Читать я начал очень рано. К примеру, лет в пять уже читал вслух для всех довольных родственников газеты, чем их несказанно радовал. МАЛАДЕЦ.
С тех пор читал всё, что попадалось под руку. Поэтому в начальной школе естественно, я уже читал быстрее всех и совершенно НЕ радовал одноклассников, потому что дохуя умный получи в рыло за углом после уроков.
К тому же, в нашем дремучем селе делать зимой особенно нечего, а когда телевизор, какой-нибудь «Изумруд», погудит-погудит и погаснет навеки, а на новый – денег нет, так вообще, хоть вешайся от безделья. Поэтому я ЧИТАЛ.
Перечитав всю домашнюю библиотеку, половину содержимого которой я так и не понял, было решено, что пора купить СВОЮ собственную первую понятную книгу.
Мне было тогда лет 12. Это сейчас кажется, что человек в этом возрасте слишком глуп, типа как трёхлетний, только размером больше и сам унитазом пользоваться умеет. Но нет, человек в 12 лет уже хорошо соображает.
Мы с мамой тогда поехали в Новосибирск и, когда удачно зашёл вопрос о том, куда ещё потратить деньги, вырученные с продажи картошки, которую мы обычно сдавали мешками по осени, я сказал:
– Хочу книгу. В этих деньгах есть и моя доля.
В 90-х с работой на селе было совсем плохо и мы зарабатывали, как могли. Огородные 22 сотки давали неплохой урожай картошки, так что бОльшую часть мы сдавали, потом ехали в райцентр на рынок, одевались в школу и покупали учебники.
– Да, картоху ты садил, полол и окучивал. Заслужил, – справедливо заметила мама. – Но дома же есть книги?
– Есть… – усмехнулся я. – Например, из «Унесённых ветром» я узнал, что генерал Шерман натуральный головорез, чёртовы янки совсем оборзели, Атланта в огне, а бедняжка Скарлетт… у неё же всякие ЧУВСТВА!
– И? Что не так-то? Хорошая же книга.
– Мам, я мальчик и мне 12 лет!
– Другие книги есть…
– А то! После «Кладбища домашних животных» на улицу вечером страшно выйти!
– А ты не ходи.
– А у нас туалет на улице!
– Началось. Тебе вообще, кто разрешил эту книгу читать? Читай вон… этого…
– Честертона «Человек, который был четвергом»?..
– А у нас есть такая книга? – ещё сильнее нахмурилась озадаченная мама. – Это о чём вообще?..
Я начал подозревать, что книги она порой покупала, чтобы просто занять место в новом серванте.
– О днях недели… – надул я губы и посмотрел на младшую сестру, которая сосредоточено пускала с лестницы комиссионки только что купленную ей пружину-радугу «Слинки» и трагично продолжил: – Я, может, умру завтра, а своей книги у меня так и не появится. Ты потом вспомнишь и пожалеешь, да-да. Будешь винить себя, но будет поздно… На похороны придут мои одноклассники и скажут: он так быстро читал, мы гордились им, но мама НЕ КУПИЛА ему книгу, и он умер в страшных муках…
– Как ты ЗАДОЛБАЛ! Пошли покупать!
Я выбрал книгу, которая буквально перевернула моё мировоззрение: Дмитрий Емец «Тайна Звёздного странника»
Книга настолько меня потрясла, что просто отвал башки. С тех пор я понял, что НАУЧНАЯ-фантастика это моё. Я открыл КОСМИЧЕСКИЕ приключения, понятные 12-летнему пацану: увлекательные, образные, жуткие и забавные. Я зачитывал эту книгу до дыр и мечтал о покорении дальних галактик. Я хотел быть учёным, пилотом, исследователем… ПУТЕШЕСТВЕННИКОМ.
Видя мою нешуточную любознательность и любовь к чтению, однажды мне решили ПОДАРИТЬ книгу.
– «Слово Виссариона»?.. – спросил я, поглядев на обложку.
– Да, там всё о спасении человечества! – торжественно заявили очень милые гости из числа несознательных родственников. – Это новый Христос! А в книге его божественное слово… Читай, и ты спасёшься! Скоро 2000 год! Конец тысячелетия!
– Да?.. А ваш Виссарион строит космический корабль, чтобы мы полетели к неизведанным мирам? – поинтересовался я на всякий случай.
– Нет.
– А мы будем сражаться в неравной схватке со злым космическим пиратом, получеловеком-полукиборгом? – уточнил я с сомнением.
– Нет…
Близилось фиаско.
– А мы будем спасать вселенную от неминуемой гибели?.. – решил я окончательно прояснить ситуацию.
– Ну, возможно…
– Ха! Как же вы собрались спасать мир без космического корабля и не сражаясь с космическим пиратом, получеловеком-полукиборгом? – разочарованно развёл я руками. – Не ПАЛУЧИТСЯ.
Повисло молчание. Я как бы намекал, что план спасения у них безнадёжно хуёвый.
Мой батька, с любопытством наблюдавший за нашим разговором со стороны, решил внести некоторую ясность:
– План спасения у них таков: они живут посреди красноярской тайги в совершенно дремучем селе и слушают проповеди хитрожопого алкаша.
Милые гости из числа несознательных родственников страшно оскорбились, но смиренно промолчали.
Мама же добавила, что книг таких виссарионовых надо привозить гораздо больше, потому что удобно печку растапливать; а во-вторых, чтобы больше сектантских разговоров она в своём доме не слышала НИКОГДА гости дорогие, иначе хуй вам, а не гостеприимство. Хоть и родственники.
Когда последние слиняли, Виссарион со своими «гусями» в печатном виде немедленно отправился в печь. Зажечь, так сказать, своими проповедями по-настоящему.
– Продать квартиры, машины и уехать в тайгу. Построить там посёлок и отдать всё до копейки какому-то обманщику! – раздражённо хмыкнула мама. – Слов у меня нет. ЗАЧЕМ! Ещё и детям впаривают. А они же ВЕРЯТ взрослым.
Младшая сестра, наслушавшись разговоров о спасении мира, недолго думая, уже начала увлекательную игру: её кукла Лапша немедленно стала жертвой секты:
– Ты не спасёшься, Лапша, не продав квартиру… УВЕРУЙ, дура!
Мама несколько секунд не моргая смотрела на свою дочь, а потом сказала:
– Так, дети мои, слушайте внимательно и запоминайте: не всем взрослым надо верить на слово. Некоторые взрослые только на вид взрослые, а на самом деле они – безнадёжно тупые подростки, чудом дожившие до возраста дядь и тёть.
Я же решил проблему «спасения»:
– Построю свой «Звёздный странник» и улечу от конца света!
– Иди уроки сначала сделай.
Я же не глупый был и понимал, что построить космический корабль, мне, 12-летнему пацану совершенно нереально. Даже несмотря на то, что рядом с селом располагалась свалка сельскохозяйственной техники и был мизерный шанс найти там гравицапу и прочие детали. Я решил удариться сначала в теорию: надо было разбираться в том, куда лететь от конца света.
– Мам, я в библиотеку.
– Иди. Но если я ещё раз услышу, как вы с друзьями на свалке «Енисей» пытаетесь разобрать – прибью нахрен.
– Больше не пойду. Обещаю.
Мне на этой свалке в прошлый раз такой пизды дали, что я сам чуть на орбиту не вышел безо всякой гравицапы.
Я выбрал нужные книги, но библиотекарь спросил:
– И зачем тебе книги по астрономии? Ты же не поймёшь ничего. Возьми что-нибудь ПОПРОЩЕ.
Одно дело выёбываться дома, читая всякое неповозрасту или ходить на свалку, разбирая «Енисей», но совершенно другое – пытаться взять ВЗРОСЛУЮ книгу в сельской библиотеке. Тем более, библиотекарь не догадывался, что дома на чердаке я нашёл батькины стопки советских журналов «За рулём» и узнал всё о самых передовых новинках модельного ряда всех автозаводов мира за какой-нибудь 1989 год.
– Я как-то изучал схему электрики автобуса «Икарус» … – начал я издалека. Уже тогда во мне появилась суперспособность начинать нести дикую галиматью отвечая на простой вопрос, – и, думаю, схема строения Солнечной системы как раз попроще.
Больше в библиотеке о моих книжных предпочтениях дискуссий не велось.
Начитавшись вдоволь советских книг про космос, в нашем огороде на 22 сотки начался внеочередной парад планет.
Вначале ставится изгрызенный диск подсолнуха – это Солнце. Затем, с помощью линейки в масштабе примерно 1 сантиметр на 1 000 000 километров ставится небольшая красная картоха – это Меркурий. Маленькая зелёная помидорка это – Венера, за ней картоха побольше – Земля… Красная помидорка – Марс. Особые трудности возникли с Плутоном, он оказался очень далеко. В целом, всё было сильно условно, что касаемо размеров и расстояний.
Наблюдая за мной, у людей возникали вопросы:
– А что это там твой сын в огороде делает?
Я в этот момент из картофельной ботвы насыпал пояс астероидов.
– Вроде как солнечную систему… – разводила руками мама, щелкая с соседскими бабушками семечки.
– Однако! – восторгались соседки-бабушки. – Вырастет – председателем выберем!
Вообще, книг не хватало. В нашем сельском магазине, например, в середине 90-х обычно было шаром покати: бутылка водки, пачка гречки и вафельные полотенца. И это в лучшие времена. Даже мороженое привозили раз в неделю.
