычный современный роман! Автору удалось органично связать в одно целое диссонантные жанры: детектив, эротика, мистика!

Персонажи описаны так достоверно, что порой у меня складывалось впечатление, будто речь идет о моих знакомых… Уверен – начнете читать, не оторветесь!

– Гарик Кричевский, многократный лауреат премии «Шансон года»

Вместе с автором книги я с увлечением прошелся по знакомым сердцу улицам родного города и вспомнил несколько пикантных страниц своей юности!

Если в будущем книга превратится в сценарий с ролью я уже определился!

– Павел Майков

Такого мы еще не читали! Захватывающий детектив, эротический триллер или мистическая мелодрама? Роман “Три цвета белой собаки” сложно втиснуть в рамки одного жанра. А еще сложнее оторваться от чтения и не поддаться искушению проглотить книгу целиком за вечер. Автор-дебютант так уверенно и искусно плетет интригу, так озорно и легко переплетает мистику с реальностью, что невольно закрадывается мысль: “А дебютант ли автор, и не очередная ли это мистификация?”

– Артист театра и кино Дмитрий Шевченко

Посвящается моим любимым: маме Валентине, папе Бориславу, бабушкам Домникии и Ксении (они не разговаривали друг с другом), дедушкам Ивану и Фёдору (его я никогда не видел) и тете Авроре (она стеснялась своего поэтического имени)

Пролог

Сегодня она уселась мне на грудь раньше, чем обычно. Дебелая, с упругими мускулистыми ногами и неправдоподобно, вызывающе торчащей грудью с сосками цвета какао, она садилась, крепко обхватывала мою грудную клетку своим наглым телом – и меня накрывала паника. Сердце моментально пускалось биться в ребра – словно пыталось прорваться наверх, туда, где нависала душная влажная плоть; во рту пересыхало; я пытался сбросить чудовищную гостью, но руки проваливались, хватали вместо ее ягодиц пустоту – и это было еще кошмарней, хотя, казалось, ужас достиг пика секунды назад.

Она всегда молчала; молчал и я – но мое молчание было вынужденным, это было безмолвие зомби: сколько я ни тщился, не мог извлечь ни звука, мой высохший шершавый рот словно растрескивался и переставал меня слушаться. А вскоре я обнаруживал, что меня не слушаются не только губы, но и руки, и ноги – я лежал, совершенно парализованный, и лишь толстые женские ляжки тисками сжимали мою грудь.

Уже полгода, как она ко мне приходила. Обычно в одно и то же время – с четырех до полпятого утра. То через день, то давала мне передышку в пару недель, и я думал, что избавился от кошмара, и даже забывал о нем, и пару раз даже просыпался в то самое время, лежал с бьющимся сердцем, сжимая в руках айфон (включить фонарик? позвонить? зайти в Фейсбук? Не соображал, что собираюсь сделать, однако не шевелился, ждал, обмирая), и с облегчением смеялся, когда страшное время проходило и ничего не случалось.

А потом все повторялось. Я пробовал спать с включенным светом, но заснуть никак не удавалось, и дурацкая повязка на глаза не спасала, лишь ухудшала положение, заставляя меня комплексовать и думать, что становлюсь законченным невротиком с галлюцинациями, к тому же скудными.

Я никогда не видел ее лица. Только чувствовал ее тяжесть, ее силу, ее беспощадное беззвучное насилие над моей сущностью – в том, что это насилие, сомнений не было. По моим ребрам стекали капли – была ли то ее влага или мой пот, не знаю. Как только я пробовал поднять взгляд выше ее шеи, меня словно что-то останавливало, не пускало.

Сколько это длилось? Мне казалось – вечность, однако, когда я обретал возможность двигаться и вскакивал, всхлипывая от ужаса, с кровати, никого не было, а часы показывали около пяти утра. Я уже не мог заснуть, открывал настежь окна, хватал ртом прохладный воздух, оглядываясь на смятую постель: неужели приснилось? Неужели сон может быть столь реалистичным и таким однообразным?

Когда я, мучаясь неловкостью, рассказал о ней своему знакомому психиатру, тот попробовал меня успокоить, заявив, что у меня сонный паралич – явление хоть и неприятное, но неопасное. Что мне надо, наконец, отдохнуть как следует. Правильно питаться. Меньше пить. А для начала – вот успокоительное, вот снотворное, вот витамины, это поможет.

Не помогло. Я чувствую, я знаю: это не сонный паралич.

Сегодня она пришла раньше, чем обычно. И захватила меня в тиски сильнее, чем прежде. Я попытался поднять глаза и рассмотреть ее, но не смог шевельнуться. Впервые за эти мучительные полгода я, кроме ужаса, испытал ярость. Я был так измотан страхом и непониманием происходящего, что впал в какую-то осатанелость. «Чего ты хочешь?! – беззвучно кричал я. – Кто ты и зачем меня мучаешь?! Кто бы ты ни была, я увижу твое лицо. Я посмотрю тебе в глаза».

Когда я смог пошевелиться, обнаружил, что мычу – а мне казалось, что кричал. Перевел взгляд на свое тело, надавил на ключицы – отозвалось болью. Ломило грудь, саднило в горле, я тяжело дышал. Внезапно пришла страшная мысль: сегодня она намеревалась меня задушить! От этой догадки бросило в жар, мгновение спустя я затрясся от ледяного холода. Шаткой походкой, ударяясь о стены, побрел на кухню, налил стакан воды и залпом выпил, отметив, как сильно трясутся руки.

Надо уехать. Хотя бы на пару дней. Если она снова придет, я сойду с ума.

Но странное дело: я вдруг осознал, что буду ждать ее следующего визита. К обычной панике и подавленности сегодня примешалось что-то новое. Злость и любопытство. Я хочу понять, кто она такая.

Глава первая

С тех пор, как мы с Аней выпили по бокалу шампанского за наш развод и разъехались по разным домам, я перестал планировать поездки загодя. Легкий на подъем, я и раньше был готов сорваться в дорогу после второй чашки послеобеденного ристретто – взбудораженный кофеином и волнующей перспективой оказаться через пару часов в другом городе, с другими людьми, улицами, запахами, звуками и вкусами. Органолептика в этом моем спонтанном путешествии менялась так, что нередко появлялось ощущение другой реальности – словно я приезжал в другое измерение, где светило чужое солнце и время текло по-иному. Эта щекочущее воображение иллюзия обычно возникала, когда я проводил за рулем часов шесть-восемь без остановок, ни о чем не думая, часто даже не включая музыку. А если еще дорога была более-менее спокойной, я быстро впадал в приятный транс и мчался, свободный от всех обязательств, по шоссе, которое я называл анизотропным с легкой руки жены (мы с ней оба любили Стругацких).

Аня раздражалась. «Снова тебя тянет на анизотропное шоссе?» – бросала ядовито, не веря, что мне вдруг позарез нужно повидаться со школьным другом или уехать на переговоры с деловым партнером. И правильно не верила: в последний момент я сочинял причины, по которым мне нужно срочно уехать, понимая, что выйти за дверь без объяснений будет хамством, а Аня этого не заслуживала. Не знаю, подразумевала ли она то, что я каждый раз могу не вернуться (иначе к чему бы эта метафора – анизотропное шоссе?), думала ли, что еду кувыркаться с любовницей, страдала ли. Она никогда не проверяла, где я, с кем я, за что я ей буду благодарен до конца жизни. «Почему анизотропное? – однажды спросил я. – Ведь у Стругацких оно ведет в прошлое». – «Потому что однажды ты вернешься совсем другим человеком», – загадочно ответила жена, и я счел этот пассаж красивой банальностью. А образ анизотропного шоссе, ведущего только в одну сторону, мне очень понравился.

Анины подозрения насчет моих вояжей были безосновательными. Я срывался в свои короткие, на два-три дня, путешествия совершенно один и не искал в других городах плотских утех. Меня манила сама возможность взять и изменить привычный порядок вещей, оказаться в новых обстоятельствах. Я возвращался домой как после спа-процедур, лимфодренажа и детокса: свежий, подтянутый, с легкостью в теле и мыслях. Наверняка Аня думала, что я был с женщинами. Но – не спрашивала. Только отстранялась, когда я наклонялся поцеловать ее за ухом, и презрительно хмыкала, когда я от полноты чувств принимался подпевать песенке из радио.

Чтобы избежать эффекта спонтанности, который обижал жену и наводил ее на мысли о моих изменах, я стал планировать поездки – говорил Ане, что через неделю, скорее всего, уеду на переговоры. «Куда?» – интересовалась жена, и я называл город, а потом наступал момент отъезда, и я понимал, что хочу уехать в другое место, и менял маршрут, и чувствовал себя нашкодившим подростком. Эта необходимость – заранее сообщить жене, затем уехать именно в этот день, и тайная смена маршрута – все это снижало градус радости, замусоривало чистоту ощущения иной реальности.

Если честно, подозрения жены не были беспочвенными. В моей жизни были другие женщины. Но я не соврал: я никогда не ездил с любовницами в эти медитативные автомобильные поездки. Летал за границу – да. Встречался в люксовых отелях и в мастерских знакомых художников – да. Но в машине, несущейся по анизотропному шоссе, я всегда был один.

* * *

С Аней мы учились в одном классе престижной киевской школы на Печерске. Отцы наши работали на ответственных должностях в ЦК Компартии Украины и были в товарищеских отношениях. Мама моя была ведущим специалистом по газодобыче, Анина – художница. Этим можно объяснить фанатичное увлечение жены искусством: еще с малых лет она вырезала из журнала «Огонек» фото картин знаменитых живописцев. Моя мама хотела, чтобы я стал знаменитым физиком, но с точными науками я не дружил, сплошные трояки по физике, математике, химии. Зато по истории, географии, английскому был отличник. У Ани все ровно было – получила золотую медаль.

Мы много общались вне школы: родители брали нас, когда шли друг к другу в гости. Особенно нас сблизила любовь к чтению, Аня так вообще близорукость заработала, читая по ночам с фонариком. Нам было интересно вместе: обсуждали прочитанные книги, ходили в кино, театры, музеи. Вместе готовились к поступлению в университет на цековской даче. Естественно, подготовка эта перешла в юношеский секс, столь же страстный, сколь и неумелый.

Аня – высокая, стройная, зеленые глаза, длинные темные волосы – привлекала внимание парней, и ее привлекательность усиливалась высоким положением отца.

Я тоже отличался ростом – 190 см, но из-за этого сутулился, что существенно портило внешность. Только с годами тренеры по фитнесу, массажисты, подруги объяснили, что таким ростом нужно гордиться.

Аня влюбилась в меня еще лет в двенадцать, я это увидел не сразу, после того как друзья посоветовали обратить внимание. Было лестно. Жизнь в одной среде, семейная интеллигентность, общие интересы, первый секс – все это привело к раннему браку. Мы поженились, когда нам было по 22. Университет, аспирантуры, защиты диссертаций, научно-преподавательская деятельность – все понятно и размеренно, даже слишком. Родилась дочка Лиза, а родители все еще нам помогали.

Украина обрела независимость, а с ней и я. Пригодились деловые связи, накопленные в зарубежных командировках. Хорошо пошел бизнес по импорту овощей и фруктов. Позднее с появлением капитала увлекся банковским делом. К счастью, мне не пришлось, как другим «научным» людям, ломать себя и заниматься делами, противоречащими и натуре, и желаниям, – оказалось, у меня есть неплохие ресурсы для успешной адаптации к новой жизни. А самое главное – я, в отличие от большинства интеллигентов, пекущихся больше о духовном, нежели о материальном, всегда хотел хорошо зарабатывать. И знал – как.

Еще в конце 80-х, когда я стал кандидатом наук, чтение лекций приносило мне 1000 рублей в месяц – очень хорошие деньги. Позже стал использовать свои знакомства за рубежом – мой английский позволял вести переговоры напрямую. Помимо импорта овощей-фруктов стал заниматься перегонкой иномарок из-за рубежа в Украину, что тоже приносило неплохие деньги.

Первое шикарное «буржуазное» приобретение – японский кондиционер. Мы жили на девятом этаже, летом мучила жара, а кондиционер стоил 1000 долларов – неслыханные деньги. И мы его купили – пожалуй, это был первый штрих на нашей картине «Качество жизни».

Бизнес требовал перевода денег за рубеж, появились первые коммерческие банки, и мы с партнерами стали предоставлять банковские услуги. Снова мне пригодились мои ресурсы: экономическое образование, связи молодого ученого с зарубежными компаниями, свободный английский.

Валютные операции – дело столь же нервное, сколь и прибыльное. Никогда не забуду свой первый крупный заработок – 100 тысяч долларов за ночь. Новичкам везет, с тех пор подобная удача улыбалась редко. Я и потом зарабатывал большие деньги, но чтобы за ночь – ошеломительную сумму, такое случилось еще дважды. В ту ночь мы так нервничали (ведь тщательно выстроенная цепь могла разрушиться в любую минуту), что не сомкнули глаз, лихорадочно названивали друг другу, в глубине души умоляя все мыслимые и немыслимые силы, чтобы фортуна не отвернулась. И когда стало ясно, что заработок – вот он, в кармане, реальный, никуда уже не денется, я испытал эйфорию невероятного накала. Никогда и нигде больше я не испытывал столь упоительного ощущения – ни в работе, ни в путешествиях, ни в застольях. Только в любви, только несколько раз и с разными женщинами.

У Ани были свои удовольствия. Когда Лиза подросла, жена смогла развивать свое хобби: создала арт-салон, собрала неплохую собственную коллекцию живописи. Она обожала ездить на аукционы «Сотбис» и «Кристис». Мы много летали, Лондон, Париж, Вена привлекали ее в первую очередь. Статусные города со статусными достопримечательностями и магазинами, все понятно и предсказуемо. Как многолетний супружеский секс: опробованные позы, ожидаемые реакции. 10 лет общих оргазмов – это достойный результат, но этого мало. И мы оба это чувствовали, восполняя дефицит новизны путешествиями и шопингом, причем шопинг был не блажью, а необходимостью.

Девяностые – время, когда нужно было прилично выглядеть и статусно одеваться, если хочешь делать бизнес и заводить контакты, в том числе международные. Словарный запас пополнился непривычным для советского уха понятием dress code. Это когда вы уже достаточно богаты, чтобы носить костюмы Cherutti, Boss и даже Brioni, но не настолько, чтобы приходить на важные встречи в джинсах и в водолазке, как Стив Джобс.

Мне такие правила игры доставляли удовольствие. Я любил стильно одеваться, и дорогие вещи отлично на мне сидели – не так, как на «малиновых пиджаках», что седло на корове. Спасибо маме – она и сама стремилась хорошо одеваться, и мне с детства прививала вкус к качественным красивым вещам.

У родителей была подруга – директор огромного магазина женской одежды на Крещатике, и моя мама с радостью мчалась к ней посмотреть новинки и непременно что-нибудь купить. Красивые наряды вдохновляли ее, поднимали настроение, несмотря на то, что семейный бюджет существенно страдал от этой маминой страсти. А с другой стороны, как я сейчас понимаю, почему «страдал»? Разве сияющая женщина, которой удалось в пору дефицита побаловать себя красивой одеждой, – не достойная иллюстрация удавшейся семейной жизни? Разве радостная жена – не залог супружеского благополучия? К счастью, отец это хорошо понимал. Впрочем, он и зарабатывал достаточно, занимал руководящие должности, был «в номенклатуре», как тогда говорили. Помню, что родители долго выплачивали рассрочку на каракулевую шубу, а я недоумевал, как такая неприметная, ничем не выдающаяся вещь может стоить огромных денег. Зато ярко-голубая синтетическая шубка приводила меня в восторг – мама в этой шубке выглядела неземным существом среди унылых монохромных зимних одежек 70-х.

