Рита Навьер

Пусть об этом знают все

Глава 1

На пышном торжестве настоял папа. Алену бы вполне устроил и семейный ужин с тортиком. Именно так они, например, недавно отметили день рождения Артема. Сдержанно и уютно. А тут на тебе – вечеринка на пароходе с живой музыкой, фейерверком, толпой гостей… Алене было совершенно не по себе, но папу разве переубедишь? Нет.

И была бы хоть дата юбилейная, а то – девятнадцать. Ну ни к селу ни к городу все это. Да и Жанну Валерьевну лишний раз нервировать не хотелось. Она и без того с трудом терпела Алену. В том, что случилось с Максимом, обвиняла ее. Не прямым текстом, конечно, для этого она была хорошо воспитана. Просто между собой они едва разговаривали, поддерживая холодный нейтралитет. Но мачеха злилась, и сильно – прорывалось такое иногда. Особенно негодовала оттого, что отец все чаще отказывал ей в каких-то прихотях и желаниях, для дочери же не скупился. Однако стоило Жанне Валерьевне попрекнуть его, он тут же зверел: «Я твоему сынку каждый месяц на карту скидываю столько, сколько у меня главный инженер получает. Так что помолчала бы уж… И вообще, у меня деньги в обороте. Каждый изъятый рубль – это недополученный доход».

Пролетев с губернаторским постом, отец горевал недолго: подтянул старые связи, вынул из закромов накопленные капиталы, явно немалые, потому что как-то неслыханно быстро раскрутился. Вот и речное пароходство выкупил, правда, захиревшее. Совсем на ладан дышало: причальные сооружения обветшали, плавсредств на ходу – наперечет, да и те ржавые и далеко не ходили. Со скрипом до ближайшего острова и обратно. Отец же сумел все это гиблое дело каким-то чудом реанимировать, наладил грузовые перевозки в придачу к пассажирским, разнообразил маршруты, обновил парк судов.

У Алены тоже с позапрошлой осени жизнь кардинально изменилась. После отъезда Максима и злополучного скандала в гимназии отец перевел ее в языковой лицей. Сначала учиться там было туго, но упорные занятия с Лилией Генриховной и вузовским репетитором по английскому помогли наверстать пробелы: разобраться в грамматике, поставить произношение, расширить словарный запас, а к весне она и вовсе выбилась в отличницы. С математикой на экзаменах чуть просела, но с литературой и языками справилась на ура. Недолго думая, отец запихнул ее в местный университет на факультет иностранных языков, ну а чтобы поощрить успехи, укрепить достижения и заодно развеять ее тоску, отправил на лето Алену в Англию. Не одну, конечно. Приставил какого-то молчаливого лба, чтобы охранял девочку от всевозможных неприятностей.

Ехать так далеко Алена жутко трусила, но и хотела: это ж, считай, совсем другой мир. А оказавшись там, просто не верила в окружающую действительность. С ней ли все это происходит? Или это затянувшийся сон? Могла ли она, чье детство прошло в трухлявой, прокопченной сивушными парами избе, подумать, что будет просыпаться в уютном номере резорт-отеля в Гринвиче? Да никогда!

А вообще, отец правильно рассчитал: перемена обстановки, восемь недель роскоши, неги и сплошь положительных и ярких впечатлений повлияли на нее на удивление благотворно. Плюс погружение в разговорный английский перед первым курсом пришлось очень кстати.

Домой тогда она вернулась отдохнувшая и, что самое главное, воспрянувшая духом. Ведь правда, минувший год дался очень нелегко. Даже после перевода в новую школу, где, на счастье, обстановка была вполне себе комфортная и дружелюбная, Алена никак не могла избавиться от затяжной черной тоски, что засасывала ее, как болото. Ни с кем на контакт не шла. В любых приветливых жестах или словах новых одноклассников искала подвох. Потому ни с кем и не сдружилась. Умом она сама себе такой не нравилась – подозрительной, неуверенной, замкнутой, – но ничего поделать не могла.

Однако не только это ее подтачивало. Максим… Первые месяцы о нем вспоминала почти постоянно, с ноющей болью в груди, с глухой, отупляющей тоской.

Все время ждала, ругала себя, но все равно ждала от него хоть весточки, хоть звонка, хоть коротенького сообщения. Но нет. За целый год ни единого слова от него, ни знака, ни намека. Он как будто не уехал, а исчез, растворился бесследно, порвав все нити, связывающие его с семьей.

Впрочем, следы были, и нити были, и редкие обрывочные упоминания. Порой за обедом или ужином, случалось, Жанна Валерьевна проговаривалась о нем, но смолкала сразу же под тяжелым взглядом отца. Тема Максима стала в семье почти запретной. Только когда на семейные торжества приезжал дед – крупный, дородный старик с густой шевелюрой и раскатистым басом, – о Максиме говорили как о члене семьи. Только тогда она ловила жадно, хоть и не подавая виду, крупицы информации: где он, что делает, как его успехи, куда планирует поступить.

Позже нашла его страничку в инстаграме – вконтактный свой аккаунт он удалил и вместо провокационной фотографии, на которой он всклокоченный, веселый и с сигаретой в зубах, с экрана таращился раненый Спотти – маскот ВК. Расстроилась тогда ужасно, зато, обнаружив Максима в инстаграме время спустя, так радовалась, будто клад отыскала. Отслеживала, сохраняла удачные фото к себе, в скрытую папку, и сама при этом не понимала, зачем все это. Всякие умные статьи с советами прогрессивных психологов настоятельно рекомендуют «отпустить». Так и говорят: не сложилось – отпусти. Еще бы сказали, как отпускать, когда это в тебя въелось намертво, проросло в каждую клетку, смешалось с кровью и циркулирует по всему телу.

Помогала не сойти с ума, как ни странно, учеба. Вдалбливая в себя английские времена, модальные глаголы и сослагательные наклонения, Алена невольно отвлекалась от гнетущих мыслей. Потом подоспели экзамены, единые государственные и жутко выматывающие.

Ну а поездка в Британию помогла понять, что жизнь не остановилась и не закончилась на ее личной драме. Да, тяжело было, да, горько, но кругом и приятных впечатлений полно, надо просто им открыться и смело шагать дальше. Ведь сколько всего нового-неизведанного!.. К тому же и сам Максим, как выяснилось из подслушанного разговора Жанны Валерьевны, не унывал: поступил там в университет и возвращаться сюда категорически не собирался.

Студенческая жизнь ее мало отличалась от школьной, особенно в первый семестр. Университет – дом – фонозал – библиотека. Изредка выходила в свет с отцом, а так – сплошная учеба. С одногруппницами, а уж тем более с одногруппниками общалась мало и неохотно. Привет-привет, пока-пока – собственно, и все контакты. Те поначалу куда-то все норовили ее зазвать, но в конце концов оставили попытки.

Еще по старой привычке Алена иногда заглядывала в инстаграм. Отмечала, что вот он постригся, вот – наколол себе трайбл-тату на плече, вот – дурачится, висит на перекладине вниз головой, а вот – серьезный, хмурый, курит. Так возникала иллюзия, будто он почти рядом, будто она может слегка коснуться его жизни. Это дарило странное успокоение. Дарило, пока она не наткнулась на фотографию, на которой Максим в обнимку с хорошенькой блондинкой. Перешла по отметке в ее аккаунт – а там их совместных фото, в том числе и весьма откровенных, видимо-невидимо. Блондинка явно не стеснялась, да и он тоже…

Глупо, конечно, было думать, что он будет жить монахом, да она и не думала, а все равно увидеть их своими глазами оказалось неожиданно больно. Не так нестерпимо, как прежде, все-таки полтора года прошло. Кольнуло, поныло и отпустило, оставив внутри неприятную пустоту. Надо жить дальше…

* * *

На верхней палубе играл саксофон – отцу, в целом небольшому любителю музыки, джаз нравился, особенно под выпивку. Рядом с ним крутилась явно перебравшая дама в открытом красном платье. Жанна Валерьевна старательно делала вид, что ничего этого не замечает, но, конечно же, и замечала, и негодовала, и готова была не то расплакаться, не то отправить за борт навязчивую lady in red.

Артем, на него время от времени поглядывала Алена, тоже пребывал не в духе. С самого начала вечера примостился в дальнем углу и взирал оттуда на всех с видом мизантропа, что выглядело даже противоестественно, учитывая его ангельскую внешность. Впрочем, когда к нему изредка подходил кто-нибудь из гостей, он сию секунду преображался, но лишь до тех пор, пока вновь не оставался один.

Между столиками сновали расторопные официанты, подносили закуски и напитки.

Алена откровенно скучала и ждала, когда все это пиршество закончится. Ну или хотя бы когда можно будет уйти в свою каюту, не нарушив правила приличия. А там уж закрыться ото всех и вся. Не любила она шумные сборища. Чувствовала себя в такие моменты нестерпимо одиноко. Да и ноги в туфельках на высоченных шпильках нещадно гудели.

Заметив, что, в общем-то, гости разбились на кучки по интересам и особенного внимания на именинницу никто не обращает, Алена решила, что самое время незаметно покинуть «бал», и отправилась в каюту.

Она уже спустилась по крутой и узенькой лестнице в твиндек, когда ее нагнал вдруг Артем.

– Сбегаешь с собственного праздника? – спросил он.

– Я просто устала, – пожала она плечами. – И голова болит от шума.

– Ну да, отец любит устраивать показательные мероприятия с размахом, – хмыкнул Артем. – Точнее, нет, вру, как раз не любит. Но так надо, так выгодно… А он любит выгоду, которую ему эти мероприятия приносят. Сам же половину из этих людей терпеть не может.

Почему-то слова Артема неприятно царапнули. Зло он это как-то сказал. Зло и ехидно.

– Зачем ты так говоришь?

– Потому что так оно и есть, – улыбнулся он одними губами. В глазах же сквозил холод.

«Он же меня ненавидит», – подумалось вдруг Алене.

То есть она всегда понимала, что Артем не питает к ней теплых братских чувств, и свыклась давно, сведя их общение к минимуму, но вот такая лютая, неприкрытая ненависть стала для нее неприятным откровением.

– Не думаешь же ты, что он вбухал такие деньжищи, исключительно чтобы тебя порадовать? Людей этих наприглашал ради тебя, ага, – продолжал Артем с усмешкой. – Большинство из них даже не знают, как тебя зовут. А назавтра про тебя и не вспомнят. Весь этот маскарад – просто красивый повод утрясти кое-какие дела. Отец там на какой-то остров зарился, уверяю тебя, после твоего дня рождения он его получит. Ну и в очередной раз посверкать перед телекамерами для поддержания легенды тоже не лишне.

– Какой легенды? Артем, – как можно мягче произнесла она, хотя от его ледяного взгляда хотелось поежиться, – ты, наверное, просто чем-то сильно расстроен, вот и говоришь так…

– Пфф, – усмехнулся он, – глупости какие! Я просто знаю нашего папу гораздо лучше, чем ты. А легенда… Ну как же? Забыла, что ли, красивую историю любви бедного городского студента и де… И твоей матери, которых якобы разлучили обстоятельства? А затем не менее трогательную историю счастливого воссоединения отца и дочери. Все это сочинил Руслан Глушко для журналистов и для публики, чтобы отец на выборах победил.

– Почему сочинил? – глухо спросила Алена, интуитивно чувствуя, что сейчас произойдет нечто ужасное, непоправимое. – Так ведь все и было.

Артем коротко рассмеялся. Ей хотелось уйти или хотя бы заткнуть уши, лишь бы не слышать пугающих слов, но что-то ее останавливало. То ли желание все-таки узнать правду, то ли надежда, что мальчик сейчас ляпнет совсем уж чушь, и тогда станет ясно, что все он выдумал со зла.

– Ты серьезно? Ты правда думаешь, что так все и было? – Он вдруг развеселился, отчего Алене стало еще хуже. – Ну ты и наивная! Да плевать он хотел и на тебя, и на твою мать. Если бы журналисты не пронюхали, ты бы так и жила в своем детдоме, ну или где там… Это Руслан Глушко присоветовал отцу тебя взять, чтоб общественность умаслить. А отец еще долго упирался, отбрыкивался, до последнего искал какие-нибудь другие варианты, лишь бы тебя не брать. Только когда рейтинг окончательно рухнул, согласился скрепя сердце. А как при этом мучился, бедный, – ты бы видела!

Алена, ни слова не говоря, развернулась и быстро, едва сдерживая порыв припустить бегом, пошла к своей каюте. Спиной, затылком чувствовала пристальный взгляд Артема, жалящий и наверняка злорадный. Безусловно, он ей все это высказал не случайно, а с умыслом: хотел задеть, ранить как можно больнее. И ему удалось.

Уединившись, она тут же дала волю слезам, хотя, как могла, сама себя успокаивала. Внушала, что этот избалованный мальчишка сочинил все. Намеренно наговорил гадостей, потому что злится на нее. Потому что ненавидит и всегда ненавидел. Правда, вот за что? Она ведь ничего плохого ему не делала. Но может, ревнует отца? Или обижается. А может, потому, что его день рождения отмечали скромно, в узком кругу, а тут такая роскошь, к слову, действительно слишком уж показная. На душе нехорошо царапнуло. Закралась холодная и скользкая мысль: а вдруг все же Артем сказал правду насчет отца?

Да нет, не может быть такого! Папа столько всего хорошего для нее сделал, сколько ни один человек за всю жизнь. А переживает как по каждому поводу! Такое ведь не изобразишь… Да и зачем бы ему? Так что глупо будет с ее стороны поверить злым словам обиженного подростка.