И где мама при таком ассортименте достала книгу Карла Брукнера «Золотой фараон» – я не знаю, но тот факт, что она мне её потом подарила на день рождения – самый трогательный за всю жизнь. Естественно, после прочтения я стал большим специалистом в иероглифах и повсюду искал гробницы фараонов. …а когда не нашёл, начал строить во дворе свои небольшие такие гробницы глубиной в два кирпича. В роли фараонов обычно выступали пачки из-под сигарет, обёрнутые в старые обои. Через недельку-другую берёшь младшую сестру и отправляешься в археологическую экспедицию.
Именно чтение очень мощно развивало фантазию. Начитался Дюма – начинается игра в мушкетёров «мама купи шляпу, папа сделай шпагу»; начитался Жюля Верна – бегом с лопатой к местному оврагу искать путь к центру Земли; начитался Тура Хейердала – на руинах совхозной фермы надо срочно добыть брикеты пенопласта, сколотить плот и сплавится вниз по реке.
Особо критическая статья о поэзии
Так как читать и восхищаться прочитанным я начал очень рано, то, соответственно, у меня появилось непреодолимое желание сочинять что-то своё, чтобы восхищались другие. Первым моим гениальным произведением было короткое четверостишие. Его я сочинил лет в десять, как только мы переехали жить в дремучее село. Примитивный стишок про солнышко и траву, на которой блестит роса получился невероятно трогательным.
– Ты что там пишешь, сыночка? – спросила мама, заглядывая мне через плечо.
– Да вот… стишок вроде как сочинил, только не говори никому, – смутился я.
– Стишок? Сам?
– Ага…
– Эй! Внимание всем! – закричала мама и начала размахивать руками. – Идите сюда! Тут у нас оказывается ПОЭТ растёт!
Прибежали все родственники, даже те, которые жили в Омске и восторженно ахнули от несказанного восторга.
– Талантище! У-у-у, какой способный оболтус!
Все по очереди нежно погладили меня по лохматой голове своими большими тёплыми ладонями и сказали, чтобы я теперь меньше пиздел, а больше записывал. Я страшно разволновался и воодушевился такому повороту событий. Уже через минуту, шляясь по двору и сжимая в руках тетрадь с ручкой, я пытался найти вокруг любой информационный повод для нового произведения. Хотелось попробовать себя в прозе.
За оградой грызлись собаки. Я решительно записал корявыми буквами:
«Наша первая собачка по имени Чернушка вцепилась в глотку собаке тёте Маши по имени Дозор. Он её сын, а она его мама. Они не поделили дорогу. Они сильно громко рычали и визжали на всю улицу, как поросята соседки тёти Дуни. Наш пёс Дейзик с завистью смотрел на них через забор и тоже лаял. Папа облил водой из ведра запутавшихся в себе Чернушку и Дозора, а потом он начал сильно бить их палкой по голове и туловищу. Чернушка и Дозор разбежались в разные стороны, а Дейзик побежал к себе в будку…».
История местных собакенов немедленно заняла тетрадь в 12 листов. Потом я сочинил серию смешных рассказов про отважного пилота Джексона, начал писать роман-эпопею «Корабль призрак» и параллельно забавную историю четырёх испанских наёмников, преисполненных благородством под названием «Четыре друга». Но к вечеру совсем выбился из сил. Тем более, все сказали, что сильно заняты и потом послушают.
Проснувшись на следующий день, я решил вернуться к написанию стихов…
С годами стихотворений скопилось бесчисленное множество. В основном жалостливых и про любовь. Про любовь я никому не показывал, а жалостливые всем подряд, даже тем, кому посвящал стихи про любовь.
Самое удачное жалостливое стихотворение получилось про несчастную лисицу. Этот стих я написал уже в старших классах. Лисицу подстрелили охотники, а она, превозмогая боль и истекая кровью, приползла к своим милым лисятам… И сдохла. Очень тоскливый и трогательный стих получился. Работница школьного музея, самая преданная фанатка, пришла в восторг.
Со временем я понял, что можно гениально писать про несчастную любовь, про клён у реки и прочее. Но всё это совершеннейшая ерунда, по сравнению со стихами про котят, щенков, или енотов. Особенно, если они очень милые и попали в передрягу.
Работница музея отправила моё стихотворение в местную газету и его напечатали!
Это было восхитительное чувство! Я бегал с заветным номером газеты по всему селу и каждой задрипанной лошади тыкал в рыло: видела да?! Чё ржёшь, напечатали же!
А потом на почту пришёл гонорар. Я вообще тогда всех заебал. Хвастался и возомнил себя ПОЭТОМ. Начал хуячить стихи ночами и днями напролёт, чтобы срубить ещё кучу денег. Но печатали тогда редко, примерно раз в полгода и я понял, что стихами денег не заработать. Поэтому начал собирать металлолом на свалке сельхозтехники.
Гонорар за стих был ровно 17 рублей. На эти деньги я себе немедленно купил в райцентре две пачки нормального курева с фильтром и, когда ходил вечерами на секцию по баскетболу, неистово курил их в школьном туалете вместе со всей командой.
Вообще, надо сказать, я какое-то время искренне мнил себя очень способным поэтом. Поэтому требовал к себе особенного внимания, как к личности незаурядной и особенной. Считал, что чувствую этот мир лучше многих, тоньше, явственнее, прям по-настоящему. Я был убеждён, что способность рифмовать дана свыше. Осознание того, что ты ПОЭТ, как мне тогда казалось, резонно позволяет чувствовать себя лучше других и выделяет из толпы. Когда все вокруг тупые долбоящеры, не поют, книжки не читают и на бумаге двух слов связать не могут, тот факт, что ты поэт, даёт неоспоримое преимущество.
Ну то есть, ты как бы заваливаешься на сельскую тусовку в костюме гусара и говоришь, поглаживая кончик усов в районе плеча:
«Доброго вечера, господа и дамы! Я – поэт!»
Барышни, стало быть, лёгким движением расстёгивают верхние пуговки на вечерних платьях и, как каравеллы, взволнованно подплывают к тебе. Хватают за всякое и шепчут:
«Ах, сударь, мне, право, не удобно, но шампанское ударило в голову. Не закажете ли карету, а в своём особняке не почитаете ли мне свои блестящие стихи?..».
А порядочные джентльмены решительно спешат угостить тебя дорогой сигарой и виски, да перекинуться парой словечек о нигилизме и крепостном праве.
Но всё в этом мире, разумеется, не так. На дворе конец 90-х, все ходят в трениках и курят за гаражами. Даже если ты пишешь стихи, то тебя всё равно отпиздят в самом начале дискотеки.
Но поэт растёт и развивается. Душа требует изливать слова на бумагу и издаваться миллионными тиражами. Со временем появляется интернет и всякие сайты, где твои гениальные стихи наконец-то будут читать ВСЕ.
Но оказывается, на сайтах этих сидят исключительно сами поэты, которые только и делают, что свои стихи загружают, а чужие стихи не комментируют – они им в общем-то, совершенно не интересны. Хуйня потому что графоманская.
Вскоре я понял, что современные «поэты», на всех этих сайтах литературных – самоизверженцы. Своими стихами они ничего полезного для общества сделать не могут. Только говорят, что талантливые и творческие, но это пиздёшь. Это ранимые, вредные и коварные личности. Очень сильно при этом бесполезные для общества и прогресса. Потому что ноют, от того, что их не ценят.
Уже много лет спустя работая в книжном магазине, я понял, что поэтическая натура, в лучшем случае, издаст книгу со своими стихами нахуй никому не нужными за СВОЙ счёт и ЛИЧНО отнесёт в магазин на полку. Потом будет туда невзначай заходить, облачившись в пальто, шляпу и усы, и спрашивать между делом:
– А скажите: у вас есть книги с ГЕНИАЛЬНЫМИ стихами?
Такому поэту дадут в дрожащие от предвкушения авторского триумфа руки томик Пушкина.
– Александр Сергеич… м-м, – скажет поэт кисло. – А что-нибудь без трагических метаний у Чёрной речки? Более актуальное?..
Дадут Бродского.
– А что-нибудь за пределами комнаты? Эроса? Вируса?
Дадут пизды и выгонят нахуй из магазина.
Книги таких самодеятельных поэтов не нужны никому, кроме самих поэтов. Даже родственникам. Те вообще редко понимают душевные переживания сородичей.
Я так однажды спалил все свои сочинения на дороге перед домом. Просто бросал в костёр и вытирая слёзы, говорил:
– Я – бездарность!
А началось всё с того, что десять минут назад я сидел в своей комнате и сочинял новый жалостливый стих для газеты. Задумчиво так, никого не трогая, как вдруг в комнату ворвалась младшая сестра и, размахивая уставшей от жизни куклой Лапшой, сказала:
– Дейзик погрыз Лапшу! Это всё потому, что ты не посадил его обратно на цепь, после прогулки! Это ты виноват! Ты!!!
Наш пёс Дейзик, несмотря на большую усадьбу, никогда не гадил на её территории. Для этой цели его отпускали с цепи побегать за калитку, и он за десять минут успевал обоссать всю округу, чуть ли не до самого Панамского канала. Потом возвращался и спокойно совал голову в ошейник. А тут меня ударило вдохновение, и я забыл определить его на привязь.
Расстроенная сестра начала бить меня покалеченной Лапшой по голове. Я опешил, а потом выхватил из её рук куклу и строго сказал:
– Уйди, мелкая! Ша! Видишь, я сочиняю СТИХ!
– Да пошёл ты, мудила, со своими беспонтовыми стихами никому не нужными! Сидишь тут… – она схватила листы со стихами, смяла и бросила на пол. – А-а-а-а-а! Изверг!
Горько заревела и убежала.
Тут же прибежала мама.
– Ты зачем сестру обидел?! Почему она плачет?!
– Да я сижу, пишу, а она тут…
– Вставай, бегом! Иди успокаивай её!