Неземными существами казались и ученики элитной школы с углубленным изучением английского языка, куда я попал стараниями папы. Вообще-то он не особо хотел устраивать меня в эту школу, но мудрая мама настояла, и я изумленно открыл для себя мир, в котором ученики нередко уделяли больше внимания модным нарядам, чем урокам. А еще я впервые столкнулся с явлением социального неравенства. До сих пор я знал, что мои приятели живут в таких же, как и у нас, квартирах, у них так же, как у меня, мало игрушек, потому что это дефицит (помню, дед выстругал из дощечки мне меч, я его раскрасил акварельными красками и гордился), и вообще – в наших домах был один телевизор на парадное. А когда я пришел в гости к однокласснику, сыну замминистра, очень удивился огромной пятикомнатной квартире. Удивление было настолько велико (я был совершенно сражен этим размахом), что даже не переросло в зависть. Дома я спросил родителей, почему у моего товарища такая большая квартира, и получил мало что объясняющий на тот момент ответ: «Бывают разные люди и разные судьбы». Сегодня я понимаю, что он был исчерпывающим.

Однажды дочка знаменитого врача-ортопеда ухитрилась несколько дней проходить в норковой шубке, которую украли раньше, чем завуч сделал ей выговор. Некоторые ребята промышляли фарцовкой, и лейблы Levi’s, Lee, Arrow были нам хорошо известны. Так что смущающий меня поначалу привкус социального неравенства быстро исчез – вернее, его перебил привкус удовольствия от модных и качественных вещей. И после развала Союза у меня не было «блокадного синдрома» в отношении хороших вещей, я не скупал коробками обувь и не забивал шкафы рубашками в хрустящем целлофане, как делали многие дорвавшиеся одновременно и до денег, и до того, что можно было на них купить. Многие мои разбогатевшие знакомые первым делом покупали себе красные и бордовые двубортные пиджаки с золотыми пуговицами и спортивные костюмы знаменитых марок. Они щеголяли в этом «дресс-коде» повсюду, не понимая нелепости – вокруг было полно таких же братьев по тренду. А когда кто-то все же вышучивал их страсть к шику и блеску, поддевал: «Зачем ты увесился золотыми цепями, помнишь – златая цепь на дубе том?», нувориши, как правило, отмахивались: тяжелое детство, деревянные игрушки, так хоть сейчас поживем.

И сегодня, когда я слышу заезженную шутку про деревянные игрушки из тяжелого детства, всегда вспоминаю свой великолепный, как мне тогда казалось, меч, выструганный дедом. Хотя – почему казалось? Он и был великолепным. Эксклюзив, хенд-мейд, заряженный энергией и любовью. Сейчас такие вещи очень ценятся, и заслуженно: магазины забиты фабричными штамповками, мы хотим иметь что-то авторское, сделанное только для нас, и чтобы ни у кого больше такого не было.

Впрочем, в то время возможность покупать качественные вещи тоже придавала немалую эксклюзивность имиджу – не хуже хенд-мейда. Мои первые бизнес-партнеры были американцы из Техаса, и это обстоятельство повлияло на мой тогдашний стиль: я обзавелся двумя парами ковбойских сапог, причем одна была из кожи питона. Я получал удовольствие от красивой и качественной одежды, у меня появились костюмы Burberry, Boss, Jaeger.

Что примечательно: женщины, с которыми я тогда поддерживал теплые отношения – и дружеские, и не совсем, – все уделяли своим нарядам большое внимание. Стили их существенно различались, но все они приводили мне в пример Андрея Кончаловского с его умением красиво и эффектно выглядеть. В итоге я стал прекрасно разбираться в марках, топовых брендах, стилях и трендах.

И, разумеется, прическа и маникюр-педикюр. В то время мужчины особо не морочили себе голову косметологическими процедурами, это не было актуально. Крутые парни из «бригад» привнесли в моду стиль неухоженного брутального дядьки, который ворочает бизнесом в перерывах между пьянками, гулянками и перестрелками. Пьянки и гулянки были у всех, кто вкусил денег, перестрелки, тьфу-тьфу, не у всех, а вот культуру ухода за собой, своим телом и внешностью распробовали единицы.

Я сменил несколько модных бьюти-заведений, пока пара-тройка моих подружек практически одновременно не рекомендовала мне салон на улице Тарасовской. Мне там понравилось: звезды эстрады, телеведущие, модели, дипломаты и депутаты. Пока делаешь маникюр или стрижку, все светские новости можно узнать: кто родил, кто развелся, кого повели под белы руки к венцу.

Там я встретил Оксану.

* * *

Однажды осенью, в октябре 2000-го, когда я томился за столом (в салоне было малолюдно, никто не сплетничал и не рассказывал свежие новости), а мастер Надя тщательно обрабатывала мои пальцы на левой руке, в кабинет влетело прекрасное создание. Лет 25–27. Белый мини-халатик, сквозь который просвечивали лиловые трусики бикини, стройные загорелые ноги, красиво уложенные рыжие волосы. Среднего роста, не выше 170 сантиметров. И – контрастом к вызывающе соблазнительной фигурке – очень строгое лицо, внимательные карие глаза. Француженка! – почему-то подумал я в восхищении. Девушка, схватив с подоконника мобильник, исчезла так же быстро, как появилась.

Пока я приходил в себя, не соображая спросить Надю, кто это, француженка появилась вновь и, совершенно не обращая на меня внимания, спросила мастера, когда она освободится. Я не мог отвести от нее глаз. Даже не расслышал ответ. Рыжеволосая стремительно улетучилась.

Сердце радостно забилось, кровь вскипела.

«Надюша, это ваша новая сотрудница? Что она делает?» – не слишком изобретательно начал я.

Надя подняла глаза от моих ногтей и понимающе улыбнулась: «Что, понравилась?»

«Да, очень, у нее строгий неприступный вид».

Надежда посерьезнела: «Марк, это клиентка, она сейчас у косметолога, а потом хочет ноготь подправить у меня. Поэтому в халатике».

«А как зовут?» – Я продолжал гнуть свою линию.

«Оксана, но вам это не нужно, муж у нее налоговик при должности».

«А почему я раньше тут ее никогда не встречал?»

«А его только назначили, перевели из Днепропетровска, лучше и не пытайтесь даже».

Совет опытной и проницательной маникюрши был мудрым. Я это понимал, однако ничего не мог поделать: Оксана не шла у меня из головы. Рыжие волосы преследовали, мысли все время возвращались к ней. Не зря в Средневековье всех рыжих считали ведьмами и непременно сжигали на кострах. Похоже, были правы.

С одной стороны, я волновался и мечтал как мальчишка, а с другой – включалось рацио, и руководящая позиция ее мужа в налоговой службе отнюдь не вдохновляла на адюльтер. Тем более я много раз давал себе зарок: не заводить отношения с замужними женщинами. Хотя в этом есть и преимущества, но риски перевешивают. Я был измотан нерешительностью, близкой к нежеланию. Так бывает: когда долго взвешиваешь «за» и «против», наступает момент, когда хочется все послать к черту и забыть.

«…в кабинет влетело прекрасное создание»

Спустя месяц в день моего рождения мы вечером с Аней, дочкой Лизой и близкими друзьями-партнерами собирались в «Гудмен». Ужин в семь, на маникюр я записался на шесть, салон и ресторан находились на расстоянии семи минут езды.

Без десяти шесть примчался на маникюр, сбрасываю пальто, влетаю в кабинет Нади и… О чудо! Там Оксана делает маникюр! Знак судьбы, окончательно и безоговорочно решил я. Надя с коварной улыбкой пустилась в извинения: «Вот Оксаночке очень нужно было маникюр сделать, я ее вписала перед вами, а уж быстренько потом вам».

Раньше я бы начал возмущаться, но тут радостно расплылся: «Конечно, конечно, я тут с вами подожду». Хотя было не принято, чтобы посторонние находились в кабинете, когда там делают маникюр, тем более даме, но возражений ни от кого не последовало.

Это меня обрадовало и вдохновило.

Я присел на какой-то белый пуфик и стал украдкой рассматривать Оксану. Сквозь белый халат просвечивала великолепная грудь в лифчике синего цвета. Я подумал, что женщины нечасто выбирают синее белье. Больше ни о чем не думалось. Сидел и молча смотрел.

Надя тараторила: «Это Марк, наш многолетний клиент, а это Оксаночка, пару месяцев как в Киев переехала».

Мы молча кивнули друг дружке, причем Оксане для этого пришлось неловко повернуть голову в мою сторону.

Надя продолжала щебетать: «С днем рождения, Марк! Здоровья, удачи!»

И я услышал немного детский голосок: «Настоящей любви и понимания!» Мне показалось, что это пожелание Оксаны – тоже знак, а то и даже намек.

Недолго думая, набрал своего водителя Сашу и отправил его в супермаркет за шампанским.

Девушки обсуждали, кто с кем сошелся или разошелся и как это отражено в модных журналах, а я не по-светски продолжал молчать, не сводя глаз с Оксаны. Она делала вид, что не замечает. Надя замолчала, не зная, что сказать. В кабинете повисла напряженная неловкость.

Появление Саши с шампанским и коробочкой шоколадных трюфелей разрядило обстановку. Словно в окно вылетел маленький смерч, что кружил в комнате, выбирая жертву. Саша выпросил у администратора стаканчики, я эффектно стрельнул пробкой и разлил вино. Мы чокнулись, выпили до дна. Поговорили о «Гудмене», где меня уже ждали, Оксана об этом ресторане еще не знала, я сказал, что там вкусные стейки.

Выпили по второму бокалу. От третьего Оксана отказалась – оказывается, она не любит много вина, а первый бокал допила, очевидно, от стеснения или чтобы не выглядеть провинциалкой. Я жадно ловил каждое ее слово, малейший оттенок интонации. Несмотря на шампанское, в кабинете снова повисла неловкость.

Внезапно Оксана вышла, ничего не сказав. Я уселся за стол, Надя принялась за мои ногти, извинившись в десятый раз за сдвинутый график. «Ничего страшного, у меня полно времени», – беспечно ответил я и вдруг осознал, что гости уже собрались, а я сижу с руками в теплой мыльной воде!

Сразу же возмущенно зазвонил телефон; я, не глядя, понял, что это Аня:

«Ты куда подевался? Мы все за столом уже!» – «Бегу, бегу, форс-мажор небольшой». – «Какие форс-мажоры в субботу?!» Аня уже заводилась не на шутку.

Тут в дверях появилась Оксана в дорогом розовом пальто, я торопливо сбросил звонок жены и вскочил.

«Еще раз поздравляю с днем рождения! От души!» Оксана протянула мне руку, я растерянно пожал ее и ужаснулся, что моя рука в мыльной пене. Оксана быстро повернулась и буквально выбежала из кабинета. А я обалдело постоял, сжимая в руке записку, которую она мне сунула. Затем спрятал клочок влажной бумаги в карман, сел за стол и, сгорая от нетерпения, стал подгонять Надю: «Хватит уже возиться, давайте быстрее, меня гости ждут!»

Я не спешил за праздничный стол. Я вообще о нем не думал. Я умирал от желания прочесть записку.

Не успела Надя втереть в мой мизинец последнюю каплю крема, как я вскочил, забыв оставить ей чаевые, вылетел из кабинета в холл и сунул пахнущую дорогой косметикой руку в карман.

Заветный клочок бумаги был на месте.

Я почему-то не решился доставать его в холле, прытью выбежал в коридор, поднес записку к глазам. Номер телефона!

Из ступора меня вывело вежливое восклицание администратора: «Марк! Вы хотите уйти без пальто?»

Да что пальто! Из салона я ушел без головы.

И вот так, потеряв голову, я отрешенно сидел в ресторане: что-то ел, не ощущая вкуса, что-то пил, невпопад отвечал на тосты в мою честь. Я не понимал, как воспринимать эту записку? Розыгрыш? Ловушка? В то, что это приглашение, зеленый свет, разрешение на посадку, я боялся поверить – уж слишком простым мне казался этот вариант, слишком литературным или киношным.

Из прострации меня вывел легкий толчок локтем в бок. Аня прошептала: «Веди себя прилично, люди пришли тебя поздравить». Она внимательно смотрела на меня, и я вдруг рассердился: что значит – прилично? Почему в свой день рождения я должен соответствовать чьим-то ожиданиям? Взгляд Ани показался мне изучающим. Но заострять и идти на ссору не хотелось. Усилием воли спустился с облаков и включился в застольную беседу, время от времени благодаря за поздравления и смеясь шуткам.

Мне исполнилось 46. Как и многие, я в юности мечтал: какая же будет жизнь в далеком 2000-м? И каким же взрослым буду я – ведь мне будет уже хорошо за сорок?

Помню, как нам, старшеклассникам, в школе раздали анкету: «Кем вы хотите стать, когда вырастете?» Я четко себе представлял, кем: журналистом-международником или дипломатом, потому что хотелось много ездить и повидать мир. В сущности, мне было наплевать на дипломатию, я жаждал путешествовать, но не мог же я, советский ребенок, легкомысленно заявить в анкете – «хочу путешествовать»? Вот и выбрал себе будущее солидное, важное, однако мечта была не о статусе, а о дальних странах.

Как сейчас говорят, Вселенная меня услышала. Когда я уже учился в аспирантуре, мне на глаза случайно попался дипломатический паспорт моего научного руководителя. Паспорт был потрепанный, испещренный пометками виз разных стран – и развитых, и совсем экзотических. Выглядел документ романтическим атрибутом бывалого путешественника и произвел на меня неизгладимое впечатление. Мог ли я тогда знать, что пройдут годы и мой собственный паспорт будет выглядеть точно так же? Высшие силы исполнили мою подлинную мечту: я повидал мир, однако помогло мне в этом умение работать и зарабатывать на свои (и не только свои) желания, а не статус дипломата или журналиста-международника.

Смешно, но лет за двадцать до миллениума воображение рисовало какие-то фантастические сюжеты с освоением планет и овладением телепортацией. Казалось, жизнь в двадцать первом веке будет совершенно не похожей на «раньшую», она будет необыкновенной, волшебной и почему-то беспроблемной. Или нам так хотелось – чтоб без проблем? Или думалось, что к сорока годам мы уже будем настолько матеры, маститы и настолько крепко будем стоять на ногах, что проблемы станут разруливаться сами собой?

(Из всех представлений о будущем сбылось одно: жизнь сегодня и вправду необыкновенная. Покажи мне двадцатилетнему современные гаджеты – я бы зашелся от восторга. Это ли не фантастика, куда там Азимову и Воннегуту! Да что двадцатилетнему! Кажется, совсем недавно я носил мобильный телефон в атташе-кейсе – телефон был громоздким и дорогущим. И если бы тогда, в 2000-м, празднуя день рождения, я увидел сегодняшний айфон – возможно, отвлекся бы мыслями и от Ани, и от Оксаны, и от застолья).

Вообще-то я перестал радоваться, как ребенок, дням рождения с тех пор, как мне исполнилось 30. Всего ничего по нынешним меркам – сегодня тридцатник считается по нормам психофизиологов поздней юностью, однако после 30 появился привкус какой-то неясной тревожности. Словно где-то очень далеко кто-то завел будильник и я об этом знал. До звонка еще было много-много лет (так хотелось думать), и вроде никаких оснований бояться возраста у меня не было, да я же и не женщина, чтобы комплексовать по этому поводу, однако появилось ощущение: будильник заведен.