Вроде бы Алена и успокоилась, перестала всхлипывать, однако неприятное чувство, несмотря на доводы, не смолкало, неотвязно зудело и зудело, не давая покоя. Даже сон и усталость как рукой сняло. Но и возвращаться на верхнюю палубу, где до сих пор шло гуляние, не хотелось.

Пиликнул сотовый. Алена встрепенулась, с волнением достала телефон. Ровно год назад ей так же, вечером, прилетела эсэмэска от незнакомого абонента с одним-единственным словом: «Поздравляю!» Понятия не имея, чей это номер, Алена шестым чувством догадалась: поздравление от Максима.

Потом проверила код региона, и точно – Калининград. Туда сослал его отец. Долго тогда думала, как ответить, нервничала, гипнотизировала сообщение, а у самой сердце из груди выпархивало, будто это не коротенькое «Поздравляю», а пылкое признание в любви. Но ведь год молчал, а тут вспомнил. Как не разволноваться?

В конце концов отправила просто: «Спасибо». И потом еще несколько дней ждала в томлении еще какого-нибудь привета из Калининграда, мечтала, как у них завяжется диалог и, может быть… Ведь есть же, например, скайп. Услышать бы его голос, увидеть бы вживую губы его, глаза, улыбку, пусть и с экрана!

Но ничего не случилось. Ровным счетом. Ни строчки. Ни единого слова. Зря ждала, зря надеялась. А потом еще и та фотография в обнимку с другой.

«Надо забыть и жить дальше», – в который раз повторила себе Алена.

И жила ведь! Были даже и счастливые дни, ну во всяком случае, приятные. А вот прилетела эсэмэска – и сердце снова екнуло. Но оказалось, напрасно.

Сообщение было от Дениса Яковлева.

«Что ему опять надо?» – раздраженно вздохнула она, открывая «конвертик».

Поздравлял с днем рождения. Надо же, пронюхал где-то и вспомнил. А вот кое-кто другой не вспомнил…

Последние месяца четыре или даже пять, в общем, практически сразу с начала второго семестра, этот Яковлев буквально преследовал ее. Учился он в том же корпусе, в котором обитал их иняз, только на факультете управления и менеджмента, и уже на четвертом курсе. Среди девчонок котировался довольно высоко. Даже Алена, а уж как она мало общалась с сокурсницами, и то слышала о нем всякие сплетни и волей-неволей была в курсе, с кем он встречается да где он качается. Многие девочки на него заглядывались, но у нее вот такие, развязные и самоуверенные, на подсознательном уровне вызывали отторжение.

Яковлев действительно бросался в глаза – прямо истинный мачо: рослый, крепкий, ухоженный, само собой, спортивный и, главное, наглый. Впрочем, его наглость была без особого хамства, этакая обескураживающая непосредственность вкупе с эгоизмом и самолюбованием.

Почти всегда ходил он в окружении себе подобных дружков, но те его не затмевали, поскольку были чуть поплоше, попроще, менее спортивные, менее нахальные.

Гонял Яковлев на скутере Yamaha Jog, жил в общежитии на Набережной и до прошлой осени встречался с огненно-рыжей Лизой. Потом парочка распалась, и подробности их бурного расставания целую неделю мусолили чуть ли не на каждом углу.

Вероятность того, что этот залюбленный красавчик заметит Алену, была ничтожно мала, поскольку их маршруты, интересы и окружение не пересекались нигде и никак, линии их жизни текли абсолютно параллельно. Они даже учились в разные смены: будущие управленцы – с утра, лингвисты – с обеда. И если бы не девчачий ажиотаж, она бы тоже на него вряд ли обратила внимание.

Единственный раз, когда их траектории неожиданно сошлись на сетке координат в единой точке, пришелся как раз на последние дни декабря – зачетную неделю.

Георгий Ильич, преподаватель физкультуры, погнал первокурсниц их потока на лыжную базу университета сдавать зачет: три тысячи метров классическим ходом. Беговые лыжи, палки и ботинки выдавали там же, на складе, под залог студенческого билета.

Свежая лыжня убегала вправо, опоясывала кольцом реденький лесочек и возвращалась к линии старта. Девчонки сбились в галдящую стайку. О чем-то спорили, смеялись, мучились с креплениями на лыжах. На зачет, как ни странно, поехали почти все. Хотя накануне, узнав про забег, многие заявили, что не поедут, мол, далеко, холодно, хлопотно, ненавидят лыжи, не умеют, не хотят. Кто-то стал мутить со справками и освобождениями, кто-то пытался выторговать иной способ закрыть зачет, хоть бы даже и мыть полы в спортзале, а в итоге явилось большинство. Все потому, что вместе с физруком неожиданно поехал Денис Яковлев. Вроде как помощником.

К лыжам Алена всегда относилась благосклонно. Правда, не бегала уже давно, но долго ли вспомнить.

В забеге приехала первой, с большим отрывом, получила одобрение от физрука, перехватила заинтересованный взгляд Яковлева и отправилась на склад сдавать инвентарь.

С тех пор все и началось. Не сразу, конечно, постепенно. Они встречались то на лестнице в университете, то в холле, то в столовой. Всякий раз он громогласно с ней здоровался, она сдержанно отвечала, больше из вежливости.

После сессии и зимних каникул Денис стал действовать совсем уж напористо. Поджидал у входа, подкарауливал на переменах, приглашал то туда, то сюда. Буквально проходу не давал. Отказы не воспринимал совершенно. Порой нагрянет в столовою, разгонит всех, кто сел с ней за стол, и пристроится рядом. И кусок в горло не лезет.

Но апогеем стала выходка Яковлева перед самой летней сессией. Тогда он подловил ее в коридоре и бесцеремонно втолкнул в пустую аудиторию. Закрыл дверь на ключ, ключ сунул в передний карман джинсов и, ухмыляясь, заявил, что не выпустит, пока Алена не согласится на свидание. Правда, предлагал еще забрать этот ключ самой, но благо ума хватило хотя бы руки не распускать. Однако на ее увещевания и даже угрозы он никак не реагировал. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы спустя четверть часа снаружи не стали настойчиво ломиться.

Алена уже всерьез размышляла, что предпринять, чтобы как-то угомонить настырного поклонника. Но после случая с аудиторией он и сам резко сбавил обороты. Видимо, понял, что перегнул палку. А может, решил сменить тактику. Так или иначе, сессию она сдала спокойно, ну а потом отец отправил ее на Хайнань «развеяться, отдохнуть, загореть». Жанна Валерьевна с Артемом тоже укатили, но выбрали другой маршрут – двинули в Польшу, оттуда планировали еще куда-то. Но Алена сразу поняла: отправились они к Максиму, а Польша – так, прикрытие, выдуманное для отца, хотя тому и дела никакого не было.

Вернулись домой и они, и она в июле, как раз накануне дня рождения Артема. Отец тогда тоже только-только прилетел из деловой поездки, поэтому (несомненно, поэтому!) отмечали без фанфар и салюта.

Алена вновь с горечью вспомнила, как сводный брат с плохо скрываемой ненавистью выплевывал гадкие слова про отца. И внутри снова едко зажгло. Опять закопошились сомнения: сочинил или… все же нет?

Хотелось выкинуть это из головы, и вместе с тем совершенно ясно было, что выкинуть не получится. Оно уже засело занозой в мозгу. Уже проникло в кровь токсином. И черта с два теперь забудется. Оно неизменно будет всплывать всякий раз при взгляде на отца, на Артема или просто так, ни с того ни с сего, и неизменно будет причинять боль, заставляя терзаться: правда – неправда?

«Я спрошу у папы – вот и все. Спрошу напрямую. Иначе измучаюсь», – решила Алена.

Но потом, позже. Сегодня все равно ничего уже не узнать. Отец там пьяный пляшет, кругом гости, да и вообще, такие разговоры не для праздника. Она выберет другой час, другую обстановку. И наверняка он ответит, что мальчишка все выдумал. Наверняка.

* * *

Поговорить с отцом удалось лишь несколько дней спустя. До этого на него плотно наседала Жанна Валерьевна с бесчисленными претензиями. Отец ходил злющий с самого утра, к нему и подступиться-то было страшно. Потом мчался, будто сбегал, на работу, где пропадал весь день. А вечером его уже поджидала мачеха с неоконченным разговором. Ругались они ужасно. Отец не стеснялся в выражениях совершенно. Жанна Валерьевна вылетала из его кабинета потом вся в слезах. Если ей попадалась на пути Алена, стреляла в нее убийственным взглядом, но молча. Всегда молча.

В последний день июля им позвонили. Это было воскресенье, отец с раннего утра укатил на «деловой отдых», даже завтракать не стал. Жанна Валерьевна пыталась набиться в компанию или хотя бы Тему навязать, но отец умело открестился:

– Нет-нет-нет. Шашлыки и все прочее – это только антураж, на самом деле мы будем решать серьезные вопросы.

– Знаю я эти ваши серьезные вопросы, – тихо буркнула она, но, стоило отцу вопросительно на нее взглянуть, сразу поджала губы.

За завтраком Жанна Валерьевна общалась только с Артемом, демонстративно игнорируя Алену. «И пусть, – думала та. – Не очень-то и хотелось».

Накануне вечером, даже скорее ближе к ночи, она предприняла очередную попытку поговорить с отцом, но так и замерла у дверей его кабинета, услышав непривычно воркующий голос:

– …И я по тебе соскучился, моя сладкая. Не дождусь завтрашнего дня. Целую…

Алена как-то вдруг растерялась. И еще больше устыдилась, оттого что вот так подслушала чужой пикантный секрет. И хотя отец явно пребывал в хорошем настроении, она так и не смогла к нему обратиться. Еще и любопытство нездоровое взыграло: уж не та ли это дама-в-красном?

Жанна Валерьевна о существовании «сладкой» если и не знала, то, очевидно, догадывалась. Поэтому и рвалась поехать вместе с мужем. Да и за завтраком с Артемом обсуждали одно: кто еще мог быть из общих знакомых на этом «деловом отдыхе».

– Если они и впрямь по делам собрались, то Кирсанов наверняка будет, – предположил Артем, серьезный, рассудительный. В отличие от матери своей, он не истерил, но ситуация эта явно ему не нравилась. – Отец без него в последнее время ни шагу…

– Точно-точно! – подхватила мачеха. – Позвоню его жене…

Она взялась за сотовый, но телефон вдруг зазвонил так резко и неожиданно, что она дернулась и чуть не выронила его из рук.

– Незнакомый номер, – озадаченно взглянула она на экран, затем – на сына. – Не люблю незнакомые номера.

– Ответь, – коротко бросил Артем.

Жанна Валерьевна поднесла трубку к уху и настороженно спросила:

– Да?

Голос на том конце был мужской, но звучал очень приглушенно – ни слова не разобрать. Алена тоже невольно замерла, потому что лицо Жанны Валерьевны стремительно менялось. Из настороженного стало ошарашенным или даже напуганным. Она открывала рот, но ни звука не могла произнести, только как-то судорожно вздыхала. И в глазах застыли страх и растерянность. Алена почувствовала, как и у самой внутри все оборвалось: Максим! Неужели с ним что-то случилось?

– Это очень серьезно? – с полувсхлипом произнесла Жанна Валерьевна.

Алене показалось, что кровь в жилах в одно мгновение заледенела.

– К нему можно? Мы прямо сейчас приедем!.. Что-нибудь нужно? Деньги, какие-нибудь лекарства?… Хорошо.

Жанна Валерьевна обессиленно откинулась на спинку стула, все еще сжимая телефон в руке. Потом перевела горестный взгляд на Артема и со стоном произнесла:

– У дедушки час назад случился инсульт. Он очень плох. Сейчас в больнице, но… Собирайся, Тема, поедем к нему.

«Наверное, это отвратительно – радоваться, что у отца Жанны Валерьевны несчастье», – думала Алена. Да она, в общем-то, и не радовалась, и даже от всей души сочувствовала старику, который всегда казался таким бодрым и полным жизни. Но… Узнав, что беда случилась с ним, а не с Максимом, испытала колоссальное облегчение, хотя ее все еще потряхивало изнутри от нескольких секунд пережитого ужаса.

Сразу после завтрака начались поспешные сборы. Вера помогала укладывать сумки, Артем бубнил: «Куда так много?», мачеха заполошно носилась по дому и пыталась дозвониться до Дмитрия Николаевича, но тот предусмотрительно отключил телефон.

Отец Жанны Валерьевны после ухода на пенсию переселился в поселок в ста километрах от города. Подальше от смога и суеты. Отгрохал там себе особнячок и жил припеваючи практически на лоне природы. И вот теперь инсульт. Нежданно-негаданно. Из обрывков разговоров Алена поняла, что старика поместили пока куда поближе – в поселковую больницу, но Жанна Валерьевна уже прикидывала, куда и как его перевезти.

В конце концов они уехали. Внезапно стало пусто и тихо. Поначалу еще из кухни доносилось негромкое позвякивание посуды, но потом и Вера куда-то исчезла.

Тишина и одиночество, в сущности, Алену не напрягали совершенно. Она и забыла о тех временах, когда у нее были друзья, подруги, приятели. Забыла, как это – делиться своими мыслями и чувствами с кем-то, выслушивать чужие секреты, да просто сплетничать. Прошлым летом, после возвращения из Лондона, она встречалась с девчонками из детдома. Те поступили в колледж, кто – на парикмахера, кто – на кулинара. Рассказывали с упоением, наперебой, с какими видными парнями признакомились и даже успели вместе «офигенно» отдохнуть на Лягушачьем острове. Жарили сосиски на прутьях, играли в карты на раздевание, потом, само собой, в бутылочку. Ну а дальше – по накатанной.

