Антон Дубинин

Поход семерых

Часть 1

Рыцарство со страхом и упреком

– А я знаю, – сказал глава. – Мученики. Я приговариваю вас к смерти. До свидания. Г.К. Честертон

Рано или поздно мы опять будем вместе.

И то, что было боль, станет как пламя,

И пламя сожжет мне сердце;

И я повторю: «Спасибо за эту радость!»

И я повторяю: «Спасибо за эту радость!» Б.Г. 

Глава 1

16 мая, четверг, 105 г. Реформации

Человек по имени Аллен Августин пришел домой в очень скверном расположении духа. Для этого у него вопреки обыкновению имелись веские причины. Во-первых, он только что провалил зачет по предмету со странным названием «психологическая антропология» и думал о рухнувших надеждах на стипендию, а стало быть, и на красно-золотую книгу, которую он давно хотел купить. Во-вторых, он ужасно хотел есть, а десять марок в кармане (деньги на оставшийся месяц, ха-ха) к разносолам не располагали. И наконец, в-третьих – и это было хуже всего, – Аллен думал, что, несмотря на юный возраст и прекрасную майскую погоду, он, кажется, сходит с ума.

На четвертый этаж Аллен всполз словно старик, останавливаясь на каждой лестничной площадке, и всадил ключ в дверь, как убийца всаживает в тело жертвы нож. Бросил рюкзак с книжками, показал недружелюбному отражению в коридорном зеркале кулак. Брат домой еще не приходил.

Зеркало отразило хрупкую невысокую фигурку в линялых джинсах, светлые, торчащие в разные стороны волосы. Аллену сравнялось восемнадцать лет, и был он поэт и раздолбай.

Он даже не был коренным столичным жителем – приехал два года назад в Магнаборг учиться в университете, приехал из Дольска – редкая дыра, пятьсот километров от столицы, тридцать тысяч жителей, считая «дезертира» Аллена и его маму, одинокую докторшу Елену Августину. Несколько лет назад, пока еще не умер отец Аллена, жителей, надо думать, было тридцать тысяч и один. Сейчас Аллен жил у «столичного» старшего брата, в его однокомнатной квартирке, на его зарплату медбрата в больнице и свою – весьма нерегулярную – стипендию. Потому что, как сказано выше, был он поэт и раздолбай, а у таких людей ничего регулярного быть не может.

Босиком Аллен прошлепал в кухню и открыл старый желтоватый холодильник. В дни безденежья братья частенько обсуждали, не сдать ли им этот агрегат в магазин антиквариата – останавливало только то, что он все еще работал. В холодных глубинах мученик науки обнаружил плавленый сырок «Новость» в серебряной обертке, ждавший своего часа не первую неделю, и пакет проросшей картошки. С тяжким вздохом – голод не тетка, не дядька и не какой другой родственник – Аллен высыпал картошку в кастрюлю, залил водой и прямо так, не моя, грохнул на плиту. Сам он пошел в залитую майским солнцем очень чистую – Робертова работа, тот был большой ревнитель чистоты – комнату, где на стене висели шлемы и мечи, упал на ковер с раскрытой тетрадкой в руке и решил с горя написать какое-нибудь великое стихотворение.

После получасовых бесплодных мучений, во время которых Аллен в раздумье рисовал в тетради чаши с восходящим солнцем и непропорциональных человечков с мечами, похожих на символы плодородия, в замке скрипнул ключ. Это пришел с ночной смены Роберт, напевающий, нагруженный сумкой с хлебом и, как всегда, несущий с собою ощущение радостного покоя и порядка.

– Привет, братик. Я хлеба купил. Ты пишешь? А еда у нас есть? Я здорово голодный.

Конец фразы долетел уже с кухни, где Роберт, насвистывая, чем-то звенел – похоже, крышкой от картофельной кастрюли.

– Нет у нас в доме еды! – мрачно оповестил его Аллен, зачеркивая очередного уродца в тетради. – Я пригласил десять детективов с ищейками, но и они ее не обнаружили… И вообще день сегодня просто отвратительный.

– Да ладно, хороший день. А почему ж ты картошку не почистил? И еще вот сырок в холодильнике, отличную запеканку можно сделать. А ты – «нет еды», понимаешь ли…

– Ну да, сырок, – горестно отозвался младший брат. – Нужно его переименовать, он «Новостью» мог называться недели две назад, если не год…

Роберт уже чем-то вовсю звенел на кухне, не обращая на брюзжание брата никакого внимания. Похоже, он чистил сварившуюся картошку, под шум воды напевая какую-то белиберду:

Иоанн-Креститель взошел на гору,

А толпа за ним, приоткрывши рты…

Он сказал: «О, я бы пошел в ваш город,

Но он слишком маленький с высоты…

Хэй-хо, о, я бы пошел в ваш город,

Но только я с детства боюсь тесноты…»

– или темноты? – ладно, не важно —

«Хэй-хо, я с детства боюсь тесноты…»

Вот он Роберт, точнее, Роберт Рой. В прямом смысле слова они с Алленом братьями не были – скорее тем, что называется «кузены»: их матери приходились друг другу сводными сестрами. Роберта жизнь немало побила: его родители – оба сразу – погибли пять лет назад в какой-то катастрофе и Аллен точно не знал, в какой: об этом у них как-то не принято было спрашивать. Потому Роберту и пришлось бросить университет, теперь ставший alma mater для Аллена, и приниматься за работу – и мест работы за эти годы он сменил немало. Прошлым летом Роберту исполнилось двадцать пять, и был он рыцарь – причем не только по призванию сердца, но и по документам: два года назад сдал нормы на рыцарское звание (по специализациям «конный бой» и «владение мечом») и входил теперь в качестве младшего мастера в орден «Белое копье», а в личном листе его после имени стояло звание «сэр». Удовольствие от роскошной приписки в паспорте, правда, стоило некоторых денег – зарплата младшего медработника, для простого смертного вполне достаточная (даже для смертного, отягощенного безденежным младшим братом), по большей части уходила на орденские взносы, а также на тренировочный зал, верховую езду и все такое прочее… Плюс смутная перспектива, что в случае войны или стихийного бедствия военнообязанный, как всякий рыцарь, Роберт немедленно будет призван всех спасать. В качестве санитара – в соответствии с образованием или же инструктора гражданской обороны – это уже в соответствии с орденской спецификой. Но пока войн не случалось, из стихийных бедствий оставались только экзамены по социальной антропологии, и денег почти что хватало… А приятно все-таки, чума побери, иметь брата-рыцаря! В древние века такое сомнительное родство вряд ли помогло бы Аллену что-нибудь унаследовать, но и сейчас наследовать, кроме меча да антикварного холодильника, было особо нечего, а более близких родственников – тем более братьев – ни у одного из них не имелось. Зато имелась любовь, которая очень легко и просто укладывалась именно в слово «брат». И еще – история про то, как под большим деревом, в Алленов день рождения… Но об этом потом, если сложится.

Просто Роберт был лучше всех – по стойкому убеждению Аллена. Честный, благородный, отважный, сильный (хотя и принадлежал к тому типу людей, чья сила в глаза не бросается – ничего общего с горой мускулов с рекламного плаката). С ним было хорошо и спокойно, он всегда знал, что делать, чтобы все шло как надо – в походе, на работе, дома, на тренировке ордена. Хотя, на первый взгляд, Роберт казался настолько обыкновенным, что им можно было бы проиллюстрировать словарную статью «человек». Невысокий, но и не низкий, с русыми волосами, скорее светлыми, чем темными, не длинными и не короткими – по мочки ушей. Еще у Роберта были жесткие усы и светло-светло-серые глаза и чуть-чуть квадратные на концах пальцы с мозолями от меча. Пел он хорошо – не профессионально, а просто очень приятно, а вот в стихах не смыслил вообще ни-че-го. И сей отвратительный недостаток здорово мешал его любить. Вот, например, эта песня… Зачем бы человеку петь такую чушь? Затем, что у нее хорошая мелодия , Господи Боже мой…

– Роберт! Дорогой! Не пой, пожалуйста, этот ужас! Это ж… просто издевательство!..

– Да? А мне понравилось, особенно мелодия в припеве… Ну хорошо, могу и другое что-нибудь. Сейчас запеканка будет.

Скажи мне, что вынуждает тебя заниматься жизнью?

Скажи мне, что побуждает тебя заниматься жизнью?

Если это просто привычка, оттого, что так уж сложилось —

То это ведь не причина для смелого человека…

Но может быть, у тебя есть какая-нибудь другая,

Но может быть, у тебя есть какая-нибудь надежда…

– Роберт! А это что?

– Группа «Паранойя». Нравится?

– Конечно же, нет. Пошлость какая… Правильно эта группа называется.

Как Роберт обладал патологической глухотой к стихам, так Аллену в детстве целое семейство медведей наступило на часть уха, ответственную за музыкальный слух. Увы, никто не совершенен.

– Раньше они назывались «Крестоносцы», братик, так что не огорчайся. Хватит брюзжать, иди запеканку есть. Кстати, как твой зачет?

«Ну вот, я так и знал, началось», – обреченно подумал Аллен и поплелся на кухню, заправляя короткие светлые прядки за уши. Он все никак не мог привыкнуть, что сделать «хвостик» на затылке теперь невозможно. Раньше волосы достигали середины спины, и Аллен ими очень гордился, но не так давно случилась неприятность, из-за которой пришлось постричься…

За столом младший брат потянулся и снял с плеча старшего длинный белый волос.

– С Ларой встречался? – показывая улику, спросил он.

Лара была дама его брата, на следы ее присутствия (шпильки на ковре или вот этот волос) Аллен периодически натыкался, но саму ее так до сих пор и не видел – при том что с Робертом она общалась уже года полтора. Что-то у них там не ладилось, никак они не могли расстаться или пожениться, брат иногда возвращался вечером пришибленный и непривычно тихий, ничего не хотел рассказывать, и Аллен остервенело махал тренировочным мечом в прихожей (вечерняя зарядка) и думал, что если эта женщина что-нибудь плохое Роберту сделает, как-нибудь его обманет – он тогда ее, он тогда… Эту подлую изменницу…

Но бывало и иначе – Роберт радостно брился в ванной, крича оттуда, что скоро всех ждет большой, очень хороший сюрприз, что у них в доме явно не хватает хозяйки. «Ты так не думаешь, а, братик? Женская рука, тюлевые занавески в кухне и суп вместо пельменей?» И Аллен покладисто соглашался, искренне радуясь за брата, и только маленький темный человечек у него в голове грыз губы от обиды, что кто-то претендует на его, Аллена, собственность, на его личного Роберта, какая-то незнакомая девица, которой нельзя доверять…

Еще иногда Аллен с Ларой говорил по телефону: «Да, Роберт дома» или «Позвоните попозже, вечером». Кажется, все дело было в том, что она Роберта любила, но считала необязательным, несостоявшимся и необеспеченным и не-еще-каким-нибудь; наверное, у нее имелись к тому причины. Короче, чтобы разозлить Роберта, достаточно было у него просто спросить, скоро ли он женится, и из всех близких только Алленова провинциальная матушка все еще осведомлялась порой по телефону, не женился ли Роберт.

– Ты с Ларой виделся, да? Как у нее дела?

– Нормально. Лучше скажи, ты когда будешь зачет пересдавать?

– Ох, завтра. Запеканка очень хорошая, кто бы мог подумать, что это прогнившая «Новость»…

Младший брат по примеру старшего тоже попробовал сменить тему на нейтральную. Но ему это не удалось.

– Завтра? Тогда не ходи сегодня на тренировку, сиди готовься.

– Как?! – горестно возопил Аллен, подскочив от возмущения. – Это же просто арест! Я не согласен, я весь день мечтал – вот вечером помашу мечом! Я же не сдал не потому, что ничего не знал… Просто профессор был завистник!

– Чему же это он завидовал? – спокойно осведомился Роберт, складывая в раковину грязные тарелки. – Твоему таланту болтать без умолку или манере опаздывать на его занятия?

– Моим другим талантам! Или моему острому уму! Не знаю уж! Ну, Роберт, я сегодня весь день в депрессии, если я не потренируюсь, я просто с ума сойду. – И это было уже чистой правдой. Только тяжесть меча в руке, ощущение себя стоящим в кругу рыцарей , только пот… только друзья могли разогнать эти черные тучи, которые собирались и клубились у Аллена в голове.

– Нет, братик. – Роберт уже помыл посуду и теперь стоял в дверях с полотенцем в руках. – Ты сам знаешь, что так будет лучше. Выпей кофе, позанимайся – а потом я вернусь и вечерком тебя потренирую один на один.

Аллен схватил свой тренировочный меч, стоявший в углу, и сделал несколько кругов по комнате, как тигр по тесной клетке.

– Это ты завистник! Взирая на мои успехи, хочешь устранить восходящую звезду фехтования со своей дороги! Я как несчастный сэр Гарет, которого мать чуть ли не к кровати привязывала, только бы он не стал рыцарем! Не будь как Моргауза, это… неблагородно и даже низко!

Пожалуй, Роберт все же не был подобен ревнивой королеве Моргаузе, матери сэра Гарета. Собственно говоря, это он и привел своего брата прошлой весной в орден, попросил за него мастера. Аллен остался в ордене как один из младших, из тех, кто не носил еще рыцарского звания: особыми успехами он не блистал, но его любили за восторженность и за стихи, которыми он усердно потчевал товарищей по оружию. Он нравился даже мастеру ордена – грозному чернобородому Эйхарту Юлию сорока с лишним лет; вообще Аллен принадлежал к счастливому типу людей, которых другие любят, хотя и считают раздолбаями (чаще всего не без оснований…). Правда, Аллен Эйхарта все равно боялся, что не мешало ему придумывать изумительные истории про Круглый Стол и братьев-рыцарей (в этих историях сам он, конечно же, носил рыцарское звание) или испытывать сравнимое лишь со стихами упоение перед началом тренировки, когда все салютовали друг другу тяжелыми учебными мечами. Роберт, самый молодой из трех младших мастеров, привел брата в орден сразу после очень неприятной истории, приключившейся с Алленом в один весенний вечер.

Привыкший к тихому Дольску Аллен возвращался от друга, и недалеко от дома к нему пристали две подвыпившие личности в спортивных куртках. Наверное, при свете дня они бы им ни за что не заинтересовались, но в сумерках приняли маленького и худого Аллена за девушку и захотели познакомиться, на что их подвигли его замечательные длинные волосы, блестящие под фонарем. Все могло бы кончиться вполне невинно, если бы Аллен не любил так сильно книги про рыцарей. Слово «негодяй» и пощечина были ровно тем, что нельзя делать в подобной ситуации; после этого Аллена стали бить. Били его вполне умело, и он испытал на себе затягивание в некий черный круг кошмарного сна, из чьей катящейся наплывами неимоверной реальности почему-то никак не удается вырваться. Вечерние пешеходы столицы, привычные ко всему, деловито шли по домам, отворачиваясь от темного дворика, из которого доносились то придушенные, то булькающие крики; потом (через сто лет, через новые вязкие три круга ада, Господи, Господи, меня же убивают, помогите, Господи, они же меня убьют сейчас ) раздался свисток полицейского – и Аллена, который почему-то в своем черном закруглившемся мире сейчас звался Анфортас и был Увечным Королем, поволокли добивать подальше от полиции в ближайший подъезд. Там он вдруг обрел на миг объективную реальность, понял, что это ЕГО СОБСТВЕННЫЙ подъезд, и с редкой находчивостью заорал во весь голос. С четвертого этажа на вопль прибежал Роберт с тренировочным мечом, и все кончилось хорошо – за исключением того, что Аллену казалось, будто ему переломали все кости, а Роберт ночью спускался вниз с ведром и тряпкой, чтобы вымыть с лестницы кровь. Все зубы и кости, включая распухшие отдавленные пальцы, у Аллена оказались, как ни странно, целы, основные потери – вывихнутая челюсть да с корнем вырванный клок волос. Ну и лицо, конечно же, лицо – пару недель после этого бедняга походил на некое кинематографическое чудовище. Потом Аллен по совету брата начал новую жизнь – отрезал волосы (вырванная в драке прядка до сих пор не отросла до пристойной длины и слегка топорщилась над лбом короткой метелкой) и отправился постигать боевое искусство в тренировочный зал ордена «Белое копье». С первой же стипендии купили кожаный шлем и наручи, тренировочный меч приобрели у Робертова друга – тяжелый, как кусок рельса, весь в рубленых отметинах прежних боев…

– Иди ты к Темным со своей подготовкой! Я, в конце концов, совершеннолетний и могу сам разобраться, что мне делать! – Аллен махнул мечом, задев какую-то книжку на краю стола. Книжка шлепнулась с жирным звуком, раскрывшись по дороге; из нее выпала фотография Лары – совсем белые распущенные волосы, белый плащ, ослепительная журнальная улыбка. Аллен и рад был бы остановиться, да уже не мог: его несла на гребне волны некая неуправляемая стихия. – Будь добр, разберись лучше с собственной дурацкой жизнью, там, кажется, тоже не все в порядке, а, сэр Роберт Самый Правильный? Разберись наконец со своей дурацкой Ларой, сколько лет тебя будет водить за нос твоя бесстыжая сверхкрасавица, сэр Роберт Никак-не-Женатый?!