И все же в том ноябре 2000-го мне нравилось сидеть в престижном ресторане и выслушивать много приятных слов, оценок, пожеланий. Я знал цену этим словам. Нет, никто не лицемерил, не лгал, не льстил. Цена этих пожеланий была реальная – потому что за столом собрались те, кому я доверял и кому верил. Мне хотелось думать, что это так. Иначе в чем смысл заведенного будильника?

Когда мы вернулись домой, я был очень взбудоражен. Аня оттаяла, потеплела, раскраснелась от выпитого, от общения. Несмотря на то что я много выпил и вина, и коньяка, засыпал трудно, ворочался, все вспоминал пахнущий дорогим кремом для рук влажный клочок бумаги с ее номером. Почему такая красивая, такая благополучная женщина, жена человека с положением, обеспеченная, судя по ее одежде, в общем, не знающая горя и проблем, как сказали бы ее одноклассницы на встрече выпускников, – почему она так поступила? С жиру бесится, продолжали верещать у меня в голове все те же одноклассницы.

Меня очень тянуло позвонить, но это непонимание ее мотивов смущало. Я решил выдержать паузу. Как писал Стендаль, для кристаллизации чувств. Чтобы отвлечься от мысли об Оксане, загрузил воскресенье под завязку: семейный шопинг, поход в кинотеатр с женой и дочкой. Вечером мои девочки были довольны: мы ездили из магазина в магазин, я терпеливо ждал, пока они перемеряют кучу нарядов, не торопил, помогал выбирать. Знали бы они, что это чудесное семейное воскресенье я в уме назвал «перекантовался»!

С понедельника дела помогли отвлечься. Но мысль об «опасном» звонке никуда не делась. Решил: позвоню в пятницу.

До часа Х еле продержался. Мое нетерпение было связано даже уже не с любовным томлением, а скорее с любопытством. Планировала ли она свидание? Ждала ли вообще моего звонка? Зачем ей я? А что, если ей нужен кредит в банке и я со своими романтическими настроениями буду выглядеть смешным?

Решил позвонить после обеда: в это время, когда заканчивается рабочая неделя, люди обычно общаются дружелюбней и расслабленней. Набрал заветные цифры, раздались гудки, нет ответа… Я испытал смешанное чувство разочарования и облегчения. Ну что ж, по этикету следует ждать четыре гудка, а я жду уже десять, наверное. Некрасиво так тарабанить. Только собрался дать отбой, как в трубке послышался лукавый голосок с детскими нотками: «Слушаю вас!»

Я замешкался, растерялся, во рту стало сухо. «Говорите!» – в голосе появилась требовательность, он уже не напоминал детский. «Оксана, это Марк, извините, я вот подумал, вы хотите со мной пообщаться». – Я понимал, что ни сегодня, ни на выходных мы вряд ли встретимся: серьезная девушка не побежит сразу же на свидание. А на выходных она с мужем.

В трубке послышалось: «Простите, не могла быстро ответить, убиралась в квартире», и я подумал, что мне такая милая непосредственность, пожалуй, нравится. Оксана игриво продолжила: «Да, у меня возникли такие мысли!»

Я чуть было не ляпнул: «Какие мысли?», но вовремя спохватился, что она отвечает на мой вопрос. Решил брать быка за рога: «Давайте в понедельник пообедаем!» – «Не могу обедать (ну вот и все, решил я), можем пополдничать». В моей голове зазвенели колокольчики. – «Давайте в 17.00 в ресторане гостиницы «Днепр». – «Договорились». И положила трубку.

Гостиницу выбрал неспроста. С бурных аспирантских времен я приятельствовал с Милой, директрисой «Днепра», даже пробовал создать с ее мужем крупный бизнес, но не заладилось. Зато скидки на номера и отельный ресторан у меня были внушительные. Для свидания с Оксаной я забронировал большой двухкомнатный «люкс» и столик в ресторане. Как всегда, порадовался скидкам. Усмехнулся: значит, ты еще не совсем потерял голову, если думаешь о скидках. И понял, что хочу эту женщину. Хочу, несмотря на то, что у меня есть красивая и умная жена, есть молодые-развеселые приятельницы.

«Зачем тебе это, Марк?» – спросил сам себя, когда возбуждение от звонка улеглось. Я только сейчас ощутил, в каком напряжении прожил эту неделю, представлял разговор, обдумывал разные варианты своих реплик, ее реплик. И вот все складывается наилучшим образом. Она согласилась. И снова, как тогда, слушая долгие гудки, я испытал смешанное чувство удовлетворения и опустошения. Зачем мне это?

Зачем? Как у Высоцкого: очень хочется.

Пунктуальность – мой пунктик. Я всегда прихожу вовремя, оказалось, и Оксана тоже. Даже не выждала кокетливых дамских 15 минут: не успел я снять верхнюю одежду, как в дверях ресторана появилась она. Длинное зеленое пальто, кашемировый берет, на плече маленькая сумочка.

Сердце пропустило удар и быстро заколотилось. Радуюсь и волнуюсь одновременно. Но, слава богу, не чувствуется никакой неловкости, нет натянутости, двусмысленности – мы оба заулыбались, как старые знакомые. Целовать ее я не решился, приобнял, помог снять пальто.

С моего любимого столика у окна открывался чудесный вид на Европейскую площадь, Крещатик, Дом профсоюзов. Еще не прокатились по этим мирным местам майданы и пожары, еще не пролилась людская кровь. Революции, как говорил Дантон, еще не пожирали своих детей.

Мы сели, посмотрели друг на друга, и в воздухе словно задрожали невидимые паутинки, задетые то ли ветром, то ли неосторожной рукой. Появилась скованность, разговор не клеился. Мы с преувеличенным интересом изучали меню, затем как по команде подняли головы и сказали хором: «Я буду теплый салат!» Рассмеялись – и скованность ушла, я пошутил: «Да мы с вами просто совпадаем во всем – и в пунктуальности, и во вкусах! Ну, если вы еще и сыр любите, я тогда не знаю…» – «Не могу жить без сыра!» – подхватила тональность Оксана, и мы заказали еще по бокалу шабли и сырную тарелку.

Потягивая вино, рассматривали темнеющую площадь за окном. Там внизу плыли огни автомобилей, тянулись ручейки прохожих. Я взял руки Оксаны и слегка погладил. Длинные тонкие пальцы, красивые розовые ногти (не дешевый поросячий цвет, который любят стеснительные малоопытные женщины, а благородный оттенок розы). Она не отдернула руки, не высвободила их, даже ответила ласковым движением, прихватив мой мизинец. Наши руки целовались. Мы замерли.

Я, как ни удивительно, чувствовал не возбуждение, а умиротворение. Было как-то уютно, душевно и спокойно. Руки наши нежили друг дружку, но в моей голове вдруг заворочалось сомнение: понимает ли Оксана мои намерения? Идти ли мне дальше? И вообще – зачем ей эта история? Почему она сейчас здесь со мной ужинает, почему ее руки откликаются на ласку?

Вспомнилась тибетская мудрость: лучше спроси, если хочешь знать ответ. Посмотрел на наши сплетенные руки, потом – в ее глаза: «Оксана… Почему вы дали мне номер телефона?» Ответила не жеманясь: «Мужчины, когда меня видят, с ходу принимаются ухаживать, а вы совершенно не реагировали. На меня это произвело приятное впечатление! Плюс Надя рассказывала о ваших дамских победах в салоне». Ответ мне понравился, несмотря на полное отсутствие логики и объяснения, почему же она все-таки дала мне телефон. Ладно, может, ей стало просто любопытно – как будет себя вести мужчина с репутацией сердцееда.

Не собираясь развивать тему номера телефона, Оксана как-то незаметно и ловко вывернула разговор на обсуждение возможных общих знакомых и пикантные светские сплетни. Оказалось, она все светские новости черпала из глянца и соответствующих телепередач. С живым интересом рассуждала о столичной жизни, у нее горели глаза. Было немного забавно: мы болтали как две подружки. Что, в общем, понятно: Оксана ведь только недавно перебралась в Киев, подруги остались в Днепропетровске, поговорить не с кем. Да и подруг, как она призналась, всего две – верных, любимых. При воспоминании о подружках, оставленных дома, глаза Оксаны затуманились, и я решил пойти ва-банк.

«Смотрите, зал заполняется, можно кого-нибудь из знакомых встретить, давайте в номер перейдем, туда кофе закажем». – Я понизил голос, превратив нас в заговорщиков. «Ну что ж, пойдемте». – Оксана кивнула, и я снова засомневался: понимает ли она, что у нас свидание, или действительно приняла за чистую монету мой аргумент и думает, что я пекусь о реноме – ее и своем?

С пальто в руках мы по лестнице поднялись на два этажа.

Зашли. Снова замерли – как тогда, когда наши руки целовались. Я медлил, не включая свет. Мы потянулись друг к другу как по сигналу.

Я обцеловывал нежную шею, маленькие ушки, душистые волосы; губы она сначала держала крепко сжатыми, но потом поддалась, раскрыла. Они были тепло-влажными, наши языки стали кружить по ртам. Мы плавно опустились на диван гостиной, я вспомнил, что не запер дверь, вскочил, быстро повернул ключ на один оборот. Вернулся, встал на колени и начал неловко стягивать со стройных ног сапоги-чулки, покрывая поцелуями бедра и колени. От тепла молодого тела совершенно опьянел.

Блузку с принтом – тигром на груди Оксана мне снимать не позволила, сама стянула быстро и решительно, при этом аккуратно повесила на спинку стула у большого стола. Я восхитился – на ней не было лифчика! Юбку-шотландку и колготки не позволила мне снимать, надела гостиничные разовые тапочки и спросила, где душ. А попасть в душ можно было из спальни. Не разрешает раздевать – не хочет, чтобы прокладку было видно. Я удивился своей циничности, однако кто-то трезвый и рассудочный во мне не терял головы, отмечая подробности, которые в пылу страсти не замечаешь.

Оксана вышла из душа в белом халатике. В нетерпеливом ожидании я замерз – пока ее не было, я разделся, а в номере было свежо. Чувствуется, что скоро зима, – снова проснулся во мне трезвый циник. Чуть вслух не сказал, но спохватился, крепко прижал к себе хрупкое тело, поцеловал в макушку и проскочил в душ. В голове был полный кавардак.

Стоял голый под струями горячей воды и не верил своему счастью. Мозг превратился в детский калейдоскоп с яркими мозаиками. Бордовые трусики, оставленные Оксаной на полотенцесушителе, заворожили меня, я не мог оторвать взгляда от лоскутка дорогой материи.

От созерцания трусиков моментально отвлекла мощная эрекция. Не вытершись насухо, я отшвырнул полотенце и вбежал в спальню. Оксана лежала, укрывшись по шею (скоро зима, снова некстати напомнил внутренний циник), и я подлез к ней.

Мы целовались, гладили друг друга, как вдруг Оксана отбросила одеяло, встала на колени и начала языком ласкать мой налитый кровью пенис. Через несколько секунд я почувствовал приближение «фейерверка», ласково перевернул ее на спину и вошел в нее. Она закинула ноги за голову и стала пальчиками покручивать мои соски. Глаза Оксаны были закрыты, она то постанывала, то вскрикивала, тем самым подстегивая меня еще больше.

Я проник довольно глубоко, чувствовал, что меня принимают, радостно раскрываются навстречу. Там, в глубине, и произошел живительный взрыв. Оксана лежала отрешенно, полностью отдавшись процессу, целиком моя, захваченная мной, обласканная мной.

Я лежал в полнейшей эйфории. Не хотелось включать свет, узнавать время, думать, что делать дальше. В номере было темно.

Неожиданно Оксана негромко спросила охрипшим голосом: «Ты что, без презерватива?» – «Не успел, не мог оторваться». – «Ну что ж, чудесно! У нас будет красивый мальчик!»

Не знаю, почему она так сказала – эта вообще-то провокационная шутка способна отпугнуть любого мужчину, и женщины об этом прекрасно знают. Однако услышанное мне понравилось. Я поразился той волне радости, которая легким ознобом прокатилась по моему опустошенному любовью телу. Неужели я встретил женщину всей жизни? На каком-то первобытном биологическом уровне я, человеческий самец, внезапно ощутил глубинную, генную связь с этой человеческой самкой, пахнущей нашим общим потом, нашими смешавшимися жидкостями. Я вдруг остро ощутил этот запах – даже ноздрям стало щекотно. Моя девушка! И тривиальные слова «У нас будет красивый мальчик» показались мне пророчеством, прилетевшим из неясного будущего.

Захотелось немедленно сделать ей что-то очень приятное. Я посмотрел на нее. Оксана лежала с закрытыми глазами и, казалось, перестала дышать. Я тоже находился в душевном и физическом астрале, однако собрался с силами, сдвинулся вниз по кровати, наклонился над ее лобком (он был совершенно гладеньким, только из салона, мой внутренний циник сразу понял, что девушка была готова идти до конца). Умилился маленькому аленькому цветочку – позже оказалось, эта наклейка была мне подарочком. Раздвинул ей ноги, стал ртом ласкать атласный клитор и нежные лепестки. Тело ее буквально начало взлетать над простынями, голова металась из стороны в сторону, стоны становились громче и громче. Рот наполнился ее соком и моей спермой, хотелось жадно глотать эту женщину, выпить ее без остатка.

Я почувствовал на голове мягкие, но настойчивые пальцы – Оксана пыталась меня ласково отодвинуть. Точно так же полчаса назад она тихонечко отстранялась, когда я губами прикасался к ее розовым набухшим соскам. «Тебе неприятно?» – прошептал. «Нет, наоборот. Слишком остро, слишком хорошо. Так хорошо, что страшно. Оставим немного на потом. Про запас».

Услышав «на потом», я возликовал. Она снова перебросила мостик в будущее. И мне – в который раз! – стало уютно и спокойно.

Моя девушка. Моя судьба.

Глава вторая

Август 2012-го выдался на удивление знойным, причем не той выдержанной, настоянной на травах, спелой жарой заключительного аккорда лета, а беспощадным и бессмысленным пеклом, изматывающим и одуряющим.

Ночью проснулся от нехватки воздуха и ужаснулся: показалось, что снова пришла она. Рывком сел в кровати, с отвращением стянул мокрую от пота футболку. Терпеть не могу, когда сырая ткань липнет к влажному телу – словно противные водоросли удерживают, принуждают замедлиться.

Но сейчас я был рад этой ночной душегубке: у нее было объяснение, она была физиологичной, естественной, и главное – я мог двигаться, мог стать под прохладный душ и унять колотящееся сердце. Да, я определенно был счастлив: на часах начало пятого, а я свободен, моего кошмара нет уже неделю. Может, она оставила меня? Я с наслаждением растерся мягким махровым полотенцем, подошел к окну, за которым лениво просыпался город. Непривычно пустая дорога показалась мне зовущей и обещающей приключения. В области солнечного сплетения появилось знакомое и приятное чувство предвкушения – словно теплые волны набегали на гальку, лаская и будоража.

Надо ехать. И хорошо, что уже не нужно придумывать для Ани очередную легенду о партнере из другого города. Только позвонить водителю Саше, бросить в дорожную сумку привычный набор путешественника – и вперед. Вот она, завидная свобода разведенного мужчины в расцвете лет!