Алена слушала про это «офигенно» и понимала, что между ней и подружками пропасть. Ей неловко было от их интимных откровений и еще более неловко оттого, что сама она лето провела в Гринвиче.

С девчонками она встречалась в дешевенькой кафешке – те выбрали место. Уверяли – классное. «Классное. Только клеенки на столах немытые», – добавила про себя Алена, заметив пятна и крошки.

По соседству глушили пиво незнакомые парни. Шумные, веселые, матерились через слово и взрывались таким хохотом, что окружающие вздрагивали. Потом приметили рядом девочек и началось: что скучаете, красопеточки? Давайте скучать вместе. Девчонки для виду поломались, но согласились присоединиться. Алена наскоро простилась, насочиняв про срочные дела, обещала не теряться – и скорее домой, понимая, что больше она, видимо, с подругами и не встретится.

* * *

Отец приехал лишь поздно ночью – пьяный, веселый, зацелованный и пропахший женским парфюмом. Разговаривать с таким бессмысленно. Он и новость-то про тестя воспринял как-то несерьезно. Повращал остекленевшими глазами, растянул и оттопырил нижнюю губу, пару раз кивнул и ушел к себе.

Утром, правда, расспросил Алену, Веру, позвонил Жанне Валерьевне, еще с кем-то связывался насчет «лучшего врача». Но все равно видно было, что не расстроен и даже не огорчен. Мурлыкал что-то под нос за ужином. Такое отношение покоробило Алену. Наверное, потому неожиданно для самой себя она все-таки решилась.

– Папа, я хочу у тебя кое-что спросить, – начала она, а у самой внутри все так и задрожало от волнения.

– Да? – взглянул он благодушно, приподняв брови.

– Ты взял меня из детдома, чтобы на выборах победить?

В первый миг он заметно растерялся. Моргал, недоуменно хмурился. Потом помрачнел, напрягся.

– Кто тебе такое сказал?

– Артем, – честно призналась Алена.

Это заявление окончательно его обескуражило.

– Ар… Артем? Наш Артем?

– Да. Он сказал, что на самом деле ты и знать меня не хотел. И если бы не журналисты и не выборы, то ни за что не взял бы меня. Что все это выдумал твой помощник. А тебе просто надо было поднять рейтинг.

С минуту отец молчал, глядя куда-то вбок, потом глухо произнес:

– Не ожидал я от Артема такого, если честно.

Отец как будто вмиг осунулся и даже постарел. И взглянул на нее как побитый пес. Взглядом этим он словно просил: «Будь же милосердна, пожалуйста!» В этот момент она сама себя ненавидела, потому что чувствовала, подспудно, неосознанно, что может разрушить все, причинить боль и ему, и себе, но остановиться уже не могла.

– Так это правда?

Он не отвечал, но смотрел так, что и ответа не требовалось. Но она все равно ждала. Чего ждала? Лжи его? Чуда? Каких-то оправданий и объяснений? Глупая…

Он молчал долго, а потом вдруг усмехнулся. Невесело, даже горько, но ее все равно это удивило.

– Врать – это ж так просто!.. Я даже никогда об этом не задумывался. Не то чтоб я записной лгун, но… Что я тебе говорю? Ты и сама все прекрасно понимаешь. Это уже профессиональное – говорить не то, что есть на самом деле, а то, что надо по ситуации или с прицелом на что-то. Я даже сам себе верю, когда вру. А сейчас не могу. Сам не понимаю почему, но не могу тебе соврать. Хочу, но не могу. Жанне, тестю, кому угодно – запросто, а тебе…

Снова повисла пауза. Долгая, мучительная для обоих.

– Я действительно не хотел тебя брать из детдома и взял, да, из-за выборов этих чертовых, но ты пойми, я ведь тебя тогда не знал и даже не видел. Ты была для меня совсем незнакомым, чужим человеком. Неважны ведь причины, почему я тебя забрал. Главное, что теперь все изменилось.

Алене казалось, что у нее попросту вырвали сердце. Такая боль, такая невыносимая боль пульсировала в груди!..

– Ты знал, все эти годы знал про меня? – выдавила она с трудом, чувствуя себя самоубийцей, который взвел курок, приставил к виску пистолет и вопреки всем законам логики надеется на осечку.

Отец опустил глаза и кивнул. Выстрел. Никакой осечки. Нити, связавшие их, как ей казалось, прочно и навсегда, лопались одна за другой. С треском, с болью, бесповоротно.

Словно неживая, она поднялась из-за стола, направилась на негнущихся ногах к лестнице.

– Алена, – окликнул ее отец.

– Спокойной ночи, – ответила она механически.

* * *

– Никуда я тебя не отпущу! – кипятился отец на следующее утро. – Что за глупости ты удумала? Ты моя дочь! Ты не можешь…

– Могу. Мне уже есть восемнадцать, – напомнила Алена сухо.

Минувшая ночь была бессонной, мучительной. То была ночь раздумий, болезненных переживаний, слез. Как тяжело отрекаться от того, кто еще вчера казался самым родным! Как тяжело отсекать от себя того, к кому привязался всей душой! Но иначе невозможно. Рядом с отцом она теперь задыхалась. Не могла смотреть на него, не могла слышать его голос.

Утром она собрала свои вещи. Хотелось уйти красиво – оставить здесь все, что он ей купил. Но тогда пришлось бы уходить нагишом. Поэтому взяла все самое нужное. Ноутбук, деньги на карте, телефон, увы, тоже нужны. «Потом верну», – договорилась она со своей гордостью.

– Куда вот ты сейчас? – вопрошал отец.

На этот вопрос она и сама не знала ответа. Она уходила не куда-то, а отсюда. Со временем, считала, придумает. Снимет там что-нибудь, в конце концов. Главное – уйти.

– Я прошу тебя, не горячись. Этак дров можно наломать. Ты просто пережди время. В тебе сейчас говорит обида, и я это прекрасно понимаю. Я бы и сам на твоем месте… Но ты ведь всегда была такой доброй, солнечной девочкой. Что с тобой стало?

– Я глупой была, – не поднимая глаз, ответила Алена. – Я всем верила, я тебе верила.

– Но ведь не все… – начал было он.

– Папа, – строго сказала она, прерывая его. Какой фальшью теперь веяло, казалось ей, от этого теплого и родного слова! – Я не могу сейчас тут оставаться. Я сниму квартиру. Буду жить отдельно. Мне просто надо побыть сейчас одной. Мне надо самой со всем этим разобраться. Я не останусь, прости.

Отец еще долго спорил, горячился. Убеждал, что незачем ей уходить, что разобраться «со всем этим» можно, и не скитаясь по улицам и съемным квартирам. Алена не возражала, просто безучастно пережидала, когда он выплеснет все эмоции и наконец поймет, что она все равно не останется.

Напоследок он попытался склонить ее к компромиссу: мол, переждать дня два-три, а там он сам найдет ей подходящее жилье. Это предложение она отвергла сразу и категорически. Она ведь от него уходит! Как он не понимает? Не надо ей от него ничего. Теперь все сама, сама.

Сотовый пиликнул – оповестил, что такси ждет за воротами.

Отец снова вспыхнул:

– Нет, никуда я тебя не отпущу! Бред какой-то!.. Я понимаю, ты обиделась, но это пройдет. Из дома из-за этого…

И снова раздался телефонный звонок, на этот раз по его душу. Отец нехотя, с раздражением ответил:

– Да?… Что?… Кто?… Когда?… – Тон его быстро менялся. – Они уже там?… Задержи их! Я уже еду!

Отец повернулся к Алене, кивнул на погасший экран телефона.

– Прости, тут по работе срочное дело. Прошу, дождись меня. Вечером мы все обсудим.

Дожидаться Алена не стала. Как только отец умчался по своему срочному делу, она преспокойно подобрала сумки, отнесла в машину и, напоследок с невольной грустью взглянув на окно Максима, устроилась на заднем сиденье. Машина заурчала и тронулась, сначала медленно, минуя уже знакомые соседские дома за коваными оградами, затем, проехав охранный пост и вывернув на трассу, разогналась.

«Вот и все, – думала она. – Нити порваны, мосты сожжены. Ариведерчи». У нее теперь новая жизнь. На карте были, конечно, деньги. Их, пообещала Алена сама себе, она будет тратить лишь в самом крайнем случае. И если что – потом вернет. Пусть будет сложно поначалу – справится. Она вон и маленькой справлялась, а уж теперь-то тем более не пропадет.

Таксист привез ее к площади Декабристов, адрес она, вообще-то, назвала наобум – первое, что пришло на ум. И теперь не могла решить, куда дальше двигаться с таким ворохом сумок.

«Надо было лучше на вокзал ехать», – посокрушалась она. Там, конечно, есть всякий люд, но со своим багажом она вписалась бы в вокзальный антураж идеально. Тут же, сидя в одиночестве на лавочке в сквере, в окружении котомок, она чувствовала себя нелепой донельзя. Кругом гуляли люди, пожилые и чинные, молодые и разухабистые, парами, тройками, толпой. Все налегке, все отдыхали, и лишь она одна здесь разложилась. Неудобно!

Алена решила поскорее найти более-менее подходящий перевалочный пункт. Объявлений о квартирах посуточно, к счастью, оказалось воз и маленькая тележка. Она принялась выбирать уже по району, по улице, чтобы поближе к площади Декабристов. Но тут телефон взвизгнул и зашелся в нетерпеливой трели. Звонил Денис Яковлев. С чего бы вдруг? И откуда вообще у него ее номер?

Тем не менее она ответила. Как ни достал он ее в прошлом семестре, сейчас его звонок пришелся или к месту, или к настроению. Он словно разрушил это гнетущее чувство одиночества, которое сейчас почему-то вселяло дискомфорт. Впрочем, понятно почему. Одно дело упиваться одиночеством в своем доме, когда вокруг ни души, и совсем другое – оказаться всеми заброшенной на всеобщем празднике жизни. Этот звонок словно приободрил ее: заброшена, но не всеми.

– Да? – ответила она, стараясь, чтобы голос ее не звучал так уж уныло.

– Привет, – отозвался Яковлев. Доброжелательно и даже, возможно, с радостью.

– Привет, Денис.

Алена впервые назвала его по имени. Случайно, вообще-то. Так уж получилось, но он, конечно же, отметил. Ничего такого не сказал, но тон сразу стал другой, более уверенный, что ли…

– Как день рождения отметила? – поинтересовался он.

– Хорошо. Спасибо за поздравление, – вспомнила она про эсэмэску.

– Не за что. Я бы тебе и подарок подарил, если б ты меня пригласила. Кстати, подарок я могу и задним числом…

– Не стоит.

– Эх… – многозначительно вздохнул он. – А что ты сейчас делаешь?

Можно было бы и соврать, придумать что-нибудь, но Алена ответила честно. Умолчала только о причине своего ухода из дома.

Не прошло и четверти часа, как Яковлев примчался на своем скутере.

Оглядев ее пакеты и сумки, он ухмыльнулся:

– Тебя из дома выгнали, что ли?

– Сама ушла, – мрачно ответила Алена, не разделяя его юмора.

– Что вдруг так?

– Ну вот так. Решила стать самостоятельной.

– Уважаю, – одобрил он. – И куда теперь?

– Думаю вот снять на сутки, а там поищу…

– Делать нечего! Поехали лучше к нам в общагу. Я один в комнате живу.

– Нет-нет… – замотала она головой.

– Приставать не буду, обещаю, – заверил Денис.

– Все равно это не дело. Спасибо, конечно, но нет.

– Ладно, можно и не ко мне, а в другую какую-нибудь комнату тебя пристроить. Сейчас там полно пустых, поразъехались же все, кроме меня. Даже абитура уже свалила. А с комендой я договорюсь.

Алена еще немного поупиралась для виду, но в конце концов решила: почему нет? Во всяком случае, хоть какая-то определенность.

До Набережной добиралась на такси, но Яковлев, не отставая, ехал следом и потом помог занести вещи в вестибюль общежития.

– Ты пока посиди тут, а я найду коменду.

Алена послушно присела на скамейку. Огляделась по сторонам. Плиточный серый пол, стены, выкрашенные в нежно-зеленый, огромный плакат с длиннющим перечнем, что делать можно, а чего нельзя, в углу навесной ящик с огнетушителем. Слева вестибюль от коридора, куда умчался Яковлев, отделяла вахтерская будка. Справа – железная решетка, увитая традесканциями. Узкий проход посередине заграждал допотопный турникет-вертушка. Распоряжалась турникетом, решая, кого впускать, кого нет, пожилая вахтерша. Сначала она таращилась на Алену с нескрываемым любопытством, даже чуть привстала, потом, когда та перехватила ее взгляд и приветственно кивнула, отвернулась.

Яковлев вернулся минут через двадцать. Вручил ей колечко с ключом.

– Все, я договорился с комендой. Можешь пока перекантоваться в пятьсот двадцатой. Пацанов моих обитель. Они вернутся недели через три, не раньше. А ты пока сходи в ваш деканат. Пусть тебе дадут комнату. Должны. Тем более у лингвистов общага не чета нашей.

– Почему?

– Ну у нас что душ, что сортир на весь коридор в одном экземпляре. А у ваших секционка.

Алена не знала, что такое секционка, но догадалась, что условия, видимо, там получше. Хотя условия ее не так уж и тревожили. Она, конечно, успела привыкнуть к комфорту, но от сибаритства была очень далека. Да и вообще, когда в душе хаос, а сердце разбито, все эти удобства начинают казаться такой мелочью…

И это хорошо, потому что пятьсот двадцатая «обитель», как именовал ее Денис, выглядела очень аскетично. Четыре койки с панцирными сетками, поставленные в два яруса, засаленные обои, облупившиеся тумбочки, драный линолеум.