Роберт одним прыжком преодолел расстояние от двери до бушующего брата, крепко обхватил его руками и повалил на ковер.

– Хватит. Замолчи немедленно, трепло, – или я тебя… убью сейчас, пророк несчастный! Представляешь, ты будешь убит своим братом, прямо как Балин и Балан, вот ужас-то…

Аллен, прижатый к ковру, внезапно стал очень бледным. Он так уставился на брата, будто увидел привидение, и Роберту показалось, что он, как это ни дико, сейчас расплачется. Рыцарь рывком поднял его и прижал к груди:

– Да ты что, Аллен? Что у тебя с нервами? Я тебя ушиб, что ли? Я старался мягко…

И тогда Аллен, мотая головой и не поднимая на брата глаз, к стыду своему, и впрямь разревелся впервые со дня той давней драки. Шмыгая носом, он поведал брату, что вовсе не ушибся, просто сходит с ума из-за снов, которые ему вот уже неделю снятся каждую ночь, а сегодня был совсем особенный – даже не сон совсем, а, наверное, видение. Потому он и не сдал дурацкий зачет, и наорал на Роберта тоже поэтому, «Извини, пожалуйста, я дурак и негодяй – но зато теперь я тебе все расскажу, и ты мне скажешь, что с этим делать, потому что я сам уже не понимаю ничего…»

– Мне снился… то есть снится каждую ночь один Артуровский рыцарь. Еще он себя называл рыцарем Грааля. Он очень славный – не в том смысле, что прославленный, а в том, что хороший. Он совсем молодой, с длинными светлыми волосами, а одежды у него белые и красные или иногда просто кожаная рубашка – не латы какие-нибудь… Зовут его как меня.

– Аллен? Халлен? Это, наверное, тебя сам Хальен-Завоеватель навестил, – ободряюще улыбнулся Роберт.

– Да нет же, не перебивай меня, пожалуйста! Никаких завоевателей, он вообще не вайкинг, а рыцарь. Рыцарь короля Артура! Кроме того, его зовут точно как меня, на «А», без придыхания. Сэр Аллен, вот как его зовут. Он рассказывал мне про себя… всякие вещи. Один раз мы были в его замке, он серый такой, за ним – луг и старица речки, от нее отведен канал в ров, я хорошо запомнил, а на другом берегу – лес и холмы… Там все в холмах и в вереске, очень красиво. Видишь, я тебе рассказываю, как будто я там был совсем недавно – это примерно так и есть, вовсе не как во сне! Он мне все показывал, смеялся со мной, мы лазали по его замку, по подвалу, во внутреннем дворике, а потом поднялись на высокую башню, там было окно без стекла и ставен, и за ним в небе носились птицы. Я еще спросил, не ласточки ли это, и он сказал – да, ласточки, у них тут под крышей столько гнезд… впрочем, это не важно, это я тебе потом расскажу. Дело в том, что он мне очень понравился, этот сэр Аллен. Он, уходя, всякий раз прощался – говорил: «До встречи» или «До завтра», «Я, – говорил, – приду вновь»… И приходил. С прошлого четверга, Роберт. Каждую ночь. Но сегодня… Сегодня был совсем странный сон. Я понимал, что я сплю, но как будто не мог двинуться; не знаю, как объяснить. С одной стороны, я лежал на кровати у себя дома, с закрытыми глазами, а на диване спал ты, и если б я захотел – я бы открыл глаза и тебя разбудил, но при этом я будто бы и не мог двинуться; и видел зрением сна… Роберт, ты хоть примерно понимаешь, о чем я?.. видел какую-то другую реальность, не менее настоящую, только тонкую. Наверное, так людям бывают видения. Вот помнишь, как про Ланселота сказано, что он спит и при этом видит и рыцаря, и Чашу, но не может ничего поделать, так как спит ненастоящим сном… И ко мне опять пришел сэр Аллен, но на этот раз он стоял не на земле или траве – а так, в какой-то серебристой пустоте. И одежда на нем была странная, без пояса и не сшитая по бокам, такие длинные алые полотнища до колен, а на груди – его герб. Я тебе говорил про его герб? Это такие три серебряные полосы наискось в алом поле, в геральдике называются «перевязь декстер». Вот он стоит напротив меня в пустоте, смотрит грустно – или просто серьезно, в прежние-то разы он все время улыбался – и говорит:

«Сегодня, друг, я пришел как вестник. Слушай весть, запомни и неси далее – тем, кто ее услышит».

«Что это за весть?»

«Весть Грааля. Ибо ныне приходит срок, и Святой Грааль вновь возвращается на землю. Те рыцари новых дней, что, подобно прежним, достигнут Чаши, принесут великое благо и великую надежду миру, как то было в Дни Древние».

«Кто же это будет?»

«Рыцари Грааля».

«Что же нужно делать?»

«Выйти в путь, очистив свое сердце и подготовив душу к испытаниям».

«Неужели это правда?» – спросил я, потому что сердце мое разрывалось… от страха, даже нет, не страха, а… благоговения и… от радости и счастья и от тревоги, что мне… как будто дают нести что-то хрупкое, ужасно ценное, а я такой неловкий, что боюсь эту шутку разбить. Разница только в том, что никакая это не штука, а как будто меня самого сейчас сделают этой штукой и надобно самому не разбиться. А сэр Аллен отвел в сторону свою красную одежду левой рукой, и там…

«Говоря о самом священном и самом истинном, нельзя лгать. Говоря о Сердце Мира, можно клясться только кровью своего сердца».

На нем оказалась белая нижняя рубашка, и там в груди была огромная красная рана, и порванное полотно заливала возле сердца свежая кровь. И сквозь рану, сквозь рваную плоть белело переломленное ребро, а за ним, Роберт, я увидел его сердце. Оно билось там, в кровавой ране, и я словно почувствовал его боль, а рыцарь вложил пальцы в рану, прямо на сердце, и сказал: «Клянусь, что весть моя истинна». И перекрестился. Но я уже не мог ни о чем думать, кроме его сердца, обнаженного сердца, и о том, как он еще живет с такой раной, – и я вскрикнул во весь голос, а может, и шепотом вскрикнул, спрашивая, как это случилось с ним. И он вновь прикрыл свою рану одеждой, и лицо у него было такое спокойное-спокойное, ни тени страдания, только чуть затуманилось от какой-то мысли или воспоминания. Он ответил: «Это сделал мне мой брат, но не думай о том – он сделал благо, и с нами обоими все кончилось благом. Думай теперь не о ранах прошлого или будущего, но о святыне, рыцарем коей станешь вместе с другими».

«Где же… мы будем искать ее?» – спросил я тогда, и сэр Аллен поднял брови, как будто я спросил что-то ужасно глупое, что и так понятно, и сказал:

«В Доме Иосифа, где только она и может быть».

А потом он как-то странно вгляделся в меня и сказал тревожно:

«Довольно с тебя, проснись».

И я вздрогнул и сразу открыл глаза, а в следующий миг завопил будильник. А теперь, когда ты сказал, что убьешь меня, – я так ясно вспомнил, как будто снова услышал: «Это сделал мне мой брат…» Роберт, сэра Аллена убил его брат, ударил прямо в сердце. Я не знаю, как это случилось, но было именно так, и сэр Аллен говорил, что вовсе не обижен, что теперь это не важно. Ох, Роберт, скажи только – что ты об этом думаешь?

* * *

Роберт помолчал, задумчиво потер жесткую щеточку усов.

– А сам ты теперь, по пробуждении, что думаешь?

– Ничего не думаю. У меня в голове все время прокручивается разговор – во сне мне казалось, что сэр… рыцарь говорит очень ясно и прямо, в буквальном смысле, а не какими-нибудь аллегориями. Значит, в мир вернулся Святой Грааль, так получается? Может такое быть? Грааль короля Артура… и Иосифа Аримафейского?

– Ну что я могу сказать… – Роберт пересел с ковра на диван и стряхнул пыль со штанов. – Во-первых, братик, ты поэт, то есть натура впечатлительная. Во-вторых, последнее время ты много думал о Граале… и всех сопутствующих вещах. (Аллен на полу отчаянно помотал головой.) Не спорь, я же знаю – у тебя из последних стихов половина о Камелоте, о Граале и так далее. Естественно, твои мысли и постоянное внимание отражаются в снах («Это был не сон!» – протестующе вставил Аллен, продолжая мотать головой) или, если хочешь, в видениях. Ты зря расстраиваешься – это же вроде мистического опыта, можно теперь написать что-нибудь про рыцаря с раной в сердце или о Сердце Мира. Я думаю, у истинных поэтов иногда бывают такие… прорывы в иную реальность.

– Какую еще реальность! – вскричал его брат. – К Темным такие твои выражения! Ты что, хочешь сказать, что Аллен… что этот рыцарь мне лгал? Он же поклялся!

– Братик, – снова сползая с дивана на пол и обнимая его за плечи, мягко сказал Роберт, – ты зря говоришь о рыцаре как о реальном человеке. Рыцарь, может, и существует, но никак не вне тебя, твоего сознания. Это ни его, ни тебя не унижает – нет, конечно! Может быть, он в некотором роде твое отражение, ты сам из мира своего сознания, откуда берутся все твои рыцарские истории, – поэтому у вас и одно имя… Просто некоторые вещи нельзя понимать буквально. Как заповедь: «не пожелай раба ближнего твоего, ни осла его, ни вола», ни чего там еще? Речь не об ослах ведь идет, просто тебе аллегорически, на языке того времени говорят: «не завидуй», согласен? Вот и Грааль – своего рода символ… духовного совершенства. Искать Грааль значит возвышать и очищать душу, именно к этому призывали средневековые авторы! Вовсе незачем собирать рюкзак и идти в поход; я, например, всю жизнь ищу Святой Грааль – вот здесь. – Роберт коснулся раскрытой ладонью своей груди там, где билось сердце.

От этого жеста Аллен дернулся, как от удара. Ему почему-то было очень больно – и от каждого спокойного и доброго слова брата делалось еще больнее. Да ты, приятель, сходишь с ума , хихикнул у него в голове какой-то маленький голосок, потом ясно представилось лицо сэра рыцаря Грааля – спокойное, совсем молодое, темные, как у Аллена, опущенные глаза… «Твое отражение, ты сам из мира твоего сознания». Эта идея почему-то оскорбляла – куда сильнее, чем предположение об аллегоричности Святой Чаши, бывшей для Аллена после ночного видения и всех прочитанных книг столь же реальной, сколь, например, холодильник или диван, – но не в пример более священной. Ну уж нет! С таким же успехом Аллен перепутал бы себя с Робертом, или с мастером Эйхартом, или с любым другим человеком на земле. Внезапно памяти его коснулась еще одна фраза, сказанная тихим голосом, – и он невпопад, перебивая Роберта, брякнул:

– Я еще спросил его, видел ли он сам Святой Грааль, если называет себя его рыцарем. А он ответил: «Нет, я пал на пути к нему – но рыцарем Грааля зовется не только достигший святыни, но любой верно служивший Господу на пути к ней, чем бы его поход ни увенчался…» Как-то так он сказал. И еще – что-то о том, что зато его брат достиг Грааля, а значит, немножко и он сам… Я про это не понял.

– Здесь что-то не вяжется: смотри, твой тезка сам себе противоречит. То брат его убил, то – достиг Грааля, а запятнанный кровью, тем более родной, этого сделать не может, тебе ли не знать…

Аллен не нашел что ответить. Ему внезапно стало все равно. Роберт еще что-то говорил, но его словно отделила от брата стеклянная стена. Аллену было муторно и слегка стыдно, как будто он сделал непристойный жест человеку в спину, а его за этим застали. Голос того, другого Аллена настойчивой нотой звучал в сознании – и он вдруг понял с отвратительной ясностью, что только что провалил очень важный экзамен, куда важнее психологической антропологии.

– Прости, – тихо сказал он, не зная точно, к кому обращается. Должно быть, к Святому Граалю, служение которому почему-то теперь было его служением.

– Да ты о чем? За что? Все в порядке, – отозвался Роберт с такой добротой и пониманием, что Аллен опять чуть не разревелся от стыда за себя – и за брата. – Лучше собирайся, пора уже на тренировку. Я вижу, что тебе правда нужно позаниматься. – Роберт встал. – Сдашь ты как-нибудь свою ерунду, я в тебя верю, – а против мозгового застоя лучше разминки с мечом человечество еще ничего не придумало. Давайте, давайте, сэр Гарет, вставайте с пола – вас ждут великие подвиги! Сын кобылы вас, конечно, подло предал – а вот меч… гм… вашего отца подвести не должен!

Аллен поднял с ковра «меч своего отца», купленный Робертом по знакомству за двадцать марок, и понял, что руки у него дрожат.

Глава 2

Тот же день

Он вошел в дом, тупо постоял на пороге.

Вечернее солнце наискось заливало двор лучами, а в комнате было почти темно.

Какой ужасный позор.

– Позор, позор, – повторил Аллен вслух, удивляясь звучанию этого вновь открытого слова.

Раньше он думал, что знает его значение – отец говорил нарочито низким голосом, растягивая слова: «Позо-о-ор, Аллен! Просто позо-о-ор!» – когда сыну случалось напрудить в штанишки в солидном возрасте лет четырех. Позорно было, с точки зрения мамы, плохо учиться. Позорно было, с точки зрения дворовых законов чести, бояться собак и полицейских, или увиливать от драки «один на один», или не решаться вечером войти в темный подъезд «дома с привидениями». Позорно было – для мальчика – носить дома длинный мамин («девчоночий») халат, и Аллен отпирался как мог от этого одеяния и закутанный в полотенце сидел после ванной за чашкой вечернего чая. Потом родились новые значения слова «позор» – смотреть непристойные журналы, распускать сопли, получив по пальцам на тренировке, нечестно вести бой, нарушать обещания, в конце концов. Но подлинное значение этого слова открылось Аллену Августину только сегодня – пытаться сделать, что обещал, и не смочь, и остаться с этим навсегда. Говорить правду – а в ответ получить жалость. Аллен был настолько захвачен новым открывшимся ему ощущением, что с трудом соотносил себя с происходящим.

Этот парень (я ) стоял в кругу ордена, в самой его середине. Он (я, это был я! ) сам подошел к мастеру и попросил собрать круг вместо тренировки, сказал, что хочет говорить, что у него дело жизненной важности. Ему показалось, что вот эти люди вокруг и есть новое рыцарство, другого-то нет, и если не им – то кому же еще говорить, кто еще поймет, о чем тут речь, и так далее – этот парень, ха-ха, посмотрите все на него, возомнил себя пророками Исаией и Иеремией и всеми четырьмя евангелистами, вместе взятыми. Горе тебе, Иерусалим, и все такое. Горе, матерь моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею (откуда это? Не важно…). Потом он, запинаясь, что-то такое говорил, стоя в центре круга, этот пророк в джинсах с заплаткой на заднице, с обкусанными ногтями (я ), – о Святом Граале, люди добрые, правда, это здорово? Какой у него был мерзкий тоненький голос, у этой сивиллы мужеска роду, метр семьдесят с кепкой, и как он краснел и бледнел, будто невеста перед первой брачной ночью, а как уморительно подбирал слова! О сэр Аллен, благородный рыцарь, вы нашли не того человека. Этот парень вас предал, к сожалению, он все завалил, все, что вы ему (мне ) поручили, – он очень хорошо все заваливает, если кто не знал. Он порол чушь и был выпорот – какой каламбур, порол и был выпорот, но они славные ребята, добрые рыцари, они пожалели его, они сказали: иди отдохни, Аллен, если уж не можешь заниматься, иди домой и отдохни, наш поэт, ты такой впечатлительный, у тебя нервный срыв, тебе снятся аллегорические сны, молодец, умница, ступай теперь спать… Да, добрый сэр, именно позор, да, я тоже так считаю, именно это слово. Сам мастер Эйхарт сказал: а теперь давайте заниматься (хватит терять время – вот что он имел в виду) – вперед, мечи в руки, на разминку становись, хорошая тренировка – в своем роде тоже способ искать этот самый Грааль, да, духовно расти – вот что нам надобно, а тренировка – это отличный способ… Да, я согласен, парень просто кретин, добрый сэр. Он все испортил, он обо всем налгал, и это был я, вот в чем ужас-то. Вот в чем ужас.

– А в общем-то, – сказал Аллен, грозя пальцем невидимому оппоненту, – вы сами тоже хороши. Мог бы и помочь, дать какие-то силы, что ли. Если уж нашел не того человека – приснился бы Роберту или еще кому-нибудь… достойному, но раз уж так, ты… должен был мне помочь. Это же были мои друзья. А теперь… как я стану в глаза им смотреть? Об этом ты не подумал, Благовещение ты хреново?!