От мысли, что сегодня вечером буду смотреть из окна на другой город, я испытал энтузиазм и вошел в прекрасное расположение духа. Пожалуй, поеду в Днепропетровск – года полтора там не был, к тому же есть повод: давно пора нагрянуть с инспекцией в филиал нашего банка. Да и Оксана вспомнилась, а мы не виделись уже три недели, я соскучился по ней и сыну. Вот ведь выкрутасы человеческой психики: узнать, что запавшая тебе в душу женщина родом из Днепропетровска – и бесповоротно полюбить этот город, поначалу заочно, толком ничего о нем не зная, затем познакомиться с ним и проникнуться теплым чувством. Словно нас с Днепром связывало что-то тайное, романтическое и многообещающее.

Глянул на часы: без семи пять. Досадно, что нельзя выехать прямо сейчас, однако поднимать Сашу с постели в такую рань – все-таки неоправданное свинство, да и жена его начнет бурчать и испортит мужику весь настрой. А зачем мне мрачный попутчик, который поссорился с женой?

С Сашей в дороге было комфортно, ни неловкости, ни напряга, ни тени фамильярности. Не надо было поддерживать беседу, когда хотелось помолчать, и наоборот – можно было легко потрепаться о пустяках. Поэтому он и работал у меня уже тринадцатый год. А взял я водителя после одной весьма неприятной истории.

Я спускался по крутой петляющей дороге – известному серпантину в Протасовом Яру. Дело было зимой 1999-го, серпантин обледенел, джип понесло так, что я то и дело терял управление, вылетал на обочину, в ужасе соображая, что деваться некуда: справа крутой склон, слева обрыв, впереди опасные повороты. Машину несло, от нечеловеческого напряжения я взмок, по лбу стекал пот. Всегда считал, что выражение «перед глазами пронеслась вся жизнь» – метафора, а теперь понял: чистая правда. Словно передо мной вывесили экран, на котором прокручивается кинолента моей жизни – явственно ощущались звуки и запахи, вот я иду в школу, а вот мы едем на море, бабушка печет пирог, Аня сообщает, что беременна… Пространство искривилось, образовав отдельный то ли карман, то ли тупик, и в этом кармане-тупике мчался мой неуправляемый автомобиль, а я был зрителем, которому крутят кино его жизни. Мелькнула мысль: неужели все сейчас закончится? Капли со лба покатились в глаза, защипало, я от бессилия принялся колотить кулаком в руль.

На мое счастье, лесистый склон справа сменился домами, у ближней кирпичной четырехэтажки высилась куча строительного мусора – видимо, кто-то делал ремонт – и мой джип с разгону влетел в эту кучу, неслабо расплющив морду. От сильного удара меня спасло то, что я не был пристегнут и успел метнуться вбок на сиденье.

Из дома выскочил мужчина в трениках и футболке и, невзирая на мороз, застыл с открытым ртом. У меня вид был не лучше: на дрожащих ногах я вывалился из машины, присел на какую-то доску и стал растирать костяшки пальцев. Мужик растерянно похлопал себя по карманам и крякнул: «Сигареты кончились! Зайдешь – выпьем?» Мне вдруг стало так смешно и так весело, что я запрокинул голову и захохотал на весь Протасов Яр. Адреналин выходил из меня с иканием и стоном от смеха. Хозяин дома посмотрел на меня, затем кивнул: «Понятно. Посиди, я ща вынесу». И вскоре прибежал с ополовиненной бутылкой водки и куском твердого сыра. Набросить верхнюю одежду и порезать сыр он не додумался. Но нам это вовсе не мешало.

Через две недели я нанял водителя. После того как мы обсудили его обязанности и зарплату, Саша спросил: «Ваша жена будет моим вице-шефом или нет?» Вопрос мне понравился: Саша деликатно уточнял, насколько жене его работодателя позволено вмешиваться и как ему поступать в таких случаях. «У вас один шеф», – пожал плечами я. Саша кивнул и больше ничего не спрашивал.

Я с удовольствием продолжал сам водить машину – в выходные дни или когда хотелось рвануть «по анизотропному шоссе», но большей частью за рулем находился Саша. Он по-прежнему не задавал лишних вопросов, был глух и нем, когда я назначал по телефону свидания подружкам или врал жене, что еду на переговоры, хотя мы направлялись в ночной клуб. Ни разу на его лице не мелькнула тень осуждения, раздражения или зависти. Саша был верным проверенным кадром.

* * *

Когда мы с Аней перестали ссориться, обоим стало ясно, что это конец отношений. Если раньше мы могли долго и подробно выяснять, кто и почему так поступил и так сказал, то теперь мы даже уже не искрили в очевидно взрывоопасных ситуациях – когда я приходил далеко за полночь, пропахший чужими женщинами, или когда услужливые подружки доносили ей о моих похождениях. Аня только передергивала плечами, как раздраженный кот хвостом, и устало говорила: «Ой, я тебя прошу – сделай так, чтобы твоя вторая жизнь не пачкала грязными ботинками паркет в первой».

Я не собирался ей изменять – да и кто намеренно собирается? Порой я задумывался, можно ли прожить всю жизнь в браке, сохранив верность партнеру – особенно если она твоя первая женщина, а ты ее первый мужчина (мне кажется это отягчающим обстоятельством)? Как многим романтически настроенным юношам, мне казалось, что да, если жить просветленно, осознанно, работая над собой и контролируя свои желания, то можно состариться, познав одну женщину и никого не желая, кроме нее. Это одна из великих иллюзий жизни – наряду с иллюзией «будешь хорошо кушать – вырастешь красивым и здоровым» и «будешь хорошо учиться – станешь успешным человеком». Ерунда все это, ничем не обоснованные обещания, несущие в нашу взрослую жизнь горечь обманутых надежд.

Когда это произошло первый раз, у меня ничего не получилось. Мне было 25, дочке Лизе – два года, а нашему браку с Аней – три. Я не искал приключений, не собирался заводить романы, однако посматривал на хорошеньких женщин с интересом, отдавая себе отчет, что при благоприятных обстоятельствах не преминул бы воспользоваться шансом.

Как это зачастую и происходит, мое желание (а это, конечно же, было желание) услышали то ли ангелы, то ли демоны – и в командировке во Львове я оказался в гостиничном номере с красивой блондинкой, которую очень хотел и которая очень хотела меня.

И – ничего не вышло. Абсолютно. Я раздел женщину, сбросил сам одежду, дрожа от нетерпения, однако мой организм предательски отказался действовать. Я лежал, совершенно потерянный, недоумевая, с чего вдруг система дала сбой и что теперь делать. Однако желание взяло верх, моя безжизненная плоть дрогнула, ожила, налилась силой. Атлант расправил плечи, взбодрился и только вознамерился взять реванш, как тут моя дама, решив, что должна внести свою лепту в сей сакральный процесс, порывисто припала к моему члену, неуклюже обхватив его пересохшими губами.

Эффект она получила обратный желаемому: член мгновенно съежился, и уже никакие наши общие усилия не смогли вернуть его в строй.

Я запаниковал и после двух дней обескураженных раздумий и одной бессонной ночи позвонил Антону, своему школьному товарищу, а ныне – урологу, потомственному врачу. Пригласил его в ресторан на обед, однако Антон отказался: «Не могу, у меня сегодня ночное дежурство». Ждать следующего дня я не мог и помчался к нему в клинику, прихватив бутылку армянского коньяка.

Когда мы хорошенько выпили, я признался, что со мной случилось ужасное недоразумение. «Не переживай, это нередко случается и называется синдром смены стереотипа, – Антон сразу же посолиднел, его голос стал успокоительно-докторским, он даже смотрел на меня с чуть ли не отеческой нежностью, хотя был старше всего на два года. – Жена ведь – твоя первая и единственная женщина? Старик, ну ты просто привык к определенному стереотипу, а потом решил его сменить – и организм впал в недоумение. Возможно, если бы у тебя было много партнерш, организм бы реагировал иначе, а так получился двойной стресс: смена стереотипа и новая женщина».

Я слегка обалдело слушал приятеля, радуясь, что не стал в мгновение ока импотентом, что меня не настигла кара божья, на меня не наслали порчу. Мозг мой выудил из монолога Антона фразу «Если бы у тебя было много партнерш, организм бы реагировал иначе» – и сформировал ложный силлогизм: у меня была всего одна женщина, и я испытал фиаско со второй; значит, чтобы всегда быть в постели на высоте, нужно иметь много женщин. Я быстро и охотно пьянел – сказалась бессонная ночь, вдобавок словно гора с плеч свалилась, отпустило напряжение, появилась легкость, потянуло на кураж.

Снятие безнадежного диагноза «импотенция» стоило отметить, и Антон, порывшись в тумбочке, достал «гонорарный» закарпатский пятизвездочный коньяк: «Ну, за мужскую силу!» Откуда-то появились необыкновенно красивые медсестрички (или я так уже захмелел, что весь мир казался совершенством), накрыли на стол: бутерброды с колбасой и сыром, печенье, банка с медицинским спиртом. Мы продолжили банкет. Было жутко весело, причем совершенно не хотелось секса, несмотря на располагающую атмосферу.

Медсестры, казалось, совершенно не пьянели, то и дело бодро и деловито переговаривались (я так понял, речь шла о пациентах), выскакивали делать уколы и прочие процедуры. Когда они вместе отправлялись на обход палат, мы с Антоном мочились в умывальник, припевая на мотив марша «Только покойник не ссыт в рукомойник!». Продолжался этот консилиум до четырех утра, и я плохо помню, кто мне вызвал такси и как я добрался домой. Хорошо хоть в перерыве между коньяком и спиртом я сообразил позвонить Ане и сочинить, что моему школьному приятелю дали заслуженного врача и мы празднуем это событие.

Однако безудержное веселье и приличное количество выпивки все же не развязали мне язык: про парадоксальную реакцию на оральный секс я Антону не рассказал. Пришлось бы объяснять слишком личное (хотя куда уж больше), а к такому душевному стриптизу я не был готов, несмотря на крепкую мужскую дружбу. К тому же я и сам отлично понимал, почему инициатива моей дамы обернулась полной капитуляцией тех сил, которые она так горячо стремилась возродить к жизни.

Причиной несостоявшейся по факту измены был мой сосед Пашка, однажды много лет назад вздумавший показать мне минет.

Как ни удивительно, но в ранней юности девушки меня совершенно не интересовали. Не могу вспомнить ни одну, поразившую мое воображение. Кроме разве что девочки из моей детсадовской группы – смуглой, шустрой, кучерявой малышки, которую дразнили Каплан (кто-то из детей принес это «вражеское» имя из дому, взрослые, видимо, неосторожно пошутили): почему, я понял только в школе на уроке истории.

Я рос романтиком, обожающим красивый мир мушкетеров. Сам я при этом был очень высокого роста, сутулый, худой, да еще в очках. Книжку про мушкетеров я обожал – причем не «Трех мушкетеров», а «20 лет спустя» Александра Дюма-отца.

Очень хорошо помню: темные зимние вечера, я болею, у меня температура, и бабушка читает мне про мушкетеров. Слабый свет настольной лампы, я маленькими глоточками пью теплый чай с медом и лимоном. Мчатся на статных скакунах благородные всадники со шпагами наголо, танцуют на балах красавицы в блестящих декольтированных платьях, сверкают бриллианты… Думалось, жизнь такая и есть – в ней правит закон бескорыстной дружбы и преданной любви. И как же неприятно было убедиться, что это не так!

Повзрослев, я стал много читать о тех временах. И что же я узнал?

Кавалеры оказались циничными наемниками и горькими пропойцами, дамы – немытыми и завшивленными, с ног до головы облитыми духами, призванными перебить дурной запах. Но даже несмотря на это шокирующее открытие, стремление к красивым чувствам и романтике осталось со мной навсегда.

Интерес к сексу во мне пробудил мальчик Паша из соседнего двора, причем весьма оригинальным образом. Наш дом на киевском Евбазе строили немецкие военнопленные после войны. Он был в пять этажей, рядом – несколько дореволюционных доходных зданий. Остальное жилье – одно-двухэтажные постройки с крашенными известью и дегтем сортирами во дворе. В стенах туалетов были дыры – подсматривать, а сами стены изнутри были украшены похабными карандашными или угольными рисунками доморощенных Дали и нравоучительными текстами в прозе и стихах.

Наш дом был ведомственным – управления авиации. Девочек в нем не было, а мальчики, примерно одного возраста, бредили самолетами и позже все поступили в гражданские и военные авиационные вузы. В соседнем двухэтажном доме жили люди простые: у Паши папа был водитель самосвала, Сашина мама-одиночка работала швеей на фабрике, а Ирина – билетером в новом цирке на площади Победы, куда она нас любезно пускала, тем более что дружила с моей бабушкой (старый цирк-шапито на углу улиц Красноармейской и Саксаганского я знал только по рассказам бабушки).

Была Лена, которая считалась красавицей: черные вьющиеся волосы, карие глаза навыкате. Весной мы с Пашей ездили проведывать ее в больницу на Бессарабке, где сейчас «Мандарин плаза». Сбросившись по десять копеек, купили пару яблок. С Леной у нас были только дружеские отношения без всякого фрейдизма. Оказалось, что у Лены «зоб» (мы не понимали, что это за болезнь такая). Вскоре ее семья эмигрировала.

Девятилетний Пашка, сын шофера, просвещал меня в вопросах секса, о котором знал почти все: в одной комнатушке жили папа, мама, Пашка и его младший брат. Подвыпившие родители не считали нужным дождаться, пока дети уснут, и занимались любовью практически у тех на глазах.

Мы прятались во дворе за трансформаторной будкой у дальнего забора, где пацаны втихаря курили или справляли нужду, и Пашка рассказывал тревожащие, шокирующие и невыносимо притягательные подробности из жизни взрослых. Я слушал, краснея и бледнея.

Однажды в промозглые октябрьские сумерки мы с Пашкой без дела болтались во дворе. Взрослые еще были на работе, домой за уроки не хотелось. Вдруг он с загадочным видом потянул меня к трансформаторной будке и, когда мы скрылись с глаз, подтолкнул меня к стенке трансформатора, задрал пальтишко и стал стаскивать школьные брюки вместе с трусами. Я опешил и испугался:

«Ты чего это?»

«Ай момент! Секи, что предки делают! Не боись!»

Я оцепенел. Пашка быстро присел на корточки и губами притронулся к моему скукоженному пенису. Было зябко, сыро, губы его были узкие, синеватые и холодные. Мне стало очень противно, накрыло волной ужаса. Пашка попытался поглубже захватить мой член, но тот был настолько мал, что выскальзывал. От холода и страха мне вдруг захотелось помочиться.

«Что это ты придумал?!» – зашептал я.

«Да ничего, так мамка бате делает, тот мурлычет, как котяра».

Я затрясся. Нестерпимо воняло кошачьим и человеческим дерьмом, валялась дохлая крыса и куски использованной для подтирания газеты. Мои глаза навсегда сфотографировали эту картинку, а тело запомнило приступообразную животную панику. Меня затошнило. Изо всей силы я толкнул Пашку, судорожно натянул штаны и убежал. И потом долгое время избегал встреч с ним.

Несмотря на испытанное мной отвращение, Пашины истории задели все-таки у меня определенную струну. Я начал поглядывать на одноклассниц: красивыми я их не находил, но интересовался, что у них под форменными юбками. Наперсницей мне стала Марина, староста класса. Она жила неподалеку, и мы вместе ездили в школу и домой. Дома у Марины была прекрасная библиотека, и мы обменивались книгами.

Марина была очень полной девочкой, поэтому сексуально меня не привлекала. По-моему, из-за своей худобы я точно так же был ей безразличен. А вот дружили мы замечательно. Марина помогала мне заманивать к ней в гости девочек, мы играли в бутылочку и под видом игры стягивали с ее подружек трусики. Причем забава нравилась всем: и мне, и Марине, и самим «жертвам».