– Ладно, обживайся. – Денис сгрудил сумки и пакеты у входа. – Моя комната в конце коридора, возле душевой. Захочешь чаю – велкам. Пацаны свое барахло сдали на лето на склад, чтоб абитура не расхристала. Так что, если вдруг что понадобится, обращайся.

Он подмигнул и вышел, но через секунду дверь опять открылась. Сам не стал входить, только голову всунул:

– А еще у меня телик есть. Имей в виду.

Снова подмигнул и снова вышел, теперь уже, наверное, с концами.

На Алену вдруг навалилась отупляющая хандра. Час, кажется, она просидела на стуле мешком, не двигаясь, глядя в одну точку. Утром ее здорово подстегивала злость. Затем Яковлев с его веселым трепом худо-бедно отвлекал от тоскливых мыслей. Теперь же накатило… Ведь, ни много ни мало, мир ее рухнул. Как с этим жить?

Денис еще пару раз забегал, интересовался, не нужно ли чего. Принес печенье и шоколадку. Потом сообщил, что уходит по делам, будет поздно, словно отчитывался, хотя его и не спрашивали.

Ближе к вечеру Алена рискнула прогуляться по этажу, посмотреть, где тут что. Длинный коридор с такими же, как в холле, нежно-зелеными стенами, казался совершенно нежилым. И неинтересным. Тусклый свет ламп дневного света. Вереница одинаковых, хлипких с виду дверей слева и справа. В уборной ни защелки на двери, ни кабинок. Это хорошо, сейчас никого, а потом как? Еще и мужской туалет по соседству.

Душевую Алена нашла в противоположном конце коридора. На двери скотчем наклеенный замусоленный лист в мультифоре с графиком: «Понедельник, среда, пятница – мужской день. Вторник, четверг, суббота, воскресенье – женский». Прикинула, что сегодня мужской день, но тут же усмехнулась. Будь даже и женский, она бы тут мыться не решилась: в дверях здесь в принципе отсутствовал запор. В тесном предбаннике оказалось темно. Лишь из самой душевой проникал тусклый свет, позволявший разглядеть, что по периметру стояли обычный скамейки, а на стенах – крючки. Разумеется, никаких кабинок тут не было в помине. Сплошной коммунизм.

В душевой тоже полнейшая открытость. Пять леек в ряд у одной стены и столько же – напротив, и никаких мало-мальских перегородок, лишь посередине длинная лавка.

Алена решила, что переночевать она здесь, конечно, переночует. Но потом лучше снимет квартиру. Не в убогой обстановке дело, а в том, что нигде ни малейшей приватности.

Поспать толком тоже не удалось. Про постельное белье она попросту забыла, а ложиться на голый матрас с рыжими разводами побрезговала. Задремала сидя, облокотившись на стол и пристроив голову на руки. Ни свет ни заря ее разбудила ритмичная дробь. Спросонья Алена и не сразу сообразила, что кто-то тарабанил в дверь, выстукивая «Марш энтузиастов». На пороге, ослепительно улыбаясь, стоял Денис.

– Доброе утро! Какая-то ты малость помятая, – прокомментировал он добродушно. – Приглашаю тебя позавтракать. Есть батон, колбаса, кофе три в одном.

Упираться Алена не стала. Живот и впрямь сводило от голода. Да и одной оставаться не хотелось. Так что общество Яковлева было очень кстати.

Глава 2

Все сложилось как нельзя лучше. Причем само, без каких-либо усилий с его стороны. Неожиданный подарок переменчивой Фортуны. Главное, Денис столько бился, чтобы хоть как-то сблизиться с этой первокурсницей, бегал за ней, как мальчишка, стыдно вспомнить. Позорился, наплевав на собственную репутацию. Друзья его не узнавали.

– Да забей ты на нее, Дэн, – советовал Костян, с которым они с первого курса жили в одной комнате. – Девки визжат от тебя, выбирай любую. Чего ты на этой первачке зациклился?

– Она будет моей, вот увидишь, – заверил Яковлев.

На самом деле Денис и сам бы хотел знать, чем эта первокурсница так его зацепила, что не получалось просто переключиться на другую. Ведь и не сказать про нее, что красотка. Хорошенькая – да, глаза выразительные, фигурка гибкая, но до канонов красоты недотягивает.

Впервые он увидел ее на лыжном забеге. Физрук обещал проставить парочку спецкурсов, если Денис поможет принять у девчонок зачет. Дело, вообще-то, плевое: записывай циферки, когда кто стартанул, когда пришел к финишу – и все. Потом, правда, надо было все аккуратно переписать в протокол. Это тоже мелочи. Ну и поглядывать за девчонками, вдруг какой форс-мажор приключится. Форс-мажор и приключился, только не с девчонками, а с ним. Хотя тогда он этого и не понял. Думал, просто понравилась девушка, как сотни раз бывало.

Выглядела она, конечно, в тот день чертовски привлекательно. В голубой курточке, в белой шапочке с помпоном, шарфик и варежки тоже белые. Этакая Снегурочка. Щеки от мороза горят румянцем. Синие глаза блестят. Из-под шапки черные кудри выбились. Загляденье! Денис аж залюбовался. И шустрая какая: при нормативе двадцать две минуты уложилась в восемнадцать!

Как раз и заполнение протокола оказалось на руку – узнал, как зовут Снегурочку, в какой группе и на каком факультете учится. А дальше уж, решил, дело техники. Вот только техника, многократно проверенная, дала вдруг сбой.

Обычно девчонки сразу таяли от его нахального обаяния, а эта нос воротила. На козе кривой не подъедешь. Он и так, и этак. И в кафе приглашал, и в кино, и в клуб, и погулять. И нежным был, и напористым – толку ноль. Облом по всем фронтам.

И отступиться не мог. Хотелось быть с ней до зуда, переломить эту ее неприступность. И чем больше она его отфутболивала, тем сильнее крепло это желание, превращаясь в идею фикс. Не привык ведь получать отказы. А тут еще и первокурсница зеленая. Да она счастлива должна быть, что он на нее обратил внимание! Вон к нему какие красотки льнут, а он из всех ее выделил. Но той, похоже, фиолетово. Как так? Что за нонсенс?

Правда, потом кое-что о ней удалось выяснить, и это многое объяснило. Друг Ярик, доморощенный хакер, прокачал ее в Сети и, надо сказать, огорошил добытыми сведениями. Снегурочка оказалась дочерью бывшего губернатора. Так-то. Теперь становилось понятно, почему она близко никого к себе не подпускала. Ладно – никого. Главное, его, Дениса, не подпускала. Видимо, считала, не ее он поля ягода. «Да и пошла она!» – решил. Даже закрутил с другой, с Викой со второго курса. Тоже домашней и тоже правильной, но без понтов. Хотя там и оснований для понтов особо не было. Тем не менее Вика его худо-бедно отвлекала. А двадцатого июля вдруг торкнуло: у Рубцовой день рождения! Эту инфу, как и номер ее сотового, тоже нарыл Ярик. Пару раз Денис ей уже звонил, но разговаривать она не захотела. Поэтому решил, что лучше отправить поздравление эсэмэской. И неожиданно от нее пришло: «Спасибо». Надо же – снизошла! Одарила вниманием, радуйся, плебей!..

В сущности, она ничего такого ему не говорила, сам додумался. И разозлился. Конечно, где она и где он, сын обычной сельской учительницы, поступивший на бюджет по целевому направлению. Алене этой все лучшее доставалось просто так, с рождения. Он же вынужден был работать и работать, чтобы как-то приодеться, сносно питаться и так далее. На первом-втором курсе хватался за всякую подработку. Гнул спину практически за гроши, в основном помогая китайцам на Шанхайке грузить безразмерные баулы со шмотьем. Чудом из университета не вылетел за постоянные прогулы.

Потом случай свел его с Рахметом. Настоящее это его имя или прозвище, он не знал и не интересовался. В таких делах чем меньше знаешь, тем спокойнее живешь. Рахмет научил его быстро и без особого труда зарабатывать. Без труда, но с риском, причем нешуточным. Потому что то, чем они занимались, попадало под вполне конкретную статью Уголовного кодекса. А именно двести двадцать восьмую – незаконное приобретение, хранение и сбыт наркотиков. Поначалу от предложения Рахмета Денис отказался наотрез, не думая ни секунды. Даже опешил от такой дикости. Что он, унтерменш какой? Он нариков и за людей-то не считает, а чтоб еще их снабжать… Фу!..

Затем все-таки подумал, просто гонорар Рахмет озвучил такой, что трудно было забыть, но опять отказался. И почти успокоился, но время от времени представлял, как бы можно было тратить такие деньжищи. А потом, прямо как назло, позвонила мать. Рыдая, сообщила, что Митя, младший брат, взрывал с мальчишками на пустыре самопальные бомбочки. И довзрывался: контузия, ожог лица, повреждение глаза. Нужны деньги – денег нет.

Короче, предложение Рахмета Денис принял.

С совестью он договорился быстро: всяких школьников и прочие невинные души он не окучивал. Народ не травил. Никого не принуждал. И вообще, никому ничего не предлагал. Все клиенты обращались сами. Да и клиенты кто? Торчки одни, которые себя по доброй воле пустили в разнос. Так что моралью Денис особо не заморачивался.

Но зато боялся. Первое время так прямо панически. До тошноты, до озноба. Плохо спал, плохо ел, от каждого стука в дверь вздрагивал и шарахался. Потому что это только на словах выглядело легко: «Делишь товар на чеки, прячешь закладки в разных укромных местах, понемногу – а то забудешь. И места выбирай разные, а то нарики ушлые. А дальше все просто: бабки упали – говоришь координаты, где спрятана закладка». На деле же – сплошной стресс.

«Не бойся, нарики про своих кормильцев не треплют. Но даже если вдруг тебя словят, при себе-то у тебя нет ничего. Прикрутить тебе нечего, – убеждал его Рахмет. – Главное, найди надежный схрон для товара и никому о нем не говори».

Ну еще бы он о таких вещах говорил! Дурак он, что ли? Во-первых, болтать в этом деле категорически нельзя, особенно когда вокруг тебя постоянно всякий люд отирается. Ну а во-вторых, вряд ли такое кому-то из своих понравится. В общаге некоторые пацаны, конечно, баловались травкой. Кто-то – изредка, кто-то – регулярно. Но даже среди последних банчить хардкором считалось делом, недостойным уважения. Вряд ли ему кто-то что-то стал бы за это высказывать, но и молчаливо терять свой престиж не хотелось. Поэтому даже Костян, лучший друг и руммейт, был не в курсе, что за пакет Денис хранил в спортивной сумке в шкафу, куда постоянно уходит и откуда у него завелись деньги.

Деньги… Вот это единственная приятная сторона вопроса. Настолько приятная, что вскоре Денис почти и бояться перестал. Испытывал теперь не столько страх, сколько опасения. И убеждал себя, что скоро-скоро со всем этим покончит, только подкопит еще чуть-чуть – и все, завяжет.

Это «чуть-чуть» длилось уже почти год. Просто трудно было отказаться от легких денег. Даже на лето к матери не поехал. Что он там забыл? А тут, в городе, хорошо: прибыль капает ежедневно; Вика, такая покладистая и безотказная, только свистни – и тут как тут; и вообще, всегда есть куда пойти. Всучил комендантше конфеты и коньяк – и пожалуйста: живи хоть все лето. Скучновато только – народ с середины июня поразъехался. Нет девчонок – не у кого поесть горяченького на ночь глядя; нет пацанов – не с кем потрепаться, покурить, попить пивка; нет первачков – некого гонять и строить. Все самому приходится делать. Абитуру тоже не напрячь – они все с родителями. Но это все равно лучше, чем киснуть в затрапезном родном городишке.

Алене он позвонил просто так, от скуки, ни на что особо не рассчитывая. А она неожиданно с ним заговорила, и вполне по-человечески. По имени назвала и даже не отказалась встретиться. Он тотчас отменил свидание с Викой и помчался на эту встречу. А все вышло даже лучше, чем он мог себе представить.

Интересно было, конечно, почему Алена ушла из дома, но приставать с расспросами не стал. В конце концов, какая разница? Главное, что ему этот уход только на руку.

Разве не чудо, что она согласилась приехать к нему в общагу, переночевать в комнате пацанов? Лучше бы, конечно, у него, но не все же сразу. Это уже большой прогресс.

Вечером он мотался по делам, а подходя к общежитию, увидел, что свет в ее окне не горит. Успел расстроиться, что уехала, но вахтерша успокоила: на месте, никуда не выходила даже. «Значит, спит, – решил Денис, и не стал ее тревожить. – Лучше завтраком ее накормлю, – придумал он. – Завтрак – дело не менее интимное, чем ужин. Лишь бы не отказалась, а то кто этих богатеньких знает?… Сегодня из дома ушла, а завтра еще какая блажь в голову ударит…»

Не отказалась. И вообще, выглядела такой несчастной и потерянной, что Денису по-настоящему захотелось о ней позаботиться, как-то помочь…

Глава 3

Квартиру, хоть и небольшую (зачем ей одной большая?), но в довольно приличном состоянии удалось снять очень быстро. Буквально на следующий день.

Алена искала то, что поближе к университету и подешевле, с расчетом, что впоследствии сама будет платить за жилье. Первый взнос, как это ни претило, придется оплачивать папиной картой. Однако за скромные деньги варианты были совсем плохонькие: загаженные подъезды, «убитые» квартиры или вовсе комнаты в малосемейках с орущими соседями за стеной.