Он ударил кулаком по столу и больно ушиб руку. Скривившись и потирая запястье, сел на диван и замер в оцепенении. Он уже точно не знал, верит ли сам в Святой Грааль, в юношу с пробитой грудью и таким спокойным, неземным лицом, в себя самого, в конце концов. Беда была в том, что он и в слова Роберта не верил, как не верил в пользу общего образования, в сон для успокоения нервов и в духовное совершенствование. Ему, кажется, было это все безразлично, как человеку с острым приступом аппендицита безразлична судьба горских беженцев и мистическое богословие ранних христиан.

Большая зеленая муха – и откуда только взялась в середине мая? – приковала к себе взгляд Аллена. Она билась о стекло, тяжко шмякаясь противным толстым телом и жужжа. Аллен ненавидел мух, но убить ее не мог из отвращения – чересчур большая и мягкая. Он раскрыл окно, муха вырвалась на свободу и, едва не задев Аллена по лицу, исчезла в предзакатном небе. Аллен посмотрел вниз, на зеленеющий дворик, на пустую лавочку в тени сирени, на полоску серого асфальта под окном.

«Ты все испортил, парень. Что ты теперь намерен делать? Скажи мне, что побуждает тебя заниматься жизнью?» Стоп, это какая-то песня. Да, ее пел брат до того, как все перевернулось… «до того, как ты был опозорен, парень. Да что там ты – до того, как само название Грааля (теперь само это слово почему-то причиняло сильную боль, и Аллен поспешно заменил его на другое в своем сознании)… название этой реликвии было опозорено. Скажи мне, что вынуждает тебя заниматься жизнью? Может быть, просто трусость вниз посмотреть из окошка (там было иначе, но не важно), но это ведь не причина для смелого человека… для… смелого… не причина…» (Смотри, какой твердый асфальт. Ты хотел научиться летать, ведь правда — это порою снится, шагнуть с подоконника так просто, ты же знал это в детстве… ты поэт, ты очень сложная натура, но они не поняли тебя… тебя они не поняли, и ты так одинок, одинок и опозорен, только я, твой друг Твердый Асфальт, говорю с тобой, и они раскаются, все поверят тебе тогда, и ты исправишь все и вернешь… расставить все по местам, поставить точки над i… а кроме того, ты убежишь от них, и они тебя не догонят, чтоб опозорить еще раз… Давай, парень… Будь смелым… Будь… смелым… человеком… )

Аллен стоял на подоконнике. Он смотрел вниз, нагибаясь и вытягиваясь, и дурацкая песенка группы «Паранойя» грохотала у него в голове. «Рыцарь не поможет мне, – мелькнула молниеносная мысль, – и никто не поможет, я должен сделать все сам. Сам позаботиться (…о себе …) о тебе, бедняга… Да, и наказать этого гада, этого пророка в рваных штанах (…меня?.. ) за то, что он… все… завалил… Покаяние, наказание, очищение… И все хорошо… Летать… Мама, я… не хотел, я только… Вы должны понять, и вы… поймете…»

Неожиданно резко зазвонил телефон. Аллен дернулся назад, как разбуженный от сна, так что стукнулся затылком об оконную раму. («О Боже мой, я что, хотел покончить с собой?») Телефон все надрывался из прихожей. Четыре звонка. Шесть. Восемь. Кто может так настойчиво звонить в такую пустую квартиру?

Аллен неловко спрыгнул на пол, захлопнул за собой створки окна. Телефон звонил. Аллен взял трубку недоверчиво – будто она могла взорваться, подержал в руке, как змею, приложил к уху.

– Халло! Наконец-то. Я уж думала, тебя все-таки нет дома. Что ты там делал, вешался, что ли? Халло! Аллен! Ты меня слышишь?

– Кто говорит? – Голос Аллена почему-то оказался низким и хриплым, как у старого алкоголика.

– Это Мария.

– Какая Мария? – ошарашенно спросил Аллен. Он почему-то был уверен, что звонит Роберт, и даже женский голос из трубки не сразу поколебал эту уверенность.

– Ну я же, Мария Юлия. Из «Копья».

Теперь узнавание пришло с такой ясностью, что Аллен даже почти увидел ее – жену мастера ордена, – как она стоит в телефонной будке, переминаясь с ноги на ногу, и прижимает трубку к уху худеньким плечом.

– Да, я тебя слушаю.

– Послушай, нам нужно поговорить.

– О чем? – Слово «поговорить» отозвалось внутри тупой болью, так что он привалился лбом к прохладному зеркалу.

– О том… о чем на кругу говорили. О Святом… – Телефонные помехи унесли последнее слово, будто она говорила в бурю.

– Мария, – произнес Аллен, четко выговаривая слова, – я уже все сказал. Надо было раньше… Я больше не буду об этом говорить. Ни с кем.

– Я не могла раньше. – Неведомые бури в проводах носили ее голос, делая его то тише, то громче. – Мне есть что тебе сказать. Это важно. Я тебя прошу… Аллен, пожалуйста.

Аллен молчал в трубку. Не из надменности, нет, – он просто боялся второй раз за день разреветься.

– Я говорю из автомата (ага, из автомата, и трубку прижимаешь плечом, знаем-знаем ), и у меня кончаются монетки. Давай встретимся где-нибудь. На улице или где угодно. Ты меня слышишь? Халло! Скажи что-нибудь!

– Давай. – Это сказал как будто его голос – вовсе без участия сознания. Сам Аллен снова отошел в сторону и спокойно наблюдал за происходящим. – На углу Имперского проспекта, под аркой, где трамвайная остановка, – годится? Это на полпути от меня до орденского зала.

В трубке что-то пикнуло, квакнуло, послышались короткие гудки. Наверное, монетки кончились, подумал Аллен безучастно – и наклонился зашнуровать ботинки.

Они с Марией пришли на место встречи почти одновременно. Кивнули друг другу и медленно пошли рядом вдоль улицы туда, откуда появился Аллен. Аллен ростом никогда не выделялся, но Мария даже по сравнению с ним казалась маленькой, и сейчас они походили на парочку ровесников-старшеклассников. Мария и одета была соответственно – в совершенно девчоночьей синей юбке и блузке с отложным воротничком, она ничуть не тянула на свои тридцать (или тридцать с небольшим?) лет. Она и обулась-то не в туфли на каблуках, как большинство дам, а в спортивные легкие тапочки на резиновой подошве, и ее аккуратная темная косичка подрагивала при ходьбе. Кто бы мог поверить, невпопад подумалось Аллену, что ее муж – суровый бородатый воин, которого боится весь рыцарский орден (кроме Роберта, но Роберт вообще никого не боится, а с Эйхартом дружит), а ее сыну уже семь лет и осенью он пойдет в школу? Аллен однажды видел ее сына – она как-то заходила за мужем после тренировки, и мальчик был с нею. Аллен запомнил его бледное насупленное личико и блестящие черные, как у Эйхарта, волосы. Мастер тогда подхватил своего «наследника» на руки и вынес в середину зала, поднял над собой – тот висел над рыцарями очень важный, как маленький президент – и сказал: «Знакомьтесь, сэры, это мой сын, Максимилиан Юлий. И если кто-нибудь думает, что он не вырастет в великолепного рыцаря, – пусть скажет мне об этом сейчас!» Желающих высказаться не нашлось, только Роберт что-то изрек: мол, время все покажет. Подошла Мария и отобрала Максимилиана у отца. Эйхарт, подчиняясь, поцеловал своего отпрыска в макушку, отчего тот напыжился еще больше… Наверное, она вдвое меньше своего мужа, а вот не боится его – пронеслась в голове у Аллена шальная мысль и канула во мрак. По образованию Мария была, кажется, медик, но нигде не работала, а занималась домашним хозяйством и шила очень красивую рыцарскую одежду своему мужу или его друзьям – на заказ.

– Я должна тебе показать… – Не останавливаясь, она принялась рыться в сумке, перекинутой через плечо, и наконец не без труда извлекла оттуда что хотела. – Ты такую книжку читал?

Аллен жадно потянулся к красно-золотому сокровищу, на которое весь последний месяц ходил любоваться в университетский магазин. Любоваться – потому что на большее рассчитывать пока не приходилось: издание Академии, раритет, впервые с какого-то бородатого года, стоимость – семьдесят марок. При предполагаемой стипендии в шестьдесят пять. Да, это тебе не сырок «Новость» и не батон с отрубями за три пятака. Это «Предания Грааля» – полное собрание «Библиотеки поэзии» с иллюстрациями и комментариями.

– Дай посмотреть! Ух ты! Мария, неужели это твоя? Я так давно хотел почитать…

Пальцы его жадно пропускали блестящие страницы. Мелькнули картинки – бедолага Персиваль с ярко-желтыми волосами, коленопреклоненный у часовни; благообразный святой Иосиф с Чашей в руках, улыбающийся, словно в объектив; «свежепомазанный» король Алейн с задумчивой рыбиной, чем-то похожей на него самого…

– Не здесь. Смотри в самом конце. – Маленькая дама отобрала у Аллена книгу, полистала, указала пальцем. – Вот это. Ты точно такую историю нигде не читал?

Это был раздел «Сомнительные предания и возможные подражания позднейших авторов». «Неизвестный автор» – гласило утверждение над колонками стихотворного текста. Утверждение, нахально опровергающее само название: «Баллада о поисках Святого Грааля, сэром Глэймором из Лионесс для сэра Алана, брата его, сложенная». В последний миг, когда взгляд Аллена уже коснулся строк, но смысл еще не дошел до его сознания, отчаянный, очень громкий голос крикнул в его голове: «Не смотри! Зажмурь глаза, закрой книгу, беги, вернись домой, останься прежним – не позволяй, чтобы с тобой это произошло, не позволяй втягивать тебя во все это , спасайся – останешься жив!» Но крик длился долю секунды – в следующий миг Аллен уже впился глазами в страницу. Имя ударило ему в голову сразу же – будто маленький недостающий кусочек мозаики с тихим щелчком встал на свое место, и сразу же стало странно, что он не находился там вечно… Прохожие с опаской оглянулись на миниатюрную девушку с расстегнутой сумкой, застывшую посреди улицы, и на ее спутника с книгой в руках, который бил себя кулаком по макушке и кричал во весь голос:

– Да! Да! Да! Какой же я дурак! Как же я мог ошибиться! Да, да! Конечно же, Алан! Да это ясно, как медный грош!

– Поздравляю, парень, – меланхолично вставил пробегавший мимо бритый наголо человечек, едва не сбив Марию с ног.

Только тут Аллен сообразил, что они с Марией слегка тормозят уличное движение, и парочка отступила с середины тротуара к стене.

– Слушай, – жалобно вопросила Мария, – тебе не кажется, что здесь не самое удачное место для… разговоров? Может, пойдем куда-нибудь? Ко мне, например?

Аллен содрогнулся, живо представив, как в дверях их гостеприимно встречает чернобородый Эйхарт Юлий.

– К тебе далеко… Лучше… Знаешь что? У меня тут поблизости друг живет, можно к нему зайти.

– А удобно?.. – засомневалась Мария. – Тебе он, может, и будет рад, а вот насчет незнакомых дам вы наверняка не договаривались…

– Он будет очень рад, – твердо ответил Аллен, беря ее под руку. – У вас отличный шанс познакомиться. Все мои друзья должны дружить между собой. Марк тебе ужасно понравится, я уверен.

– Это как-то беспардонно – вламываться к человеку, чтобы обсудить свои личные дела, – продолжала сопротивляться Мария.

– Все равно я бы ему рано или поздно рассказал, – убеждал Аллен, отлепляя ее от спасительной стены. – Кроме того, он такой человек… специфический. Он будет рад даже цыганскому табору у себя в гостях, если те явятся… э-э… не с пустыми руками.

– Спасибо за сравнение, – возмутилась Мария, однако же позволила затащить себя в продуктовый магазинчик, стены которого они с Алленом только что подпирали плечами. Купить там «что-нибудь к чаю для старины Марка».

С сомнением посмотрев на свою единственную десятку, Аллен, горестно вздохнув, купил за четыре пятьдесят бутылку буроватой жидкости с гордым именем «Настойка „Ароматная“. Мария с содроганием взглянула на покупку, однако не сказала ни слова, просто направилась в другой отдел. Аллен нетерпеливо ждал ее около магазина с раскрытым красно-золотым раритетом в одной руке и сомнительной бутылкой в другой. Поглядывая на двери, он умудрялся одновременно смотреть и в книгу и как раз переворачивал страницу, прижимая бутылку локтем, когда вышла Мария с изрядно потолстевшей сумкой через плечо. В запоздалом припадке рыцарственности Аллен было вызвался ей помочь, но получил вежливый отказ. Приняв его без особого огорчения и продолжая жадно читать на ходу, он повел Марию – внезапно превратившуюся из полузнакомой дамы в очень близкого друга – через полутемные столичные дворы. Изредка он останавливался и смотрел на нее сияющим полуосмысленным взглядом, слегка косым от прочитанного. Сердце у него колотилось как бешеное.

«Специфический друг» Марк жил на верхнем этаже облезлого старинного дома, один в маленькой квартире, подаренной ему родителями в качестве последнего аккорда участия в судьбе своего отпрыска. Раньше здесь жила какая-то Маркова многоюродная бабушка, и теперь иногда в квартире обнаруживались внезапные следы ее пребывания: клубки пряжи под кроватью, засохший пучок герани за батареей, ужасная картинка с котятами в треснувшей рамке, свалившаяся на голову Аллену из небытия, когда он в поисках мыла на свой страх и риск открыл шкафчик в ванной. Следы бабушки Марком отслеживались и тщательно уничтожались; сам он часто утверждал, что дух престарелой родственницы пытается вторгнуться в его жизнь, и вел с назойливым привидением постоянную холодную войну. Всякая утерянная в квартире вещь считалась жертвой привиденьевой клептомании; Аллен даже как-то увидел на зеркале в коридоре записку: «Бабушка, отдай мою бритву! А то я твою бегонию выкину!» Бритва, впрочем, скоро нашлась – она упала за раковину в ванной. Видно, родственница устрашилась – или смилостивилась. Или просто поняла, что бритва ей ни к чему. («Может, у нее и была борода, что я в общем-то могу допустить, – объяснял Марк, – но призрачные бороды настоящая бритва не берет… Так что это – деяние из чистой вредности».)

История с бабушкой была не единственным плодом воспаленного воображения Марка. По правде говоря, он все время нес чушь. Сколько Аллен его знал, он всегда шутил, подкалывал, острил, издевался, просто гнал языком , по меткому студенческому выражению. Причем все это с непроницаемым лицом, без тени улыбки. Таким он был и в первый день их знакомства, таким же – только еще более замкнутым в стенах непроницаемого дружелюбного остроумия – оставался и после войны.

Они с Алленом вместе поступали в университет – правда, Марк был на два года старше. Подружились они на почве беззаветной любви к рыцарям и непосредственно к королю Артуру – именно о нем Аллену досталось рассказывать на экзамене, и Марк, слышавший его ответ, безошибочно распознал родственную душу. «Людоеды узнают друг друга по улыбке», как гласит пословица. Марку на экзамене повезло куда меньше – ему, увы, выпало говорить о деятельности третьего Президента после Реформации… В итоге Аллен поступил в университет, а Марк – нет, но дружба осталась. Кажется, Аллен был единственным, кто имел ключи от Марковой крепости и знал этого парня без масок – благородным, очень замкнутым и ранимым Артуровским рыцарем… «По документам» Марк никогда рыцарем не был – наверное, из-за своего дурацкого принципа таить то, что любишь, от других. А может быть, слово «рыцарь» было для него слишком идеальным, чтобы смириться с «новым рыцарством» в джинсах и футболках, без короля, с пометками в личной карте и взносами… Как бы то ни было, вместо всего этого провалившийся на экзаменах Марк ушел в солдаты. Видимо, решил, что такая профессия ему подойдет более другой. А может, опять думал о рыцарстве. Солдат из Марка получился устрашающий – с его без малого двумя метрами роста и широченными плечами; здесь пригодились и неизменные шутки, которые создали ему репутацию самого храброго и непрошибаемого парня в своей роте. Такие часто улыбаются с рекламных плакатов контрактной военной службы – «Люблю Родину, служу Республике. Дело для настоящих мужчин!». А потом его подразделение по приказу Президента отправилось на войну…

Это была не совсем война – просто подавление какого-то очередного «горского бунта». Горцы все время бунтовали – без малого двести лет они все не могли ужиться с Республикой, хотя в этой вялотекущей войне иногда случались перерывы – лет по пять, десять, даже как-то раз тридцать. Кто был прав, кто виноват и чем, собственно, недовольны эти самые горцы – Марк толком никогда не знал. На этот раз было какое-то выдающееся, какого давно не случалось, «нарушение перемирия», прибавьте еще «религиозные волнения» – горцы ведь, по выражению Марка-Аллена, в большинстве своем «сарацины». Вот с этими самыми сарацинами Марк и поехал воевать, на прощание обнявшись с Алленом на вокзале, и пропал на полгода, правда, прислал несколько невнятных писем с просьбой передать родителям, что он в полном порядке. А потом бунт вроде бы подавили, и Марк вернулся домой – живой, даже ни разу сильно не раненный, но чего-то он там в горах насмотрелся, чего-то, о чем не принято рассказывать за чаем – разве что за бутылкой водки. Чего-то, что вынудило его по приезде сказать: «Хватит с меня! Я бросаю это дело к Темным», и остаться без своих сержантских погон, без работы и без университетского образования в однокомнатной квартире в самом центре города. Странно только, что после этого он все же остался прежним Марком.