Успокаивать я никого не стал. Потому что я гордый и задеты мои хрупкие чувства творца. Сжимая от обиды кулаки и надув губы, я собрал все свои стихи, вышел на дорогу, развёл костёр и принялся бросать в него исписанные листы. Из гаража появился папа, поморщился, понюхал рукав и огляделся.
– Что делаешь? – спросил он.
А я, весь исполненный трагизма, сунул башку в клубы дыма, чтобы на слезу прошибло и ответил:
– Стихи свои сжигаю…
– Понятно, – отозвался он, оглядываясь по сторонам. – Как закончишь, поможешь мне вон то бревно в конец огорода унести.
И снова скрылся в гараже.
Стихи и рассказы горели, но никому до этого не было дела. Я начал переживать. Неужели, всем настолько безразлично? С кем я живу?..
Но потом всё-таки пришла сестра.
– Ладно, не обижайся на меня, – сказала она, глядя на пламя – Я случайно сказала про стихи… Они у тебя хорошие. Но Лапша не заслужила такого обращения…
– Мы починим Лапшу, – отозвался я и выбросил последние листы в огонь. – Обязательно починим.
– Хорошо, починим, – согласилась сестра. – А ты стихи новые напишешь.
– Обязательно. Мир?
– Мир.
Мы пожали руки.
А сжигал я, конечно же, черновики, которые давно пора было выбросить.
Чужие дома
Каждый сельский паренёк однажды сталкивается с закономерной жизненной задачей: пора валить. Смышлёные товарищи, привстав с кортов, немедленно поинтересуются «кого?», а любящие родители обеспокоено спросят: «куда?». В самом начале нулевых у меня возникало множество «кого», а в один чудный день нарисовалось одно фундаментальное «куда».
И вот ранним июльским утром 2003 года на вокзале уездного города Ч. на юге Сибири, вытирая влажные от трогательных чувств глаза, мама сказала:
– Школу ты, любимый сынуля, уже окончил, и пора тебе ехать учиться на… какого-нибудь агронома или механизатора. В общем-то, совершенно похрену на кого. Главное, надо получить достойное образование! А не сидеть у родителей на шее.
Батька тут же добавил:
– Вот выучишься, так сразу же поднимешь гибнущее село с колен! Комбайны покрасишь, а там и молоко заколосится! Ура!
И похлопав меня по плечу, отправился покупать себе чебурек.
Так я уехал учиться в большой город в ПТУ на штукатура-плиточника, покинув отчий дом и родимое село…
Не сказать, что это было первым разом в жизни, когда я поменял место жительства, то есть конкретно отправлялся жить в другое место. Отнюдь. Когда я был ещё милым карапузом, родители мои мыкались по свету. Где мы только не жили: в пионерлагере, в школе, в общежитии… Союз нерушимый республик свободных внезапно разрушился и жилплощадь сознательным семьям уже не раздавали. Заводы кому попало раздавали. Но не квартиры.
В конце концов мы перебрались к бабушке. Квартира у неё была двухкомнатная на проспекте имени матёрого чекиста Феликса Эдмундовича Дзержинского.
Стоит отметить, что как только мы переехали в довольно конкретное место, мама строго приказала выучить домашний адрес и говорить его всякому милиционеру, если потеряюсь. Я же считал, что не может такой сообразительный мальчиш-кибальчиш как я, потеряться.
Когда я в первый раз вышел во двор, меня за шкварник изловил сосед в милицейской форме дядя Миша и в целях профилактики пропажи любопытствующих мальчуганов поинтересовался:
– А ну, щегол, на какой улице живёшь?
– На профпекте зелефного Феликфа! Пуфти контра!
Уже позднее, когда я ловко втёрся к нему в доверие, то начал просить одолжить мне на пару дней револьвер системы Наган. Но у него были вечно какие-то отмазки, и он мне только кобуру показывал от пистолета. Я просил:
– Дядя Миша, ну дай револьвер!
– Хех… – усмехался он. – Между прочим, когда твой любимый Феликс Эдмундович погиб, защищая интересы революции, ему на похороны сотрудники тульского отдела ГПУ принесли венок, спаянный из винтовок и скрещённых шашек.
– И Наганов?!
– И Наганов.
– Лучше бы мне один оставили…
Я вообще подозревал, что дядя Миша никакой был не милиционер, а настоящий оперуполномоченный из какого-нибудь особого 13-отдела по борьбе с вурдалаками.
Как бы то ни было, но жилось в квартире хорошо. Я целыми днями яростно рубился в дэнди, смотрел «Трансформеров» и «Вольтрона», шлялся по двору, пытаясь скрыться от поцелуев соседки Наташки, закапывал «секретики» или крутился на стройке неподалёку.
Мама тогда работала уборщицей в пожарной части, а батька вообще хер знает где водителем. Однажды он приехал с работы и сказал за ужином, весь измазанный в копоти:
– Без работы я теперь. Сгорела ебучая лесопилка. Нахуй сгорело всё к ёбанной матери в этой ебучей лесопилке и сукаблятьнахуй, моё ВОЛЬВО!
Легковой автомобиль марки «Вольво» батька несколько месяцев бережно ремонтировал, аккуратно красил и все мы его очень ждали чтобы поехать на Алтай. Но, к сожалению, «ебучая лесопилка нахуй сгорела» вместе с заветным автомобилем.
В общем, в городе жилось довольно не кисло, а потом мы переехали в деревню…
В деревне была чудесная речка со всякой рыбой, настоящий густой лес с вкусными грибами и галлюциногенными мухоморами сильно красивыми, зелёные холмы с берёзками и много неба с тягучими облаками. Лепота.
Но мне на эту красоту было решительно похрену. Потому что «Трансформеров» и «Вольтрона» в дремучем селе не показывали, дэнди сломалось, а друзья остались в городе. Ещё вместо пенной ванны с уточками была БАНЯ с тазиками, а заместо блестящего унитаза уличный СОРТИР в минус сорок и свирепую метель.
Я был несказанно расстроен от таких фокусов с жилплощадью. Просился обратно и наматывая сопли на кулак, ревел:
– Мы жили… жили на проспекте… на целом ПРОСПЕКТЕ! имени Дзержинского… железного Феликса… мне револьвер системы Наган обещали… а тут… тут даже улицы НИКАК не называются! ХОЧУ ОБРАТНО!
– А ну-ка прекращай нытьё! – строго говорила мама. – Не поедем мы обратно. Теперь это – наш дом…
– Обратно хочу!!! Обратно! А-а-а-а!
– Сейчас по жопе получишь!
– А бейте! Бейте! Лучше умереть, чем жить в этой глуши!
– Ох, сейчас ты получишь по первое число! Щас я тебе дам! – страшно гневалась она и пыталась поймать меня за воротник.
Ладонь у мамы крепкая, а жопа моя нежная при нежная. Лучше не попадаться. Не на шутку испуганный, я бегал от неё кругами и, умоляя, очень убедительно визжал, как поросёнок-истеричка:
– Мама, мамочка, ПОЖАЛУЙСТА, не надо! Я передумал, мне тут ОЧЕНЬ нравится!..
Она почему-то не поверила.
Отхватив скакалкой по нежной жопе свистящих аргументов и фактов, я несколько дней хмуро слонялся по окрестностям, упорно размышляя над тем, чем же заняться в глуши десятилетнему чекисту. К концу недели план был разработан.
Я собрал в одну стеклянную литровую банку жуков, муравьёв, червяков, пчёл, шершней, пауков, бабочек и гусениц. Всех тех, кто попался под горячую руку. Вербовал их по одному или по два добровольца от каждой коалиции. Затем плотно закрывал банку и долгими часами наблюдал, кто кого захуячит в неминуемой схватке. Как правило, огромный шершень откусывал всем бошки и побеждал. Шершней я потом освободил от прохождения срочной службы. Потому что охреневшие.
Шли годы. К деревне я привык. От безделья начал писать стихи, рассказы и рисовать всякое. Особенно тогда было модно всё американское и поэтому я чаще всего рисовал президентов или доллары. Ходил в библиотеку и запойно читал. Летом купался и рыбачил. Зимой катался на лыжах или санках. В общем, дел было очень много. Главное, безделье развило всякие творческие наклонности, и я уже нисколько не жалел о том, что переехал.
Окончив там школу шестнадцати лет отроду, я отправился обратно в заветный город и поселился в общежитии. Там периодически били, иногда унижали и часто отбирали всё, что представляло хоть какую-то ценность.
И тут я понял, что будь я железным Феликсом, то всех бы нахуй расстрелял, а тех, кто успел спрятаться, отправил бы строить ещё один Беломорканал. Но не тут-то было. Бандитизм процветал, а по телевизору крутили сериал «Бригада» про нормальных пацанов, подавая всем хороший пример.
Спустя месяц такой увлекательной житухи, все мои мысли поскорее покинуть унылое село были резко пересмотрены и сильно захотелось обратно домой к гитаре, книжкам, горячей еде и чистой постели. Вообще, к МАМЕ. Но пути назад уже не было.
С этого момента начался мой путь в самостоятельную и взрослую жизнь, а в родительский дом я приезжал теперь лишь в гости.
Спустя годы, я жил то у родственников, то у друзей, снимал квартиры или комнаты. Где только порой не приходилось ночевать. Бывало всякое.
Мой друг ещё со школы – Игорь, с которым мы много лет назад чуть не сожгли целый «Запорожец» посреди села, однажды посоветовал поселиться в комнате у одной пенсионерки в частном секторе посреди Новосибирска.
– Она, конечно, старушка с приветом, а сосед – Вован, очень даже простой парень. Заселяйся. К тому же – выйдет дёшево, – сказал он.