Мог ли я все это рассказать ночью своему приятелю-урологу? Наверное, мог, и тогда он в восторге всплеснул бы руками: «Старик, это же клад, можно диссертацию писать! Эк тебя угораздило: впервые захотел изменить жене и нарвался на три подводных скользких камня! Мало того, что смена стереотипа; мало того, что жена – твоя единственная женщина, так еще и детская психотравма на почве орального секса с соседским мальчиком».

Но что-то меня удерживало от дальнейших откровений с Антоном. Возможно, его слова, сказанные с искренним желанием помочь: «Слушай, Марк, давай позвоним моему отцу, у него опыт побольше, с тобой интересно поработать и разобраться в твоих страхах! Кстати, отец мне часто говорит, что в 25 у мужчины много тревог, но это проходит с годами». Сказал мне это Антон на следующий день, когда я, мучаясь похмельем, позвонил, чтобы поблагодарить за «развернутую консультацию».

Спасибо, дружище. Со своими тревогами буду разбираться я сам.

Особенно сегодня – когда мне 58 и когда я знаю, что отец Антона нас обманул: страхов у мужчины становится все больше.

А тогда, в 25, мы с Антоном выпивали и рассуждали о тонкостях устройства мужчины, совершенно еще не подозревая, что страхи молодого мужчины – исключительно в его голове, тогда как страхи мужчины постарше расширяют свои границы, выходят за пределы его сознания, из туманных томлений становятся вполне конкретными и – что самое неприятное – обоснованными. Что такое страх отсутствия эрекции перед страхом отсутствия денег на лечение ребенка? Что такое опасение не удовлетворить женщину в постели перед тревогой лишиться заработка и привычного качества жизни?

Но в молодости я этого еще не осознавал, и после разговора с Антоном меня волновал лишь один вопрос: как вернуть свою мужскую силу? А я воспринимал тот досадный эпизод именно как потерю силы. Пусть фрагментарно, пусть нелепо, пусть надуманно (с женой-то у меня по-прежнему все получалось), но я испытывал ощущение, что у меня убавились силы.

И решил взять реванш.

Симпатичная аспирантка на кафедре была совсем не прочь пригласить меня на ужин – в конце концов, не затем ли она расписывала свои кулинарные таланты, поглядывая на стайку молодых ученых с чашками кофе в руках? Пароль-отклик сработал: я напросился в гости на разрекламированный девушкой пирог с капустой по бабушкиному рецепту.

До пирога дело так и не дошло, поэтому я до сих пор не знаю, симулировала ли аспирантка свой кулинарный гений или нет. Мы выпили принесенного мной вина и легли в постель. И снова мое тело отказалось меня слушаться. Аспирантка приняла случившееся на свой счет, расстроилась, приготовилась плакать. С опытом я понял, что мужские конфузы в постели женщины с низкой самооценкой воспринимают как подтверждение своей нежеланности, некрасивости, несостоятельности. Я сослался на перенесенный грипп, на слабость и температуру и поспешил уйти из уютной квартирки с ароматом выпечки.

Буквально через неделю я оказался в постели с подругой своего коллеги. Мы познакомились на корпоративном празднике и, обменявшись красноречивыми, не оставляющими никаких сомнений, как кабесео в танго, взглядами, ушли из ресторана к ней домой. То ли сыграло свою роль выпитое, то ли это действительно был удар молнии, поразивший обоих, но желание было таким сильным, что в такси я еле сдерживался, чтобы не сорвать с нее одежду. Девушка, похоже, чувствовала то же самое, потому что принялась потихоньку ласкать меня, и я удовлетворенно отметил, что возбуждаюсь.

Не успели мы запереть за собой дверь, как дама решила порадовать меня минетом. Я забеспокоился: ведь все так хорошо началось, сейчас от моей эрекции останутся только воспоминания, и попытался мягко протестовать, но меня никто не слушал. Расслабившись, я прислушался к ощущениям и быстро сообразил, что получаю от происходящего колоссальное наслаждение. Все, что было дальше, тоже удалось на высший балл. Из дома своей новой знакомой, которая сыграла роль того самого клина, выбившего клинья страха неудачи и отвращения к минету, я вылетел как на крыльях.

Я еще не знал, что через несколько дней поплетусь сдавать анализы и буду долго лечить венерическое заболевание, по поводу чего мой верный консультант Антон воскликнет с недоверием: «Старик, ну ты даешь! Нет, ну тебя просто студентам можно показывать! Первый раз сходил налево – и вернулся с триппером!»

Мокрый от пота, клацающий зубами от лихорадки (не подозревал, что это протекает так тяжело!), я бухнулся перед женой на колени. Аня в ответ на покаянное «Пожалуйста, прости меня, но тебе нужно пойти и сдать анализы» лишь сухо поинтересовалась, к какому именно врачу и каков предполагаемый диагноз. И – ни слова больше. С неделю я ждал скандала, выяснения отношений, упреков, прокручивая в голове свою речь о том, что это был один-единственный раз, который, конечно же, не повторится, и изнывая от осознания нелепости и тривиальности происходящего. Однако шли недели, Аня вела себя как обычно, ничем не выдавая своего отношения к тому, что случилось. Я восхитился: вот это характер! И, честно говоря, испытал даже что-то похожее на воодушевление: если жена так спокойно реагирует на мой проступок, следовательно, не такой уж он и серьезный? Нет наказания – нет и преступления? Горячая благодарность жене и та неожиданная легкость, с которой мы проехали скользкую ситуацию, помешали мне усвоить урок как следует.

Теперь я думаю, триппер – это был знак. Не только и не столько предостерегающий от измен и блюдущий чистоту супружеской постели, сколько знак предупреждающий, и он гласил: «У всего есть своя цена». Моя третья партнерша помогла мне избавиться от сексуальных страхов – и она же наградила меня неприятностью. Я заплатил достаточно, чтобы запомнить урок на всю жизнь. Запомнить – но не сделать выводы.

* * *

Сегодня Антон – уважаемый профессор урологии, мы с ним запросто можем обсуждать разные пикантные темы, однако о том, как я вылечился от своей ложной импотенции, я ему никогда не рассказывал и вряд ли расскажу. Сам для себя я объяснил лечебное воздействие минета так: та женщина сделала его, во-первых, неожиданно (не успел я забеспокоиться, что эрекция пропадет, как организм уже распробовал удовольствие, которое и вытеснило страх), а во-вторых, умело.

Когда нам было 25–27, оральный секс считался чем-то зазорным для женщины. «Она сделала мне минет» – в этой фразе было больше стыдливости от осознаваемой неприличности, нежели хвастовства, а о куннилингусе вообще мало кто знал, еще меньше народу его практиковало, а рассказывать об этом «извращении» (да, многие считали оральные ласки извращением) никому и в голову не приходило.

Да и специальность «сексопатолог» была не очень-то престижной и вовсе не популярной. Это только в последнее время из этого слова убрали противный второй корень «пато», тем самым придав сексологам шарм ученых, исследующих интимную сторону жизни вообще, а не только патологию в постели. Сегодня сексологи собирают конференц-залы, ведут тренинги и вебинары, рассказывают в прямом эфире соцсетей, чем клиторальный оргазм отличается от вагинального и что такое «немое влагалище». А в 70-е сексопатологами часто работали урологи, которым пациенты, жутко стесняясь и переживая, поверяли самое сокровенное. Что там немое влагалище – мы сами были немыми в интимных вопросах.

Мы с Антоном еще не раз после того случая с ночным дежурством заседали у него в кабинете за бутылочкой коньяка, обсуждая нашу мужскую жизнь. К 30 годам я уже имел достаточный опыт отношений с любовницами, и меня удивляло, что внешне скромницы и тихони, женщины предлагали заняться в постели остреньким.

Однажды маленькая брюнетка, старше меня на 10 лет (мне было 29, ей 39, впрочем, я этого не заметил, она сказала лишь потом, когда все произошло), попросила заняться с ней анальным сексом. Мы с брюнеткой оба были командированными, съехались в один областной город каждый из своих городов, познакомились в лобби отеля у барной стойки. Я угостил ее чашкой кофе и пригласил на ужин в свой номер. Заказал еду в ресторане. Мы поужинали, поболтали о своих жизнях, оставленных в других городах (девушка рассказала, что один раз изменяла мужу, сотруднику Внешторга, с соседом по гаражу, милицейским полковником), и когда наши взгляды просигналили друг другу «пора!», брюнетка мечтательно показала пальчиком на блюдечко с подтаявшим маслом, оставшимся от ужина: «Хочу как в «Последнем танго в Париже».

Обмирая от запретности и «киношности» удовольствия и оттого еще больше возбуждаясь, мы провели бурную ночь. Больше мы с брюнеткой не виделись.

С тех пор не раз я замечал, что благополучно замужние и добропорядочные женщины с огромным наслаждением предавались со мной разврату. И, возможно, не только со мной. «Это же понятно, – рассуждал Антон, разливая по стаканам коньяк. – Попросить мужа заняться с ней столь вызывающим, как ей кажется, извращением она не может, а попробовать хочется. Да ведь у мужчин точно так же. Какому мужчине придет в голову заняться с матерью своих детей и хранительницей очага анальным сексом? Ну, вот видишь. Оттого и изменяют все направо-налево. Думают, что берегут своих кристально чистых супругов от грязи, а на самом деле это лишь ханжеская отмазка, удобное прикрытие. А потом жены удивляются: почему муж гуляет? А как не гулять, если ты легла, раздвинула ноги – делай, что хочешь, я полежу, отдохну. Женщины думают, их целомудрие – их козырь, наивные! Мужчине хочется видеть в ней проститутку, а не чистоплюйку!»

Я лишь частично разделял цинизм – подозреваю, напускной большей частью – своего приятеля. Мне казалось, мужчины и женщины устроены куда сложнее, и в сексе все не так прямолинейно, и причинно-следственные связи далеко не всегда зависят от шкалы «чисто-грязно» или «бурно-спокойно». Дело в том, что я по-прежнему продолжал быть избирательно бесчувственным по отношению к некоторым женщинам. Об этом я Антону не рассказывал, так как больше не считал свою особенность ни проблемой, которую надо решать, ни темой, достойной обсуждения.

Однако факт оставался фактом: несколько раз эрекция мне изменяла. Я уже не паниковал, не беспокоился, не пускался в сконфуженные объяснения. Отделывался коротким: «Устал, извини». Когда много лет спустя я стал анализировать, в каких ситуациях мой организм давал сбой, понял, что чаще всего эрекция не наступала по двум причинам: тело женщины внезапно оказывалось физически непривлекательным или же женщина была совершенно пассивной, и тут я с Антоном абсолютно согласен. Покорно разлегшаяся дама, ожидающая, что ее сейчас будут ласкать и ублажать, гасила мое желание на корню, вызывала раздражение и стремление уйти не прощаясь. Собственно, организм все для этого и предпринимал – вернее, не предпринимал ничего для ласк и ублажения. «Устал, извини».

Физический же фактор опровергал постулат народного мифотворчества о том, что не бывает некрасивых женщин, бывает мало выпито. Дело вовсе не в выпивке и даже не в том, что женщина недостаточно нравилась или была недостаточно привлекательна – если допустить, что показатель «достаточно – недостаточно» можно как-то измерить. Меня всегда физически тянуло только к привлекательным женщинам. («Эстет!» – подшучивал Антон.) Однако пару раз бывало так, что женщина очень мне нравилась – ухоженная, сексапильная, стильная, а потом она раздевалась, и мой взгляд натыкался на что-то мало эстетичное: некрасивый обвисший живот, съежившиеся груди, дряблые ягодицы. И мое желание точно так же обвисало и съеживалось. «Устал, извини». Слава богу, эти случаи я могу сосчитать на пальцах одной руки, да и все они в прошлом: с возрастом я стал избирательней и проницательней, могу спрогнозировать развитие ситуации и предпочитаю ее не развивать.

Впрочем, один случай не вписывался ни в какие выводы и обобщения. Тут была другая причина: я так долго стремился к женщине, что когда наконец оказался с ней в постели, то услышал от собственного тела: «устало, извини». Дело было в Сибири, я лежал рядом с желанной женщиной, до которой добирался полстраны и полгода.

Светлану я заприметил на экономической конференции в Минске. Решил познакомиться с симпатичной аспиранткой – и удивился, что она из Новосибирска. Было в Свете что-то южное, яркое, открытое и приветливое, никак не вязалась она со словом «сибирячка». Мы гуляли по Минску, разговаривали, я узнал, что она не замужем, рассказал, что женат, но у нас с женой современные взгляды на брак (понимай: по умолчанию я могу влюбляться и заводить романы). Светлана заинтересовалась такой свободой нравов, я забеспокоился, что она сочтет меня развратником и гулякой, поторопился заверить, что мы с женой, как мудрые интеллигентные люди, не ограничиваем свободу друг друга, но это не значит, что злоупотребляем доверием. «А, это другое дело», – улыбнулась Света. Есть в этой формулировке нечто манипулятивное, позволяющее истолковать ее так, как тебе удобно: «Мы с женой не ограничиваем свободу друг друга, но не злоупотребляем доверием». Понимай как хочешь: можно изменять, но не часто? Мы доверяем друг другу, потому что знаем, что никто не станет изменять? Мы свободны настолько, что не считаем нужным оправдываться за связи вне брака?

Неожиданно я влюбился. Прилетел в Киев, через неделю обнаружил, что думаю о Светлане постоянно, а спустя месяц понял, что наша с ней переписка не только не сошла на нет, а наоборот – стала важной частью жизни и крепнет день ото дня. Я решил лететь в Новосибирск.

С огромными усилиями – попер, как танк! – выбил командировку от общества «Знание». Изобретал фантастические аргументы, упрашивал, требовал – наконец, заветные билеты в кармане.

Прилетел в шесть утра. Схватил такси, помчался на окраину Новосибирска. Света встретила бурно и многообещающе: объятия, поцелуи, но ей надо на работу к девяти, мне – отмечать командировку, читать лекции. Я поселился в какой-то убитой гостинице, в комнате на троих, других номеров не было.

Встретились только вечером, судя по жадным объятиям и сбивающемуся дыханию, стало ясно: день оба провели в предвкушении. Не торопились, растягивали удовольствие – неспешно гуляли по городу, заходили в кафе, смеялись.

Наконец, поехали к Свете домой. Легли в постель. Эрекции нет. Целовались, ласкали друг друга, уснули, истомленные нежностью. На следующий день снова тот же сценарий: Свете на работу, мне – читать лекции. Вечером снова гуляем, причем накал нарастает: мы уже видели друг друга обнаженными, барьеры сломлены, свобода действий!

Прибегаем к Свете на окраину, пьем горячий чай, неистовые ласки, постель – и снова ноль эрекции. Я был не столько смущен, сколько зол. Так долго мечтать об этом, так долго планировать поездку, все устроить, как хотелось, – и мой организм портачит! К счастью, Света была вовсе не в претензии – она не притворялась, было видно, что счастлива и так, что ей хорошо уже оттого, что я приехал и мы можем наслаждаться друг другом.

На следующий день я улетал – раздосадованный, мрачный. Света провожала. Поцеловал ее в аэропорту, испытующе заглянул в лицо: неужели талантливая актриса? Но нет, девушка, казалось, была переполнена радостью и любовью. В ответ я проникся благодарностью такой силы, какую только может почувствовать человек, с чьих плеч сняли груз вины. Не то чтоб я чувствовал себя виноватым – скорее не сумевшим оправдать ожидания. А Света всем своим видом давала понять, что ничего от меня не ждала и не ждет, она рада, что я есть, что у нас с ней были эти два дня – это ли не награда для любого мужчины, эгоистично думал я.