С поиском ей вызвался помочь Яковлев, она не просила, но и отказываться не стала. Мало ли на какой прием можно нарваться? К тому же созванивались с его телефона – свой она со вчерашнего дня не включала. Да и на скутере все же не так утомительно мотаться по городу, как на маршрутках. Так что спасибо ему.

На пару они прошерстили объявления на «Авито». Уже сошлись на мнении, что надо либо ценовую планку поднимать, либо расширять зону поиска, как на глазах, после очередного обновления страницы, появилось свеженькое: «Сдам приличной девушке без вредных привычек однокомнатную квартиру в хорошем состоянии. Оплата поквартально». Цена оказалась приемлемая. Прилагались и фото – тоже вполне себе. Но главный плюс – буквально в двух шагах от университета. Туда и рванули немедленно.

Квартира понравилась. Маленькая, чистая, ухоженная, бюджетный вариант евроремонта. Хозяйка, средних лет дама, явно строгих правил, сообщила сразу:

– Квартиру содержать в порядке. Вещи и мебель беречь. Если что сломаете, ущерб возмещаете дополнительно. Это все прописано в договоре. Категорически нельзя шуметь, распивать спиртные напитки, курить в доме или в подъезде, громко слушать музыку, заводить животных. Соседи тут в основном пенсионеры, очень бдительны… – Затем, с неодобрением покосившись на Яковлева, добавила: – Не хотелось бы, конечно, чтобы вы водили мужчин, но я понимаю, дело молодое. Ну… разве только по-тихому… Но бедлам и разврат тут не устраивать! Имейте в виду, если на вас пожалуются соседи, выселю без разговоров.

Яковлев попытался вставить слово, но Алена его предостерегающе дернула за рукав.

Заплатив сразу за квартал вперед, Алена пометила себе в уме, что обязательно вернет и эти деньги отцу. Возможно, не скоро, но вернет.

С ним самим ни встречаться, ни разговаривать не хотелось, но чувство долга так просто не унять. Поэтому, обустроившись на новом месте, она все же позвонила отцу – понимала ведь, что он места себе наверняка не находит. Ищет, волнуется… А может, и не ищет, и не волнуется… Кто теперь разберет? Но во всяком случае, если она сообщит ему, что с ней все в порядке, то избавится от неуютного чувства, что сама поступает жестоко.

– Ты где? – раздался вопль отца в трубке. – Я тебе со вчерашнего дня звоню! Ты уехала, телефон отключила! Что я должен был думать? Я все морги, больницы обзвонил. Нина с ребятами все гостиницы и хостелы объехали. Я чуть не свихнулся!

– Со мной все в порядке, – как можно более бесстрастно ответила Алена, хотя взвинченное состояние отца передалось и ей.

– Где ты сейчас? Я пришлю за тобой машину.

– Папа, не надо. Я не вернусь. Не проси. Я сняла квартиру. Буду жить… сама… Одна.

– Что это еще за глупости?! Ты ребенок совсем. Ты моя дочь, ты…

– Папа, перестань.

Его голос разрывал ей сердце. Хотелось кричать в ответ: «Я была твоей дочерью и десять лет назад, когда ты про меня знать не хотел! Где ты был, когда я едва не умирала от голода и холода? Когда я, семилетняя, тащила пьяную мать с улицы домой? Где, в конце концов, был, когда мать превращалась из молодой, здоровой, красивой женщины в жалкое, уродливое существо, которое и человеком назвать трудно? Самое страшное, что ты знал про меня, с самого начала знал, но предпочел забыть».

Мысленно она уже десятки раз бросала ему в лицо хлесткие фразы и обвинения, но вслух произнести не могла. Слова комом застревали в горле. Жалко было и себя ту, маленькую, несчастную, никому не нужную, и, как ни странно, его. Ведь теперь он, слышно же, был искренен. И страдал по-настоящему. И она страдала. И может, проще было бы все забыть, простить его великодушно и попробовать хотя бы попытаться жить, как будто ничего и не было. Но не могла. Не получалось переступить через себя. Не хватало, видимо, великодушия. И как оказалось, чем дороже человек, тем сложнее простить его предательство, потому что ранит оно сильнее.

– Пожалуйста, возвращайся, – просил он уже почти спокойно.

– Я не могу… И не хочу.

Повисла пауза. Тягостная настолько, что Алена не выдержала, нарушила молчание первая, спросив:

– А как отец Жанны Валерьевны?

– Там… Да плохо все. Он в коме. Придет ли в себя – неизвестно. Жанна просит перевезти его сюда, в платную клинику. Но врачи отговаривают. Нельзя, мол, в таком состоянии больного куда-то везти… Мы врачей отсюда пригласили, невролога, нейрохирурга… Жанна с Артемом там пока живут, в его доме. Пока не разрешат сюда перевезти. Алена, приезжай. Ну или хотя бы давай встретимся, поговорим?

– Я пока не могу. Папа, мне нужно время. Не дави на меня…

После разговора с отцом вновь накатило уныние. Вдруг отчетливо подумалось, что в целом мире она одна, совершенно одна. Нет никого, кто бы ее любил, кому бы она была нужна. А это ведь самое главное для человека – быть кому-то нужным. Отношения отца она не понимала, не верила ему, пусть даже он сейчас и беспокоился. Наверное, если бы он ее не взял себе, было бы даже лучше. Не о чем было бы и сожалеть. А теперь, узнав, что такое родительская любовь и забота, очень тяжело этого лишиться. Пусть даже это все оказалось фальшью.

* * *

Хозяйка, Роза Викторовна, не соврала: соседи оказались очень бдительными. Пройдешь мимо этих бабулек, что день напролет сидят на лавочках у подъезда, а ощущение, будто тебя просканировали на томографе. Алена с ними здоровалась приветливо – знала, что пожилые любят вежливость и почтение. Те отвечали, но все равно смотрели с прищуром, подозрительно. Яковлев с ними вообще не здоровался, так на него они и вовсе глядели, как на вторженца, от которого жди беды.

Захаживал он каждый день. Просто так – повидаться, поболтать. Приносил то шоколадку, то тортик. Сначала его присутствие ее слегка тяготило, с некоторых пор она сторонилась людей, а непонятное внимание к своей персоне сразу настораживало. Но затем постепенно привыкла, убеждая себя, что так и до паранойи недалеко. А потом он, можно сказать, спас ее от разъяренной бабки, соседки снизу, да и от хозяйки тоже. Нет, ярость обеих была вполне оправдана. Алена устроила потоп, нечаянно, но очень основательно.

Конечно, это закон подлости. Две недели практически безвылазно сидела дома, если не считать пятиминутных отлучек в магазин за углом, и все было хорошо. А решила устроить себе маленьких отдых, прогуляться в центральном парке, пока лето не закончилось, и на тебе – потоп. Вина ее, бесспорно. Утром пожарила омлет, затем решила вымыть сковородку. Открыла кран, но вместо горячей воды раздалось фырканье, чихание, а потом и вовсе все стихло. Воду и раньше отключали, но всегда уведомляли заранее. Она спустилась вниз – и в самом деле, на подъездной двери висело объявление о том, что в связи с какими-то неполадками горячего водоснабжения не будет целый день. Поразмыслив, греть тазик или подождать до завтра, Алена оставила все как есть и пошла гулять. Ну и загулялась. Приехала вечером, в самый разгар событий.

Воду, оказывается, дали раньше обещанного. Сковорода закрыла сток в мойке и из незакрытого крана вода хлестала полдня, пока не приехала хозяйка.

К счастью, Роза Викторовна, которую соседская бабка немедленно вызвала, оказалась более или менее вменяемой. Ругалась, естественно, но выселять не стала, правда, с условием, что Алена за свой счет и в кратчайшие сроки устранит последствия аварии. А последствия были нешуточные. Ламинат по всей кухне уродливо взбух. У бабки снизу – еще хуже: потолок изуродовали потеки, обои отслоились, а самая большая трагедия – вода попала в телевизор, старый, ламповый, маленький такой. Стоял у нее на холодильнике. В нем что-то там перемкнуло, щелкнуло, и больше он не включался. Вот из-за этого, из-за телевизора своего, бабка больше всего и голосила.

Алена от такого шквала криков, претензий, угроз и предупреждений совсем растерялась. Лепетала хозяйке, что все исправит, а как – даже представить не могла.

Тут и появился Яковлев. Так кстати, так вовремя! Никогда она ему так не радовалась, никогда и не думала, что будет так радоваться. Белозубо улыбнулся оголтелой соседке, заверил, что все неприятности лично ликвидирует и даже телевизор починит, а если не починит, то подгонит новый. Та неожиданно стихла и убралась восвояси. Хозяйка проинспектировала все углы, заглянула даже в ванную, напомнила еще раз про испорченный ламинат и тоже ушла.

– Это какой-то дурдом! – выдохнула Алена. – Сама виновата, конечно… О чем только думала? Но спасибо тебе, что хоть на время их успокоил, а то у меня уже голова шла кругом. Ничего от их воплей не соображала.

Она благодарно улыбнулась Яковлеву, тот в ответ расцвел.

– Бывает, но насчет всего этого не беспокойся. Я сказал – я сделаю.

Еще до обеда на следующий день Яковлев приволок почти такой же телевизор, что был у соседской бабки. Подключил, настроил каналы, пообещал, что в течение недели устранит и остальные следы потопа. И слово сдержал. Каждый день приходил – белил, красил, клеил обои, менял ламинат. Алена, как могла, как умела, помогала ему. И бабку как подменили, она вдруг прониклась к Денису самыми добрыми чувствами. Улыбчивая стала. А после работы кормила молодежь свежей выпечкой и еще с собой давала.

Неделя эта выдалась странная: с одной стороны, заполошная, а с другой – вся эта суматоха как-то вытеснила личную драму. С утра к Алене приезжал Денис, вместе они ехали в строймаркет, закупались там то одним, то другим, то третьим – на маленьком скутере за один раз все не увезешь. Алена просила предъявить список всего, что нужно, – она бы и сама приобрела, и машину наняла бы. Все доставили бы за один раз, но Денису хотелось самому поучаствовать. И десять раз гонять на скутере туда-сюда, говорил, ему совсем не в тягость.

А потом почти дотемна работали на пару шпателями, кистями, валиками. Мылись в душе по очереди и с волчьим аппетитом набрасывались на бабкины пироги и беляши. Денис уходил к себе уже затемно. Благо до общежития – рукой подать. А Алена падала на кровать без сил и тотчас засыпала.

Этот стихийный ремонт их здорово сблизил. Она уже не стеснялась его совершенно. А порой даже улыбалась про себя от мысли, как бы вытянулись лица девчонок с их курса, узнай они, что сам Денис Яковлев перестилал в ее комнате ламинат и щеголял перед ней в старых трениках, с ног до головы заляпанный известкой.

В последний день он предложил отметить завершение грандиозной работы шампанским.

– Я не пью, – замотала головой Алена.

– Ты и не пей, – добродушно согласился Денис, – просто поддерживай видимость. Чокнись, смочи губки – этого будет достаточно. Главное – церемония и традиции. А по традиции, как ни крути, большое дело стоит отметить. А шампанское – это совсем не алкоголь, если что. А так, газировка.

Шампанское они закусывали соседскими ватрушками. Алена все-таки уступила уговорам, попробовала «газировку». Кисленько, но не противно. А после бокала шипучего напитка стало необыкновенно легко и весело. И Денис – пригляделась – оказался очень симпатичным. И добрым каким! Отзывчивым…

– Я думал про тебя, знаешь что? – усмехнулся он. – Что ты такая вся из себя важная. Смотришь на всех свысока, сама такая небожительница, других считаешь презренным плебсом. А оказалось, ты вообще нормальная. Без этих всяких понтов и закидонов.

– Что? – Алена аж опешила. Уж в чем в чем, а в снобизме и надменности ее точно никогда не упрекали. – С чего вдруг ты так решил?

– С чего? Да к тебе ж не подступиться было! Я с твоими одногруппниками разговаривал, сказали, что народ ты избегаешь, ни с кем не контачишь. Что тут думать? Потом еще узнал, что отец твой сам Явницкий… Почему, кстати, у вас разные фамилии?

– Моя – по матери.

– Странно… – пожал плечами Денис.

– Ничего странного. Отец меня удочерил два года назад. Нет, он мой родной отец. Просто… Короче, так получилось. А вот то, что я ни с кем не общаюсь… Это не поэтому.

Шампанское развязало язык, и Алена выложила ему все то, что до сих пор камнем лежало на душе. Про гимназию элитную, про то, как ее встретили одноклассники, даже про унизительный спор. Не рассказала только про Максима. Даже ни словом не упомянула. Не хотелось все-таки ставить его в один ряд с теми. И не хотелось, чтобы кто-то знал ее тайну.

– Жесть… – пробормотал Денис, покачав головой. – Вот же суки! Прости, но других слов для таких нет. А этих двух уродов-спорщиков я бы лично похоронил.

В этот раз Денис не пошел к себе. В двенадцать общежитие закрывалось. Добрые вахтеры впускали подгулявших студентов, но сегодня дежурила «мегера», пояснил он. «Такая, – сказал, – притворится мертвой и до шести утра ни за что дверь не откроет, хоть исстучись».

Алена постелила ему на полу – не на диване же рядом с собой укладывать. Но Денис и не возражал. Растянулся на тонком матрасике, зевнул сладко, а вскоре и захрапел.

Утром Алена проснулась от запахов: Денис орудовал на кухне, жарил яичницу с колбасой. Она быстренько прошмыгнула в ванную, переоделась, умылась, почистила зубы, мало-мальски прибрала копну встрепанных кудрей. А когда вышла, то он уже поджидал ее с улыбкой на лице, с лопаточкой в руке.