Зато изменилось многое вокруг него, и Марк частенько напоминал себе обломок кораблекрушения. Работать он мог, но не знал, где еще нужны необразованные бывшие солдаты с прекрасным голосом. Голос у Марка и впрямь был прекрасный, и на гитаре он играл потрясающе; по этому поводу он часто высказывался в том духе, что если будет умирать с голоду – пойдет с гитарой на городской рынок, встанет там в камуфляжной куртке с треснутой тарелкой у ног – и за час станет миллионером… Но до этого пока не дошло, хотя еды в бывшей бабушкиной квартире частенько не водилось. Впрочем, ее приносили друзья. Это были здоровые ребята с покалеченными на войне телами и – заодно – душами, один вернулся домой без руки, у другого – шрам через все лицо и слепой сморщенный глаз, у третьего к дождю адски болело колено, четвертого за время отсутствия позабыла и бросила его девушка… Они приходили, выпивали принесенные с собой бутылки, заставляли Марка петь с ними ужасные песни типа «И позабыть мне не дано, как пули подлые визжали, и мы с тобой в грязи лежали…» или «Come on, hold on, Shut up and creep, Such fellows as we’re Are rather good to live…». Еще они поминали других таких же ребят, которые могли бы с ними пить сейчас, если бы не лежали в могилах, а потом они оставались ночевать и ввели традицию, что к Марку без выпивки (ну и без еды) гости не приходят, а потом с утра у Марка болела голова и в душе было грязно и воняло, как на помойке, будто с войны недостаточно вернуться, чтобы она оставила тебя в покое… Аллен этих «боевых друзей» боялся и старался с ними не встречаться, но сегодня у Марка вроде бы не было намечено подобной встречи, и Аллен, нимало не сомневаясь, нажал кнопочку звонка и не отпускал до тех пор, пока за дверью не послышались тяжелые шаги «специфического друга».

Окошко дверного глазка слегка затуманилось, и ворчливый голос сказал из-за двери:

– А, это ты, сэр Аллен Прожорливый, известный потребитель чужой еды! Показывай, что принес, или ноги твоей не будет в моем достойном жилище, старый негодяй.

Мария с сомнением посмотрела на Аллена, и сильное желание уйти отразилось на ее выразительном лице. Тот поднял к глазку отвратительный «Ароматный» гостинец и пнул дверь ногой:

– Марк, прекрати трепаться и открывай! Я не один, со мной дама.

Дверь распахнулась, и огромный, коротко стриженный хозяин в драных штанах пропустил гостей в прихожую и учтиво поцеловал Марии ручку, чем ее немало удивил. Вообще-то, кажется, предсказание Аллена о том, что Марк ей «ужасно понравится», не спешило сбываться, но сам он не мог этого отследить, поскольку не переставая читал. Вскоре гости уже сидели за круглым кухонным столом, на плите шипел чайник, а Марк рылся в буфете, вполголоса проклиная бабушку, которая куда-то подевала все приличные бокалы. Мария удивленно подняла брови, не понимая причин столь глубокой непочтительности к старшим, и Марк вежливо объяснил ей, что лишь отдает бабушке должное, ибо она – самое настырное и невежливое привидение из всех ему известных, вдобавок у нее еще и клептомания. Этот экскурс в спиритологию, увы, не прибавил Марии симпатии к новому знакомому.

– Марк, – сказал Аллен, перелистнув последнюю страницу баллады и наконец пробуждаясь для реальной жизни. – Оставь бокалы в покое, пусть будут чашки, не важно. Мы с Марией пришли не пить, а говорить… об очень важных вещах. Кое-что случилось.

По выражению лица Аллена его друг понял, что явно не все в порядке… и вопреки обыкновению молча сел. Посмотрел посерьезневшими серыми глазами на их торжественно-ошеломленные лица. Аллен положил сцепленные руки на стол рядом с возвышающейся бутылкой и почувствовал набегающий прилив утреннего отчаяния, перемешанного, как ни странно, с вдохновением. (Переэкзаменовка? – пронеслась у него в голове чуть слышная мысль.) Мария неожиданно положила руку ему на плечо.

– …А потом позвонила Мария и сказала, что нам нужно встретиться.

– Я же не могу говорить на кругу ордена, – вдруг тихо перебила она. – Понимаешь, я не состою в «Копье»… я просто по пути зашла к мужу. И случайно услышала этот… разговор. А потом ты ушел – очень быстро, я думала, ты останешься хотя бы на тренировку, и после мы сможем…

– Да ты что? – оторопело спросил Аллен, поняв, что она извиняется . – Конечно… Понятно… Я ничего и не подумал… Так вот, мы, значит, встретились, и она показала мне книгу. Вот эту балладу. Я тебе клянусь всем чем угодно, что я ее раньше не читал. Хотите, поклянусь на Библии?

– Не хотим.

– Я тебе верю, – одновременно откликнулись его друзья. «Какие у них большие глаза, – подумал Аллен, – просто в пол-лица. Почему я раньше никогда не замечал, что у них такие большие глаза? Или они раньше так на меня не смотрели?»

– Марк, ты лучше прочитай сам. Она недлинная. Просто тогда мне почти ничего не надо будет говорить. Ты увидишь сам, тут же увидишь, что это тот самый человек, который со мной говорил. Он настоящий, его звали Алан. Там написано «позднейшие подражания», но это ерунда. Он со мной разговаривал, он был Артуровский рыцарь.

Бывший солдат пробежал взглядом по строчкам, недоуменно поднял глаза:

– Неизвестный автор?

Аллен только досадливо махнул рукой.

Это была история о двух рыцарях из маленького серого замка, того самого, где под крышей самой высокой башни жили ласточки, а на вересковых холмах шумел темный лес. О двух братьях, которые взыскивали Святого Грааля, и об испытаниях, выпавших на их долю в этом пути. Старшего из них звали Глэймор, и «такого имени с франкскими корнями, – как утверждало Приложение, – не встречается более ни в одной артурианской хронике, скорее всего это выдумка позднейшего автора, пожелавшего остаться анонимным». Такие дела. А младшего звали Алан. И волосы у него были и впрямь светлые, об этом говорила даже баллада. Его брат действительно его убил. Это случилось в Походе Грааля, когда в схватке со своим давним врагом-родичем движимый обетом непролития крови Алан не стал против него драться и был смертельно ранен – раной из тех, что убивают долго. Тогда Глэймор его добил, избавив от мучений, и уж поверьте, дорогой Марк и милая Мария, – самому Глэймору от этого пришлось куда больнее. А вскоре после того он обрел Святой Грааль и причастился из Истинной Чаши. Потом он вернулся в Камелот и еще долго жил – до самого конца королевства, а на старости лет принялся описывать стихами их поход и делал это из памяти и любви к своему брату. Воистину, как говорил сэр Алан во сне, с ними обоими все кончилось хорошо. Только это не помешало Аллену почувствовать, как защипало глаза, когда он перечитывал последний разговор двух братьев, заглядывая Марку через плечо.

– Такие дела, – сказал Марк, закрывая книгу.

Они помолчали. Чайник уже давно вскипел, и его выключила Мария. Небо за окном стало черно-синим.

В комнате трескуче зазвонил телефон. Это был Роберт, искавший блудного брата; Марк сообщил ему, что блудный брат жив, здоров, но домой может на ночь и не прийти, поскольку у них тут важный разговор.

– Пьете, что ли? – спросил Роберт, понимавший, что Аллену может быть нужна некая релаксация после тяжелого дня и «всей этой истории с Граалем».

Марк оглянулся на непочатую настойку и девственно чистый, пустой кухонный стол и отозвался неопределенно:

– Ну… можно сказать и так.

– Только у этого юноши завтра зачет, – предупредил Роберт, – так что ты его разбуди пораньше. Сдать он, конечно, ничего не сдаст, но пусть хоть попытается.

– Непременно, сэр, – пообещал Марк, – выгоню плетьми в шесть утра, а на ночь напою теплым молочком и спою ему десять колыбельных. Ваш малыш («А за малыша получишь!» – пообещал с кухни Аллен) будет в полном порядке, отвечаю головой. Чьей? Как чьей? Ну в самом деле это уже мелочи…

Священная тишина момента была разрушена. Мария пошла звонить мужу, что задержалась в гостях и может не успеть на трамвай, а Аллен, вдохновленный речами о теплом молочке, потребовал кормить гостей. Марк заглянул в холодильник, неожиданно обрел там ранее украденные бабушкой бокалы («Ну ладно, старушка, на сей раз я тебя прощаю!») и вынул на свет божий нечто на блюдечке, завернутое в серебряную обертку. Это был плавленый сырок «Новость» – неизменная пища всех бедных студентов и прочих безденежных и безработных гениев. Вслед за ним явился батон самого дешевого серого хлеба с отрубями и желтоватый огурец.

– Что это? – скривившись при виде «Новости», вскричал Аллен голосом безнадежно больного человека.

– Очень питательный сырок, – оскорбленно заметил Марк. – Наливай всем чай и не протестуй, а то я тебе его скормлю вместе с оберткой.

В кухню вернулась Мария. При виде сервированного стола она воскликнула:

– Я так и знала! – и принесла свою сумку, в которой обнаружилась упаковка котлет и коробка сухого картофельного пюре. Следующим сюрпризом оказался вафельный торт. – Ну-ка пустите меня к плите, ребята, – скомандовала она. В отличие от Аллена ее особенно возмутил не сырок, но огурец, и она заставила Марка его выкинуть. Вскоре был готов замечательный ужин. Круглые кухонные часы показывали без пяти минут полночь, и это, увы, была чистая правда.

…Человек не может долго жить в горах. Там слишком сильный ветер. Там слишком высоко, и слишком явственно присутствие ангелов. Чтобы не сгореть в постоянном благоговении, человек спускается в долину, но потом, когда к нему возвращаются силы, он берет посох и опять спешит в горы, потому что без них уже не может жить…

– А теперь, – попросил Аллен, ставя грязные тарелки в раковину, – давайте вы скажете мне, что вы об этом думаете. А я вам тоже что-нибудь скажу. Потому что кушать, конечно, очень здорово, спасибо, Мария, но если мы не придумаем, что с этим делать, у меня внутри все сгорит. Давайте говорить, пожалуйста.

* * *

И они стали говорить.

За окном разгорался рассвет. День обещал быть таким же сияющим, как вчерашний. Трое друзей сидели за столом. Бессонная ночь и горячечные разговоры сказались на всех, но на каждом по-своему. Мария напоминала смертельно больную огромными синими кругами вокруг глаз и полупрозрачным зеленым цветом лица. Аллен приобрел внешность сумасшедшего юного наркомана, которому срочно нужна очередная доза. Глаза его неестественно светились. Он, наверное, мог бы в темной пещере обойтись без фонарика. Один Марк не казался усталым или нездоровым: он выглядел как полный сил маньяк-убийца, вынашивающий новый жестокий план. Его лицо просто просилось на плакат с надписью «Разыскивается полицией».

– Честное слово, я за эту ночь выпила больше чаю, чем за всю предыдущую жизнь, – рассеянно катая пустую чашку по столу, призналась Мария. Марк воспринял это как просьбу и потянулся за чайником. Возражений, как ни странно, не последовало.

Они сидели на кухне и смотрели на бутылку. Единственным, кто хоть как-то отдал ей должное, оказался Марк – и того хватило на пару глотков.

– Отлично, – подвел он итог, мучая ножом простертый на блюдце плавленый сырок – все, что к утру осталось в доме из съестного. – Значит, намечается Поход Грааля. Вот круглый стол у нас уже есть – правда, скатерть в цветочек мешает, но ее можно и снять. А мы, значит, вроде как трое рыцарей. Сэр Марк, сэр, извиняюсь, Мария – или дэйм, если хочешь, и юный сэр…

– Пожалуйста, перестань, – дернулся Аллен, вместо четок перебиравший листы «Преданий». Мария взяла его личную карту, которая непонятно почему валялась на столе, приоткрыла. Шестнадцатилетнее, почти не изменившееся лицо улыбалось с фотографии.

– Он тебя не дразнит, успокойся. Он серьезно… наверное. Потом, разве ж плохо звучит – юный сэр Аллен П. Августин?.. Вполне подходяще для хроники, только П. мешает. Кстати, что такое П.?

– Инициал. Чему это вас в колледже учили? У нас до Реформации была система многих имен, в основном у дворянства – одно личное, остальные родовые. Потом у всех стало по два… Отсюда выражение «последнее» имя, хотя теперь правильно говорить «второе». Ну, у некоторых кусочки этих отмерших имен остались, в основном в документах… Называются – «мертвые инициалы». Да что я тебе лекцию читаю? Неужели правда не знаешь?

Мария досадливо хлопнула карточкой о стол.

– Да я не о том… Что это было за имя, я имею в виду?

Аллен моргнул.

– Так я и не знаю… П. и П., как-то я никогда не задумывался. Отец, понимаешь ли, был Даниэль П. Августин, а я вот – Аллен П. Августин…

– А узнать можешь? Где-нибудь должно же это быть…

– Слушайте, ребята, а зачем вам? – вмешался Марк. – Может, ну его?..

– Нет, пусть он узнает, – уперлась Мария. – Аллен, будь добр, посмотри где-нибудь… Мне вдруг показалось, что это важно.

– Разве что маме позвонить… Семь часов, она, наверное, уже встала, на работу собирается. Только это межгород, Марк, тебе потом оплачивать. – Аллен неуверенно потянулся к телефону.

– Да звони, разоритель. Тоже мне межгород – шесть часов на электричке… Не помру от голода. А помру – буду утешаться мыслью, что ты себе этого не простишь и отгрохаешь мне на могиле двухметровый памятник с изображением Чаши Грааля…

Но «разоритель» уже вертел телефонный диск, не обращая на речи друга внимания. Марк всегда говорил речи, и слушать их было вовсе не обязательно.

– Халло, мам! Ты все-таки дома, а я уж думал… Да, я! Хорошо. Да, сдал… Почти. Две пересдачи. Да сдам я все! Абсолютно уверен. И с деньгами хорошо. И у Роберта тоже… Жениться? Я? Ах Роберт… Вот ты у него и спроси, я по шее не хочу… Соберется – скажет. Как это – когда? Когда все сдам, тогда и приеду. Ну, мам, что значит – тогда до осени не увидимся? Я же умный…

– Слушай, умный, – прошипел Марк, дергая друга за волосы, – ты по делу не можешь говорить? Это же межгород… Памятник – это хорошо, конечно, но у тебя на него все равно денег нет!

– Руки прочь, завистник! Мам, это я не тебе… Слушай, у меня такой вопрос: что значит «П.»? Инициал в моем имени. Для института, – беззастенчиво соврал он, косясь в сторону друзей и разводя руками – что ж поделаешь, лгать приходится… – Ищет, – сообщил он шепотом. – Сейчас посмотрит в альбоме, там на карточках может быть что-нибудь…

Марк в отчаянии возвел глаза к небесам.

– Аллен, ты слушаешь? Вот дедовский военный билет, но здесь тоже только инициал… Нет, ничего нету. Погоди-ка, а это что? О, сынок, победа! Это твой прадед, посмертная фотография… Альберт Персиваль Августин, 2-й год Реформации. Ты слышишь? Аллен! Ты куда пропал?

– Да, мам. Спасибо. Я запомнил… Да нету новостей. Когда кончу… Я позвоню потом. Обязательно. Хорошо. Счастливо. Я тебя тоже… – Он положил трубку и некоторое время сидел, глядя перед собою. За окном летали, кажется, чайки. Одна из них подлетела совсем близко и оказалась светло-серым голубем. Голубь слегка задел крылом стекло, прочертив по пыли яркий след. Меж двумя створками ползла сонная муха. Аллену она очень не понравилась.

– Ну? – спросила Мария.

– Персиваль, – отозвался Аллен.

Марк присвистнул. Они помолчали. Бывший солдат первым нарушил молчание:

– Хорошее имя. Главное – редкое. У нас ротный был Персиваль. Перси, если сокращенно. Сволочь он, правда, был… Преизрядная. Вряд ли он Грааль искал, мне так кажется.

Мария одарила его пронзительным взглядом. Она еще не привыкла к Маркову стилю общения.

– Случайных совпадений не бывает, – уронила она.

– Конечно, мэм, не бывает, мэм. Вот у меня утерянное второе имя – Галахад, так мне открыли пророческие дневники прабабушки, созданные этой великой женщиной, когда ей было восемь лет… Аллен, да ты что? – Марк хлопнул ладонью по «Преданиям». – Радоваться надо, ты у нас Персиваль, про тебя вон почти целую книжку написали. Ты многих вдохновлял на поэзию…

О Аваллон мой, Аваллон,

Я – храбрый рыцарь Персиваль.