Старушка оказалась на всю голову ебанутой скверной жадной старой каргой. В доме всю зиму стоял леденящий холод, потому что она экономила на газе, а сама при этом расхаживала в кофтах, свитерах и шалях поверх трёх махровых халатов, приговаривая:
– Тепло же.
А когда к ней приходил жених, то газу она прибавляла порядочно. Но старый импотент захаживал редко. А сосед Вован, действительно, оказался «очень простой» деревенский парень. Он был слишком тупой, работал на рынке грузчиком и жил под девизом: «ни друзей, ни подруг – сам себе пиздатый друг». Впрочем, с подругами у него дела обстояли получше – он сутками разговаривал по телефону со «своей девушкой».
– Скоро моя девушка закончит школу и приедет ко мне жить. Я буду на рынке работать, а она учиться в училище. Потом мы поженимся.
– То есть, мне надо съезжать? – спросил я.
– Ты что, тупой? Конечно. Не сейчас, а когда она школу закончит.
Я среагировал немедленно:
– А она уже перешла в старшие классы?..
Шутка не зашла. Вован в таких случаях обычно заламывал мне руки, валил на пол и прижав коленом к полу, обиженно сопел:
– Он уже в девятом классе! Понял?!
– Да я пошутил, долбоёб! Пусти!
В целом, он был безобидным и наивным. Слушал только современную русскую музыку и смотрел только свежие русские фильмы. Современное российское кино он вообще, очень сильно любил и черпал из него правильное мировоззрение.
При этом, сколько бы я не наводил чистоту – в комнате царила тотальная антисанитария, холод и теснота. Однажды я вернулся с работы и понял, что пора.
Бабка сказала:
– Уличный сортир завалился, а в доме замёрз унитаз, и вода не смывается. Что делать будете, куда «ходить», не знаю… Ещё я у вас кровать одну на время ЗАБРАЛА. Неделю поспите вдвоём, теплее будет… Хе-хе.
Когда я зашёл в комнату, совершенно краснорожий Вован сидел на ведре и тужился.
– Подай, вон там бумага лежит, – сказал он.
Собрав вещи, я тут же сбежал оттуда навсегда.
Перед каждым переездом я чаще всего возвращался на недельку-другую в родное село. Потому что как насмотришься всякого на съёмном жилье, что потом нужна релаксация. А возвращаясь, понимал, что ведь это ДРУГОЙ человек много лет назад в первый раз в сознательной жизни уехал в большой город из деревни. Изменился и постепенно, с каждым новым чужим квадратным метром превратился в меня вот такого. Чужие дома меняют людей безвозвратно.
В каждой съёмной квартире или комнате были свои примечательные казусы. За годы непростой жизни таковых скопилось множество.
Вот, казалось бы, неплохой сосед по коммуналке, работает сам на себя, мебель на заказ стругает, здоровается утром, а тут ночью раз, слышу, кто-то в моей комнате СОПИТ. Включив свет, обнаруживаю, что он совершенно голый сидит на моём полу и спит. Как заправский орёл у тёмных скал. Очнувшись, он нехило изумился и ушлёпал к себе в комнату. Лунатизм, скажу я вам – вещь непредсказуемая. Впрочем, надо закрываться на ночь.
На другой съёмной квартире однажды ко мне на балкон первого этажа залез гуттаперчевый человек-синяк и, робко постучав в окошко, поманил к себе. Я взял огромный кухонный нож и. открыв дверь на балкон, поинтересовался:
– А, собственно, какого хуя?!
– Братан, не в падлу, открой подъезд, замёрз стоять. Нету никого.
Я выгнал его с балкона и открыл подъезд. Через три минуты он снова постучался в окно.
– Я же тебе открыл.
– Да?.. Бля, наверное, ты живёшь не ТАМ, ГДЕ НАДО.
Но, пожалуй, самый примечательный случай произошёл тогда, когда мы жили на проспекте железного Феликса. Мама утром ушла на работу мыть пол, сказав, что скоро вернётся и принесёт сладостей. Это сейчас импортные шоколадки продаются на каждой кассе любого супермаркета, а тогда таковые были редкостью.
Проводив маму, я устроился перед телевизором, пока младшая сестра незатейливо играла в свои куклы. Мы проводили время в ожидании сладостей как могли. Я даже успел накатить стакан подсолнечного масла, перепутав его с квасом. Пока меня тошнило в ванной, раздался звонок в дверь. Я немедленно сломя голову выскочил в коридор, открыл замки и распахнул дверь. Пришла мама и сладости! Слышу, как по залу ко мне бежит сестрёнка.
Но на пороге квартиры стоит не мама, а два помятых мужика с позавчерашними лицами. Я решительно принимаюсь закрывать дверь, но силёнок у меня маловато и «синяки» вваливаются в квартиру, что-то неразборчивое бубнят и плюхаются на диван перед телевизором.
– Вы кто такие?! – интересуюсь я, дрожа как пенопласт в проруби.
Не отрываясь от «Крутого Уокера», мужик махнул рукой, мол, отвали, щегол. Я от злости сжал кулаки.
«Эх, наган бы мне! Уж я бы этим контрам устроил танцы!».
Поняв, что реагировать на меня никто не собирается и, заметив, что сестрёнка затаилась под кроваткой, собираясь обороняться куклами, я решительно побежал на кухню, распахнул форточку и закричал:
– Тётя Валя, тут какие-то мужики к нам пришли!
На лавочке перед парадным входом всегда сидели соседки-бабушки, обсуждая наркоманов, потенциальных наркоманов, проституток, потенциальных проституток, алкашей и Ельцина. Среди них соседка из квартиры напротив – тётя Валя, – большая и сильна женщина. Услышав мой отчаянный крик, она немедленно отправилась на помощь.
Первого мужика, как котёнка, она за шкварник выволокла в коридор, а второй, сильно ошарашенный, побежал следом. Тётя Валя попутно объясняла им основные правила гостеприимства:
– Ах, вы пидоры гнойные! Паскуды! Убогие имбецилы! Крысы потыканные!
Мужики как-то сразу активизировались и начали втягиваться в происходящее.
– Да пусти ты, ведьма! – выпучив глаза и беспомощно размахивая руками, кричали они.
Но из крепкой хватки тёти Вали вырваться не так просто. Уже на улице меж лавочек, на глазах у всего подъезда, она мутузила их, схватив каждого за воротник:
– Шары свои залитые протрите, гамадрилы мошоночные! Куда вы запёрлись?! Да я вас, синих губошлёпов, сейчас как изоленту на рябину намотаю!
Она сталкивала их друг с другом, а мужики, как рыбы, хватали ртом воздух, пытаясь уцепиться за что угодно, лишь бы перегрузки прекратились. Из-за поворота появилась наша мама, успев к разгару корриды. Щёлкая семечки на лавочке, бабушки-соседки немедленно объяснили ей происходящее и ввели в курс дела.
Мама пришла в страшную ярость и схватила одного из мужиков. Неуклюже, но чётко и мощно, она выписывала несчастному удары по ошарашенной морде своим кулаком. Тётя Валя освободившейся рукой, словно рельсой, также начала раздавать прямые в челюсть, ухо и нос. С трудом сообразив, что разъярённые женщины полны энтузиазма и переполнены энергией, мужики с помятыми рожами всё-таки вырвались и начали срочно эвакуироваться из города с криками:
– Хоспаде! Зачем же так БИТЬ!
Они побежали, высоко перепрыгивая через песочницы и ловко огибая качели, а через три секунды скрылись за углом «хрущёвки».
– Алкаши-разрядники! – восторженно воскликнули бабушки на лавочке.
Мама зашла в квартиру. Сказала мне несколько ласковых слов о том, что нельзя открывать дверь, не поинтересовавшись, кто пришёл. Я сказал, что впредь буду более внимательным.
А когда повзрослел, понял, что дверь можно не открывать даже тем, кого знаешь, затаившись в самом дальнем углу собственного жилья.
Вареньевый эпизод
У моей сродной старшей сеструхи был знатный пёсель-доберман по кличке Джек. Иногда она приходила с ним в гости. Тогда я страшно радовался, ведь у нас у самих в квартире никогда не было кошки или собаки. На то были причины.
Мама выросла в деревенской глухомани и поэтому считала, что нечего держать в квартире домашних животных. Зачем? Это бессмысленно. Мышей здесь нет, случайные прохожие по квартире не ходят. Вот в деревне кошка нужна, чтобы паскудных грызунов ловить, а собака служит непревзойдённым охранником и сигнализацией. Присутствие котопсов оправданно вполне ощутимой пользой.
К тому же, со слов мамы было ясно, что в деревенской избе за такими «домашними» животными убирать не надо, как и выгуливать по утрам, нацепив намордник. Они САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ. А вот в квартире – лотки, обоссаные обрывки газеты, изгрызенная и обслюнявленная мебель, а также ЗАПАХ. Кошмар. Вето касалось также различных попугаев, хомяков и рыбок – их мама тоже категорически не понимала.
К Джеку же она относилась нейтрально. Как гость он был всегда учтив, молчалив и чистоплотен. Их общение сводилось к минимуму. Суровый мамин взгляд как бы говорил: «будешь плохим мальчиком, я из тебя шапку сделаю». Поэтому по всем параметрам Джек был совершеннейший хороший мальчик.
Сеструха жила на улице имени лихого революционера Олеко Дундича, а мы на проспекте матёрого чекиста железного Феликса. Путь от лихого революционера до главного чекиста не сильно труден и далёк. Примерно шесть остановок. Наверное, поэтому, приходя в гости, утомлённый прогулкой Джек всегда садился на диван и смотрел телевизор, пока люди разговаривали на кухне.