– Ну ты и спать! – прокомментировал. – Я уже завтрак нам сварганил.

Алена не стала уточнять, что если бы он не храпел, не давая спать всю ночь, то она бы и встала пораньше. И сама бы, возможно, приготовила завтрак. Подумала: зачем язвить, когда можно просто поблагодарить человека за старание?

– Все очень вкусно, – улыбнулась она ему. – Спасибо, и не только за завтрак. Ты вообще такой молодец!..

Он, глядя куда-то в сторону, закусил губу, кивнул, соглашаясь. Потом взглянул прямо на нее.

– Ты тоже, – криво улыбнулся. – Слушай. Я с тобой, если честно, даже не знаю, как себя вести. С другими как-то все просто получалось, само собой, а с тобой… Но ты мне очень нравишься. Я понимаю, что не ровня тебе. Ты у нас элита, я обычный…

– Стой, – изумилась Алена. – Тебя куда-то совсем не туда понесло. Какая элита? О чем ты? Я самая обычная! Сижу на съемной кухне, ем яичницу, пью кофе три в одном. Это так, по-твоему, элита завтракает? – засмеялась она. – Короче, ты эти разговоры брось. Ты все про меня навыдумывал.

– То есть тебе… То есть ты могла бы встречаться со мной?

– Ну…

Алена замялась. Понимала, что он не в принципе спрашивал, не гипотетически, несмотря на расплывчатую формулировку, а вполне конкретно. Хотела ли она с ним встречаться? Нельзя сказать, что хотела, – любви-то нет. Но и не сказать, что не хотела. Было как-то все равно. К нему относилась она хорошо, очень, он ей даже в определенной степени нравился. С ним однозначно было лучше, чем в одиночестве. Да если б не он с этой подчас навязчивой заботой, она бы, наверное, свихнулась уже. С ним весело и интересно. Он видный, спортивный. И льстит, конечно же, что многим нравится, а выбрал ее.

Но вот когда начинала обо всем этом думать, сразу почему-то вспоминался Максим. Он и был, пожалуй, единственным препятствием, чтобы ответить Денису согласием. Вспоминалось, как внутри все звенело натянутой струной просто в его присутствии; как от одного его взгляда сердце обрывалось; как случайные, мимолетные прикосновения ощущались ожогами; как от его голоса тело покрывалось мурашками. Невозможно такое забыть. Но такое, может, и не повторится никогда. Ведь сам Максим живет другой жизнью. Так что же ей, похоронить себя, увязнув в воспоминаниях?

К тому же что там вспоминать? Максим принес ей только боль. Предал ее, унизил, бросил на растерзание своим приспешникам. Единственное, что держало ее, – тот его горящий взгляд напоследок. И жгучий след поцелуя на губах. Но это ведь глупо и саморазрушительно – отказываться от всего из-за воспоминаний. Прошлое надо отпускать. Надо жить дальше. Все эти мысли, доводы, образы пронеслись в голове молниеносно.

Алена посмотрела на Дениса. Он улыбался, но за улыбкой явственно читалось напряжение.

– Могла бы, – ответила она, – почему нет?

Напряжение спало. Он просиял.

– Ну ты же понимаешь, что вот теперь я от тебя не отстану?

– То есть? – улыбнулась она, изобразив легкое удивление. Это была приятная игра.

– То есть буду ходить, канючить…

Его слова резко прервал сотовый. Звонил отец. Алена извинилась, вышла с телефоном на балкон.

Разговоры с отцом последнее время стали настоящим испытанием для нервной системы. Потому что ходили оба по кругу: «возвращайся» – «не могу». Но на этот раз отец говорил с ней иначе. Без эмоций, глухо.

– Алена. – Он выдержал короткую паузу, за которую она тем не менее успела передумать всякого. – У нас несчастье. Вчера утром скончался Валерий Тимофеевич. Послезавтра будут похороны. Я прошу – приезжай. Прощание будет проходить в ритуальном зале на Волжской. В два часа дня. Похороны на Смоленском кладбище. Поминки в ресторане будут. Приезжай. Ты нужна, ты же член семьи, что бы ты там ни думала…

– Я приеду, – пообещала Алена.

– Что случилось? – озабоченно спросил Денис.

– Дедушка умер…

Вдаваться в подробности, чей именно он дедушка, она не стала. И так вчера разоткровенничалась излишне.

– Сочувствую!

Денис скроил трагическое выражение лица. Сначала Алена подумала: «И этот туда же – паяц». Потом себя же устыдила. А как он должен был реагировать? С каменным лицом сидеть? Да и сама она не лучше – вспомнила, как обрадовалась, что беда не с Максимом, а со стариком.

– Спасибо… – только и промолвила она.

* * *

«Прощание будет проходить в ритуальном зале на Волжской. В два часа дня».

Слова отца отпечатались в памяти.

Видеть его по-прежнему не хотелось, но не пойти нельзя. Никак нельзя. Личные обиды в такие моменты кажутся ничтожной пылью.

Денис подвез ее к двум к ритуальному залу. Алена намеренно не приехала чуть раньше – не хотела лишних встреч и лишних разговоров. Даже когда ехали, просила Дениса не гнать, пока он вдруг не спохватился, что время поджимает. Вместе с ней он не увязался, слава богу, хватило такта. Чмокнув в щеку – вроде нежность, а вроде и собственнический жест, – Денис укатил. Договорились, что вечером он заедет к Алене. Дотянуть бы еще до вечера!

Для себя она решила твердо: будет только на церемонии и на похоронах. А затем сразу улизнет. На поминки не поедет ни за что.

Перед массивными дверьми ритуального зала она вдруг заробела. Даже озноб пробрал. И неизвестно почему. Суевериями она не страдала, покойников не боялась. Три года назад ночь целую наедине с мертвой матерью провела – и ничего. Неужели так из-за отца? Впрочем, ударяться в самокопания она не стала. Пересилив себя, приоткрыла двери. Юркнула в образовавшуюся щель и, стараясь не смотреть по сторонам, бочком-бочком вдоль стены подобралась ближе. Людей в зале было очень много. Они стояли тесным кольцом вокруг постамента, на котором, как можно было догадаться, стоял гроб с усопшим. Отца, Артема, Жанну Валерьевну она не видела. Их, видимо, загораживали чужие спины. И хорошо. Если она не видит отца, то, значит, и он ее не видит.

Прощальную церемонию вел почему-то священнослужитель, что немного удивило Алену: ни за отцом, ни за Жанной Валерьевной, ни за остальными членами семейства особой религиозности она не замечала. Более того, отец всегда весьма категорично отстаивал свои атеистические убеждения, когда заходила речь о небоустройстве. Впрочем, то могла быть воля покойного, а с покойными не спорят.

Священнослужитель призвал родных не горевать, ибо это эгоизм, а, наоборот, порадоваться тому, что усопший отправился в лучший мир. Потом призвали попрощаться с Валерием Тимофеевичем. Толпа зашевелилась, люди цепочкой по очереди подходили к гробу, возлагали цветы, некоторые касались губами воскового лба покойника и отходили, скорбя. Алена приблизилась, положила розы и сразу ушла, слившись с толпой уже простившихся.

Перед зданием выстроились рядком машины и микроавтобусы с траурными логотипами. Она узнала отцовские машины, но, следуя за группкой людей, села в один из автобусов. Ждали минут тридцать, когда рассядутся по машинам остальные, только потом тронулись. Еще столько же добирались до Смоленского кладбища, затем длинным кортежем проехали через кованые ворота. Люди выходили из машин и микроавтобусов, пристраивались к каким-то знакомым, сбивались в группы. В такой толпе она не сразу нашла отца. Кивнула ему, он в ответ подал какой-то знак – может, давай поговорим позже. Она гадать не стала, сразу отвернулась. Подумала, что нужно бы подойти к Жанне Валерьевне, выразить соболезнования, но ее окружали плотным кольцом многочисленные родственники и близкие друзья. Не расталкивать же…

И вдруг она напоролась на чей-то пристальный взгляд. Еще осознать ничего не успела, но сердце уже судорожно сжалось, на долгую секунду замерло, а потом замолотило неистово, как безумное, сотрясая все тело. Максим. Он стоял рядом с другими родственниками Жанны Валерьевны. Его время от времени кто-то звал, дергал, но, даже отвлекшись на миг, он снова и снова впивался в нее взглядом. Алена и сама не могла оторвать глаза, жадно впитывая каждую черточку, каждую деталь, узнавая и не узнавая его. Как он возмужал! Как вытянулся! И волосы стали как будто темнее. А вот взгляд все такой же тяжелый и вместе с тем проникающий в душу.

Как он здесь оказался? Хотя понятно – дедушка же… Но когда приехал? Почему отец ничего не сказал? И сам он… Даже не сообщил. Впрочем, кто она ему? Никто. Вот и не сообщил. Только почему сейчас так смотрит, что внутри все переворачивается?

Но какой же нелепой и горькой получилась эта встреча, о которой она когда-то столько мечтала! Представляла себе разные обстоятельства, рисовала в воображении ситуации, а получилось в скорбный час, среди могил…

Его опять окликнул кто-то из родственников – раз, другой. Максим отозвался не сразу, но когда отвернулся, она хоть выдохнуть смогла, а то ведь не дышала. Стояла, замерев каменным изваянием, хотя внутри будто шторм бушевал – рвал сердце, оголял нервы, выжигал душу.

Она ушла. Сбежала, пока он отвернулся, пока не видел, не смотрел, не парализовал ее своим взглядом. Пока она еще могла справиться с собой…

Глава 4

Мать звонила все воскресенье, но Максим забыл дома телефон, а ночевать уехал к Инге, подруге. Так что новость о том, что с дедом беда, узнал только в понедельник вечером, когда наконец вернулся к себе.

Мать так рыдала в трубку, что он едва понимал ее речь. Уловил одно: был инсульт, дед в коме, прогнозы неблагоприятные. Еще мать просила прилететь. Срочно.

Возвращаться в родной город не хотелось совершенно. Нет, сам город ни при чем, естественно. Он прекрасен.

В Калининграде ему нравилось: хорошие дороги, без колдобин и ям; архитектура интересная – соборы всякие, старые замки; чистенько, нет осенне-весенней слякоти и грязи; на выходные можно запросто мотнуть в Польшу – всего-то два часа делов; ну а главное – море рядом, пешком дойдешь. Но этой зимой Максим вдруг остро заскучал по снегопаду хлопьями, по метровым сугробам. Вспоминал, как рассекали с Мансуровым на снегоходах, как дурачились с Кристиной в парке, играя в снежки и толкая друг друга в мягкий сугроб.

А здесь снега было очень мало, к февралю и вовсе ничего не осталось, одно название что зима. Была даже шальная мысль нагрянуть домой на Новый год, но одумался вовремя. Напомнил себе, что он там не очень-то желанный гость. Ну мать, понятно, будет наверняка рада, но этого мало.

Остальным он как кость в горле. Да и самому с этими остальными встречаться не очень-то хотелось. Пусть со временем боль и притупилась, но воспоминания до сих пор живы, до сих пор давят и портят настроение, стоит только подумать о прошлом. «Нет, к черту такой Новый год!» – решил. Ту жизнь он отрезал от себя, и правильно сделал, и незачем снова туда соваться, ворошить то, что вспоминать больно.

Но вот мать теперь в слезах. «Приезжай, – молит, – поскорее! Возможно, папа не оправится».

Как тут не приедешь? Дед же, за него действительно тревожно. Вдруг не оправится? Он же себе этого не простит.

С дедом отношения у Максима были сложные. С одной стороны, старик любил его. Это неоспоримо, но любил как-то очень по-своему. Все его детство, лет до четырнадцати, мать, по требованию отца конечно же, на лето отправляла Максима к деду. «Там воздух, речка, овощи свои, отдохнешь», – оправдывалась. А дед был самодуром, между прочим, редкостным. Требовал от внука беспрекословного подчинения. Но зря требовал, Максим только пуще выпрягался и делал все наперекор. Дед лупил его ремнем, хаотично, куда попадет, потому что Максим не очень-то давался. Но, будучи вспыльчивым, он и отходил быстро. А остыв, жалел внука, объясняя: «Это ж я так тебя воспитываю. Человека хочу из тебя вырастить, а не ничтожество. Потому что люблю крепко».

Артем у деда бывал редко и не подолгу, только когда вместе с матерью приезжал на выходные. Так что про буйный нрав знал только понаслышке.

И все же Максиму жалко было старика. Он, в сущности, и не такой уж старый был, а по виду и вовсе молодец. Кипучий, деятельный, громогласный. И вдруг – в коме.

В среду он вылетел из Храброва, но прибыл только в пятницу вечером. Пришлось почти двадцать часов проторчать в Домодедове: раз за разом откладывали рейс из-за погоды.

Встречал его Артем, они ненадолго заехали домой. Вот он понервничал! Хотя напрасно: ни отца, ни Алены там не было. Только Вера, домработница. Она уговорила его поужинать. Впрочем, особенно уговаривать и не пришлось: в самолете давали сухую курицу, на которую он даже не позарился. И вообще, втайне Максим очень не любил все эти перелеты, нервничал сильно, не до паники, конечно, но в небе аппетит пропадал начисто. А вот оказался на земле – и сразу взыграл голод.

Артем терпеливо ждал его, сидя напротив и глядя, с каким аппетитом он поглощает Верино рагу. Сам есть отказался.

– А где отец? – спросил Максим.

На самом деле его волновало, где Алена. Ее увидеть и не хотелось, и хотелось. Больше, конечно, хотелось. Но почему-то вдруг устыдился этого.

