книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Чарльз Мартин

Где живет моя любовь

Посвящается Кристи, которая стояла рядом и верила

Глава 1

Рассвет был уже совсем близко, когда я услышал это. Казалось, будто в нескольких дюймах от моего лица мышь тащит по деревянному полу сухую хлебную корку. Через несколько секунд звук переменился, теперь он напоминал тот нестройный шум, который производит перед началом концерта оркестровая духовая группа. Не успел я об этом подумать, как характер звука снова стал другим. Сначала он был похож на громкое мурлыканье кошки, разнежившейся на нагретом солнцем крыльце, а потом зазвучал как негромкий храп женщины, которая больше четырех месяцев пролежала в коме и еще не успела обрести былой тонус горловых мускулов.

За последние несколько месяцев я успел полюбить этот звук – свидетельство полного покоя и приятных сновидений. И производить его мог только один человек – моя жена, которая спала рядом со мной. Моя Мэгги. Сейчас она дрыхла, как говорится, без задних ног, храпя что твой боцман, а я лежал тихо, притворяясь, будто тоже сплю, а сам прислушивался к этому храпу и улыбался про себя. Если бы Мэгги узнала, что я слышал, как она храпит, то, наверное, умерла бы со стыда. «Я никогда не храплю! Имей это в виду, Дилан Стайлз!!!»

Непроизвольно я начал дышать в одном ритме с ней, вдыхая как можно глубже и выдыхая как можно медленнее. Лунный свет наполнял комнату призрачным серо-голубым сиянием: полная луна стояла высоко и светила прямо на Мэгги, словно божий прожектор. По ее накрытой легким одеялом фигуре разливался жемчужный свет, и мне захотелось окунуть в него руки. Сейчас Мэгги была совершенно неподвижна, хотя обычно она каждую ночь кувыркалась на кровати, точно выброшенная на песок рыба. Лишь ближе к утру она успокаивалась и затихала. Распластавшись на простынях, Мэгги разбросала руки и ноги во всю ширину кровати, привыкнув иметь ее в своем полном распоряжении за долгие месяцы пребывания в больнице. Я кое-как примостился на крохотном свободном пятачке. Моя голова наполовину свешивалась с края матраса, одеяла мне и вовсе не досталось, но меня это нисколько не трогало. А если бы трогало, мне следовало бы дать такого пинка, чтобы я улетел отсюда прямо в середину будущей недели. Как я мог переживать из-за одеяла, если Мэгги, моя Мэгги, была рядом, если от нее снова исходил легкий аромат ее любимой «Вечности»[1], а ее руки только что обнимали меня?

Все в мире было совершенно, все пребывало в гармонии.

Около четырех часов утра Мэгги повернулась на бок, потянулась, как Блу, и снова обвила меня руками и ногами, словно осьминожек. Ее волосы рассыпались по моей груди, точно щупальца. За прошедшие недели они отросли и падали ниже плеч: длинные, блестящие, они были словно созданы для рекламы шампуней. Что касается меня, то в преддверии наступающей летней жары и долгих часов на тракторе я постригся очень коротко, так что моя шея была открыта палящему солнцу, пыли и грязи. Мэгги стригла меня сама – стригла и кивала с довольным видом, а я думал о том, что точно так же кивал мой дед, когда стриг меня перед летом.

Мэгги снова пошевелилась и приподняла лицо, так что мы едва не соприкоснулись носами. Теперь один и тот же воздух попеременно наполнял то ее, то меня. Грудь Мэгги легко поднималась и опускалась, кожа была теплой и сухой. И как будто для того, чтобы никто и ничто не могло сдвинуть ее с ее места, она закинула мне на живот согнутую, как лодочный якорь, ногу, одной рукой обняла меня за плечи, а другой крепко вцепилась в матрас.

Медленно, неохотно я выпутался из этой ловушки, накрыл одеялом ее обнажившееся плечо, убрал за ухо прядь волос и отправился на кухню, чтобы раскочегарить наш старый перколятор. Блу вышел следом за мной и, потянувшись, встал у сетчатой противомоскитной двери, уткнувшись носом в щеколду. Он знал, как ее открыть, но с тех пор, как вернулась Мэгги, Блу разленился и теперь с выжидательным видом косился на меня.

Я взглянул на него, и треугольные уши Блу слегка поникли.

– Слушай, приятель, – сказал я, показывая в направлении спальни. – Это ведь она, а не ты пролежала несколько месяцев в коме. Давай-ка сам…

Блу тихонько заскулил, поднял носом щеколду и метнулся с крыльца на улицу.

Пока перколятор хрипел и плевался, исполняя мою любимую симфонию пробуждения, я вышел на веранду, чувствуя себя так, словно в моей жизни начинался новый, важный этап. Небо посветлело и было совершенно безоблачным. На фоне розовеющего восхода в ветвях стоявших над рекой и над могилой моего сына деревьев виднелись большие черные пятна – там устроилась на ночлег стая диких индеек. Ни могилы, ни реки мне не было видно, но если с миром не произошло никакой катастрофы, она по-прежнему неспешно текла за обрывом, напояя влагой землю Южной Каролины и наполняя жизнью меня.