…В тот хмурый осенний день нас, второклашек, неожиданно повели на экскурсию в «Берёзовую рощу» собирать листья для гербария. Я сильно обрадовался. Раз-вле-ку-ха. По городу шагала осень, в рюкзаке болтался новый пенал, а под ногами шуршала золотистая листва. Неожиданно мои ботиночки наткнулись на что-то мягкое в листве. Я остановился.
– Ильюша, ты чего там встал, как вкопанный? – спросила учительница.
– Тут белка… мёртвая, – отозвался я.
Все мальчишки немедленно подбежали ко мне посмотреть внимательнее, а девчонки сказали: «Фу! Бедная белочка!» и жалостливо отвернулись. Мы же с пацанами раздобыли палки и начали тыкать бездыханную тушку несчастного животного.
– Давайте сделаем из неё ЧУЧЕЛО?
– Давайте её в школу отнесём?
– Давайте её похороним?
– Давайте её в школе похороним?
– СМАТРИТЕ, ТАМ ЧЕРВИ ШУВЕЛЮТСЯ!
– УХ, ТЫ!
– Мальчики, оставьте её и пойдёмте дальше, – брезгливо сказала учительница, а потом ангельским голосом добавила: – Не переживайте, девочки, белочка на небесах, ей не больно…
Я вернулся с уроков. По разговорам из кухни понял, что у нас в гостях старшая систр. Мне выдали бутерброд с маслом и вареньем и выпроводили в зал. Джек как обычно залипал в телевизор после прогулки, а я, усевшись рядом, начал жрать. Хотелось с кем-то обсудить труп несчастного создания в парке. На дворе неистовствовали лихие 90-е, не самое спокойное время. Гибли даже белки.
– Послушай, Джек, – сказал я, облизывая пальцы от растекающегося варенья. – Сегодня у нас в школе была экскурсия, и мы нашли в парке дохлую белку. Она валялась в листьях. В ней завелись ЧЕРВИ. Представляешь? – Пёс никак не реагировал, глядя в экран, а я продолжал: – Девочки распереживались, начали носы воротить… Учительница сказала, что белочка отправилась на небеса. Ха! Какая глупость. Глупые девочки такие впечатлительные. Почему нельзя прямо сказать, что она просто сдохла? Джек, – я приобнял здоровенного пёселя, – ведь мы с тобой знаем, что только псы попадают в рай. Верно? Ты вот когда умрёшь, я расстроюсь. Но ты не переживай, Джек, такова жизнь. Она не предсказуема. Всякое бывает. Вдруг тебя машина собьёт или ты кошкой подавишься. И всё, ты умер! Это может случится когда угодно. Хотя бы сегодня.
Я откусил смачный кусман от бутерброда и продолжил с набитым ртом:
– Но я буду помнить тебя, дружище. Что ты любил… криминальную хронику смотреть…
Тут я махнул бутербродом в сторону телевизора, но кусок хлеба предательски выскользнул и упал на пол… Мы с Джеком посмотрели вниз, на теперь уже измазанный маслом и вареньем ковёр, а потом друг на друга.
– Знаешь, что, Джек, – я начал непринуждённо сползать с дивана в сторону своей комнаты. – А я ведь сразу хотел угостить тебя этим бутербродом. Да-да. Тем более, как мы выяснили, уже сегодня у тебя есть шанс умереть страшной смертью и сладкое напоследок придётся очень даже кстати. Что скажешь? Давай, ешь скорее.
Джек понял расклад, отчаянно завыл и, спрыгнув с дивана, ломанулся в коридор.
– Ах, ты собака сутулая…
– Нам пора, – тут же услышал я голос сеструхи из кухни. – Джек домой просится.
В зал неожиданно вышли все родственники. На полу валялся бутерброд. Я же стоял в проёме двери своей комнаты уже одной ногой. Побег почти удался. У людей сразу возникли вопросы:
– Ты почему с едой балуешься? – строго спросила мама, увидев хлеб на ковре и кусочки ягоды-малины.
Я замялся, застигнутый врасплох. Ко мне было приковано множество растерянных глаз, словно я вышел отменить единственный концерт группы «Комбинация» в военной части.
– А это не я, – сделал я невинное лицо и пожал плечами. – Я уроки делал, а Джек телевизор смотрел. Я с ним поделился бутербродом, но он свою половину есть не стал и бросил. ЗАЕЛСЯ. Ещё он слишком много смотрит криминальной хроники…
– Неужели?..
– Ага. А хотите, я вам про белочку расскажу?
– О ней лучше батяне своему расскажи. Ну-ка, быстро подошёл сюда.
Моя версия хлебобулочной катастрофы никого не устроила. Мне сделали строгий выговор с бесполезным занесением ремнём по жопе и более ощутимым – запретив мультики до завтра.
Что сказать, Джек не особо ладил с детьми. На то были причины. Это был воспитанный и уравновешенный пёс, ЛИЧНОСТЬ, а я, как и большинство мальчишек – подвижный и несознательный распиздяй.
Все псы попадают в рай
Когда же мы переехали в село из города, в котопсах появилась НЕОБХОДИМОСТЬ. Бабушка-соседка тётя Дуня тожественно вручила нам на время беременную собаку Чернушку и навсегда кота Мурзика. Мы с сестрёнкой страшной обрадовались. Годами копившаяся беспощадная детская любовь обрела счастливчиков. Пришло время подвергать нежностям и причинять неминуемую ласку собственным божьим тварям.
– Кот, а ты смотришь криминальную хронику? – нежно-при-нежно гладил я Мурзика, не сводя с него глаз, потому что он мой первый кот, а тот довольно урчал, как новый двигатель трактора МТЗ-80. – Вижу, что не смотришь. Но это пустяки, скоро начнём. Папа антенну поставит и начнём. Ты, вообще, теперь счастливчик, потому что я твой хозяин.
Через месяц Мурзику пришёл пиздец. Он сидел на заборе и безмятежно залипал в чудесный закат, когда мимо шла случайно-организованная банда неместных собакенов. Натуральные головокусы. Естественно, возник конфликт длинны хвостов и в итоге мечтательного кота разорвали в клочья. Папа закопал ошмётки несчастного в конце огорода, за забором, где собственно тот и принял страшную смерть. Я ходил к нему чуть ли не каждый день, обещая отомстить. Но только днём. Вечерами появляться там я опасался, потому как мёртвый и, в общем-то, едва знакомый кот внушал некоторую тревогу.
Мир оказался суров и беспристрастен. К такому меня жизнь не готовила. Это ещё ничего. Потом Чернушка ощенилась и тётя Дуня, сказала:
– Одного щенка оставьте, а остальных утопите. Собаку я позже заберу.
Тут я вообще сильно удивился. Найти в парке дохлую белку и смириться с естественным ходом вещей, мне, городскому жителю, было относительно легко, но топить собакенов… Это через-чур. А ведь бабуля произнесла это буднично, невозмутимо, как само собой разумеющееся.
Вскоре я понял, что жизнь котопсов тут, конечно, ценили, но в целом относились так: «жил он жил, пока не помер, да и хуй с ним, заведём другого». Это село. Здесь так принято. Так проще.
Когда батька топил новорождённых щенков в ведре за оградой, а я держал в руках единственного, кого решили оставить, мама сказала:
– Не переживай, сынок, все псы попадают в рай…
Выросшего щенка я назвал Дейзик. Это оказался невероятно умный пёсель, который в итоге прожил у нас лет четырнадцать. Я буквально вырос вместе с ним, а когда он умер, уже будучи старым, глухим и подслеповатым, вся наша семья и родственники, без преувеличения по-настоящему расстроились. Несмотря на то, что он жил на улице в будке круглый год, это был настоящий член семьи. Умный пёс, превосходный сторож и верный друг.
Но это был, по сути, мой собакен. Я с ним много разговаривал, играл, бегал, пытался дрессировать и прочее. Глядя на то, как мы безмятежно радуемся жизни, играя на улице, младшая сестрёнка однажды заявила:
– Я тоже хочу собаку.
Почему бы и нет. Так в нашем дворе появилась белая сучка по кличке Чара. С самого начала стало понятно, что эта прекрасная белошёрстная собачка невероятно тупое и совершенно бесполезное животное во всём мире. Если Дейзик круглые сутки сидел дома и лаял на всё, что движется, изредка убегая за пределы усадьбы справить нужду, то подросшая Чара шлюхалась целыми днями где попало. Но сестрёнка её любила.
Однажды в самый разгар январских морозов Чара в очередной раз вернулась после трёхдневной командировки из неведомых ебеней сама не своя. Невооружённым глазом стало ясно, что ей очень хуёво. Она прятала морду в снег и вела себя неестественно. Казалось, что мучается в агонии. Ближе к вечеру мне стало её совсем жалко. Она хоть и безмозглая, но наша. Чем же ей помочь, я не представлял.
Я отнёс Чару в предбанник, налил пожрать горячего борща и целый тазик воды. Постелил старый полушубок. Там ей будет лучше, теплее и комфортнее до самого утра, предположил я. Уже ближе к полуночи перед сном я решил проверить, как там у неё дела. Она лежала так же в углу, где я её и оставил. Борщ не тронут, как и вода. Я присел и погладил.
– Чара, Чара… Как ты? Почему ничего не кушала?
Шерсть была холодной. Я хотел было немного приподнять собаку, но она словно примёрзла к полу.
– Чара?..
Мне стало не по себе.
– Чара?
Я снова попытался приподнять её и, наконец, понял, что она совершенно замёрзла и стала каменной…
– Как там моя Чара? – спросила уже дома сестрёнка.