– На работе, наверное, – пожал плечами Артем.

Максим помолчал, потом все же спросил, стараясь придать тону небрежность:

– А сестрица наша где?

– Алена тут больше не живет, – был ответ.

Максим аж жевать перестал, уставился в недоумении на брата.

– То есть?

– Ну… Она теперь живет отдельно.

Максиму показалось, что брат очень неохотно говорит на эту тему.

– Что-то произошло, чего я не знаю? – не отступался он.

– Да ничего такого. Просто захотела жить самостоятельно.

– Замуж, что ли, вышла? – спросил, а сам внутренне напрягся. Хотя с чего бы? У самого ведь другая жизнь. Другая девушка. Другие интересы. Он даже приезжать сюда не хотел. И не приехал бы, если б не обстоятельства. А вот поди ж ты – задал вопрос, а внутри все замерло в ожидании.

– Нет, – качнул головой Артем. – Просто съехала.

– Ну… Неудивительно. Я бы от вас тоже съехал, – усмехнулся Максим, чувствуя сразу накатившее облегчение. И сам же про себя подумал: глупость какая! Даже и хорошо, что они не увидятся. Зачем вскрывать старые раны?

Затем они поехали в поселок. Там, в доме деда, их уже поджидала мать. Вообще-то виделись они в конце июня – и двух месяцев не прошло с тех пор. Но тут она кинулась к нему на грудь, как будто разлука длилась лет десять, не меньше. И опять в слезы…

– Мам, мама, ну чего ты? – бормотал Максим растерянно. – Дед поправится еще. Ты же его знаешь. Все будет хорошо.

Всю следующую неделю они практически безвылазно провели в больнице. Только на ночь уходили. Врачей вызвали из города, лучших из лучших – перевозить больного в другую больницу все единогласно не рекомендовали. Аппаратурой снабдили, лекарства, самые последние, дорогие и редкие, раздобыли. Терапия постоянно корректировалась, вводились новые препараты, пробовались разные подходы, но динамика была нулевая.

Дед умер, не приходя в себя, двадцать второго августа. Вроде это и не было такой уж неожиданностью, врачи ведь сразу ничего не обещали, но все равно известие их ошарашило. Не верилось: был человек – и нет его…

* * *

Спустя три дня хоронили деда. Народу понаехало – тьма. Друзья, знакомые, бывшие коллеги. Родственники отовсюду подтянулись. Подходили к матери, соболезновали. Та, бедная, еле на ногах держалась.

Максиму хотелось одного: чтобы все это как можно скорее закончилось. И улететь уже назад. Ведь всем этим людям, по большому счету, ни до деда, ни до матери его нет никакого дела. Просто так положено. Отыграют свою роль и исчезнут. Ну, может, некоторые хотели выслужиться лишний раз перед отцом. Ну а кто-то, вероятно, на что-то рассчитывает. Видел он, например, каким жадным взглядом осматривали родственнички интерьер в доме деда. Такие вот казались еще противнее, чем откровенно равнодушные.

Он взирал на их лица – пустые, кислые, скучающие – с едва скрываемым раздражением. Как бесят они! Послать бы их, да нельзя. Он уж давно не дикий подросток, для которого бессмысленный эпатаж – это круто.

Внезапно взгляд выдернул из толпы лицо, до боли знакомое. На мгновение даже вздрогнул, точно ошпарившись. И дыхание тотчас перехватило, а по телу пробежал легкий озноб, несмотря на августовский послеобеденный зной. Алена тоже его увидела. И тоже смотрела на него во все глаза, неотрывно, остро, пронзая этой синевой, которую он и так-то не сумел забыть, до колик в сердце. Потом его кто-то отвлек – матери, мол, плохо. А после он ее уже не видел, искал глазами, шарил по толпе, но нет, она будто исчезла.

Почему он не видел ее в ритуальном зале? Хотя там такое столпотворение было, что неудивительно. Он и тут мог запросто ее пропустить. И это даже почти напугало.

Максим надеялся, что увидит Алену позже, в ресторане, во время поминок. Но она, видимо, действительно тогда просто ушла. Не было ее, хотя он пристально высматривал. Не было. Он испытал вдруг досаду. Ну и где логика, спрашивается? Сам же не хотел встречаться с ней, душу бередить. Хотел скорее вернуться в Калининград. Думал, все прошло, стихло. А на деле…

Можно тысячу раз себя обманывать, наивно считая, что справился с чувствами, а затем вот такой нечаянный взгляд сводит все на нет. И ты опять в омуте своей одержимости. Хотя никакое не «опять» – ты оттуда, оказывается, и не выбирался.

«Ну нет, – тряхнул головой Максим. – До этого больше не дойдет». Ему и тогда хватило. Скоро он уедет, и снова все уляжется.

– Жанночка, – долетело до его слуха. – Жанночка, детка, ты помнишь дядю Гену? Ну как же? Двоюродный брат Валеры, дядя твой. Он еще тебя маленькой на загривке катал, ты так смеялась. И потом приезжал, подарки привозил всегда…

Максим узнал в пожилой женщине, насевшей на мать, дальнюю родственницу из Ангарска. Это она инспектировала в доме деда каждый угол, лапала его вещи, спрашивала про картины – настоящие или нет.

«Сейчас попросит что-нибудь», – мысленно предугадал он.

– У него с сердцем плохо. Операция нужна. А в бесплатной больнице сама знаешь как… Его бы в хорошую клинику устроить, а? Врача бы толкового найти…

Мать невпопад кивала, но вряд ли понимала смысл ее слов. Она уже не плакала, но смотрела перед собой остекленевшими глазами. Неподалеку сидели еще какие-то родственники и, уплетая блинчики с икрой, рассуждали без стеснения, что дед хорошо пожил, всем бы так.

Терпения и выдержки едва хватало, чтобы не сорваться. Максим посмотрел на Артема, тот сидел напротив, чуть наискосок, пялился на него телячьим взглядом и глупо улыбался.

«Неужто мелкий уже успел набраться? – удивился Максим. – Хотя, если он попробовал водку впервые, ничего странного».

Максим сделал ему знак, призывно кивнул на дверь. Тот, пошатываясь, поднялся. Вышли оба на улицу.

– Подышим немного, – предложил Максим, приглядываясь к младшему. – Мелкий, да ты окосел, по ходу. Много выпил?

– Я в порядке! – запальчиво отозвался Артем и тут же снова расплылся в улыбке. – Просто устал. А выпил я всего одну рюмку. Имею право! Мне уже восемнадцать. Совершеннолетний…

– Вижу, – хмыкнул Максим. – Слушай, совершеннолетний, давай отсюда свалим? Мочи нет уже видеть эти рожи. Махнем на водоканал…

– А можно? – замялся Артем. – Неудобно, наверное.

– Ну и сиди там. Я пошел.

– Подожди, Макс! Я с тобой! Только мать предупрежу… – устремился к двери Артем.

– Совершеннолетний… – усмехнулся ему в спину Максим, но, увидев, что брат приостановился и растерянно уставился на него, протянул: – Ла-а-адно, быстро только. И вискарик там захвати.

Артем и вовсе впал в ступор. Хлопая глазами, пролепетал:

– Я так не могу.

В ресторан они вернулись вместе, Артем юркнул к матери, склонившись, прошептал ей что-то на ухо. Максим прошел к первому попавшемуся столу, взял непочатую бутылку виски и сразу отправился на выход. Вскоре его догнал Артем.

– Ну что? – воодушевленно спросил младший. – Куда мы теперь?

– Сейчас такси придет, рванем на водоканал, отдохнем культурно. – Максим продемонстрировал добычу в квадратной литровой бутыли. – Раз уж ты у нас теперь имеешь право.

Артем только хихикнул в ответ.

Полного уединения и на водоканале найти не удалось. Там-сям отдыхали люди, скромными горстками и большими, шумными компаниями. Пили, хохотали, жарили шашлыки, наплевав на запрет. Из распахнутых дверей джипа грохотал шансон.

Максим с Артемом прошли подальше от чужого веселья, запахов, какофонии, присели под раскидистой ивой на высушенное добела старое бревно. Внешне спокойный, даже умиротворенный, Максим никак не выказывал то, что творилось у него внутри. Как зудело и ныло подзабытое чувство. Мысли всякие роились в голове. Куда она уехала? Почему не осталась? Где живет? Как она теперь к нему относится? До сих пор ли держит обиду? Наверное, да… Иначе не уехала бы. А она изменилась. Похудела, загорела, вообще какая-то другая стала на вид. Строгая, серьезная. От былого простодушия ни следа.

– Видел на кладбище Алену? – спросил он Артема.

Тот покачал головой. Потом спросил:

– Так между вами все-таки что-то было?

– Не городи чушь.

Максим решительно отвинтил крышку и отхлебнул жгучий напиток из горлышка, протянул Артему. Тот слегка замешкался, но тоже отхлебнул и сразу закашлялся, аж слезы выступили на глазах. Но затем, поймав насмешливый взгляд Максима, тряхнул головой и уже увереннее припал к бутылке. Правда, потом передернулся.

– И как давно ты употребляешь? – с ухмылкой спросил брата Максим.

– Что? Алкоголь? Сегодня впервые, – признался Артем.

– О, ну тогда с инициацией тебя, мелкий.

– Я не мелкий, – заявил он с вызовом.

Но Максим на это только рассмеялся.

– Угу, совершеннолетний, помню-помню.

Артем подбоченился, давая понять, что так оно и есть. Снова потянулся к виски, залихватски хлебнул, фыркнул, утер губы тыльной стороной кисти.

– Ну ты, совершеннолетний, коней-то так не гони. Поумереннее давай. Блин, надо было что-нибудь из закуски прихватить, – озабоченно глядя на него, произнес Максим. – А то тебя сейчас совсем развезет.

– Я в порядке!

– Ну раз ты настаиваешь, то конечно. К слову об инициации, секс-то хоть у тебя уже был? – с насмешкой спросил Максим, а увидев, что вместо ответа брат густо покраснел, снова рассмеялся.

– Ясно все с тобой. Лучше б чпокнул девочку какую. Поверь, это приятнее, чем бухать.

Артем вспыхнул, хотел что-то возразить, но тут к ним подбежал пес. Косматый, с голодными глазами и желтой клипсой на ухе. Максим тут же протянул ему ладонь, дал понюхать, потрепал загривок.

– Прости, дружище, угостить тебя нечем.

Артем, глядя на эти нежности, вдруг разозлился, снова приложился к бутылке.

– Хорош, мелкий! Ты уже и так нахлестался.

– Я не мелкий, – процедил он. – И что ты вечно командуешь? Думаешь, самый умный? Самый крутой? Все знаешь, все можешь, да? Все тебе можно?

Максим внимательно взглянул на брата.

– Дай сюда вискарик. Тебе уже хватит.

– Я сам могу решить, когда и что мне хватит! – запальчиво, срываясь на фальцет, прикрикнул Артем. Потом вдруг захихикал.

– Вот же блин… Отдохнул, называется, – буркнул под нос Максим. – Поехали домой, короче.

Но Артем расходился все сильнее, сотрясаясь от смеха, который больше напоминал не то свист, не то шипение.

Максим с досадой глядел на истерику брата, гадая, то ли ждать, пока тот успокоится сам, то ли вызвать такси, сгрести это тело в охапку и уволочь силой. Но тут смех внезапно оборвался. Артем взглянул на него мутным взором, криво, самодовольно улыбнулся и вдруг выдал:

– Ты ведь и впрямь считаешь себя таким крутым… А ничего-то ты не знаешь. А я развел тебя, как последнего лошка. Ты думал, что твой брат – рохля, дурачок, мямля, да? Так ты меня называл всегда? Думал, я ничего не могу? А лох-то ты. Я все устроил, а ты повелся, наивный.

Максим поморщился: очевидно, ждать, пока младший хоть малость протрезвеет, придется долго. Он достал телефон, вызвал такси. «Хоть бы только не наблевал там», – подумал, глядя на него с сомнением.

– Что? – продолжал выступать Артем. – Что смотришь? Не веришь? Это ведь я подставил эту дуру. Я вас всех стравил.

– Темыч, твой бред меня уже утомил. Помолчи лучше, а?

– Бред? – снова хихикнул Артем. – Так вот это я рассказал Шилову вашему, что ты отцу не родной. Я! И как все красиво сделал! Чтобы тот подумал на нее. И чтоб ты подумал на нее. Чтоб вы все подумали на нее. И вы все повелись. А я наблюдал со стороны за вашей возней. Так-то.

– Ты что несешь? – глухо спросил Максим.

Внутри вдруг образовалась пустота, мертвая и холодная. Сердце же, наоборот, начало стремительно набирать обороты.

– Что? Съел? Видел бы ты сейчас свое лицо! – прыснул Артем. – Кстати, и из дома тоже я ее выставил. Да! То есть сделал так, чтобы она сама ушла. Просто рассказал ей правду про отца, и все. На другой день она уже умчалась.

Максим стиснул челюсти. Кровь гулко стучала в висках, затылок ломило.

– Ну что, Макс, ловко я вас всех, а? Думал, что ты у нас главный, да? А это я! Дергал за ниточки, и вы все все делали так, как хотел я…

Последнее «я» прозвучало смазанно. Максим ударил брата в лицо, в пьяное, хихикающее лицо, ставшее вдруг чужим и неприятным. Невыносимо было слушать все это. Хотелось, чтобы он немедленно замолчал. Артем захлебнулся вздохом и, закатив глаза, мешком повалился в траву. Максим разжал кулак. Грудь его все еще часто вздымалась, дыхание вырывалось с шумом, в висках пульсировало.