Хоть я умом не наделен,

Зато хочу найти Грааль…

– И кровь свою отдать не жаль… – тихо откликнулся Аллен, глядя в стол.

– Да, это уже не смешно. Сейчас я разрыдаюсь, и меня утешит только, если Мария перестанет сверкать очами и меня ласково поцелует. Не обижайся. – Марк в максимально нежной своей манере потряс друга за плечо:

Отважный рыцарь Персиваль,

Я не хотель Вас обижаль…

Врага б я Вашего поймаль

И… все б ему поотрываль…

Аллен хмыкнул.

– Пациент жив, – радостно провозгласил Марк и забросил в рот кусочек «Новости». – Приступим к следующему пункту. Кого выберем в Галахады?

– Самого тихого, – предложила Мария.

– Сэр Алан сказал мне… – с усилием произнес юноша, не отрывая взгляда от выцветших васильков на скатерти, и сердце его сжалось от того, что двое других тут же замолкли. Он словно бы физически чувствовал, как разреженная Марком атмосфера опять сгущается, подступая к горлу. – Алан сказал, что надо идти в Дом Иосифа. Я не знаю, что он имел в виду. Я даже не знаю, в прямом ли смысле он употреблял слово «идти». Хотя тогда мне казалось, что он говорит очень просто и называет вещи своими именами. Вот вы верите, что все это – правда, то есть видение, посланное извне и с некой целью. Теперь, с вами, я в этом уверен, и мне уже не кажется, что я схожу с ума. Спасибо.

– Я верю, – медленно сказала Мария, – что это видение и что пришло оно извне. Но… Понимаете, «извне» бывает разное. Есть верх и низ. И вещи, которые приходят сверху и снизу. Надо иметь мудрость, чтобы отличить одно от другого. Есть она у нас?

Марк пожал плечами. Аллен покачал головой.

– У меня, кажется, нет. Но дело-то в том, что я не знаю ни одного человека, у которого она есть. Вернее, есть настолько, что я мог бы поверить ему больше, чем своему сердцу.

– Я, пожалуй, знаю. Но это не человек. Это Церковь.

Аллен вскинулся:

– Ты думаешь, нам стоит пойти к священнику? А он нас не это… не предаст за что-нибудь анафеме или как это называется?

– Я думаю, мы должны пойти к священнику. На анафему можешь не рассчитывать, – Мария усмехнулась, – не настолько ты солидный враг Церкви, дорогой мой. А с тем, что мы услышим, придется решать, что делать дальше. Может статься, что мы не услышим вообще ничего стоящего. Но, видите ли, в Церкви есть некая вещь, которой нет у людей в отдельности. Там есть Благодать.

Аллен поежился. «Благодать» что-то не внушала ему доверия. Одно дело – читать в книге про мудрых отшельников и архиепископов, и совсем другое – самому говорить со священником! Священников он почему-то ужасно боялся с детства, в церкви бывал пару раз в год – по праздникам, в основном вдохновившись примером какого-нибудь благочестивого Галахада, или просто случайно забредал и попадал на мессу; хотя честно носил на груди серебряный крестик (не сарацин же он все-таки, человек крещеный! К тому же король Артур, например, числится среди «трех праведных мужей христианских»), а из молитв знал «Отче наш» – мама в детстве научила.

Марк только укрепил его сомнения:

– Не могу сказать, чтобы я часто ходил в церковь за последние годы… Кажется, последний раз я там был, когда меня крестили, в возрасте трех месяцев. Да я и не знаю, как говорят со священниками. – На этом слове в голосе Марка мелькнула нотка легкого ужаса. – Тогда я с ними, наверное, как-то общался, но не думаю, что сейчас этот способ подойдет – орать и таращить глаза мне уже не по возрасту.

– Я знаю другие способы, если хотите, могу говорить за всех. – Мария уже загорелась собственной идеей и отступать от нее явно не собиралась. – Вы можете просто посидеть рядом и подождать, помолиться, в самом деле. Не слыхала никогда, чтобы это кому-нибудь повредило…

– Да, наверное, – отозвался Аллен, согласный на все, лишь бы ему не пришлось больше говорить речь . Внезапно посетившая его мысль о зачете показалась очень смешной. Зачет! Что может быть в жизни более элементарного? Прочитавший эту мысль Марк подвинул к нему очередную дымящуюся чашку.

– Выпей чаю, о славный рыцарь Персиваль («Не называй меня так!» – вскинулся тот), чай очень полезен тем, кого ждут великие свершения на ниве науки, а мне пожелай перед уходом приятных сновидений – и помни, сын мой, что завидовать – грешно…

Глава 3

17 мая, пятница

Первым к церкви пришел, как ни странно, Марк – на полчаса раньше срока – и полчаса нервно мерил шагами ее ступени. Эту маленькую церковь – свою любимую – предложила Мария, и называлась она храм Благовещения Непорочной Девы. Аллен вообще узнал за сегодняшнее утро немало интересного о церквях, например, что на ночь они не закрываются, чтобы любой мог прийти за утешением когда угодно, и поэтому же там в ризнице каждую ночь дежурит какой-нибудь священник – или, на худой конец, служка или монах. Но чаще всего все-таки священник – вдруг, например, кому-нибудь ночью надо будет срочно исповедаться? Или позовут к умирающему…

Встречу они назначили, однако, не ночью, а вечером – по окончании последней мессы. Позже всех прибежал невыспавшийся и абсолютно безумный Аллен, который, однако, умудрился утром сдать зачет. Когда он, шатаясь, с красными после бессонной ночи глазами явился к преподавателю, с трудом припоминая, как называется сдаваемый предмет, каменное сердце профессора не выдержало: видно же, что человек ревностно учился всю ночь напролет. Правда, Аллену пришлось выслушать речь о том, почему дневная форма обучения называется именно дневной, а также согласиться с предложением в следующем году попробовать иногда ходить на занятия. Зато наградою за муки стала свобода.

– Сидите здесь и ждите. – Слова Марии гулким шепотом истаяли в полутемных сводах. Изнутри храм оказался много больше, чем снаружи, – совершенно пустой, с одинокой лампой, горящей над алтарем. Друзья опасливо сели на самый краешек длинной скамьи. Мария, сменившая резиновые тапочки на громко стучащие туфли, прошла в ризницу, и ее длинная тень спешила за ней. За приоткрывшейся дверью Аллен успел разглядеть стол, золотистый круг от настольной лампы и человека в белом, склонившегося над письмом. Мария что-то тихо спросила, дверь захлопнулась.

В сумраке пахло свечами, ладаном и еще каким-то смутно знакомым с детства церковным запахом, который не поддавался определению. Аллен с замиранием сердца смотрел на едва различимые картины Крестного Пути по стенам, на строгие фигуры статуй у боковых алтарей. И на Крест, конечно. На Крест.

Во всем храме только он был ярко освещен – были видны даже красные потеки на пяти ранах Распятого, все линии Его страдальчески сведенных судорогой мышц. Только лицо с сомкнутыми веками, чуть склоненное к плечу, поражало своей сияющей безмятежностью, смутно напомнившей о сэре Алане – но не как картина может напоминать о прекрасном месте, а скорее наоборот – как прекрасная земля вызывает память о своем отображении. Аллен почувствовал, как в сердце ему проникает знакомая тупая боль – но сейчас она была почему-то облегчающей. «Наверное, так за Него умирали мученики – им хотелось просто разделить это страдание», – шевельнулась внезапная мысль. Аллен встал и хотел было тихонько подойти поближе, но по дороге к распятию вдруг струсил и свернул к боковому алтарю. Оттуда ему в сумраке улыбнулась Дева Мария – нет, пожалуй, все-таки не ему, а высокому белому ангелу с простертыми к ней в приветственном жесте руками. Юноша неуклюже опустился на колени на холодные плиты перед двумя статуями, погруженными в свою навечно застывшую мистерию разговора, и закрыл глаза.

Он хотел помолиться, но понял, что не умеет. Он несколько раз, сбиваясь и шевеля губами, повторил единственную молитву, которую знал, – «Отче наш», а потом неожиданно для себя понял, что уже молится своими собственными словами, и устыдился их, но других у него не было.

«Господи, Ты знаешь, я совсем не умею молиться. Прости меня, пожалуйста, я не научился, я никогда не пробовал научиться – но я надеюсь, что Ты все равно слышишь меня, Господи, и поможешь нам, если мы не замыслили ничего неправильного. Пусть мы узнаем правду, Господи, пусть мы поймем, чего ждешь от нас Ты, – я хотел бы только этого, если Тебе не сложно. То есть Тебе, наверное, ничего не сложно, но я совсем запутался в словах, Господи, и надеюсь только, что Ты видишь мое сердце и понимаешь, что я имею в виду. Помоги нам, пожалуйста. Пусть там, в ризнице, у них все будет хорошо. Пусть все будет… правильно, Господи. Прости меня, если что не так…»

Сгорая от стыда за свою душевную немоту, ибо у него не только верных слов, но и верных мыслей, кажется, не осталось, Аллен открыл глаза и посмотрел наверх. Из-под купола на него ласково взирал крылатый барельефный лев, его человеческие и почему-то очень знакомые черты обрамляла пышная шевелюра резной гривы.

«Где я видел этого льва?»

Поглощенный чувством беспричинного узнавания – на редкость яркого и чистого dеjа vu – Аллен медленно встал на ноги и только тогда заметил, что молился на плитах в полуметре от обитой бархатом низенькой скамеечки для преклонения колен. На его чистых штанах теперь белели два больших пятна известковой пыли. («По коленям можно узнавать ревностных христиан после мессы», – усмехнулась часть его разума, но сердце его молчало.) Стараясь ступать беззвучно, Аллен прошел по рядам обратно – почему-то ему было неловко поворачиваться к большому деревянному распятию спиной и он все время оглядывался через плечо – и тихонько сел рядом с Марком.

Тут дверь ризницы с треском распахнулась и оттуда стремительно вылетела Мария. За ней не менее стремительно показался дежурный священник в длинной белой одежде – альбе. «Все, конец, сейчас нас отсюда выкинут», – пронеслась бешеная мысль, и Аллен вжался в спинку скамьи. Двое быстро прошли мимо них, только Мария на ходу обернулась и одарила друзей сияющей улыбкой, подняв ладонь в быстром жесте – «порядок»! Священник тоже обернулся и кивнул юношам, Аллен успел разглядеть черные, постриженные в кружок волосы, овал белого, совсем молодого лица – и оторопело подумал: «Да он же мой ровесник!» Прозвучали стремительные шаги, ухнула тяжелая входная дверь, и недоумевающие Марк с Алленом остались в храме одни.

– Как ты думаешь, нас прямо сейчас отлучат от церкви или сначала пристрелят Марию? – склонившись к уху Аллена, спросил его неунывающий друг.

– Он же не старше меня… – невпопад ответил тот, моргая глазами, как совенок на свету. Стереотип старого, убеленного сединами и неизменно сурового святого отца переживал в сознании поэта полный крах.

– Предавать кого-нибудь анафеме можно в любом возрасте, был бы сан, – утешил его Марк, однако язык его, казалось, жил отдельной жизнью от глаз, устремленных – внезапно понял Аллен – туда, вперед, на деревянное раскрашенное распятие.

Некоторое время они ждали в полной тишине.

Вместо ушедших двоих вернулись трое. Третьей была высокая девушка в черном, с покрытой головой (монахиня?) – она шла впереди, замыкающей была Мария. Она поманила двух друзей следовать за ними, и одновременно вскочившие Аллен и Марк едва не опрокинули скамью. По пути в ризницу Аллен улучил момент и шепотом спросил, удержав Марию за руку:

– Что это за лев? Вон там, под самым сводом?

– Евангелист Марк, – так же быстро отвечала она, и в голове его пронесся дикий образ гривастого человекольва в длинной рясе, с пером в когтистой лапе. – То есть его символ, – пояснила Мария, уже входя в маленькую комнатку с распятиями и полками по стенам, залитую теплым желтым светом лампы под маленьким абажуром.

Отцу Йосефу из прихода Благовещения лет было чуть больше, чем казалось на первый взгляд, – а именно двадцать четыре. Рукоположен он был всего два года назад, примерно в то же время, когда Аллен поступил в университет. Два года он служил Церкви усердно, как только мог, и постарался найти в своем сердце искателя Истины верные слова, когда вчера утром к нему подошла Клара, послушница монашеской конгрегации францисканок Святейшего Сердца Иисуса, и попросила наставлений и помощи в истолковании бывшего ей видения.

Дело в том, что ей, кажется, явился Святой Грааль.

Утром, перед самым рассветом, когда душа, полупроснувшись, замирает между сном и явью, она увидела, не раскрывая глаз, как в небесах открылись высокие золотые врата и ангел в одежде из утреннего света, с перистым сиянием вокруг восторженно-юного лица выступил из них. И была в ладонях его серебряная Чаша, похожая на широкий потир, и была та Чаша прекраснее всего, что видели Кларины смертные глаза. Не было на ней украшений – ни резьбы, ни драгоценных камней: только узкий обод по краю, изображавший, как показалось ей, картины Крестного Пути; но серебро само так сияло, что озаряло даже ангельское лицо. И был в Чаше белый свет, исходивший из нее многими лучами неопаляющего огня. И сказал ангел, вознося Чашу над собой, что се – зрите, Кровь Христова возвращается в мир, пусть же возрадуются те, кто почитал мертвой земную надежду. «Что должно делать теперь, Господи, Господи?» – вскричала Клара, исполняясь радости и благоговейного страха («Теперь, отец Йосеф, я точно знаю, как это – „Ввысь сердца возносим ко Господу“, я поняла, что имеется в виду»). Но не прозвучало слов более, чем уже было сказано, и увидела девушка, что перед нею нет более огненных врат, а вьется песчаная дорога среди зеленой травы, вереска и солнечных проталин, и мальчик с восторженным светлым лицом, в полотняных штопаных лохмотьях, смеясь, повернулся к ней спиной и поспешил прочь, прочь, а в руках он уносил ту же Чашу – только была она теперь маленькой, из темной грубоватой глины – разве что тот же белый свет стоял над нею живым мерцающим облаком…

И проснулась Клара, и увидела, как розово-золотое рассветное солнце заливает лучами ее постель.

– …Я сказал ей, что подумалось мне тогда – что это откровение Господа для нее лично. Ведь недолго осталось до того дня, как Клара принесет обеты и станет невестой Христовой – а для любого, кто ступает на путь такого призвания, мне кажется, Кровь Господня будто впервые приходит на землю…

– Может быть, там и не было слов «Кровь Господня», – закусив губу, вспомнила Клара. – Теперь я думаю, что сказано было – «Святой Грааль». Как я могу не помнить? Ведь слова совсем не похожие… – Девушка недоуменно нахмурила брови.

Аллен от возбуждения даже вскочил. Они впятером сидели вокруг маленького стола, и своей нежданной экспрессией Аллен едва не произвел большие разрушения, почти опрокинув стул Марии.

– Я знаю! Слушайте, это же Sangreal!

– Что? – Удержавшись за крышку стола, Мария не без усилия вернулась в прежнее положение.

– Sangreal, слово такое, если разложить на составляющие одним способом, получится Сан Греаль, то есть Святой Грааль, а если другим – Sang Real, Королевская Кровь или, может быть, Истинная – это одно и то же, хотя я больше верю в Царскую, Кровь Господина… То есть Грааль и кровь – это одно и то же, только на другом языке. Но ведь видения бывают не на языках, правда же? Вернее, они как-то из сердца всех языков, как Святой Дух на Пятидесятницу… – Вконец запутавшись в собственных объяснениях, Аллен смешался и с предельной осторожностью сел, но все его уже отлично поняли.

– Мнение специалиста, – насмешливо прошептал Марк. Клара вопросительно взглянула, не расслышав, и он поспешно замотал головой: – Нет, это я так, пустяки…

Аллен все смотрел на лицо Клары и не мог понять, вправду она очень красива или ему просто так кажется. Одно точно – лицо у нее было на редкость запоминающееся, хотя бы своей потрясающей полупрозрачной бледностью. Уж на что Аллен незагорелый – и то рядом с ней казался мавром. Даже хрупкие кисти ее рук млечно-голубовато светились поверх черного балахона. На совершенно белом, болезненно тонком лице под широкими черными полосками бровей темнели глаза, обведенные голубой тенью. Волосы, почти скрытые тканью хабита, тоже были темные – черные и блестящие, как грачиное оперение. Самое странное, что Аллен всегда считал вершиной очарования светловолосых и светлоглазых девушек.

– Отец Йосеф, – спросила Клара, и голос ее тоже удивлял своей красотой, – что же вы думаете теперь? И что нам нужно делать?

Молодой священник обвел глазами людей, застывших как дети перед родителем в ожидании его слова. Аллену на миг стало страшно и одновременно смешно. (Главное – найти, на кого переложить ответственность. Объясни нам, взрослый дядя, как печь куличики. Как говорит пословица, «дайте мне поводыря, и я закрою глаза»…)

– Нам нужна, наверное, только истина. И мы теперь должны думать, ждать и молиться о правильном решении… все вместе. Как вам кажется?