– Нормально, – озадаченно отозвался я. – Пап, там тазик с водой замёрз, я не могу вынести. Пойдём, поможешь.
Нехотя, но батька пошёл со мной в предбанник. Увидел Чару и понял, что дело не в тазике.
– Значит, сдохла. Дура… Сама виновата. Так, сынуля, сестрёнке ничего не говори. Утром скажем, что Чара просто убежала.
Батька принёс мешок, запихал в него окоченевшую собаку, вынес на улицу и положил за оградой. Утром нужно было куда-то её деть подальше от дома…
…Жизнь в деревне быстро научила многому. Например, неизбежности и естественности смерти. Я много раз наблюдал, как кошка ловит мышь или, например, воробья, а потом поедает с хрустом. Смерть рождалась на глазах. Детских и изумлённых.
Ещё я научился ответственности за домашних животных. Когда Мурзика не стало, нам определили другого кота, невероятно старого и матёрого Василия. Его изрядно потрёпанный вид и огромные усы говорили о том, что он сначала подавал снаряды на батарее Раевского, а потом тушил полыхающую Москву. Наконец, дело декабристов и ссылка сюда, в дремучую Сибирь. Прошли годы и вот он я, уже волоку храброго кота Василия в сарай, где мама заметила здоровенную крысу. Судя по размерам, крыса эта годами жрала одни только вагоны с протеином. Заметив наглую вражескую морду, Василий вырвался, метнулся и намертво вцепился ей в глотку. Крыса же каким-то невероятным образом извернулась, как ниндзя и зажала в своей поганой пасти васькино ухо у самого корня. Так они и застыли, вцепившись друг в друга и рыча.
– Давай, Васёк, ты сможешь! – Дал я дельный совет коту.
Но ему это не сильно помогло. Схватка остановилась на том моменте, на котором началась. Время шло. Кот начал уставать. Годы берут своё. Ухо кровоточило. Я начал переживать, а потом понял, что старому вояке надо помочь и сходил за ножом…
Где-то далеко, в большом городе среди хрущёвок на качелях сидели мои дворовые друзья, не зная, чем себя занять после уроков. Ещё буквально вчера я сидел рядом с ними. Мимо ехали трамваи, качались провода над проспектом железного Феликса, а я горячо рассказывал ребятам о мёртвой белке, и все были в восторге. Но это было в прежней жизни. Сейчас я находился в мрачном сарае на краю глухой деревни и импровизировал, пытаясь зарезать крысу, чтобы спасти кота.
Мы в итоге победили.
Это сейчас мне тридцать с лишним лет, я стал жалостливый и сентиментальный, а сердце моё настолько размякло, что я даже печеньку в виде слоника не могу съесть на завтрак. Не то, что раньше…
…Морозное январское утро, солнышко повисло над селом. Где-то за деревней, с трудом передвигая охотничьи лыжи, идёт десятилетний пацан. На голове огромная меховая шапка, которую сделала бабушка, лицо перемотано колючим зелёно-красным шарфом, на плечах тяжёлый тулуп, на ногах валенки и ватные штаны. Мальчуган тащит деревянные сани. Маленькую копию больших, которые возят лошади. Руки в верхонках крепко сжимают верёвку. В санках лежит мешок, в котором мёртвая собака по кличке Чара. Мальчуган тащит её к большому оврагу, что в двух километрах от дома.
Изо рта идёт пар, отчего на шарфе висят льдинки, а ресницы слипаются от мороза. Справа трещит скованный холодом лес, а позади, в низине раскинулось село. Там избы, укутанные снегом, где из труб медленно выползает дым и застывает над крышами. Мальчуган идёт, изредка оглядываясь. Солнце слепит.
Дойдя до оврага, но не подходя близко к краю, потому что там обычно наметает снежный козырёк, мальчуган останавливается. Ведь был случай, очень кровавый, поэтому – техника безопасности превыше всего! Мальчуган оставляет лыжи. Снимает мешок с саней и тащит, идя по пояс в снегу к самому краю. Надо быть осторожнее и вовремя остановится. Вот здесь СТОП.
– Все псы попадают в рай, – говорит мальчуган, снимая шарф с лица и вдыхая морозный воздух.
Постояв так пару минут, он бросает вниз тяжёлый мешок с мёртвой собакой по кличке Чара. Топает и снежный козырёк обваливается, скрыв мешок. Затем мальчуган ползёт по сугробу, встаёт на лыжи, берет в руки верёвку, разворачивается и направляется обратно.
Первая любовь
Мама закрыла меня в моей комнате нашей двухкомнатной квартиры и настоятельно рекомендовала быть хорошим мальчиком, иначе никаких мультиков. Наказание совершенно негуманное.
Ну, разбил я вазу в школе и слинял после этого, и что? С кем не бывает. Ну, отправили старшую сестру мыть после этого полы в классе и убирать осколки. Прямо-таки китайская ваза двенадцатого века. Подумаешь!
Сидеть в комнате до скончания времён я не собирался. Нацепил тапки, открыл окно и вылез. Первый этаж, как-никак. Уже через минуту я затаился в зарослях кустарника посреди двора меж двух «хрущёвок». В одной руке сжимал газету, в другой – увеличительное стекло. Огляделся. А вокруг, как оказалось, происходили исключительно любопытные события.
Через двор покачиваясь, дрейфовал большой кусок фанеры. Кто-то что-то замышлял и причём, гораздо более масштабное, чем я. На гараже сидел Стёпка и тискал своего трансформера. Второй день пошёл. Скоро всю краску на нём сотрёт, уж настолько усердно лобызал. По двору, с каким-то листочком размеренными шагами ходила Оля. Девятилетняя Наташка, её младшая сестра и моя одногодка, каталась на велосипеде. Ей купили его неделю назад и она, кажется, не слезает теперь с него вообще никогда. Наверное, даже спит с ним. Всё вокруг объездила и всех бабушек передавила. С утра до вечера круги нарезает по двору.
Та-ак. Кажется, она меня заметила. Ох, как это нехорошо. Не хватало, чтобы нас вместе застукали.
Розовый бант на голове, как всегда висел набок. На коленках ссадины, вся в чем-то вымазанная. К раме на проволоку примотан плюшевый медведь. Такой же потрёпанный и чумазый.
– В школе виделись, – пробубнил я, и присев на корочки, начал наводить смертоносный луч на буквы в газете.
– А что ты собрался делать?
– Тебе какое дело. Иди в куклы играй.
– А давай я тебе помогу? – Не унималась она. – Или давай, лучше покатаемся по очереди на велосипеде?
– Чего пристала! Я говорю, отвяжись!
– Ну и дурак! – хмыкнула она и, развернув велосипед, покатила куда-то.
Вот и пусть катится. Вчера кое-как от неё отделался, а она опять лезет…
Играли мы, значит, в прятки. Народу было много. Я решил спрятаться в подъезде. Наташка меня выследила и загнала на пятый этаж. Деваться было не куда. Тупик. Догоняя, она немного запыхалась, но отдышавшись, медленно и верно начала ко мне приближаться.
– А-а, я тебя нашла! – угрожающе приговаривала она, перекрывая мне пути к отступлению.
– Да так не честно! – запаниковал я, вцепившись в перила. – Я вообще, уже не играю!
Она облизнулась. Сейчас меня будут подвергать ласке и причинять любовь.
– Не-а, – покачала она головой. – Позняк метаться…
Раскинув руки, она уверенно поднималась по ступенькам.
– Я буду кричать… – промямлил я.
Застигнутого врасплох и беззащитного, она поцеловала меня в щёчку и захлопала ресничками так, словно готовилась выйти на орбиту. Едва опомнившись от такого, я дёрнул её за косичку и рванул вниз по лестнице. Она же, вздыхая от счастья, повисла на перилах…
Вот и сегодня, опять лезет.
– Сама дура! – крикнул я ей вслед.
Возле медленно движущейся фанеры уже скакала Оля. Я спрятал увеличительное стекло в карман и двинулся туда, в гущу событий. Сидеть одному в кустах теперь было небезопасно. Можно нарваться на поцелуи.
– Рули в право, рули в лево! – то и дело, давала указания Оля.
Она не видела, как я подбежал к ним, поэтому всё ещё прыгала и размахивала руками, как дирижёр. Заметив меня, замерла. Фанера тоже остановилась.
– Ты где пропадаешь? – удивилась Оля. – Опять, поди, с Наташкой в подъезде целовались?
За фанерой послышался дружный смех.
– Ну-ка, закройтесь там! – я обиженно пнул фанеру. – Ничего мы не целовались… чего мелешь то.
Оля нахмурилась. Потом повернулась к фанере и закричала:
– Чего встали?! А ну, пошевеливайтесь! И ты помогай давай! – прикрикнула она уже на меня.
Я взялся за край фанеры. С моей стороны тащил Васька, который утверждал, что он сын цыганского барона и сильно разбирается в лошадях. Кто такому поверит?
– А куда тащим-то? – спросил я.
Васька, весь красный, посмотрел на меня.
– А ты вот лучше, у этой спроси, – и он кивнул в сторону Оли.
Мы стояли за гаражами и любовались «Штабом», построенным из всякого хлама, что смогли найти: ветки, фанерки, коробки и прочее. Крепился он на стенку одного из гаражей, а с другой стороны к дереву.
Как и было условлено, все собрались в штабе. Оля внимательно изучила присутствующих. Наташка села рядом со мной. Я отодвинулся. Она подвинулась. Я отодвинулся.
– Так, вы оба! – прикрикнула на нас Оля. – Ну-ка прекратите возню! Успеете ещё.