Завибрировал телефон, оповестив, что такси на месте, ждет. Максим брезгливо посмотрел на брата. Потом закинул его на плечо и понес к дороге.

Глава 5

Максим не без труда доволок упирающегося Артема через двор в дом. Там скинул его, бесчувственного, на банкетку в холле. Вера тут же подскочила, заохала:

– Господи! Что с мальчиком?! Максим?

Артем дернулся и скатился с банкетки на пол, промычав что-то нечленораздельное.

Максим поднялся к себе, не отвечая. Не было ни сил, ни желания разговаривать, а уж тем более объяснять, «что с мальчиком».

Признание Артема его оглушило. Наверное, даже болезнь и смерть деда не потрясли его так сильно, как эти откровения. В голове до сих пор звучали голос брата, его бахвальство и пьяные смешки. Чудовищные слова свербели в мозгу, причиняя физическую боль. Никак не верилось, что его младший брат, этот правильный и прилежный тихоня, который и воды не замутит, способен на такие гнусные вещи.

И тем не менее он не врал. Максим как-то сразу и совершенно отчетливо это понял. Даже скорее почувствовал – так оно и есть. Оставаясь в тени, неприметным, Артем и впрямь разыграл такую интермедию, что Борджиа аплодировали бы стоя. И ведь впрямь все они, точно безвольные дзанни, сыграли с его подачи все, как он и задумал. Но главный дурак, конечно, он сам, Максим. Сразу и безоговорочно обвинил Алену. Не задумался ни на миг, что это может быть и не она. Не спросил, не поговорил, не дал ей ни малейшего шанса объясниться. Просто осудил и… Максиму стало вдруг дурно так, что прошиб холодный пот и к горлу подкатила тошнота.

Ослепляющими вспышками перед мысленным взором возникали фрагменты один ужаснее другого: с какой злобой он бросал ей в лицо оскорбление при всех, как всем классом травили ее с его посыла, как намеренно причинял ей боль, как все потешались над ее доверчивостью, наблюдая за «гонкой» Мансурова и Шилова. И он наблюдал вместе со всеми, молча, безучастно, хоть и понимал, как все это отвратно. А ведь с самого начала было достаточно всего лишь одного его слова, чтобы ее приняли нормально. Да даже потом, когда Шилов вывалил на него перед тем, как эти двое поспорили на нее… Он ведь мог сдержаться. Дома бы ей все высказал, и, глядишь, разобрались бы. Но нет, он всем показал, как она ему противна. Он, и только он запустил эту волну. Сознательно сделал ее жизнь невыносимой, унизил, как только мог, и другим позволял ее унижать. И не важно, знал он или не знал, что она не виновата. Он повел себя как конченый идиот. Только от его дурости пострадала она. Так что Артем, конечно, сука еще та, но и он не лучше.

Тягостные размышления прервала мать. Они с отцом вернулись из ресторана и, очевидно, немногим трезвее Артема. Но мать Максим жалел, несчастная она. Хотя именно сейчас ему было не до жалости. И он просто терпел, пока она хныкала, сидя у него в кресле. Один раз лишь вставил дежурное:

– Мам, да не плачь ты. Все наладится.

Она помотала головой, горько всхлипнув.

– Ничего уже не наладится. Ты не понимаешь… Ты далеко, не знаешь многого. А у Димы другая женщина…

Она вновь тихонько завыла.

– Ну подумаешь, другая! Тоже мне новость. В первый раз, что ли? Сколько этих женщин у него было! Это ж так, просто секс… Это ничего не значит.

Мать снова качнула головой:

– Я, конечно, знала, что он изменяет иногда. Вокруг него столько женщин всегда вилось!.. Но раньше это, может, ничего и не значило. Он если с кем и встречался, то тайком от меня, от всех. Заботился о репутации семьи. А эта, последняя… Тут все иначе. Он ее везде таскает. Говорит, что едет по делу, а сам – с ней. Вот недавно на день рождения Алены ее приволок. Представляешь, какой цинизм? Привести любовницу туда, где дети, где законная жена! Каково, а? И не просто привел, а весь вечер от нее не отлипал. Чуть ли прямо там не…

Она промокнула слезы платком. Максим не знал, что и сказать, как утешить плачущую мать.

– А знаешь, как это унизительно, когда все на тебя смотрят с жалостью, потому что все понимают? И ты при этом должна притворяться, что тебе нет дела. Это пытка! А какой он стал жадный! Денег не допросишься. Вот мы к тебе приезжали недавно. Знал бы ты, каких скандалов мне стоило вытрясти из него эту поездку! Согласился только из-за Артема. Ну и потому, что сам рванул на Бали с этой шлюхой своей.

И новая волна рыданий…

– А еще я опасаюсь очень, – прорыдавшись, сообщила она почему-то вдруг полушепотом. – Что он теперь меня просто выкинет…

– Что значит «выкинет»? – не понял Максим. – Куда выкинет?

– Ну из дома, из жизни… Он даже, понимаешь, не стесняется теперь ничего. Единственное, что его сдерживало, – это папа. А теперь папы не стало… Он меня выставит, а ее приведет сюда…

Мать снова зашлась в рыданиях. Потом вдруг резко смолкла, подняла на него осоловевшие глаза:

– А Артем как? Где он? Вы же с ним ушли?

– У себя, видимо, – процедил Максим.

– Как думаешь, может, Артема к отцу подослать? Ну чтоб он сказал ему… как сын… что, мол, не поддерживает его? А если вдруг что – останется со мной и с ним не будет знаться? Артема-то Дима любит… Да, так я и сделаю. Артем у нас умный, может, еще что-нибудь придумает такое… веское, – мать грузно, несмотря на малый вес, поднялась с кресла. – Да, так я и сделаю, наверное. Как думаешь, Максим?

– Артем сто пудов что-нибудь придумает, это точно, – буркнул Максим.

От щемящей жалости к матери не осталось ни следа. Наоборот, накатило внезапное раздражение.

Но на пороге она оглянулась и произнесла почти трезвым голосом:

– Мне так жаль, что ты далеко! Мне бы очень хотелось, чтобы ты жил здесь.

«Хоть кому-то этого хочется», – усмехнулся он.

На самом деле все не так плохо складывалось в его жизни. В пансионе оказались сплошь родственные души – дети, которые в собственной семье чувствовали себя ненужными. По большей части эдакие отщепенцы, от кого открестились-откупились деловые и сверхзанятые родители. Лишь у единиц – непреодолимые обстоятельства. Большинство же…

Конечно, в такую среду влился он запросто. Сразу стал своим. И уж ему, строго говоря, жаловаться грех: любили его и одноклассники, и учителя, и воспитатели, и девочки. И он любил девочек, но не сердцем. Ну а сердце… Оно будто превратилось в механизм с определенной функцией: качать кровь и ничего более.

Затем вуз. Поступил в Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта. Учился не просто хорошо, а блестяще, и брал отнюдь не прилежанием, как, впрочем, и раньше. Учителя прежде и преподаватели сейчас очень изумлялись: как можно при такой разболтанности так учиться? А причина в том, что природа наградила его не только тонким слухом, но и уникальной слуховой памятью. Потому-то он мог влегкую воспроизвести любую мелодию. Запоминать же массивы научной информации, даже не сильно напрягаясь на лекциях, оказалось ничуть не сложнее. Как итог – зачетка с одними «отлично».

Ее Максим прихватил с собой, показать матери хотел. Но не довелось, не до того было.

К полуночи возня, шумы стихли. Только из другого крыла раздавался отцовский храп.

Максим спустился на кухню. На поминках он едва поел, потом вливал в себя виски практически в пустой желудок.

Он распахнул дверцы холодильника, придирчиво оглядел аккуратно расставленные контейнеры, бутылочки и свертки. Хорошо все-таки, что Вера, надо или не надо, всегда готовит много на всякий случай. Выбрал себе плошку с оливье и котлетку. Съел стоя, не подогревая, просто чтоб в животе не тянуло. Затем вернулся к себе. В коридоре вдруг замешкался и неожиданно для себя вошел в комнату напротив. В ее комнату.

Там все выглядело точно так же, как в последний день. Только видно, что некоторое время здесь никто не появлялся. Ничего конкретного – просто ощущение, какие-то неуловимые признаки, которые умом не понять, а сердцем чуешь.

Максим прошел к шкафу, раздвинул дверцы. На штанге полно пустых плечиков, но многое еще висело. Платья, блузки… Видимо, она просто не стала все брать. А может, ушла не навсегда?

Затем повернулся к креслу. Здесь она сидела тогда, когда он пытался ее запугать. Когда это было? Позапрошлой осенью… В сентябре…

Читала она, кажется, новеллы Стефана Цвейга. Да, точно. За окном было уже темно, и он до сих пор помнил, как отражались в стеклах их силуэты и желтые пятна светильников. Теперь кресло пустовало, и от этого веяло невыносимой грустью.

А вот стол ее… Идеальный порядок, даже не скажешь, что за ним сидел и что-то делал живой человек. С виду – словно экспонат мебельного салона. Только без ценника.

А вот окно… Даже пустое, оно для него дышало жизнью. Здесь он ее прижимал к себе, здесь целовал, здесь она трепетала в его объятиях и отвечала на поцелуи… Внутри все заныло, и Максим отвернулся.

А вот ее кровать. Почти такая же, как в его комнате, только покрывало другое, бежевое, под цвет обоев. Он присел, затем откинулся на спину, заложив руки за голову.

«Вот так она лежала. Может, даже всего месяц назад».

Он сомкнул веки, пытаясь вдруг представить, что было бы, случись все иначе. Если б не был он таким идиотом… Если б выслушал ее, если б поверил…

Вспомнил поцелуй их. Не тот, что случился у окна в последний день. Потому что то было похоже на срыв, на безрассудство, на всплеск отчаяния, во всяком случае с его стороны. Нет, другой поцелуй. Там, в коридоре. У ее двери. Когда они будто оказались на всем свете совсем одни, по-настоящему одни. И это не пугало. Наоборот. Это дарило пьянящее чувство свободы и близости и не давало противиться вспыхнувшему притяжению.

Сколько раз он целовал чьи-то губы – не счесть. Но тот момент въелся в память, причем не просто, потому что было, а всеми ощущениями. До сих пор, спустя почти два года, он помнил чувственный изгиб ее губ, их податливую мягкость, тягучую истому внутри, головокружение…

И она отвечала, между прочим. Отвечала на его поцелуй и тогда, в коридоре, и потом, у окна. А еще выкрикнула в запале, что для нее имеет значение, с кем он…

Глупо, конечно, прикидывать, что было бы, если б не Артемовы козни и не его глупость, ибо история не знает сослагательного наклонения. Но воображение-то знает! И использует вовсю. И снова эта мягкость губ, дурманящая голову, захватила все мысли, а потом… Потом уж он представлял себе то, чего не было в помине, но могло бы быть. И было бы наверняка…

Как уснул, Максим сам не заметил, но спалось сладко. Хорошо, подумал утром, что никто не просек, где он сегодня ночь коротал.

За завтраком мать с отцом едва ли парой фраз перекинулись. Артем к столу вообще не спустился. Передал, что крепко занемог.

Отец фыркнул, обвиняюще взглянул на мать:

– Уж понятно, с чего он занемог. С сыном же твоим ушел… Как еще жив остался?…

Мать расстроенно потупилась. Максим же хмыкнул в ответ:

– Ну конечно. Все я, везде я, как всегда. И натрепать Алене про тебя тоже я его надоумил, да?

У отца тотчас вытянулось лицо. Он бросил на Максима быстрый, колючий взгляд, но ни слова больше не произнес.

Уже потом, после завтрака, мать упрекнула:

– Зря ты его дразнишь. Для него эта Алена как красная тряпка. Лучше, наоборот, молчать…

– Угу, ты вон всю жизнь молчишь, – раздраженно оборвал ее Максим. – А потом плачешь, что он тебя может из дома выставить.

– Это жестоко, – оскорбилась Жанна Валерьевна.

Максим поморщился. Вот в этом вся мать и есть. Сколько себя помнил, она вечно на что-то жаловалась, плакала по любому поводу, ныла, раскисала. А попробуешь ее взбодрить, совет дашь дельный, призовешь взять себя в руки и что-то сделать, а не просто страдать, так она сразу обижалась. Ей, сетовала она, нужны слова утешения, сочувствие, сопереживание, а не сухое руководство к действию. Максим этого и раньше не понимал, а сейчас – тем более. Какой толк – вместе ныть и охать?

– И ты зря напомнил, что это Артем ей проговорился. У меня ведь только на него вся надежда. Раньше я хоть уверена была, что из-за Артема Дима не станет разводиться. А теперь даже не знаю. Он так на него разозлился! Аж примчался к нам в поселок. Так орал на бедного, полночи орал, как будто он… Ну не знаю… Что-то очень ужасное совершил. Такие слова страшные выкрикивал, такие угрозы!.. Не посчитался даже с тем, что у папы инсульт. А теперь он с ним не разговаривает. Делает вид, что не замечает собственного сына! И плевать ему, что мальчику сейчас тяжело. Ты бы, Максим, поговорил с братом, поддержал как-нибудь?

– Обязательно поговорю, – пообещал он.

Мать вроде немного успокоилась, не обратив внимание на его тон, на выражение лица.

– Я надеюсь сейчас, что Дима перекипит и отойдет. Простит Тему. Сын же. Как не простить?

* * *

Разговор с младшим братом Максим решил отложить на потом, а пока… Пока у него предстояло дело поважнее. Он долго решался, прикидывал: стоит или не стоит? Даже сам удивился собственной неуверенности, обычно совсем ему несвойственной.