Они молчали.

– Раз уж нам нужен совет, давайте поступим как святой Франциск делал в дни сомнения. – Священник бросил взгляд на Клару, заулыбавшуюся от упоминания о любимом святом. – Помолимся и откроем Писание. Это ведь живое Слово Божье, и может быть, нам будет что-нибудь сказано через него.

Маленькая Библия уже лежала на столе, пестрея множеством закладок. Собственно говоря, до того, как в церковь явились трое граалеискателей, отец Йосеф был занят написанием завтрашней проповеди.

Книгу по общему молчаливому согласию открыла Клара. Перед этим она закрыла глаза, сложила руки на груди и так замерла на несколько минут. Негромким прерывающимся голосом она прочла строчку, которой касался ее полупрозрачный палец.

– «…излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши будут видеть видения, и старцы сновидениями вразумляемы будут; И на рабов Моих и рабынь в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать». Отец Йосеф, дальше читать? Тут конец страницы…

Йосеф покачал головой и принял у нее книгу. Помолчав в молитве, он перекрестил Библию и поцеловал ее, после чего открыл.

– «Он же сказал им: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти; Но вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святой, и будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли».

Третьим стал, к своему глубокому удивлению, Аллен. Руки его чуть дрогнули, соприкоснувшись с прохладной кожаной обложкой. Следуя примеру Клары, он зажмурился и попробовал помолиться, но у него не получилось. Только одна назойливая мысль колотилась в голове, не давая сосредоточиться ни на чем другом: «Господи, при чем тут я? Почему я, Господи? Почему? Чем я так хорош или так плох, что это случается именно со мной?»

Усилием воли отогнав от себя все это, Аллен с трудом прочитал по памяти «Отче наш» и резко – а, была не была! – распахнул книгу и наугад ткнул пальцем.

– «Посмотрите, братья, кто вы призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; Но Бог избрал немудрое мира, чтоб посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное…»

Первая реакция Аллена была настолько сильной, что даже благоговейное молчание остальных и врожденный страх перед священниками не могли его сдержать. Уронив голову на стол, прямо на раскрытую Библию, он расхохотался так, что затряслась вся ризница. Марк, потянувшись, слегка пихнул его в бок. «В чем дело?» – недоуменно воскликнула Мария. Один Йосеф не казался удивленным и смотрел на него со спокойной полуулыбкой.

Аллен выпрямился, вытирая невольно выступившие слезы.

– Извините… Я не хотел… Просто нам, кажется, очень ясно объяснили, кто мы такие. По крайней мере мне было доходчиво сказано, что я за тип, раз уж мне пришло в голову об этом так сильно волноваться. Получил и расписался. Спасибо.

– Это я мог и так тебе сказать, не надо было зря беспокоить Господа Бога, – пробормотал Марк, но под взглядом Клары осекся и – впервые на Алленовой памяти – покраснел.

27 мая, понедельник

Граалеискатели опять собрались на квартире у отца Йосефа. Мария разливала остывший чай; чашки стояли повсюду в этой маленькой комнатке, служившей молодому священнику спальней и кабинетом, – на полу, на подлокотниках кресла, на углу письменного стола – в опасной близости от расположившихся повсюду книг.

– Марк, отогни угол ковра – если прольешь чай, Йосефа съест живым его тетенька, – скомандовала Клара, распоряжавшаяся здесь как у себя дома. Самое странное, что Марк не ответил ей какой-нибудь шуткой, но послушно переставил чашку на голый пол. Страшная «тетенька» являлась не кем иным, как Йосефовой квартирной хозяйкой, и нрав у нее и впрямь был нелегким; в частности, она запрещала гостям задерживаться после одиннадцати вечера. О священниках она хранила устойчивое мнение, что они все пьяницы, не явные, так тайные, и имела обыкновение иногда так прибираться в Йосефовом кабинете, что он потом не мог доискаться половины своих книг и записей. Просьбы вообще не утруждать себя и не заниматься уборкой она упорно игнорировала. Звали эту престарелую даму Сусанна Христофора, и никто, кроме лишь Йосефа, не мог понять, как вообще с ней возможно уживаться. Зато сам молодой священник считал ее очень милой старушкой и съезжать от нее вовсе не собирался.

– Она ему, наверное, помогает развивать смирение, – говорила Клара, когда они шагали вечером по темной улице, изгнанные из теплой квартиры очень принципиальной, хотя и очень милой старушенцией.

– Думаю, иначе быть не может. – Йосеф встал из-за стола и с чашкой в руке прошелся по комнате. – В более раннем «Житии Иосифа Аримафейского» аббатство на Стеклянном острове основал все-таки он сам. Даже если это всего лишь легенды Авильонской обители, в любом случае она носит Иосифово имя и может считаться его домом с большим правом, чем любое другое место. В варианте «Жития», который я нашел вчера вечером, Иосиф окончил свои дни в Святой Земле, в Саррасе, а до Авильона добралась только часть его последователей.

– Да, и помазанный Иосифом король был с ними, и самое главное – в любом случае с ними была Чаша, – встрял Аллен, сидевший с поджатыми ногами на ковре. – Это очень известная история, она и в «Преданиях» есть. Тоже мне тайна прикровенная… Хотя, конечно, «Житие» – это вам не баллада, – добавил он, смилостивившись. – «Житию» доверять, пожалуй, можно.

Вся компания активно и не первый день обсуждала план дальнейших действий, упиравшийся в таинственный «Дом Иосифа», куда вроде бы нужно было отправляться. В первый раз, когда священник пригласил всех к себе домой, Марк устроил из этого целое шоу с попытками искать Грааль на антресолях и в посудном шкафу его маленькой двухкомнатной квартирки в снимаемом приходом Благовещения доме для священства. Но Марковы старания в итоге не увенчались ничем, кроме молчаливого неодобрения Марии, и был сделан вывод, что в виду имелся все-таки другой Иосиф и другой дом. Кажется, единственным разумным ответом являлось древнее аббатство, по легенде основанное Иосифом Аримафейским, тайным учеником Христа, собравшим в сосуд Последней Вечери Господню кровь после снятия с креста.

– Йосеф, как ты думаешь… – спросила Мария (с некоторых пор граалеискатели начали везде, кроме как в церкви, называть священника именно так – на «ты» и без добавления слова «отец» – настолько оно не вязалось с этим невысоким, тихим и приветливым человеком, которого та же Мария была попросту старше), – как ты думаешь, что там осталось, на острове Авильон? Есть там какие-нибудь стены, свод – или так, просто развалины?

– Стен вроде крепостных там никогда и не было, – пожал плечами Йосеф. – Авильон – это ведь островок посреди озера на самом маленьком из Стеклянных островов, и озеро от чистой зеркальной воды в центре к берегам переходит в непролазные топи. В крепости не было нужды – если бы кто-нибудь вздумал напасть, его войско просто увязло бы в болотах.

– Отлично, – одобрил Марк. – А болота понимают, где друзья и где враги? А то мы имеем отличный шанс «пасть на пути», как любит выражаться наш славный рыцарь Персиваль…

– Неужели ты думаешь, что за все эти годы туда не ходили люди? – От возбуждения Аллен даже пропустил мимо ушей «славного рыцаря». – Аббатство сгорело шестьсот с лишним лет назад, и его развалины – одно из самых священных мест вполне просвещенной страны. Ты думаешь, мы будем первыми, кто ступит на его землю?

– Ну, кто знает, – протянула Клара. – Вот ты, к примеру, «хальенову купель» видел? При том, что ты носишь имя в честь этого святого?

– При чем тут?.. – смешался Аллен. Так называемая «купель Хальена Святого» была местом на реке Вейн, куда вайкингский вождь загнал свое войско, дабы подвергнуть его принудительному крещению. Вообще-то Аллен с прохладцей относился к таким спорным святым, как рыжий завоеватель, поубивавший людей больше, чем было им крещено; но место все-таки считалось благословенным, хотя бы из-за древнего монастыря, неподалеку от него некогда построенного…

– При том, что святые места часто пребывают в забвении. Не удивлюсь, если на Стеклянных островах все знают, что есть у них такой Авильон, обитель их «логрского апостола», но не был там никто уже лет пятьдесят.

– Зато Грааль целее будет, – ввернул Марк и тут же понял, что сглупил.

Йосеф разрешил тяжелое и слегка затянувшееся молчание, повисшее между Марком и двумя женщинами:

– Даже если мы просто проведем день в развалинах на святом месте, я думаю, мы, и не найдя что искали, не уйдем без ответа. Кроме того, Чаша должна быть именно явлена – и если ей судьба вернуться, не лучше ли вернуться именно в свой прежний дом?

– А если и уйдем без ответа – получим самое изумительное путешествие в своей жизни, – мечтательно добавила Мария. – Наверное, там потрясающе красиво. Вереск, серый мох, туманы…

– И болотные комары, – не сдержался Аллен.

– Воин Христов, ты боишься? – с улыбкой процитировала Клара святого Франциска. В дверь «кабинета» постучали, и знакомый сварливый голосок проскрипел:

– Господин отец Йосеф, без пяти одиннадцать. Вашим гостям пора собираться.

– Да-да, мэм, – откликнулся Марк, – чай допиваем и идем. – При этом он, пока не видел Йосеф, сделал рукой угрожающий жест – будто ловит кого-то и сжимает в кулаке. Аллен одним глотком выпил оставшееся содержимое своей чашки и сунул в рот пару маленьких печений. Дома печенья не предполагалось, в лучшем случае там его ждал плавленый сырок.

Йосеф, извиняясь за Сусанну или, может быть, за поздний час времени, бывший, несомненно, камнем на его совести и его личной виной, развел руками.

– Ничего, приходите завтра в ризницу – я дежурю после мессы. Попробуем начертить маршрут.

– У меня есть карта, – подал голос Аллен. – Она, правда, братова – но это не страшно… Я ее принесу. И, кстати, как у нас насчет срока?

– Завтра, завтра. – Мария кивнула на стенные часы. – Сэры, надеюсь, меня кто-нибудь проводит?

– Да, конечно, – отозвался Аллен, покосившись на Клару, и Марк приободрился.

– А меня не надо, тут близко. Да и настоятельница была бы недовольна. – Клара взяла с кресла свою сумочку, и Аллен с мстительным удовольствием отметил, что бывший солдат снова помрачнел.

Глава 4

28 мая, вторник

За завтраком Аллен был мрачен и смотрел в тарелку, дивно сверкавшую в утренних лучах, подобно волшебному блюду Христианина из Труа.

– Ну, братик, – спокойно спросил Роберт, подливая в свою овсянку еще молока, – ты не собираешься рассказать наконец, что с тобой происходит?

– Все хорошо, – мучаясь от безвыходного стыда, отвечал тот. Он знал, что однажды этот момент наступит, и ждал этого – но и боялся одновременно. – Ничего не происходит, просто… я собираюсь в поход.

Роберт ласково погладил брата по плечу.

– Разве это причина для такой печали? – добродушно улыбнулся он. Аллен подавил сильное желание схватить эту сильную теплую руку и прижаться к ней лицом. Иметь тайну от брата было для него очень мучительно, и теперь словно вскрывался некий болезненный нарыв.

– Понимаешь, Роберт… Я собираюсь в Поход Грааля.

– Нетрудно предположить. Я и предположил бы обязательно, если б не знал наверняка. На Стеклянных островах в июне должно быть очень красиво.

* * *

Если бы Аллен ел мясо, он непременно подавился бы костью. Но, к счастью, завтрак состоял из жидкой овсянки, и он всего-навсего закашлялся.

– Откуда ты знаешь?!

– От Эйка. – Роберт услужливо похлопал поперхнувшегося брата по спине. – У нас с ним похожие проблемы: у меня брат сошел с ума, а у него – жена. Я даже знаю, что вы собираетесь идти в начале июня. Когда вы, кстати, рассчитываете вернуться?

– Через месяц где-то… – ошарашенно отозвался Аллен. – И что ты обо всем этом думаешь?

– Давай я тебе вечером отвечу. – Роберт размешал сахар в чае и одним длинным глотком выпил его, после чего встал из-за стола. – Братик, помой посуду, ладно? Мне надо срочно бежать. Кстати, удачи тебе сегодня на экзамене, а то по возвращении рыцаря Грааля будут ждать пересдачи вместо труб и литавр, а это как-то несолидно…

Вечером Роберт вернулся с работы, насвистывая, что у него являлось признаком хорошего настроения, и с порога сообщил:

– У меня отличная новость!

– Да? – без особого энтузиазма отозвался Аллен, составлявший список вещей в дорогу. Он пропустил уже несколько тренировок и на сегодняшнюю идти тоже не собирался, поэтому его мучила совесть вперемежку с сознанием собственного несовершенства. – И что за новость?

– Я отпросился в отпуск в июне. То есть я еду с вами на остров Авильон, если вы меня, конечно, возьмете.

Аллен так опешил, что сначала даже не нашел слов. Он вскочил из-за стола и так стоял посреди комнаты, пожирая брата сияющим взором.

– Нет, Роберт, правда? А… почему? Слушай, ты же не… Не веришь в Грааль!.. Или… как?

– Конечно, я верю в Грааль, – отозвался Роберт, скидывая ботинки и подходя к нему. – Только я в отличие от тебя считаю, что искать его надо здесь. – Он коснулся рукой левой стороны груди, и сердца Аллена от этого его жеста коснулась полузабытая непонятная боль. – Просто я знаю, как долгий путь меняет людей, да и на островах есть очень красивые места, где мне давно хотелось побывать.

Он внезапно обнял Аллена и прижал его голову к своей широкой груди. Чуть изменившийся его голос прозвучал совсем тихо:

– Тогда, под деревом, год назад… ты помнишь, я сказал некую вещь. Словом, мне кажется, что все это – часть одного обещания. – И, оттолкнув брата от себя, взъерошил его волосы. – К тому же, по-моему, вы все сошли с ума, включая этого вашего священника; должен же среди вас быть хоть один разумный человек – хотя бы для того, чтобы за тобой присматривать… А то ты в порыве вдохновения свалишься в пропасть и свернешь себе шею – что я потом твоей матушке скажу?! Она меня живьем съест!

– Съест, – чуть слышно согласился Аллен, отворачивая от Роберта пылающее лицо. Дело в том, что он был необычайно, даже как-то противоестественно счастлив. Без брата что-нибудь важное делать он еще худо-бедно, но мог, но вот брату вопреки – это уже слишком…

– Давай соберемся как-нибудь на днях у нас, – как ни в чем не бывало предложил Роберт, направляясь на кухню. – Обсудим вместе маршрут, я, может, посоветую что-нибудь ценное – я ходил в ту сторону лет пять назад… Кроме того, поговорим о продуктах в дорогу. Да, придется переходить границу, на это потребуются деньги… – На кухне что-то зазвенело, видимо, Роберт искал еду, необходимую после рабочего дня. – О, да ты сварил макароны! Прекрасно! Они остыли, конечно, но это поправимо… На твою долю разогревать?

Аллен, не отвечая, стоял посреди комнаты, и лицо у него горело от щемящей любви к брату, почему-то смешанной с благодарностью и предчувствием беды.

1 июня, суббота

Вчера поздно вечером неожиданно пришла Мария. Позвонила из автомата, попросила ее встретить. Аллен сбегал на остановку, некоторое время ждал там, вглядываясь в темноту и недоумевая, что случилось; потом на каком-то чуть ли не последнем трамвае приехала Мария с огромным рюкзаком на плечах и, не глядя Аллену в глаза, попросила разрешения у них переночевать. Аллен, кое-как узнавший характер маленькой дамы за последние несколько недель, не стал ее ни о чем расспрашивать, просто взял у нее рюкзак. Дома Роберт уже заканчивал великий поединок со своими и Алленовыми вещами, называемый «сбором в поход»; только купленная вскладчину еда – пакеты крупы, консервные банки, хлеб – громоздилась посреди ковра будто бы специально, чтобы об нее спотыкались. При виде Марии рыцарь так удивился, что выронил из рук зачехленный топор – к счастью, не себе на ногу, а всего-навсего в груду провианта.

– Мария! Ты откуда взялась? Вы что, с мужем поссорились?