А потом произошло то, что сразу улучшило мое настроение. Мы вышли из аэропортовского автобуса, первые пассажиры вступили на трап – и я увидел, что по летному полю к самолету бежит моя Света! Как она прорвалась, не знаю. Бросился ей навстречу, подхватил, закружил, она смотрела увлажнившимися глазами и шептала: «Приедешь?»

Уже в самолете я снова подумал: такая женщина – находка для мужчины. И не то, что Света была столь непритязательна или столь глупа, чтобы не понимать всего масштаба мужского конфуза. Дело и не в природной деликатности или воспитанности. Просто она действительно была рада мне – такому, каким я был в тот момент. Был бы секс по полной программе – прекрасно, получился по сокращенному варианту – тоже замечательно. Редкое и ценное качество принимать жизнь такой, как есть. Когда я слышу выражение «Мысль о том, как все могло бы быть, мешает нам наслаждаться тем, как все уже есть на самом деле», всегда вспоминаю Свету.

Однако наша история запомнилась еще одним наблюдением. Больше в Новосибирск я не ездил. Мы со Светой продолжали перезваниваться и переписываться, а через полгода встретились в Москве: оба удачно подгадали с командировками. Я решил, что наша третья ночь будет тестовой: удастся ли нам наверстать сибирские ночи или нет, в любом случае, наши отношения изменятся. И почему-то казалось, в лучшую сторону: я уже размышлял о том, как приглашу Свету в Киев, в какие рестораны мы пойдем, в какие магазины, как она будет смеяться моим шуткам. Мне хотелось продолжения, и было любопытно, каким оно получится.

«…она смотрела увлажнившимися глазами и шептала: «Приедешь?»

В заранее назначенный час я постучался в дверь гостиничного номера Светы. То, что я увидел, было совершенно неожиданным: девушка валялась с температурой в глубоком гриппе. Скрыв досаду, я поцеловал горячий лоб, посидел на диване, гладя ее волосы – Света положила голову мне на колени. Ей было так плохо, что не смогла даже спуститься в бар выпить кофе. И я ушел по делам, пообещав позвонить вечером.

После утомительных переговоров я прогуливался по Москве и думал, что судьба порой измышляет такие непредсказуемые козни, против которых и противоядия нет. Вот заболел человек – и все, никак ситуацию не развернешь в нужное тебе русло. Я надеялся, что Свете полегчало и нас все-таки ждет упоительная ночь. Зашел в телефон-автомат, набрал номер отеля, попросил соединить. В трубке послышалось преувеличенно бодрое «Алло?» – «Привет, это я. Как самочувствие?» – «Н-н-ну… Ничего, – прохрипела Света. – Ты приедешь?» Я помолчал, и она истолковала это по-своему: «Понимаю, боишься заразиться! Не приезжай, конечно, я не обижусь». Хотел возразить, что я вовсе не боюсь заразиться, но не говорить же, что не вижу смысла приезжать и снова держать ее голову на коленях. Придется ехать, а то обидится ведь. «Свет, судьба сегодня не на нашей стороне…» Не успел я продолжить в том духе, что сейчас мы ее, судьбу, напугаем – я возьму красного вина, приеду, попрошу горничную подогреть его, и мы будем пьяные, и все у нас будет весело и здорово, – как в трубке послышались короткие гудки.

Я прислонился к стене телефонной будки и почувствовал, что очень устал. Настолько устал, что мне не хочется перезванивать и успокаивать обиженную девушку – а в том, что Света обиделась и бросила трубку, я не сомневался. Накрыло странное чувство: я понимал, что нужно перезвонить и сказать что-то хорошее, но не мог. Не хотел. Решил, что из Киева напишу что-то ласковое. Пришла спасительная мысль: наверное, я все-таки заразился гриппом, поэтому незачем и перезванивать, все равно не смогу приехать.

Добрался в свою гостиницу, с аппетитом поужинал, посидел в баре с рюмкой коньяку, потом посмотрел по телевизору программу «Время» и сладко уснул.

Больше мы со Светой друг другу не писали. Я все откладывал, собираясь позвонить или написать, а когда прошло два месяца, уже не находил слов: как объяснить, почему молчал так долго? Я и сам не знал, почему. Света тоже не писала и не звонила, и в конце концов эта история выцвела, потеряла краски, ушла в глубины памяти.

И когда мы спустя пятнадцать лет случайно встретились со Светой в роскошной московской гостинице, я не без труда вспомнил, где и когда видел эти сияющие счастьем глаза. Она прекрасно выглядела, была оживленной, куда-то спешила. Мы взяли по чашке кофе и сели за столик в лобби. Света ждала такси, я торопился на встречу с иностранным партнером. Кофе был крепким и вкусным. «Хорошо, что увиделись, – улыбнулась Света. – Хочется получить ответ: почему ты тогда бросил трубку?» – «Я?! Это ты бросила!» – «Я не бросала! Ты сказал, что судьба не с нами – и повесил трубку!» – «Да нет же, я хотел приехать!» – «Ну и надо было ехать!» – воскликнула Света, но без горечи, даже с неким задором. Извинилась и упорхнула к своему такси.

А я заказал еще кофе и погрузился в раздумья. Все-таки надо делать проверочный ход – чтобы убедиться, что ты все понял правильно. Лучше проверить. Мало ли что можно в жизни упустить.

Глава третья

Пока дожидался девяти утра, дважды пил кофе, сделал зарядку, даже планку прилежно выстоял, хотя давно ее забросил: я и так хорошенько пригружал себя в спортклубе, шлифоваться в планке еще и дома уже не хотелось. Открыл окно, смотрел, как просыпается город: вот вышли со своими хвостатыми питомцами собачники, вот дворничиха, позевывая, собирает бумажки на клумбе.

Я любил нашу городскую квартиру. Когда переехали за город, Аня прикипела к дому душой так, словно родилась в сельской местности и всю жизнь мечтала снова жить у речки и выходить гулять в луга. Аня смеялась: «Урбанистка во мне плавно перековалась в буколическую барышню-крестьянку». Мне тоже было хорошо в доме, он получился уютным, приветливым, удобным – повезло с дизайнером. Однако городскую квартиру на 11-м этаже кирпичной высотки я обожал. И после развода попросил Аню оставить мне эту «трешку» – при условии, что она получит дом плюс солидные ежемесячные суммы на жизнь ей и дочке. Аня была не против.

Оксана на мое предложение жить вместе ответила неожиданным и очень обидным отказом, завернув его в щадящий конфетный фантик: «Разве нам так плохо? У тебя есть я, у меня есть ты, у нас есть сын. И мы счастливы. Как говорят англичане, не надо ремонтировать то, что работает. А вдруг мы испортим наше счастье? Возможно, в будущем я выйду за тебя замуж, мы поселимся в другой стране у моря… А пока пусть остается так, как есть».

Все осталось «как есть»: я поселился на 11-м этаже, Аня осталась в нашем (теперь уже ее) особняке, а Оксане я еще раньше купил двухкомнатную квартиру с видом на Днепр. Когда мы выбирали это жилье, я еще был женат, Оксана тоже была замужем, и мы даже и не предполагали, что у нас будет ребенок. Мучительный развод (муж скандалил и угрожал) Оксана переживала уже в своей квартире, что было, конечно, очень кстати. И я был рад, что могу сделать почти все, чтобы моя девушка чувствовала себя защищенной. Ее квартира, как и моя, тоже была на высоком этаже, только Оксана жила на 12-м и часто шутила, что она все равно сверху.

Я еще немного понаблюдал из окна за суетливым ретривером, бегающим далеко внизу за какой-то то ли бумажкой, то ли косточкой; подумал о том, что мы с Оксаной стали реже встречаться – куда это годится, три недели не виделись! – и набрал водителя.

– Доброе утро! Саша, через час выезжаем в Днепропетровск.

– Ок, шеф.

И хотя Саша не любопытствовал, счел нужным пояснить:

– По делам нужно. С проверкой пора нагрянуть.

…«Лексус» плавно катил по харьковскому тракту М06. На мягком кожаном сиденье меня клонило в сон. За окном – жаркий солнечный августовский день. В салоне – прохлада и 40-я симфония Моцарта. Саша, за годы службы научившийся понимать мои настроения, ехал молча. Молчали и телефоны, хотя уже давно наступило полноценное рабочее утро. Это и неудивительно: почти все коллеги и партнеры разъехались по морям. В днепропетровский филиал я позвонил, как только мы выехали из Киева: сказал, что еду по личным делам, заодно заскочу в офис, посмотрю документацию. Судя по голосам в трубке, мое известие взволновало коллег. Ничего, навести немного шороху не помешает.

Скоро Лубны. Я потянулся, достал бутылку минеральной воды и с удовольствием сделал пару глотков. Хорошо, что решил поехать, развеяться. Люблю ездить по Украине – разумеется, если вынести за скобки качество дорог. В мае, когда ездил машиной в Харьков на собрание акционеров, залюбовался украинской природой, дорожные указатели – словно учебник истории: Полтава, Сорочинцы, Мгарский монастырь, Миргород…

В Днепропетровск я раньше летал самолетом: добрая половина дороги оставляла желать лучшего. Но ради любования природой можно потерпеть неудобства, к тому же мы на внедорожнике.

Миновали Лубны, место сражений Владимира Мономаха, Северина Наливайко, бывшие владения князей Вишневецких. Когда за Решетиловкой ушли с трассы на местные дороги, так и казалось: сейчас обгоним телегу с пасечником в капелюхе или из ивняка вылетит запорожский разъезд в черных мерлушковых шапках с красными шлыками. В этом мареве задремал.

– Ах ты ж, мать твою!

Взвизгнули тормоза, меня бросило вперед, я больно стукнулся коленом о бардачок. Сонливость слетела, не успев уступить место испугу – все внимание забрало темно-серое животное с желтыми подпалинами, метнувшееся на обочину и застывшее там.

– Смотрите, пес! Будто из-под земли выскочил, блядь! – Саша утер лоб и протянул руку за минералкой. – Как не попал под колеса, не знаю. У-у-ух, твое счастье, сволочь, что я успел тормознуть! – и он погрозил кулаком в сторону обочины.

Я присмотрелся. Да нет, не собака. Крупнее, лапы мускулистые, холка мощная и морда вытянутая. Неужели волк? Животное сидело не шелохнувшись. Похоже, действительно волк, только странный какой-то. Не боится нас. Просто сидит и рассматривает нашу машину. Какой-то он «слишком»: слишком крупный, слишком спокойный, слишком пушистый для лета.

– Что вытаращился?! – не унимался Саша, выплескивая стресс. Я открыл дверцу, вышел и двинулся в сторону волка. Животное подобралось, смотрело немигающим взглядом.

– Шеф, не приближайтесь, вдруг оно бешеное? – Водитель тоже вышел из машины и ополаскивал минералкой лицо.

– Это волк, Саша!

– Да откуда тут волки, шеф? Отродясь не бывало!

Волк глянул в его сторону – мне показалось, насмешливо: много ты знаешь про волков, а я вот он, есть! – перевел взгляд на меня, затем легко вскочил на лапы и скрылся в лесополосе. Только мелькнул рыжевато-серый хвост.

Мы вернулись в машину, и меня тут же сморило. Словно волк меня загипнотизировал: я заснул так крепко и сладко, как никогда не спал в дороге вообще, не говоря уже об автомобиле.

Раздалось легкое покашливание, я открыл глаза.

– Шеф, прошу прощения, мы на подъезде к городу, куда рулим?

– Саш, сейчас позвоним и узнаем.

Набрал Алика, нашего директора филиала:

– Привет, где встречаемся? Я уже рядом.

– Мы в ста метрах от КП, ждем вас! – бойко доложила трубка.

Я не знал, где Алик меня поселит – он сообщил лишь, что это сюрприз, приготовленный Лилей, его женой. Лиля тоже приехала встретить меня вместе с мужем. Я ей симпатизировал: эффектная, сообразительная, общительная. Лиля – третья официальная супруга Алика. Двум предыдущим женам он оставил детей и квартиры или дома в престижных районах города.

Я пересел в его «Мерседес», и мы покатили в отель – новый комплекс «Солнечный луч» на берегу Днепра. По дороге Лиля поддерживала светскую беседу, Алик, как всегда, говорил что-то невпопад. Но я уже привык, что он на своей волне.

Честно говоря, наш представитель в Днепропетровске, которого все называли Аликом, был довольно специфический человек. Особенно это стало заметно после того, как ему проломили голову ломом – он возвращался с удачной сделки по продаже металлолома с десятью тысячами долларов. Деньги, естественно, исчезли, хорошо, что жив остался. Но появились, мягко говоря, странности. Он полгода провел в госпиталях, жена его с дочкой буквально выходили. Как только Алик окреп и снова занялся металлом, появилась молодая симпатичная бухгалтер Вика, которая помогла ему поднять бизнес до серьезных оборотов. Тогда-то я с Аликом и познакомился: ему нужны были механизмы «оптимизации налогообложения» и получения наличности.

Вика раскрутила не только бизнес Алика, но и его самого – он оставил жену, с которой прожил 20 лет. Квартиру в центре города тоже оставил ей. Бухгалтер родила Алику сына, но большие деньги или травма головы (а, может, все вместе) окончательно понесли его вразнос: Алик бросил Вику с малышом, оставив ей дом в элитном районе.

Без Вики бизнес Алика быстро начал хиреть и окончательно захирел, но остались связи, и он начал помогать нашему банку развернуть свой сервис в его регионе.

Алик любил крепко выпить и позависать в стрип-клубах, щедро рассыпая портреты Франклина. Очень быстро рядом с ним оказалась двадцатитрехлетняя танцовщица-стриптизерша Лиля. Между прочим, как и Вика, недюжинного ума. Сценарий повторился: родился еще один мальчик, был построен еще один дом. Вот только Лиля оказалась предусмотрительней и дальновидней – или же с пользой для себя учла опыт предыдущих браков Алика. Она разрешала мужу все, что тот хотел, – но в меру. Не пить до смерти и гулять до безобразия – а попивать и погуливать. Конечно, Алик срывался – особенно в части выпивки, и назвать их семью спокойной и гармоничной трудно даже в самом оптимистичном ракурсе, однако они жили уже пятый год, и жили, судя по всему, неплохо. Лилин ум и житейская смышленость стали тем фундаментом, на котором она строила семью. При этом сама развивалась семимильными шагами – сегодня никто и не заподозрил бы в ухоженной стильной молодой женщине, которая умела поддержать разговор и о новинках кино, и о мировых политических процессах, бывшую стриптизершу.

«Солнечный луч» меня приятно поразил: современные виллы на берегу реки, прекрасный пляж, отдельно стоящий ресторан. Все хай-тек, все совершенно новое, но уютное, а не вызывающее ассоциации с выставочным павильоном ВДНХ (так иногда бывает с новостроями). Сюрприз удался, впрочем, иного я и не ожидал: зная запросы и вкусы Лили, настроился на отличный отель.

Оказалось, меня ждет еще один сюрприз: показав домик, который предназначался мне, Алик сообщил, что вечером намечается насыщенная культурная программа. Это означало, что он пригласил девушек-моделей.

Зашел в номер, огляделся, с удовлетворением отметил, что внутри тоже все устроено по высшему разряду, и сказал Алику, что прямо сейчас не буду ехать в город проверять филиал. Знаю, что он на это и рассчитывал: размягчить меня, ублажить, выгулять – а потом я буду смотреть на дела сквозь розовые очки.