По штабу прокатился смешок. Я залился краской, а Наташка, словно альпинист, покоривший высокогорную вершину, довольно улыбнулась.
– В общем, так, – начала Оля. – На сегодняшней повестке дня один пункт.
Она развернула какой-то листок.
– А что такое повестка? – перебивая, пропищал шестилетний Витька.
– Угомонись там, – грозно проговорила Оля, потом продолжила. – Итак: что такое «секс», и почему нельзя говорить это слово.
Повисла тишина.
– А я, когда сказала слово… – начала говорить Наташка и с опаской осмотрелась, нет ли взрослых. – Слово «секс», мне мама по губам ударила.
Все понимающе загудели.
– Тихо! – успокоила всех Оля. – Мы все с этим сталкивались. Пора разобраться.
Все переглянулись, не зная, что предложить.
– Секс-кекс… – бубнил Витька. – Что тут не говори, всё равно влетит.
Все опять понимающе загудели.
Несмотря на свои одиннадцать лет, Оля, как оказалось, сама в этом сильно не разбиралась. Все молчали. Темнело. Васька включил фонарик и положил на стол.
– Я знаю… – загадочно сказал он. – Мне рассказали взрослые ребята.
– Это те, которые на стройке клей целыми днями нюхают? – с сомнением поинтересовалась Оля.
– Да. Они сказали, что это то, чем приходится заниматься после свадьбы.
Все задумались.
– Наверное… – начал Стёпка, – это очень непросто и ужасно, если взрослые не хотят нам об этом говорить. Ведь мы ещё маленькие, у нас вся жизнь впереди, и травмировать нас этим сексом они не хотят. Для нас же лучше.
– Это ещё не всё, – вздохнул Васька. – При этом они оговорились, что им можно заниматься до свадьбы…
Штаб возмущённо загудел.
– Нашёл, кого слушать! – усмехнулась Оля. – Ха! Они там, приятели твои, клея нанюхаются, а потом городят что попало. При таком раскладе, какому дураку нужен этот кекс до свадьбы. Это ж считай, вся жизнь коту под хвост! Погляди на этих взрослых. После свадьбы папы валяются на диванах, работу найти не могут, мамы с ними ругаются, разводятся… Страшно подумать, если ещё и до свадьбы так жить. Мало ли чего из этого выйдет. Ну уж нет.
Поразмышлять было о чём. Наташка развернула новый чупа-чупс. Васька выключил фонарик, – экономил энергию. Витка заныл, что хочет есть. Стёпка толкнул меня в плечо.
– Давай, твою газетку подожжём?
– Отставить! Чего раскисли! – услышал я голос Оли. – Васюган, врубай свет! Сейчас воду заряжать будем. По телевизору показывали, как правильно надо. Думаю, от неё потом даже фонарик работать будет.
Кто-то взял меня за руку.
– Я тут подумала… – услышал я голос Наташки в темноте. – После нашей свадьбы, с сексом разбирайся сам, а меня не впутывай.
– Так не честно!..
– Сейчас как поцелую!
– Договорились…
Метрострой
За моим окном домика в деревне всегда наметало огромный, как дирижабль, сугроб. И вот однажды глядя на эту бесполезную гору снега, я понял, что пора… пора строить метро.
Это летом куча развлечений: речка, руины старой разваленной совхозной фермы, походы в лес, футбол с пацанами, шалаши и прочее. Зимой же – ассортимент игр весьма скудный.
Ах, это особенное время! Когда за окном минус сорок три, занятие в школе отменили и, по такому случаю, детвору с улицы палкой не выгонишь: снежки, санки, лыжи, все жрут мороженое и страшно рады, что в школу не пошли. Маленькие сибиряки антиморозны.
В один такой замечательный морозный день решил я вырыть в несуразном сугробе красивые ТОННЕЛИ.
– Сына, ты куда? – спросила мама, когда я надел отцовский тулуп, ватные штаны и валенки.
– Метро строить.
– Какое ещё, нахер, метро?
– От станции «Дом» до станции «Сарай бабы Маши».
Мама посмотрела на меня со значением, а батька сказал:
– Метростроевец хуев. Нет, чтобы снег во дворе почистить, он МЕТРО рыть собрался.
На что мама справедливо заметила примерно следующее:
– Ты бы сам на диване не валялся, а пошёл бы и почистил… Лежишь целыми днями и нихуя не делаешь.
– Я думаю о нашем будущем.
– Ага, конечно. Иди делай свои квадратные сугробы!
– Борща хочу…
Батька всегда из неправильной формы сугроба делал аккуратные кубики и складывал рядом. Мама такое решительно не приветствовала и строго велела не делать во дворе снежный городок.
Они продолжили спорить, а я слинял.
Стоить заметить, что время с трёх часов дня и до пяти вечера я решительно не могу терпеть до сих пор. Это самое унылое время в сутках. И рыть тоннель в данном случае – сказочное развлечение.
На хуторе, где стоял наш дом, по соседству жили только две одинокие бабушки: Евдокия и Мария. Детей на холме кроме меня (толкового парня) и глупой сестры больше не было. Так что помогать некому.
Половину дня я ползал по сугробу на коленях, рыл, копал и утрамбовывал. Тоннель в итоге оказался прекрасен, как поле из васильков. Но я совершенно замёрз и решил дорыть его на следующий день, потому что морозы всё ещё неистовствовали, а занятия в школе вряд ли начнутся.
Лёжа вечером на диване с лицом академика наук, в лучших традициях безработного батьки, я почувствовал, что колени мои страшно разболелись. Мама сказала, что застудил.
Я вошкался в кровати от медленно нарастающей ноющей боли весь вечер. А уже ночью мои красные колени так опухли, что ноги практически не сгибались. Такое было ощущение, что в них залили жидкий свинец и он застыл. За ночь я всех заебал со своим нытьём, а к утру уже натурально помирал от страшной боли и выл на люстру.
Все страшно перепугались и решили немедленно депортировать меня в районную поликлинику. Скорую помощь вызвать – телефона нет. Да и когда она приедет в наше дремучее село, тоже вопрос любопытный. Зачем, в конце концов, заставлять врачей лезть три километра по сугробам, если кто-то, КОГДА БЛЯТЬ МЕТРО РЫЛ – ЗАСТУДИЛ СЕБЕ КОЛЕНИ, А ТЕПЕРЬ НОЕТ САМ ВИНОВАТ!
Автобус до райцентра отправляется в 7.30. Идти три километра по УЗКОЙ тропинке. Сперва вниз с холма и через застывшую реку, потом на другой холм, где с правой стороны нет снега, потому что горят торфяники, потом по деревне и на остановку, где тарахтит ПАЗик.
Шли мы очень долго, потому что я постоянно падал и плакал. Нести меня на руках не получалось, просто неудобно, а идти на костылях по узкой тропинке очень непросто – костыли тонут в сугробах, которые по пояс. Я страшно устал и хотел утопиться в реке, но она была засыпана снегом и вообще замёрзла.
Батька меня поддерживал и страшно переживал.
– Вот тебе и метро… – говорил он, пытаясь подбодрить. – Я, сынок, кстати, сам однажды принимал участие в строительстве метро Новосибирска. Мы тогда станцию «Площадь Ленина» строили, я плиты возил…
Дошли кое-как и сели в автобус. С учётом того, что ноги не сгибались, мне их чуть не переломали возмущённые пассажиры, расхаживая туда-сюда с сумками. Ехать полтора часа. В девять с лишним утра прибыли в райцентр и «метнулись» в поликлинику. С трудом взяли талон, просидели девяносто минут в коридоре, голодные и злые. Наконец, настала моя очередь.
– Что у вас? – спросил врач.
– Кхм… Да вот… метро строил, колени застудил… – развёл руками батька.
– Метро – это монументально! – усмехнулся врач. – Снимай штаны.
Я с трудом стянул толстые ватные штаны.
– Так-так… ну что, ничего страшного! – пощупал мои колени врач и скрылся в смежном кабинете. Вернулся он оттуда с тазиком и совершенно огромным шприцом, которым можно накачать колёса БеЛАЗа.
– Всё просто, – улыбнулся врач, – сейчас мы с помощью этого МИЛОГО шприца выкачаем из коленок вредную жидкость и выльем её в тазик. Хочешь конфетку?
Я бы съел килограмм «Рачков», лишь бы шприц меня вообще ни касался.
– Нет… – сглотнул я.
Больно, на удивление, не было совершенно, зато меня решительно позабавил «кисель», который выкачивали из моих коленей. Когда тазик наполнился и колени приняли нормальную форму, врач отложил шприц.
– Ну вот и всё! Скоро нога снова начнёт сгибаться. Но пару дней посиди дома у печки. И больше никакого метро!
Мы с батькой просидели целый день в райцентре в холодном автовокзале, потому что автобус обратно только в шесть вечера. Вернулись домой. Я снова кое-как добрался до дому. Мама вся испереживалась.
– Ну что? Что?..
– Нормально всё, – коротко сказал батька. – Поваляется пару дней на диване и можно в школу ходить. Там у него кисель какой-то настудился, но всё выкачали и сказали валить по холодку.
– Ну и замечательно! – обрадовалась мама.
Топилась печь, на плите жарилась картошка. Младшая сестра немедленно заиграла в новую игру, выкачивая из коленей своей куклы «кисель» с помощью шариковой ручки.
– У-у-у, Лапша, дура! – хмурилась сестра. – Метро строила и колени застудила… ГОЛОВОЙ ДУМАТЬ НАДА!
Мостовик-затейник
Однажды я начал ходить на сельские дискотеки. А это было особенное место. Потому что дискотеки на селе – весьма увлекательное занятие.