Ответа не последовало; едва скинув у порога кроссовки, Мария прошла в ванную, щелкнула изнутри задвижкой, а через минуту оттуда донесся шум льющейся воды. Роберт пожал плечами, слегка нахмурившись, и без лишних слов принялся перестилать для Марии свою постель. Эту ночь они с братом провели вдвоем на диванчике, и Аллен совершенно не выспался. Роберт всю ночь ворочался и стягивал на себя одеяло; создавалось впечатление, что оный рыцарь обладает физическим свойством воды – принимать форму любого сосуда. Стоило только младшему брату освободить хоть на минуту добавочный сантиметр их общего пространства, там тут же вырастала какая-нибудь часть тела Роберта. Кто бы мог подумать, что у одного человека может быть столько рук и ног! Аллен, стараясь как можно бесшумнее отвоевать свои владения, впервые в жизни сочувствовал Ларе – если они таки поженятся, спать спокойно ей явно не придется… Кроме того, он не мог уснуть от волнения. Какие-то странные образы наплывами посещали его сознание – картинки из «Преданий», прадедушка Альберт Персиваль в гробу, в алой одежде с тремя полосами, с расплывшимся красным пятном напротив сердца… Отец Йосеф на мессе, с золотым потиром в руках… «Се – Агнец Божий, берущий на себя грехи мира. Блаженны званые на вечерю Агнца», – говорил Йосеф, поднимая из чаши белую облатку, и с облатки капала кровь… Потом Аллен почему-то дрался на поединке с кем-то средним между Марком и Эйхартом Юлием, а рыцари ордена, среди которых стояла Клара в своей черно-белой послушнической одежде, молча смотрели, столпившись вокруг… «Давай, сэр Алан!» – крикнул кто-то из них, и Аллен в ужасе обернулся, узнавая и не узнавая этот голос, и меч противника неосязаемо, но верно вошел ему в сердце… Дернувшись, Аллен проснулся и увидел, что, во-первых, уже начинает светать, а во-вторых, Роберт опять стянул с него одеяло. Наконец под утро он заснул по-настоящему, и не снилось ему вопреки всем ожиданиям ничего.

Пробуждение принесло Аллену сплошное расстройство. Проснулся он от того, что солнце светило ему в лицо, и хотел повернуться к стене и продолжить спать, но на этом его застукал Роберт, который только что закончил утренние отжимания на полу и поднимался, тяжело дыша и откидывая с лица мокрые свежевымытые волосы. С кухни донесся звон посуды – это вставшая раньше всех Мария готовила завтрак.

– Вставай, несчастный! – Роберт потянул за край одеяла. – Поход проспишь!

Аллен замычал и уцепился за одеяло со своего края.

– Н-нет… Я н-не выспался… Ты всю ночь меня терроризировал и пытался выпихнуть с кровати. Я понимаю, почему твоя Лара за тебя замуж не идет…

Борьба за одеяло моментально окончилась в пользу Роберта. С его мокрых волос в постель падали холодные капли.

– Ну-ка быстро отправляйся умываться! Сейчас все начнут приходить; вон кто-то уже топает по лестнице! Интересно, кому ты будешь больше рад – священнику или Кларе?

Аллена как ветром сдуло в ванную.

Первым явился Марк, с ног до головы одетый в военный камуфляж с группой крови на рукаве и похожий на наемника-оккупанта, особенно – зверским выражением лица.

– Гость в дом – радость в дом, – возвестил он с порога, скидывая и прислоняя к стене свой гороподобный рюкзак. – Я вас, кстати, не разбудил? И второй пункт повестки дня: есть ли у вас какой-нибудь завтрак для бедного скитальца-богомольца, который так спешил на свидание… о-о, с вами, благородная леди, – это он увидел выходящую с кухни Марию со сковородкой в руке, – что не успел перехватить даже хлебной корочки…

– У нас есть омлет – вот что значит женская рука в доме! Иди сюда, богомолец, и помни, что суесловие сокращает нам отпущенный жизненный срок.

– Нам и нашим близким, – уточнила Мария, и на лице ее ясно отразилось отчаяние при мысли, что теперь ей от Марка целый месяц будет некуда деться.

Зазвонил телефон. Мария почему-то дернулась и закусила губу. Аллен, внутренне сжавшись, взял трубку – и почувствовал горячий беспричинный прилив радости: это была Клара. По ее голосу можно было решить, что у нее сгорел дом или что началась мировая война.

– Халло… Я не помешала? Слушай, Аллен, тут такая проблема – у меня нет рюкзака, и в магазин я вчера не успела… Может, у вас найдется запасной?..

– Ну конечно, – небрежно сказал Аллен, втайне ликуя оттого, что в прошлом году ему подарили новый рюкзак. – Что-нибудь найдется, приходи скорее.

– И еще… скажи, пожалуйста, что нужно брать с собой? Теплую одежду, посуду, полотенце – правильно? У меня нет… спального мешка, но я возьму одеяло – это подойдет?

– Нет, конечно, – пораженно отозвался Аллен, никогда еще не видевший человека старше себя, не имеющего спального мешка. – У нас есть Робертов старый спальник, он, правда, тоненький, но в нем могу спать я, а тебе отдам свой… Ну как это – что брать? Ну что обычно берут в поход, из расчета на месяц… Особенно холодно быть не должно, а котлы уже взял Марк, так что запасайся посудой только на себя…

Клара помолчала в трубку, а потом извиняющимся тоном объяснила:

– Понимаешь, я никогда раньше не ходила в поход… не ночевала в лесу.

Аллен просто опешил и не нашел что сказать, кроме «Ничего себе… Как же так получилось?».

– Да вот… так уж получилось. Я потом расскажу. Еще… мне, к сожалению, нельзя носить вещи.

В первый миг Аллену пришла нелепая мысль, что ей по уставу нельзя носить никакой одежды, кроме послушнического балахона, в котором она в первый же день – чума побери – погибнет в лесу под рюкзаком; но Клара в следующий миг пояснила:

– То есть я имею в виду тяжести больше пяти килограммов.

– Пустяки, – героически заявил Аллен, у которого гора с плеч свалилась, – мы все за тебя донесем, ты только до нас доберись наконец.

– Ладно, тогда я скоро выхожу. – И повеселевшая Клара положила трубку.

Вскоре явился Йосеф. Походная одежда его состояла из мешковатой штормовки, явно у кого-то одолженной, из-под которой выглядывал воротник-стоечка, столь характерный для мирской одежды священников. Черные вполне приличные джинсы и новенькие горные ботинки-«бульдозеры» довершали ансамбль.

Мужчины начали распределять по рюкзакам продукты, а после Роберт приподнимал поклажу каждого из них, следя, чтобы все было по справедливости. Дойдя до рюкзака Йосефа, Роберт ухватился за лямки – и… едва смог оторвать рюкзак от пола.

– Ого! Йосеф, да что у тебя там такое? Кирпичи?

Йосеф улыбнулся. Удивительно, как этот человек, такой величественный в церкви, где даже сами его движения казались отточенными, как у воина, в домашней обстановке производил полудетское и какое-то недотепистое впечатление! Он даже двигался слегка неловко, периодически задевая и роняя разные вещи. Хотя под словом «ребенок» в его случае вовсе не скрывался enfant terrible, как это подчас бывало с Алленом, – скорее слишком наивный, открытый и в то же время ненавязчивый подросток, который без всякой боязни разговаривает со страшенным разбойником, и не предполагая, что его жизни может хоть что-нибудь угрожать. «И этого милого, нескладного парня я когда-то боялся до судорог», – внезапно подумал Аллен и чуть не рассмеялся.

– Зачем нам кирпичи? Там просто всякие части облачения, если в дороге вдруг понадобится служить мессу. Ризы, они довольно большие, да алтарные покровы, потир и чаша для гостий… Служебные книги, опять же, бревиарий, миссал… Ну и Библия, но она совсем маленькая и ничего не весит. А остальное, кажется, просто личные вещи. Ничего особенно тяжелого.

Роберт вздохнул и с безапелляционным выражением лица стал рассовывать Йосефову долю продуктов по рюкзакам остальных.

Наконец явилась Клара, немало поразив всех своим видом, хотя от нее и ожидали чего-то подобного. Никто из друзей не видел ее в иной одежде, кроме как в послушнической черно-белой, с покрытой головой; теперь же она предстала перед граалеискателями в синих джинсах и клетчатой рубашке, с волосами, закрученными в пучок на затылке. Согласившись выпить чаю, в ожидании она присела на диван и принялась что-то менять в своей прическе, вынув из нее шпильки, – и Аллен восхитился красотой ее черных блестящих волос, которые, как оказалось, падали ниже пояса, завиваясь кольцами на концах.

– Слушай, почему тебе нельзя носить тяжести? – спросил неромантично настроенный Роберт, ставя перед ней исходящую паром чашку. – Ты чем-нибудь серьезным болеешь? Не хочется тебя вынуждать говорить, но лучше нам это узнать сейчас, а не в походе, когда с тобой уже случится что-нибудь скверное.

– Именно так, – поддержала его Мария, на которую как на главного медика в компании легла ответственность за походную аптечку.

– Ну… да, болею, – неохотно призналась Клара. – С раннего детства, меня родители поэтому и не пускали никуда… Не то что в поход – мне и во дворе бегать с ребятами запрещалось. Это называется «железодефицитная анемия».

Мария присвистнула, но так как свистеть она не умела, получилось нечто вроде шипения. Все как по команде посмотрели на нее.

– Дрянь нешуточная, – пояснила та, взволнованно качая головой. – Такая штука с кровью, когда в ней недостает железа, и от этого происходят всякие неприятности. Например, кровь плохо сворачивается. То есть от малейшей ранки может произойти серьезная потеря крови: если ничего не предпринять, будет течь, течь, течь… Пока вся не вытечет. Переутомляться, кстати, тоже нельзя – могут начаться кровотечения.

– Откуда? – глупо спросил Аллен, сам не свой от всех этих ужасов, и тут же пожалел о своем вопросе. Но Мария серьезно ответила:

– Да откуда угодно, из носа, например. Или из горла. В случае серьезного приступа помогает только переливание крови.

«И кровь свою отдать не жаль», – без всякой связи вспомнил Аллен. Да разве ему было бы жаль отдать всю кровь, если бы это потребовалось для спасения Клары?.. Вот почему она такая бледная, что даже светится в темноте…

– Все вовсе не так ужасно, – попыталась разредить атмосферу девушка, – я с этим уже двадцать два года живу, и ничего. У меня есть лекарства, их надо пить каждый день. Я с собой много захватила – на год хватит.

– Одно ясно наверняка, – подвел итог Роберт, вставая, – в нашем походе все ориентируемся по Кларе. Как только у нее появляется хоть малейший намек на усталость – останавливаемся и отдыхаем. Как только ей надоедает нести свои вещи – тут же у нее их берем. И еще – не подпускаем ее ни к чему острому, даже к консервному ножу.

– Ну что вы в самом деле, – досадливо поморщилась девушка, – делаете из меня какую-то… принцессу на горошине! Может, еще в паланкине меня понесете? Тогда мы и за год никуда не доберемся!

– Так точно, понесем, мэм, – живо среагировал притихший было Марк. – А если вы будете сапратывляцца, мы вас свяжем вэревками и панэсем насильна, патаму что шаху нэ нужен мертвый нэвеста, шаху нужен живой нэвеста, а наш шах такой чэловек, что шутить нэ любит…

Наконец чай был допит, вещи упакованы, чашки помыты, и шестеро друзей оставили основательно разгромленный в процессе сборов дом. Уже на лестничной клетке, когда Роберт только собрался запереть дверь, внезапно раздался телефонный звонок, и Роберт хотел было вернуться и взять трубку. Но Мария, внезапно побледнев, удержала его за руку, и пока между ними происходил молчаливый «поединок воль», телефон за дверью замолчал. Так никто и не узнал, был ли это в самом деле Эйхарт или же, как на то смутно надеялся Роберт, прекрасная Лара в порыве раскаяния после вчерашнего скандала, когда она обозвала своего любимого «граальщиком несчастным», который занимается чума знает чем вместо поисков нормальной работы и никогда не будет в состоянии обеспечить семью. Под конец она все-таки смилостивилась и даже поцеловала его на прощание, пожелав «не свернуть там где-нибудь шею», но неприятный осадок на сердце после этого разговора все же не давал Роберту покоя и, по его предположениям, не собирался исчезать весь будущий месяц.

Путь шестерых пока что лежал на вокзал, на дневную электричку до Дольска, родного городка Аллена. Возможность еще одну ночь поспать в постели радовала всех, Дольск располагался на нужном направлении, а кроме того, Аллен имел немалое желание навестить свою маму, и в том ничего предосудительного не было. Маршрут до Стеклянных островов, начерченный Робертом при некотором содействии Марии и Марка, дважды пересекал границу: один раз по земле, другой – по морю. Хорошего в этом было немного – переход границы стоил немалых денег, а общая касса отряда отнюдь не лопалась от количества марок. Больше всего денег – полторы тысячи – в нее внесла Мария, раздраконившая какие-то свои прежние сбережения; а меньше всех – тридцать марок плюс обещание питаться Духом Святым и не посягать на «общественные» продукты – вложил Марк. Предложение насчет Духа Святого было с негодованием отклонено.

– Ты нам нужен в качестве тягловой силы, – утешил друга Аллен, – вон ты какой здоровый, больше всех можешь нести… Брали же с собою в поход крестоносцы вьючную скотину – и денег с этих ослов и волов наверняка не требовали!

Сам он достал из своего заветного конвертика на полке давно отложенные деньги «на лето» в количестве трехсот марок и теперь чувствовал себя очень богатым и способным накормить и одеть весь мир.

В электричке его неожиданно настигла необходимость наверстать упущенные ночью часы отдыха, и он, прикорнув на теплом братовом плече, незаметно для себя проспал до самого Дольска, только однажды пробудившись, чтобы вместе со всеми перекусить.

Роберт достал пакетик сваренных вкрутую яиц – неизменный элемент поездки на электричке, – буханку хлеба и коробочку с солью в дорогу; у Марии обнаружились очень вкусные пирожки и колбаса, у Клары – стопка бутербродов, а у Марка не было ничего. Нет, впрочем, у него нашлась фляга с чем-то, что он назвал дорожным напитком, но, понюхав этот коктейль, от него все дружно отказались, и оскорбленный Марк пил свою гадость один. Еду разложили на крышке Маркова рюкзака, и тут Йосеф добавил к пиршеству пакетик неких предметов в серебристых обертках, которые при ближайшем рассмотрении оказались плавлеными сырками «Новость».

Аллен, кровожадно сверкая глазами, предложил торжественно повыбрасывать их в окошко, однажды отомстив за все страдания; но Йосеф, предвидевший худшие времена, отнял у него «Новости» и спрятал их обратно в рюкзак. Впрочем, один сырок все же вдохновил Марка и был им съеден под сочувственные взгляды остальных.

В Дольск они приехали только к вечеру. Сонный Аллен вел их по тихим улочкам к своему родному дому, с трудом пробуждаясь по дороге и мечтая продолжить прерванное занятие. Звезды над маленьким городком светили куда ярче, чем над Магнаборгом, где на каждом шагу фонари, и Клара подняла лицо к их мерцающим огням, пытаясь узнать хоть какое-нибудь созвездие. Ей, которую в бытность маленькой девочкой не выпускали на улицу позже восьми вечера, удалось распознать только семизвездье Серпа, которое было куда ярче, чем виделось из окошка ее прежнего дома. Марк взял ее под руку, чтобы она не упала, и показал на небе Арфу Артура с ослепительно голубым алмазом Веги, Лебедя, раскинувшего в полете широкие крылья, Чайку, выгнувшуюся буквой «W»…

– Осторожно, тут канава, – прервал его голос Аллена, шедшего впереди, и Марк посторонился, пропуская девушку вперед себя на узенький деревянный мосток и думая, что фонари – это все-таки иногда неплохо.

2 июня, воскресенье

Аллен проснулся и сначала не мог понять, где находится. Потом взгляд его пробежал по фотографиям на стенах, по уставленному цветами подоконнику – и Аллен узнал свой дом, в котором родился и прожил шестнадцать лет. Определился он не сразу из-за непривычного ракурса – он лежал на полу в своем спальном мешке, а его кровать – теперь он вспомнил – ночью занимала Клара.

– А где лев? – невпопад спросил Аллен спросонья, садясь на полу.

– Какой еще лев? – мгновенно среагировал лежавший рядом Марк, приподымаясь на локте.

– Не знаю… лев какой-то, – растерянно ответил Аллен, сам не понимая, что это он сказал. – Наверное, он мне снился. Не знаю.

– Доброе утро. – В комнату заглянула Мария с влажными после умывания волосами. – О чем это вы, мальчики?

– Да вот Аллен своего льва потерял. – Марк дружески пихнул его в бок. – Ты случайно не видала, может, он на кухне сидит?

– Шли бы вы картошку чистить, – посоветовала Мария, отворачиваясь. – А то Роберт ведет беседы с твоей, Аллена, матушкой, Кларе ножик в руки давать нельзя, так что мы с Йосефом там вдвоем надрываемся…

Аллен увидел свою маму в гостиной, как раз когда она спрашивала Роберта, не собирается ли он жениться. Спасая брата от неприятностей, Аллен быстро прыгнул на госпожу Елену Августину сзади и закрыл ей ладонями глаза.

– Конечно, это ты, – отозвалась она мгновенно, разворачивая свое чадо к себе, чтобы на него полюбоваться. Мать и сын не виделись около полугода.

Елена чертами лица очень походила на Аллена, только была куда утонченней и красивее. Волосы у нее были темно-русые, очень длинные и густые, с блестящими нитями седины, и если б не тоненькая сеть ранних морщинок на лице, в нее запросто мог бы влюбиться и двадцатилетний парень.