– Что-то подозрительно хорошо ты меня принимаешь, – я покачал головой. Алик криво усмехнулся, поняв, что я разгадал его маневр, и шутливо заныл:

– Вот это проницательность! Ничего от начальства не скрыть, ну ничего!

– Ладно, идите с Лилей в ресторан, а я сейчас вещи разложу и присоединюсь к вам, – я махнул рукой: потом, мол, разбираться будем.

Прогулялся по комнатам, спокойно осмотрелся. Выбрал спальню с видом на Днепр и кроватью king size, была еще одна спальня, огромная гостиная с плазмой, кухня, просторный душ и джакузи.

– Вот это да, шеф! – Саша занес дорожную сумку, поставил на мягкий ковер, восхищенно покачал головой и неслышно вышел.

Решил выложить вещи, чтобы не мялись, пошел в спальню к огромному шкафу с зеркальными дверцами. И застыл.

Седина, залысины, морщины – пусть небольшие, но все равно кракелюр в будущем неизбежен, ведь кожа тонкая и сухая. Синяки под глазами, выпирает живот. Типичный кавалер хорошо за 50. И это я еще в спортзал хожу! Надо бы посерьезней за себя взяться: подтянуть живот, подобрать нормальный крем для лица. Ладно, мне не кастинг у днепропетровских красоток проходить.

Достал из сумки несессер, повертел в руках. Отнес в ванную. Девушки любят полазить по модным сумочкам, а там внутри то, что женскому глазу видеть совершенно не обязательно: таблетки от давления, которые нужно принимать два раза в день; снотворное, пью его часто уже семь лет, хотя в аннотации предупреждают, что не больше десяти дней… Есть о чем задуматься, Марк. Еще год – и ты будешь мужчина «под шестьдесят», а через два – разменяешь седьмой десяток. Интересный возраст. Карл Юнг писал, что только после 60 лет человек становится самодостаточной, цельной личностью и начинает жить уникальной истинной жизнью, руководствуясь подлинными желаниями и своими настоящими ценностями. Ну-ну, проверим, Карл, проверим.

Но это и подлый возраст. Потому что когда мужчине «под шестьдесят», он может быть как моложавым человеком среднего возраста, так и стариком. Промежуточных вариантов нет. Либо ты в форме, либо стар, а там и суперстар, как в анекдоте.

Я потер сеточку морщин под левым глазом – вроде еще недавно их не было? Или это свет так неудачно падает? А это что такое? Разве еще вчера был этот залом, придающий рту то ли скептическое, то ли горькое выражение? Нет, приеду домой – срочно к косметологу, пусть делает массаж, подбирает толковый крем, придумывает что-нибудь! Никакими модными шмотками не компенсировать увядание. Я сел на кровать и продолжил себя рассматривать. Некстати в голове зазвучал Малежик: «Виноват, мадам, виноват, не сберег я вас в вихре лет, у меня глаза на закат, а у вас на рассвет». Уже и не вспомню, когда слушал эту песню – телевизор не смотрю, на радио давно другая музыка, а тут надо же – мозг подсунул саундтрек к моим упадочническим настроениям.

Звонок вывел из грустного оцепенения. Алик торопит, не терпится ему накатить. Я очнулся, почувствовал дикий голод и повеселел: все еще можно поправить, улучшить, надо только взяться за себя как следует. Какие еще «глаза на закат»? Вон тому же Андрею Кончаловскому на днях 75 исполнится, а разве скажешь – старик? Видный мужчина!

Предвкушая вкусный обед – уже почти половина шестого! – я быстро принял душ, переоделся и вышел из домика, напевая «Ах, попутчица моя, мы люди разные, оттого и разговоры наши праздные…».

Компьютер в мозгу, наверное, решил сегодня прокатать ретрофайлы.

* * *

За столиком в ресторане, кроме Алика и Лили, сидели и улыбались широко и приветливо, словно стюардессы, две эффектные барышни. В этот раз Алик постарался, выбрал ярких красавиц, раньше его «сюрпризы» были довольно заурядными.

– Знакомьтесь, это Наташа, – не очень уважительно указал подбородком Алик на брюнетку в белом сарафане на тонких бретельках, – а это Таня. – Шатенка в полосатом зеленом топе с люрексом кивнула, словно соглашаясь: да, она Таня.

Будничным тоном Алик сообщил, что обе – «миски», я не стал вслушиваться в подробности. Все и так понятно: одна – мисс Хацапетовка, вторая мисс Хуево-Кукуево. Слишком тщательный макияж, слишком длинные нарощенные ногти, слишком громкое хихиканье. Но это их не портит, подумал я благодушно. Молодость и красоту вообще трудно испортить.

Обе дружно, как пионерки на линейке, воскликнули:

– Очень приятно!

– Какой сюрприз! – тем же тоном откликнулся я, как все и ожидали, и потянулся к меню. Девушки никуда не денутся, а сейчас нужно сделать заказ, потому что аппетит уже разыгрался не на шутку.

– Да, вы же с дороги, вам подзаправиться надо! – спохватился Алик. – Мы-то уже начали, извините, вас не дождались, уж очень проголодались, правда, девочки?

– Очень, мы очень голодные, – защебетали Таня с Наташей. Мне послышалась в игривой интонации двусмысленность – или просто обстоятельства придавали мизансцене особую атмосферу? Перед ними стояли тарелки с горками салата – классическая еда эскортных девиц. Лиля хранила молчание, аккуратно сгребая на край тарелки крутоны из «Цезаря». Алик закуску не заказал, зато перед ним красовался стакан с виски. В центре стола стояла откупоренная бутылка розового вина.

– Вторая, – проследив мой взгляд, нарушила молчание Лиля. Сказала без эмоции, просто информируя: бутылка полная, потому что вторая, еще не успели разлить.

– Ага, – улыбнулся я, – под entrée пошла хорошо, да?

– Антре? – переспросила Наташа.

– Это по-французски означает закуски, – не глядя на нее, пояснила Лиля. Я догадался, что идея пригласить эту парочку-антре за стол принадлежала Алику, и Лиля была от нее не в восторге.

– Антре – это вступление, – зачем-то добавил я. Надо же было о чем-то говорить. – В балете тоже есть антре. Вообще так говорят о чем-то, предшествующем основному действию, событию, блюду вот в нашем случае.

– А разве в балете не увертюра? – заинтересованно спросила Наташа, но тут в нашу глубокую культурологическую беседу вмешался подошедший официант. Наташа и Таня заказали рыбу, Лиля выбрала крем-суп, Алик и я – стейки. Подумал, что мне скоро понадобятся силы – девушки ведь не зря тут про увертюры рассуждают, и заказал еще большую тарелку риса с овощами.

Алик повторил виски, мы пили вино, Наташа с Таней ковырялись в своей рыбе, а я еле сдерживал усмешку. До чего же девушки этой породы предсказуемы и одинаковы в своем стремлении быть оригинальными! Все заказывают дорогую рыбу и микс-салат – это же так, по их мнению, гламурно! Женщины другого рода – деловые партнеры или приятельницы, как правило, изучают меню, расспрашивают официанта и делают выбор, руководствуясь своими вкусами и аппетитом. А так называемые девочки-модельки находятся в плену дешевых понтов, примитивных фантазий, убогих стереотипов. Хотя эти дешевые понты порой обходятся весьма недешево. Одна моя знакомая модель всегда выбирала самые дорогие рестораны и заказывала самые дорогие блюда. Думаю, она так поддерживала имидж дорогой женщины. Хотя лично мне было странно наблюдать эти детские понты – сначала странно, потом стало раздражать, потому что не все дорогие блюда ей нравились: улиток она не любила, вкус устриц не понимала, омаров есть не умела.

Наташа полезла в сумочку за зеркальцем. Присмотрелся к сумке: так и есть, качественная китайская подделка. Поискал глазами сумку Тани – то же самое, вюиттон из чайны, только модель другая. Хоть барышни и из местной высшей лиги, судя по внешности, но страсть к фейкам неистребима.

– Как доехали, как дорога? – запоздало проявила хорошие манеры Таня, погасив мое внутреннее брюзжание.

– Спасибо, все прекрасно.

– А на какой машине вы приехали? – не унималась девушка.

– «Лексус LX 570».

– На-а-адо же-е-е… – «Миски» переглянулись.

– А что такое? – не понял я.

– У нас на таких крутяки не ездят, – хихикнула Наташа. – У нас «Лексусы» называют ланосами. А бизнесмены такого ранга, как вы, ездят на «Бентли» или «Ламборджини»…

– «Ламборгини», – машинально поправил я. – Ну, а в столице можно и на «Лексусе», чай, не баре… А вот в вашей профессии на чем принято ездить? И кто вы, кстати, по профессии?

Девушки словно ждали этого вопроса. Заученно ответили, опустив глазки долу:

– Мы работаем моделями в агентстве «Красный мак».

Я чуть не спросил: «А днем?»

– А в остальное время?

– Я консультант по косметике, – сообщила Наташа, а Таня отхлебнула вина и пробормотала что-то про академку в торгово-экономическом и «поиски себя». И эти песни про поиски себя нам тоже знакомы. Ладно, мне с ними не диспуты о Кафке устраивать. Что я, в самом деле, пристал к девчонкам? С голода, должно быть.

Принесли еду, я набросился на стейк, ощущая, как с каждым куском отличного мяса ко мне возвращаются бодрость и хорошее настроение.

– А теперь – дискотека! – Изрядно захмелевший Алик, рассчитавшись за ужин, паясничал: – Давайте танцевать! Ну пригласите же меня на тур вальса!

Наташа и Таня радостно захлопали в ладоши. Лиля сдержанно произнесла:

– В «Бартоломео» сегодня отличный диджей.

Ночной клуб «Бартоломео» я хорошо знал и после сытного ужина был готов к продолжению банкета. Позвонил Саше, он подъехал, мы погрузились в две машины и отправились танцевать.

В ночном клубе разошлась даже Лиля – зажигательно сплясала в центре круга, не забывая, впрочем, посматривать на Алика, который уже с трудом держался на ногах. Наташа и Таня извивались, демонстрируя все изгибы ладных фигурок. То, что я принял за сарафан, оказалось туникой, из-под которой виднелись стройные ноги в летних скинни цвета фуксии. Таня была в джинсовых шортах. Обе девушки – на высоченных каблуках, что не мешало им танцевать.

Я устал и направился в сторону туалета. По дороге меня остановила маленькая – ростом примерно с полтора метра – блондинка, чем-то напоминающая актрису Веру Глаголеву:

– А вы отлично танцуете! Познакомимся? Меня зовут Машенька, а вас?

– Машенька, видите ли, я здесь не один, – попытался я прорваться в сторону вожделенной комнаты, но девушка оказалась настойчивой:

– Вижу, но я могу быть третьей! У вас как раз брюнетка и шатенка, для трио «Виагра» не хватает блондинки!

Машенька уже прилично набралась. Не желая ее обидеть, я ласково снял со своего бедра ее цепкую лапку:

– Дорогуша, мы еще потанцуем, а потом решим, как быть, хорошо? А пока позволь мне пройти э-э… попудрить носик!

Машенька залилась смехом, словно я сказал что-то невероятно остроумное. А я вернулся из туалета и шепнул на ухо Тане:

– А что, если мы поедем купаться?

Таня взвизгнула от восторга и что-то сказала Наташе. Я посмотрел на Лилю – она все поняла и кивнула.

Под разудалые ритмы ламбады я взял за руки Наташу и Таню, мы покинули танцпол и направились к машине, оставив Алику почетную обязанность заплатить по счету, благо у него была клубная карточка. Алик пытался привстать с диванчика и присоединиться к нашему обществу, но был не в состоянии, да и Лиля придерживала его за плечо, показывая нам рукой: скорее, мол, сваливайте.

Запрыгнули втроем на заднее сиденье моей машины. Я посредине, справа Наташа, слева Таня. Я обнял Таню, прижал к себе: она мне больше по сердцу была.

– Гони в «Солнечный луч»! – крикнул Саше, он сразу газанул. И вдруг грянул Моцарт. Девочки с обеих сторон прижимались ко мне, постанывали тихонько, я гладил их коленки, а над нами, под нами, сверху и сбоку, в нас самих звучала 40-я симфония! Мне показалось, я участвую в какой-то абсурдистской пьесе.

– Что ты слушаешь?! – возмутились в один голос девушки. – Ну и вкусы у вас в столице!

Не стал объяснять, что я слушаю, сказал:

– Саша, скорее переключи на Queen! Show must go on! И повтор поставь!

На заднем сиденье мы пытались танцевать, дрыгались в такт музыке, орали, размахивали руками. Я залез Тане в шорты, Наташа пробралась в мои джинсы. Доехали молниеносно – нам так показалось.

– Можешь ехать отдыхать! – крикнул я Саше, спеша за девицами к Днепру.

– Ой, а мы без купальников! – хихикнула Наташа, но это была уже лишняя реплика. Быстро слетели шорты, джинсы, брюки, трусики стринги (или танга – я никогда не мог понять, в чем разница). Мы дружно бросились в теплую гладь реки. Я сгоряча нырнул, было темно и страшно, надо мной оказалась лунная дорожка, вынырнул прямо в нее. Старый месяц остужал рога в плавнях противоположного берега. Было жутковато: казалось, какое-то подводное чудище сейчас откусит мне член и яйца.

«Быстро слетели шорты, джинсы, трусики стринги…»

Наташа неожиданно оказалась впереди. Она плыла грамотным вольным стилем, мокрые волосы облепили голову и плечи, делая ее похожей на русалку. Мы с Таней плыли брассом, но не опускали голов. Вдали пляжа маячил охранник отеля, смотрел в нашу сторону, он нас нисколько не смущал. Я остановился, было неглубоко, по грудь, притянул к себе Таню, мы начали обниматься и тискать, гладить друг друга. Наташа доплыла до буйков, вполне профессионально развернулась нырком и подплыла к нам. Обняла меня сзади и просунула мускулистую ногу мне между ног. Девушка-воин, а не русалка! Теплая вода напоминала зеленый чай и возбуждающе ласкала тело. Эротическое настроение стремительно нарастало.

– Ну что, красивые, поехали кататься?

– Давно пора! – ответил звонкий дуэт. Мы ринулись к берегу, бултыхая воду и пугая водяных, наблюдавших за нами из глубины.

Разгоряченные, выскочили на берег, схватили одежду в охапку и помчались в мою виллу. Маячивший вдали секьюрити деликатно отвернулся, хотя было на что поглядеть: высокие стройные длинноногие газели неслись в ярком лунном свете по белому песку, размахивая своими нарядами, как знаменами. Я слегка отстал, свернул джинсы так, чтобы из кармана не выпали деньги и портмоне для кредиток.

– Крайний домик слева в первом ряду! – ориентировал я девчонок. Дверь террасы была не заперта, мы влетели в гостиную с огромным экраном, и гостьи безошибочно направились в ванную с джакузи. Хотя за ужином с честными глазами утверждали, что никогда не бывали в «Солнечном луче». Одежду мы пошвыряли на софу в гостиной.

Наташа быстро отвернула краны и, не дожидаясь, пока вода прогреется, закрыла пробкой ванну. Таня собрала кучу бутылочек с шампунем и стала по одной выливать в воду. Мы забрались в джакузи, пена еще не образовалась, и я рассмотрел ухоженные лобки: у Тани с сердечком из темных волос, у Наташи гладковыбритый. Над водой, как на эротическом фото, возвышались красивые бюсты с торчащими сосками: небольшие, как яблочки, у Тани и крупные, как дыньки, у Наташи.

Вода быстро нагревалась. Атмосфера тоже.