Всё начинается с того, что вечером пацаны садятся на свои ржавые «копейки» или «чарлики» и едут в соседнюю деревню на дискотеку. Отсутствие водительских прав и вообще каких-либо документов на транспортные средства – дело нормальное. Автомобиль в деревне, это как велосипед. Ну, не на тракторе же на дискотеку ехать? Нет, можно, конечно, и на тракторе, но завтра батьке в поле, мало ли. Да и телегу отцеплять…
Ехали надо сказать на своих машинах, как правило, самые пьяные и отважные. По приезду в соседнее село возникало несколько вариантов развития событий. Первый и самый популярный, это тот, когда при виде «приезжих» пацанов «местные» собирали целую бригаду и начинали:
– Вы ваще, кто такие?! Чё вам здесь надо?!
– Да ты сам, бля, кто такой?!
Слово за слово и перед клубом начинался дикий махач. Если местные победили, то они герои и вообще, можно по такому случаю срочно купить целую флягу браги и неделю всем селом беспробудно пить. Если же приезжие оказались просто невероятными ниндзя и вломили местным, то они дискотеку и танцевали.
На следующий день, как правило, местные с разбитыми рожами собирали всю деревню и ехали к приезжим в соседнее село, чтобы восстановить справедливость и проломить кому-нибудь череп арматурой для убедительности.
Это сейчас ребята зажигают на танцполе и красиво двигаются, а раньше нормальные пацаны сидели у клуба и литрами пили всё, что горит, помышляя о танце, только изрядно набравишись.
Стоит отметить, что быть местным и просто прийти даже в местный клуб тоже не так просто. Это днём мы соседи, учимся в одной школе, здрасьте-покрасьте, а вечерком можно выхватить по еблишку просто так. Деревенский клуб – это по умолчанию строго структурированная иерархия. Пришёл в первый раз на дискач – угости пацанов куревом, если попросят старшаки – сгоняй за самогонкой или брагой. Веди себя прилично. Не буянь. Девушек за всякое не хватай, будь мужиком и набей для приличия какому-нибудь лоху морду. Если всё исполнил – можешь в клуб ходить. Правда, есть вероятность, что лохом, которому будут бить морду, наверняка в первый день окажешься именно ты.
Так вот, если местные принимали приезжих, то это было до первого небольшого конфликта. Захотел ты, к примеру, потанцевать вон с той девушкой, потому что в вашем селе таких симпатичных отродясь не было.
Подошёл, приобнял, а тут ещё и песня заиграла «Сегодня в белом танце кружимся, наверно мы с тобой подружимся…». И ты такой хоп, уже танцуешь и шепчешь ей на ушко что-то романтическое типа:
– М-м, знатные валенки, детка. Сама катала?
Тем временем открывается дверь и на танцпол заваливается её парень. Пьяный и злой. Ладони у него размером с твой москвич, на котором ты приехал с друзьями.
Взгляд. Искра. Вспышка справа. Вспышка слева. Тебя немедленно выволакивают на улицу и дружно пинают. Потом находят твоих товарищей и дубасят их заранее заготовленным для таких праздников штакетником. Дискотека удалась.
Как вы уже поняли, в соседнею деревню на дискач ехали исключительно помахать могучими ручищами. Девушки в таких весёлых конкурсах участия не принимали. Они на танцы ходили. Пацаны же, получив заряд эмоций и пиздюлей, были собой довольны как с одной стороны, так и с другой. Целую неделю они мазали бошки зелёнкой, вставляли в помятые жигули новые стекла, делали уроки, а на следующие выходные снова отправлялись в соседнее село на дискотеку.
Когда я сам пришёл в сельский клуб в первый раз, у входа уже кого-то дружно запинывали. Я растолкал толпу и поинтересовался у виновника торжества, как у него дела:
– Я немного занят, потом… – ответил тот, получая в наглое рыло сапогом.
В клубе некоторые мне обрадовались, а некоторые осмотрели с презрением. Но как бы то ни было, я постепенно напился пьяным и сразу попёрся домой. По дороге не удержал равновесие и пизданулся в канаву. Немного полежав в грязной и холодной луже, решил, нахуя я пойду домой, если веселье в самом разгаре. Отряхнулся и вернулся в клуб.
А меня уже заждались.
– Пойдём, уебан. Я тебе морду набью. Бесишь, сука… – сказал сильно пьяный Константин.
Я не сильно понял, чем он был так раздосадован.
– Ну, пойдём, – ответил я равнодушно.
Мы пошли за клуб. Морды в этих местах я никогда не бил, только в библиотеку ходил за книжками, но всё бывает в первый раз.
Костя шёл впереди и что-то бубнил. Я смотрел тысячу фильмов с Джеки Чаном, поэтому умел драться чисто теоретически стулом или губкой для мытья посуды.
Пока я размышлял, Костя, совершенно неожиданно запнулся и упал в кучу угольного шлака, уткнувшись в него своей пьяной рожей и сладко затем захрапев. Да и хуй с тобой, немного постояв, подумал я и вернулся к остальным. Спустя минут двадцать Костя вернулся с расцарапанной рожей и сказал мне:
– Бля, братан, меня кто-то отпиздил за клубом…
– Да-а, вот же негодяи, – похлопал я его по плечу. – Но мы найдём их, обязательно найдём и отомстим.
На танцполе девушки перед зеркалом делали страстные движения, а самые опытные и авторитетные пацаны в углу клуба тестировали самогон, поджигая его. Когда же я наконец решил вернуться домой, понимая, что я уже совершенно проспиртован, мне перед клубом всё-таки вломили в пах с колена. Я согнулся пополам от боли и упал на землю.
– За что…
Меня немедленно перевернули на спину, чтобы ещё и в морду прописать. Но разглядев, передумали, воскликнув:
– А, Илюха, это ты! Звини, братан, обознались…
– Да ничего, – прохрипел я, игриво помахав с земли рукой. – Бывает.
Затем я еле как доволок своё бренное тело до моста, а он у нас понтонный. От берега до берега метров пятьдесят. Ходить по нему в обычное-то время – это как плыть через Берингов пролив на плоту из полторашек во время ледохода без вёсел и паруса, играя на баяне. Ладно, это я преувеличил. Нормально по нему ходить, если ходишь постоянно. Просто он плавучий и качается. А вот ходить в пьяном состоянии – опасно. Я лёг в прохладную траву и предался размышлениям.
…Было мне тогда лет 14. В одно чудесное летнее утро послала меня мама в деревню.
– Сынуля, просыпайся! – теребила она меня, когда ещё восьми утра не наступило.
Я уже был матёрым сельским пареньком: отличал прясло от штакетника, умел носить коромысло с вёдрами в гору с реки, и косить траву литовкой, укладывая её в ряд до самого моста. Я с трудом проснулся, потому что всю ночь жарил картоху «в мундирах» и читал «Тропик рака», где главные герои «жарят» друг друга.
– А?.. Шта?.. – поинтересовался я из своей заспанной рожи.
– Вставай, чё ты разлёгся! Поезжай в деревню, надо мешок картохи привезти. А то сожрал всё, червь книжный. Давай-давай, подъём!
Едва продрав глаза и сев на свою «Каму», я отправился в путь. Как обычно, спустился с холма, перевёл велосипед через мост, поднялся на другой холм и покатил в назначенное место. Утро намекало, что день будет ясным и жарким. Меня с радостью встретил дядя Коля.
– Здрасьте! – всё ещё сонно, сказал я. – Дядя Коля, мама сказала забрать у вас картоху.
– Ага, вон там мешок стоит, – кивнул дядя Коля и прищурил глаз. – А хочешь лимонаду?
По утрам я всегда пил чай, а тут не успел, мама буквально выпнула меня на задание. Утро жаркое, в горле пересохло. Сушняк.
– Угу, хочу, – кивнул я.
Кто ж откажется от халявного лимонада.
Дядя Коля налил мне полный гранёный стакан какой-то мутной жидкости.
– Держи.
Первую половину стакана я выпил, даже не почувствовав вкуса, настолько меня мучила жажда, а во допивая остатки, понял, что лимонад у дяди Коли совершенно мерзкий. Меня передёрнуло.
– Ещё? – спросил дядя Коля.
– Пожалуй, нет, спасибо.
– А я выпью. Бывай.
На велосипеде я катался хорошо и очень много, потому что ходить в деревню это слишком далеко, ездить куда проще. Ещё я много чего возил, особенно девок румяных. Поэтому мне не составило много труда поставить мешок с картошкой на задний багажник. Правой рукой его ловко придерживая, а левой управляя велосипедом, я поехал в сторону дома.
Проехав метров триста, я понял, что дорога совершенно начала кривить и предательски расплываться. Я жмурился и вертел головой, но становилось только хуже. Меня словно мутило, а мысли затуманились. Проезжая мимо знакомых домов и заборов, я совершенно отчуждённо на них глядел, не придавая увиденному никакого значения. Мысли мои остановились, а прямо напротив школы я пизданулся на асфальт.
– О-о-о… – пробубнил я, немного полежав. – Мая астановачка…
Еле как поднявшись на ноги, я с превеликим трудом сел на велосипед, снова поставил мешок на багажник и сказал ему строго:
– Давай без фокусов, Томми, иначе я тебя пристрелю…
Меня хватило метров на 15, а затем я снова отправился на рандеву с асфальтом. Я содрал руки, пыль набилась в раны, я щурил глаза и пытался сосредоточиться. Но в голове гудел состав с углём.
– Ах тыж, дядя Коля…
Ехать предстояло километр по деревне, но дорога прямая и ровная, это хорошо, а вот дальше река, холмы… Ладно, дальше разберёмся.