– Ну, сын, – сказала она, сияя радостной улыбкой, – друзья у тебя очень хорошие, только с пожилыми дамами беседовать им неинтересно. Вся надежда на тебя и на Роберта, наверняка у вас полно новостей. У меня тоже есть чем похвастаться – видел, как моя герань разрослась? А был-то всего один чахленький росточек… И такой красивый плющ мне подарили добрые люди – через годик весь балкон зазеленеет. Надеюсь, вы останетесь до завтра? Речку своим друзьям покажешь…

Аллен скрепя сердце через силу покачал головой.

Ни словом не выразив недовольства, его мама повернулась к Роберту и спросила:

– А как твои рыцарские успехи?

– Он – чемпион столицы по владению мечом, – хвастливо отозвался младший брат, гордившийся Робертовыми достижениями так, будто имел к ним какое-то отношение.

– А сам-то ты как, великий воитель? Роберт, скажи, пожалуйста, он весь в синяках от того, что он хорошо дерется, или от того, что плохо? Я совсем в таких вопросах не разбираюсь…

* * *

До завтрака произошла одна маленькая неприятность – Аллен, возжелавший умыться, ворвался в ванную, забыв, что там сломана задвижка, – и повстречал принимавшую душ Клару, которая недолго думая плеснула в него водой. Но на этот раз худое дерево принесло добрый плод – Марк сделал на дверь новую задвижку, притом что старая сломалась еще года два назад. Потом все дружно сидели за завтраком и вели светские разговоры, и Алленова мама смотрела на Клару с тем молчаливым одобрением, которое у родителей всех времен и народов изливается на «подходящую пару» для их детей. Вообще Елена Августина всем очень понравилась – она была из тех немногих людей, от которых в мир постоянно исходит спокойное добро. Это выражалось во всем – в том, как она разговаривала со своим старым беспородным псом Хальком, которого подобрала на улице и выходила; в ее многочисленных горшках с цветами; в манере ровно и нетребовательно общаться с сыном. Она подарила Кларе свою старую куртку-штормовку, едва услышав, что девушка в таковой нуждается, и попыталась отдать Марии для ее сыночка Алленовы детские одежки. Мария вежливо отказалась, и Елена ничуть на нее за это не обиделась. Узнав, что Йосеф – священник, она очень обрадовалась и отозвала его к полочке в комнате, где стояло несколько икон и маленькая пластиковая статуя Девы Марии. Там она достала из коробочки купленный ею по случаю серебряный нательный крестик и попросила Йосефа его освятить – а то когда она еще до церкви доберется… Потом, когда граалеискатели уходили, спеша на электричку, она, прощаясь с ними в прихожей, невзначай спросила:

– Аллен, а ты крестик-то носишь?

– А то, – ее сын похлопал себя по груди, – конечно, ношу. Тот, крестильный. Чай, я не сарацин какой-нибудь…

– А я, значит, по-твоему, сарацин? – возмутился Роберт, помогавший Кларе надеть ее невесомый рюкзак. – Тоже мне великий столп веры нашелся… Вера – она в сердце, знаешь ли, братик!

– Тогда возьми ты, если хочешь. – И Елена протянула племяннику «свежеосвященный» подарок, раскачивающийся на цепочке. – Я его купила по случаю, чтобы подарить кому-нибудь; к тому же на твой прошлый день рождения мы так и не встретились…

– Спасибо, – тихо и очень серьезно ответил Роберт, застегивая цепочку на шее, и осторожно обнял свою хрупкую тетушку.

– Следи, пожалуйста, за этим самоуверенным типом, – попросила она Роберта, обнимая сына и целуя его в лоб. – Если он упадет с горы в пропасть или пойдет сражаться с десятком разбойников, на кого же я буду ворчать раз в полгода? А пожилым докторшам необходимо иногда поворчать для душевного равновесия, Роберт, это для них как танцы для молодежи…

– Постараюсь следить, – кивнул Роберт, и Аллен с тоскою понял, что намерения у него самые что ни на есть основательные.

– С Богом! – крикнула им вслед от дверей Елена Августина и перекрестила их в спину, благословляя в путь, и молодой ее голос эхом прозвенел во всех четырех лестничных пролетах старого кирпичного дома.

Глава 5

Тот же день

Колеса радостно стучали, солнце рисовало на скамьях длинные золотистые полоски. Электричка уносила граалеискателей на запад.

– Слушайте, – сказал жизнерадостный Аллен, наклоняясь к друзьям, – мы же отправляемся в настоящий Поход Грааля! Как в песне – «Поход Грааля есть полет…». Помните?

– «А для бескрылых – смерть», – мрачно продолжил Марк.

– Ну… да. Но я же не о том! Помните, рыцари, отправляясь в Поход, давали обеты? А мы чем хуже?

– Всем, – усмехнулась Мария.

Но Аллен, нимало не смущаясь, продолжал:

– Вы помните какие? Не проливать крови, не прелюбодействовать и так далее… Наверное, это наш долг. Давайте, ребята, а? Уж коль скоро мы – новое рыцарство…

– Я ни в чем клясться не собираюсь, – предупредил Роберт, предусмотрительно отодвигаясь к окну. Друзей было как раз шесть, и занимали они ровно две скамейки в электричке – друг напротив друга.

– Тебя никто и не просит, ты тут вообще просто так, – отмахнулся его младший брат. – Но вы, ребята, меня понимаете! Давайте дадим обеты праведности, чтобы все было как в Древние Века?

– Давай, – загорелась Клара. Темные глаза ее сияли, волосы на солнце отливали серебром. Удивительные у нее были волосы – такие темные в тени и так ярко бликующие на свету.

– Ну, что они там обещали? – вспоминал Аллен, как никогда жалея, что с ним нет книжки «Преданий». – Во-первых, не проливать крови…

– А ты что, собирался? – восхитился Марк. – Кроме того, зарекаться вредно: а что, если славный рыцарь Персиваль разобьет себе нос? Гори потом в аду за неразумные обеты…

– М-марк, – зверским голосом сказал Аллен, явно собираясь кого-то убить. – Не смей меня ТАК НАЗЫВАТЬ!!! Никогда!!!

– Ну успокойся. – Мария обняла его за плечи. – А ты бы лучше не дразнил его. Как пятилетние в самом деле… Понятно же, что речь идет не о своей крови, а о чужой. По большому счету, кровь даже и можно проливать, если уж деваться некуда, главное – не убивать.

– Слышал, Аллен? Нельзя убивать, – пояснил Марк, для которого заткнуться иногда было делом невыносимой сложности. – Так что, если ты меня хотел бескровно придушить за «Персиваля», это тоже запрещается…

– Ну пожалуйста, помолчи, – досадливо прервала его излияния Клара. – Он по делу говорит. Я тоже считаю, что обеты в походе – это правильно. Что там еще, Аллен?

– Думаю, что не лгать, – высказался поощренный поддержкой «славный рыцарь». Его до сих пор глодало раскаяние: в Дольске ему пришлось выдать матери изрядную порцию вранья относительно цели и способа их путешествия. Замечательная и всепонимающая Елена Августина в некоторых вопросах все же оставалась настоящей провинциальной матушкой; например, она считала, что путешествовать на перекладных электричках опасно и ненадежно. Также она всегда пребывала в заблуждении относительно материального положения собственного сына. («Она только зря расстроится, а помочь все равно не сможет», – обосновывал Аллен такое положение вещей.)

– Да, не лгать, – внезапно загорелась Мария, вспомнив, очевидно, какие-то свои недавние неприятности. – Если уж не можешь сказать правды, так и говори: «Я не могу ответить по такой-то причине». Вот этого нам всем очень не хватает…

– И еще они постились, – вспомнил Аллен. – Некоторые – даже очень строго. Сэр Борс, например, дал обет не вкушать ничего, кроме хлеба и воды, и не спать в постели, пока длится Поход.

– Ну, в постели мы спать и так не собирались – разве что спальники считать за таковую, – вмешалась Мария. – А вот насчет хлеба и воды я решительно протестую. Во-первых, это очень вредно, особенно при активном образе жизни, когда приходится много и подолгу ходить. Во-вторых, у некоторых из нас – точно я знаю про себя и Аллена – желудки не луженые, как у непрошибаемого Борса, а напротив, больные. А Кларе так просто необходимо правильно и хорошо питаться, горячее есть, если мы не хотим ее нести на носилках впереди войска.

– Кроме того, у нас половина припасов – мясные консервы, – ввернул Роберт, который вообще-то в обсуждении не участвовал и с непроницаемым выражением лица смотрел в окно. – Что мы, зря деньги тратили? Я один столько тушенки не съем…

– Значит, не будем поститься, – подытожил Аллен. – Ну разве что в среду и в пятницу, если получится, – добавил он, покосившись на Йосефа, сидевшего напротив него и улыбавшегося – непонятно, с одобрением или насмешливо. – Вместо поста можно дать обет хранить целомудрие, – неожиданно вспомнил он еще один аспект рыцарской аскезы.

– Ничего себе! – возликовал Марк, аж подпрыгивая на своем месте от восторга. – А я-то думал, на Стеклянных островах мы с тобой сразу закатимся в бордель… Аллен, дорогой, объясни – у нас что, есть возможность целомудрие не хранить? Как ты спланировал наш поход в таком случае?

Сидевший между Марией и братом Аллен завертелся от смущения, раздумывая, будет ли прилично и рыцарственно дать другу в нос. Спасла его, конечно же, Клара:

– Марк, хотела бы я знать, есть ли в мире хоть что-нибудь настолько серьезное, что бы не вызвало у тебя младенческого восторга? Значит, на чем мы остановились, Аллен? Получается как раз три обета, так?

– Три. Непролитие крови, правдивость, целомудрие. Ну что, будем клясться?..

– Я не собираюсь, – подал голос Роберт. – Кроме того, мне сдается, что это все как-то очень неправильно. Впрочем, это ваше дело, но по-моему, чем меньше клятв, тем лучше. Но я опять-таки не вмешиваюсь, братик, не надо сверлить меня взглядом.

– Вот и не вмешивайся, раз ты такой… – Аллен хотел сказать «скучный», но вдруг увидел сцену со стороны – детишки придумали новую забаву, а взрослый скучный дядька им все чуть не испортил – и оставил этот эпитет при себе.

– Йосеф, а ты что думаешь? – спросила Мария, трогая священника за рукав. Он со своим обычным мягким выражением лица «не-хочу-вас-обидеть-но…» пожал плечами:

– Знаете, я думаю, христианину вообще не следует давать клятв. Кроме одной, которая дается при Крещении, – служить Господу всеми своими делами. Кроме того, это все – целомудрие, чистота, правдолюбие, – это же заповеди, которые и так, без всяких обетов, нужно всегда исполнять… Вы, конечно, делайте как хотите, может быть, для вас это правильно. Только есть такой закон мира – слова призывают события. Едва поклянешься чего-нибудь не делать, тут же жди искушения, да еще такого сильного, что можно сломаться…

– Ну мы и не будем клясться. – Глаза Клары горели воодушевлением от новой идеи. – Просто дадим обеты, что будем очень стараться так поступать. Вернее, не поступать. – Она протянула руку, и Аллен взял ее холодные полупрозрачные пальцы. На руку Аллена положила ладонь Мария, и после минутного колебания к общему рукопожатию неожиданно присоединился Марк.

– Обещаем Тебе, Господи, что, пока длится поход за Твоей Чашей, мы приложим все свои силы и старания к тому, чтобы…

– Хранить целомудрие, не проливать крови и говорить только правду, – поддержали Аллена голоса его друзей. – Роберт, разбей пожатие, пожалуйста!

– Я в этом деле не участвую. – Рыцарь демонстративно отвернулся к окну. Происходящее ему все больше и больше не нравилось.

– Давайте я разобью. – И Йосеф, слегка размахнувшись, мягко разрубил ладонью их сцепленные руки. – Ну вот, дело сделано, дай Бог, чтоб ко благу.

– Это уж вряд ли, – пробурчал Роберт, подозрительно вглядываясь в конец залитого солнцем прохладного вагона. – Кажется, к нам идет контролер. Ну, господа поклявшиеся, готовьтесь – сейчас врать придется.

Садясь в электричку, граалеискатели в очередной раз пересчитали свои деньги – и поняли, что денег у них мало. Особенно если учитывать, что переход через «сухую» границу без приглашения «с той стороны» в нынешние неспокойные времена стоил больше ста марок на человека. Никаких приглашений у шестерых друзей, конечно же, не было, а давнее предложение Марка их нарисовать не внушило доверия никому. («Весь месяц будем искать Грааль в пограничной тюрьме для мелких нарушителей», – высказалась Мария.) А предстояла ведь еще и граница водная, которую без билетов на теплоход преодолеть никак невозможно… Не говоря уж о том, что в дороге нужно еще и питаться, и запасаться провизией было решено в «перевалочных пунктах» по пути, что позволяло путешественникам не тащить с собой тяжеленные запасы на месяц вперед. Таким образом, «свободных» денег у граалеискателей оказалось всего ничего. Единственным приемлемым способом экономии было не покупать билетов на многочисленные электрички, положась на удачу и отсутствие особенно злых контролеров.

– Высадят – значит, выйдем, на следующей доедем, – убеждал друзей Аллен, которому такой способ передвижения был хорошо знаком. В своей родимой дольской электричке за все время самостоятельной жизни ему приходилось платить не больше пяти раз, и то в основном когда он ездил с матушкой или Робертом. – От контролера всегда можно откупиться – соврать что-нибудь, сунуть горсть медяков… Сердце у него не железное, может, и отстанет. Тем более нас будет много, шестерых в одиночку не высадишь, придется ему смириться с неизбежным…

Контролер – высокий парень лет двадцати – медленно шел по вагону, прокалывая билеты специальными щипчиками, и у Аллена по спине пробежал неприятный холодок. Йосеф оказался прав, обет не лгать уже начал приносить малоприятные плоды. Будь Аллен один, он бы вскочил и удрал в другой вагон, а на какой-нибудь остановке, выскочив, забежал бы контролеру «с тыла» – в уже проверенную часть поезда. Но незаметно проделать такое вшестером не представлялось возможным, оставалось рассчитывать на удачу и на весьма сомнительное личное обаяние. Может, попросить говорить Клару? Она девушка все-таки… Но, взглянув на Клару, спрятавшуюся за широкими плечами Марка, Аллен прочел в ее глазах полную растерянность, даже нечто вроде ужаса, и явственно понял, что от нее сейчас толку не будет.

– Ваши билеты, – дружелюбно произнес контролер, протягивая руку. На кисти у него болтались не очень чистые нитяные браслетики, какими украшала себя «неформальная» молодежь.

– Нету у нас, – с тяжким вздохом признался за всех Аллен. Он кожей чувствовал не по-хорошему радостный взгляд Роберта и злился.

– Ну, тогда платите штраф, – весело предложил парень, доставая из маленького портфельчика книжку квитанций.

– Мы… ох, мы не можем платить штраф. Давайте мы лучше выйдем. – Аллен ненавидел себя за вздор, который ему приходилось нести, и чувствовал, что некоторые из его друзей вполне разделяют это чувство.

– Денег, что ли, нет? – понимающе спросил служитель порядка, проявляя редкую для представителя его профессии лояльность. Аллен взглянул ему в лицо, в зеленовато-карие, как у самого Аллена, глаза – и отчетливо понял, что их компания контролеру нравится, и нужно только сказать «Да, нет денег», чтобы тот махнул на них рукой и пошел дальше, а они остались тут сидеть в покое до самого Кроссинга…

Но тут некое движение со стороны Клары привлекло его внимание, он встретился с ней взглядом, помялся еще пару секунд – и обреченно ответил:

– Есть у нас деньги. Просто они нам для другого нужны.

– Для чего это? – поднял брови тот, заинтересованно присаживаясь на соседнюю скамейку.

– Ну, понимаете, у нас впереди долгое путешествие, – принялись наперебой объяснять Мария и Клара. – Там нужно границу переходить… Даже дважды… И еда, опять же, понимаете…

– А куда вы собрались-то? Я сразу заметил, что вы какие-то особенные… У вас что, какое-нибудь приключение?

Граалеискатели быстро переглянулись. Марк пожал плечами, Йосеф подвигал бровями, Мария чуть заметно покачала головой.

– Понимаете, мы… не можем вам сказать. Это тайна.

Парень быстро встал, обида легкой тенью пробежала по его лицу.

– Ну извините, раз все так… Некоторые и правда считают, что контролеры – это не люди, а некие злодеи вроде мытарей. Да не буду я вас высаживать, очень мне это нужно… Езжайте куда хотите.

Он двинулся прочь по проходу. Йосеф требовательно посмотрел на Клару, та отчаянно замигала Аллену.

– Ребята, может… А почему бы нет? Мы же сначала думали, что эта весть – она для всех…

– Я и сейчас так думаю, – неожиданно резко высказался Йосеф. – Весть – для любого, кто сможет ее услышать. Верните его, пока не поздно.

– Эй, как вас там… Контролер! – крикнула Клара, приподнимаясь с места. Несколько деревенского вида пассажиров удивленно оглянулись на ее крик. – Идите сюда!.. Ну… пожалуйста!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.