Когда уровень поднялся выше поддува джакузи, я нажал кнопку. Все забурлило, быстро стала образовываться пена. Мы сидели, обняв друг друга за плечи и вполне невинно целуясь в щеки, в шею, уши, плечи. Пена мощно нарастала, одновременно росло мое желание.

Наташа с головой погрузилась под воду, и я почувствовал ее губы на моем члене. Она обхватила головку и начала языком надвигать презерватив. Несмотря на возбуждение и огромное количество выпитого, удивился: откуда он взялся, зачем? Таня продолжала целовать надводную часть моего тела. Пальцами правой руки я ласкал ее клитор, а левой – соски Натальи. Она закончила процедуру одевания презерватива и начала интенсивно водить губами вверх-вниз, круговыми движениями языка лаская головку. Если бы не удивление и не мысли, как долго она сможет пробыть без воздуха, я бы быстро кончил. Водный массаж, нежная ароматная пена, умелые женские ласки вызвали эйфорию. Таня мурлыкала: «Полный кайф, ух ты! Глубже пальцы, глубже!» Правильно сделали, что отказались от десерта – мелькнуло в голове. Лучшая сладость – то, что происходит сейчас. Да и в желудке легкость, а не та вязкая тяжесть, которая появляется после мяса с десертом и вызывает осоловелость.

Наконец Наташа вынырнула, мы выскочили из ванны и стали вытирать друг друга огромными мягкими белыми полотенцами, не прерывая ласки. Пена выкатывалась за борт и растекалась по итальянскому кафелю. Большим пальцем ноги я выключил джакузи и увлек девушек в большую спальню. Мы бросились на кровать.

Я опрокинулся на спину, Наташа сдернула свой презерватив, а Таня нагнулась и ртом начала надевать на меня свой. Где они их наглотались? – я отвлекся, подумав, что упаковок нигде не видно. Это была последняя складная мысль в моем мозгу.

Время от времени я бросал взгляд в зеркало встроенного шкафа – картина была впечатляющая, заводила еще больше. Одновременно зеркало отвлекало, тянуло в себя, запутывало: где чья рука? Нога? Это чья попа?

Я бы не смог сказать, кто лучше владеет минетом – обе были мастерицы. Почувствовав приближение blow up, я стремительно перевернул Таню на спину и вошел в нее. Она застонала и широко раскинула ноги на шпагат. Это было нечто, воистину – ночь сюрпризов на Днепре! Я приподнялся на руках, целуя Танину шею, Наташа присела на коленках сзади, держала меня за бедра, языком ласкала яички. Все было волшебно, я взорвался каждой клеткой тела!

Внезапно зажужжал телефон. Наташа метнулась к своему айфону.

– Выключи его на хуй! – заорал я, а в голове застучало: «Полный облом! Как можно так испоганить все!»

Наташа выскочила из комнаты.

– Она не может выключить, – прошептала Таня, поглаживая меня по груди и животу, – жених будет сильно ревновать.

«На его месте может быть каждый», – с неожиданной горечью подумал я. Звонок какого-то неизвестного жениха (вот идиот – ночью звонит!) малознакомой девицы меня зацепил, разбередил, расстроил.

Из дальней спальни доносилось нежное воркование Наташи.

– Хорошо хоть кончить удалось, – сказал я вслух сам себе, доставая из несессера снотворное. Запил таблетку, глядя в окно на стайку чаек, летящих к своим рабочим местам. Четыре утра. Начало светать, первые солнечные лучи выныривали из Днепра, неторопливо катившего свои воды.

* * *

Я проснулся первым. Как всегда после снотворного, резко открыл глаза, почувствовав тревогу. Сейчас, сейчас, пара мгновений, и тревога уйдет. Посмотрел на сопящую рядом Таню – щеки в разводах от туши, волосы спутались. Наташи не было слышно – она легла в соседней спальне. Вспомнил, как они всю ночь хватались за мобилки и что-то там строчили. Не выдержал, спросил, кому можно писать, если у нас тут такая насыщенная культурная программа! Женихам, ответили и посмотрели лукавыми глазами. Дескать, мы не такие, у нас все прилично, и женихи даже есть. Еще б сказали, что помолвлены. Игра в институт благородных девиц.

Пригасил растущее раздражение (это все снотворное, там куча побочных эффектов, наверное, тревога и нервность тоже побочки), глянул на часы: без семи двенадцать. Полдень, солнце шпарит вовсю. Голова на удивление ясная, тело легкое, но какое-то потное, словно покрытое маслянистой пленкой. Захотелось с разбегу забежать в Днепр и поплыть что есть сил. Сейчас так и сделаю.

Порылся в шкафу, нашел плавки, натянул. Глянул на телефон – забит пропущенными звонками: Алик наяривал, киевский партнер Алексей набирал – причем оба по нескольку раз, один звонок из Нью-Йорка от высокопоставленного дипломата… Снова всколыхнулась муть раздражения. Искупаюсь, потом буду дальше смотреть, кому я понадобился.

Вбежал в воду, спугнув уток, которые недовольно закрякали, потревоженные. Ресторан уток прикармливал, они придавали отельному комплексу уют. Поплыл, перевернулся на спину – тело блаженствовало, словно очищаясь от беспокойства и ночных похождений. По акварельно-синему небу лениво плыло одинокое облачко.

Свежий и звонкий, побежал к вилле. Девушки уже проснулись и сидели за столиком на террасе, уткнувшись в телефоны. Умытые и без укладки, они выглядели симпатичнее, чем вчера при полном параде, и уже не вызывали ассоциаций с Хуево-Кукуево.

Заказали завтрак: кофе, яичница, круассаны, джем, фреш.

Теперь можно и в эфир выходить. В Нью-Йорк звонить еще рано, наберу киевский офис.

– Леш, ты чего звонил?

– Да мне раз десять за ночь Алик тарабанил – пьяный, нервный, сказал, не может тебя найти, а ты ему срочно понадобился! Нес еще околесицу какую-то, уже и не помню. Что там у вас происходит?

– Что тут может происходить, Леша? Все как всегда. Сейчас найду его, выясню.

Настроение свежести и радости улетучивалось. Набрал Алика:

– Что случилось? Ты чего ночью в Киев звонил, Алексея будоражил?!

– Марк… Ф-ф-ф… Да ничего не случилось. Хотел обсудить сегодняшний день. Какие будут указания, шеф? – Голос Алика быстро из виноватого стал ерническим. Бесполезно сейчас его упрекать: пьяный звонил, трезвый не помнит.

– Сейчас позавтракаю и в офис приеду. Приготовь документы все.

– А как же, шеф! Ждем-с!

Принесли завтрак, барышни ухватили по круассану, стали жеманно отщипывать кусочки и обмакивать в джем, демонстративно облизывая пальцы, но мне было не до игр. Позвонил еще одному партнеру, депутату Сергею, неприятно удивился, что за пьянками-гулянками напрочь позабыл о важной сделке: надо было сделать перекид со счетов прибалтийского банка миллион долларов и выдать их в Киеве. А я совершенно забыл. Не хотелось по телефону вдаваться в подробности, я попросил собеседника быть сдержанней, стал извиняться, намекая на непредвиденные обстоятельства и злясь на себя: Марк, это что, первые звоночки? Склероз подкрался незаметно?

Аппетитный завтрак показался безвкусным. Кофе успел остыть, пока я говорил по телефону, яичница стала резиновой. А я ведь с таким наслаждением предвкушал этот момент, плавая в Днепре!

Быстро прожевал еду, выпил в два глотка кофе, взял в руки портмоне. Какой же гонорар выдать девчонкам? Ладно, не буду скупиться. Отсчитал, выдал каждой по 500 долларов. У Тани и Наташи, как ни старались они держаться невозмутимо, округлились глаза. Мое настроение немного улучшилось – будут знать, как щедры столичные «ланосы»!

Вызвал Сашу. Пора в офис. А как хочется содрать с себя одежду, снова ринуться в реку – и долго лежать на воде, рассматривая облака.

Пока Саша ехал ко мне, я сделал пару звонков и решил вопрос по прибалтийскому банку. Сегодня пятница, уже никто ничего не сделает, а в понедельник миллион долларов должен уйти куда следует. Увидел в папке «пропущенные» еще несколько звонков, но тут подошли Наташа с Таней, замурлыкали, стали рассказывать какие-то глупые девчачьи анекдоты, я слушал вполуха, гадая, какую картину сейчас обнаружу в бухгалтерии филиала. В том, что меня ждет не самая приглядная ситуация, я не сомневался. Уж очень Алик нервничал и старался угодить, отвлечь внимание, присыпать бдительность.

Приехал водитель, я сказал девушкам, что довезу их до города. Сели в машину, поехали. Из динамиков полился голос Фредди Меркьюри, однако сегодня звонкое Show must go on! звучало не провокационно, а отчаянно-подбадривающе: вперед, мол, без сомнений. Таня с Наташей молчали, довольные. Саша с непроницаемым видом вел джип.

У вокзала притормозили, девушки вышли, зашагали на своих каблучищах по тротуару, мы поехали дальше. Словно услышав мои мысли, Саша подал голос:

– Музычку поменять, шеф?

– Да, только не Моцарта. Найди какое-нибудь радио нейтральное.

Саша знал: нейтральное – это инструменталка, лаунж, классика в электронной обработке. Все равно что, лишь бы музыка не вызывала эмоций, а создавала белый шум, поглощающий черный шум проблем и стрессов.

Я смотрел на солнечный Днепропетровск, на обеденную пятницу, на предвкушающих выходные, бегущих по делам людей и чувствовал себя обесточенным, обессиленным. Прямо по Макаревичу – ни слов, ни музыки, ни сил. Подумал с усмешкой: девицы-таки оказались русалками, всю энергию выпили, защекотали, заласкали и вытянули из меня все жизненные соки. Внезапно остро захотелось сладкого – аж скулы свело. Большой кусок шоколадного торта «Захер». И запивать горячим черным кофе. Скорей бы разобраться с делами и можно наградить себя десертом. Учитывая, что доктора предупреждали меня – преддиабет грозит через пару лет стать диабетом, сладким я награждал себя нечасто.

В офисе сидел опухший Алик. Первое, что сказал, завидев меня:

– Ну как тебе девчонки?

– Отлично.

– Рад, что мой подарок тебе понравился.

– В смысле подарок? – У меня зашевелились нехорошие подозрения.

– Я им все оплатил.

Так и знал! Вот идиот, алкоголик хренов!

– Ты что, не мог сказать? Перед тем как напиться до отруба – не мог предупредить, что заплатил уже? Сколько ты им дал?

– Семьсот на двоих. А что, ты тоже заплатил? – Мне показалось, что в глазах Алика блеснуло злорадство. Настроение вконец испортилось. От ярости зашумело, заломило в висках.

– Ну что ж, давай посмотрим, чем вы тут занимаетесь, – сказал я как можно сдержанней, хотя внутри уже просыпался вулкан. – Позови бухгалтера, покажите мне балансы и отчеты по кассе.

У Алика вытянулось лицо, он засуетился, выскочил из кабинета, снова пришел, заглянул в ящик стола, ушел, его долго не было. Вплыла секретарша с подносом: эспрессо, зефир в шоколаде. Однако меня, еще полчаса назад мечтающего о куске торта, зефир окончательно вывел из себя.

Я схватил сводку по кассе, которую принесла бухгалтерша, вчитался и запутался в нулях. Посмотрел на Алика. Тот пил кофе. Если сейчас возьмет зефирину, пошлю его трехэтажно.

– Алик! Что это за безумное количество нулей в вашей кассовой отчетности? Вы выдали за квартал миллиард гривен налом?

– Ну да, мы ж с вами согласовывали.

– С кем, блядь, ты согласовывал?! – Вулкан во мне больше не мог сдерживаться.

– Ну, я к Леше заходил, когда в Киеве был. Говорил, что нам нужно для нормального функционирования отделения и покрытия расходов выдавать больше наличности.

– Слушай, у нас же есть лимиты на весь банк в целом! А тут вы только в одном филиале выдали такие суммы!

И вообще, подумал, какой он тебе Леша? Распустили команду, разбаловали, панибратство – это не корпоративный стиль, это колхозный стиль, и вот теперь расхлебывай кашу. Очень не хотелось конфликта – пятница, август, дивный секс ночью, теплый Днепр, ну к чему сейчас орать и махать кулаками?

Я потянулся за кофе, глотнул, отметил, что вкусный, и с тоской подумал о куске «Захера». Потерпи, Марк, расслабься. Можно подумать, ты ожидал от этого пьяницы чего-то другого. Знал же, чувствовал, что нелады в филиале! Поэтому и рванул сюда – вроде в виде прогулки, а на самом деле подсознательно понимая, что пора вмешаться. Пил кофе и машинально щелкал в телефоне. Этого еще не хватало: среди пропущенных – звонок Оксаны. Я не сказал, что уезжаю, да и не было у меня привычки докладывать о каждом шаге. А она звонила, когда я с девицами завтракал.

Вот черт! Насчет сына я не тревожился: случись что с Костей, Оксана не ограничится одним звонком, да и написала бы. Обычно в рабочее время она не звонит, и временами это меня даже обижает – могу на три дня пропасть, а ей хоть бы хны. Говорит, не хочу тебя отвлекать. А тут как назло. Ломай теперь голову, что такое. Я почувствовал, что должен позвонить ей прямо сейчас. Непонятный звонок Оксаны на фоне сводок с миллиардами гривен – это уже чересчур.

– Сейчас вернусь. Скажи, пусть кофе еще принесут, – бросил Алику и вышел в коридор. Набрал Оксану.

– Чего это ты трубку не берешь?

– Я в банке, проводил совещание.

– Знаю я твои совещания! – В полудетском голоске Оксаны иногда прорывалась сварливость, которая почему-то меня в ней не раздражала, хотя в любой другой женщине показалась бы непростительным бабством. После рождения сына наше общение все больше напоминало супружеское: ушло кокетство и соблазнение, взломались личные границы (раньше я так отшил бы любовницу в ответ на наглое «Знаю я твои совещания!», что ей бы надолго перехотелось капризничать), появились ролевые игры мужа и жены («Почему не берешь трубку?» – «Извини, был занят»). Но ведь Оксана и есть, по сути, жена, разве что мы не расписаны и не живем вместе. Или не жена? Когда женщина рожает от тебя ребенка; когда вы проводите вместе все праздники и большинство выходных; когда ездите вместе на шопинг – вы муж и жена или нет? А может, муж и жена – это когда один сидит у постели другого, делает уколы, вытирает испарину со лба больного, выливает наполненную «утку», моет и приносит чистую? Когда вы вместе хоронили своих близких, когда у вас за плечами – боль утрат, ужас потерь, периоды безденежья и депрессий? Может, Оксана не захотела за меня замуж именно по этой причине – избежать неизбежной прозы совместной жизни? Замуж не захотела, а ответом моим явно недовольна – совсем как жена. Наверное, уловила в моем голосе что-то виноватое. Как у многих Скорпионов, у Оксаны – сильнейшая интуиция.

Отключилась. Дурацкая привычка. Поначалу я думал, что Оксана бросает трубку, но потом понял: потеряв интерес к разговору, она просто отключается. Бросить трубку – это жест, позиция, эмоция, а отключиться – для нее нормальный способ завершить разговор. А вот с Аликом просто отключиться не получится. Надо продолжать разборки.

Я вернулся в кабинет. Запах кофе не перебил запахов перегара и пота. Хотя воняло скорее не потом, а напряжением, страхом, стрессом. Гормоны пахнут будь здоров, и не только в любовных играх. Подошел к окну, распахнул.