Прямо передо мной, словно молчаливые часовые, стояли ряды кукурузы, вымахавшей уже выше шести футов. С востока тянуло легким ветерком, и высокие стебли, чуть слышно лепеча, дружно покачивались из стороны в сторону. Мои глаза, понемногу приспосабливаясь к неверному утреннему освещению, различали десятки оттенков черного, серого и зеленого, и от этого кукурузные стебли казались похожими на тонкие, изящные руки, которые приветственно машут высокому небу. Дед однажды сказал мне, что фермеры – дирижеры земных хоров, которые поют осанну Небесам. Мне потребовалось несколько лет, в течение которых я почти не слезал с тракторного сиденья, чтобы понять, что́ он имел в виду.

Скоро стало так светло, что я начал разбирать буквы на латунной табличке, установленной у высаженных в ряд молодых розовых кустов. Впрочем, я и так знал, что там написано. «Лучший в мире сад». Это было мое обещание и моя клятва Мэгги. Сейчас, глядя на табличку, я покачал головой и улыбнулся, вспоминая ту эйфорию, которая владела мною после того, как моя жена вышла из комы. Я был уверен, что ничего подобного мне больше никогда не испытать.

А между тем вокруг нашего дома множились и множились неопровержимые признаки того, что Мэгги жива, что она пришла в себя и вернулась ко мне. Наш небольшой двор зеленел, как настоящий английский сад. На каждой клумбе, на каждом свободном от травы клочке земли цвели и благоухали камелии, розы, гардении, глицинии, ирисы, ароники, агафанты и даже орхидеи. С наслаждением втянув носом напоенный ароматом воздух, я подошел к краю веранды, чтобы взглянуть на наше хлопковое поле. На высаженных рядами кустах понемногу набухали бутоны. Стоял только май, следовательно, цветов следовало ждать не раньше середины июня, но и это, как многое в нашей жизни, зависело от дождя. Высотой уже почти по пояс, кусты хлопчатника были последними из растений, которые собирались порадовать нас яркими красками. Я имею в виду не сам хлопок, вылезающий из раскрывшейся коробочки, а предшествующие ему маленькие белые цветы, возвещающие всему миру об окончании весны, о приходе лета, о скором рождении знаменитого «белого золота» и о начале периода тяжелой работы. Судя по размерам бутонов, ожидать этого следовало недели через две.

Подпрыгнув, я схватился обеими руками за стропило веранды и некоторое время стоял, едва касаясь пола пальцами и слегка покачиваясь вперед и назад. Я смотрел на бутоны хлопчатника, мечтал о том времени, когда они выпустят белоснежные лепестки цветов, и восхищался жизнью, которую мне посчастливилось вести. Каждый прожитый день приводил меня в восторг.

Пару раз подтянувшись на стропиле (и вспомнив, что я уже не так молод, как когда-то), я спустился с крыльца и, обогнув розы, прошелся туда и обратно вдоль хлопковых кустов. Ветки с тяжелыми бутонами мягко били меня по коленям, а песчаная почва, забивавшаяся между пальцами, напомнила мне месяц, который мы с Мэгги провели в Чарльстоне, на побережье. Я поднял голову, закрыл глаза (перед моими глазами все еще стояли последние гаснущие звезды), широко раскинул руки и глубоко вдохнул, до предела наполнив легкие свежим, прохладным воздухом. Скажу по секрету: зевать на собственной плантации – одно из изысканнейших удовольствий, доступных только фермерам.

Был у меня и еще один секрет. Помимо распускающихся или уже распустившихся цветов, помимо улыбки, которая каждый день освещала лицо Мэгги, я заметил и кое-что еще. Это был старый невидимый друг, который вновь поселился в нашем доме. Вскоре после катастрофически закончившихся родов он исчез, но, едва прослышав, что Мэгги вернулась домой, поспешил сделать то же самое. Произошло это, впрочем, не вдруг, не сразу. Поначалу я замечал только его быстрый промельк в дверях или слышал легкий шорох его присутствия, но поговорить с ним мне не удавалось. Он пробыл в доме почти неделю, прежде чем я сумел загнать его в угол в нашем старом амбаре. Когда я попросил его остаться, старый друг ничего не ответил – только перенес свое имущество на лопасти старого потолочного вентилятора и устроил себе гнездо на стропилах.

Я со своей стороны старался сделать все, чтобы наш приятель чувствовал себя как можно уютнее, потому что с собой он принес аромат гардений, цветы магнолий, горячие ванны, прохладный пот и заливистый, от души, смех. Он танцевал на крыше чечетку, распевал под дождем, ночами напролет слушал пластинки Дина Мартина и Фрэнка Синатры, а то принимался хихикать без всякой причины. Каждый вечер он спускался со стропил или с вентилятора, на лопастях которого катался, точно на карусели, и осторожно ложился Мэгги на плечи. Какое-то время спустя он с ней уже не расставался, направляясь туда же, куда и она, и это было очень, очень хорошо.

Вернувшись к дому, я прижался носом к оконному стеклу и стал смотреть на Мэгги, распростершуюся на кровати всего в нескольких футах от меня. Ее глаза под опущенными веками беспокойно двигались из стороны в сторону, а указательный палец на правой руке шевелился, словно она стенографировала очень быструю речь. Да, подумал я, наша жизнь совершила крутой зигзаг, но ничто, за исключением разве самой смерти, не могло заставить Мэгги отказаться от мечты о ребенке. Это было понятно и по тому, как старательно она перекрашивала стены детской, и по тому, как часто она проводила рукой по следам зубов, оставшихся на перекладине нашей подержанной детской кроватки, и по тому, как нетерпеливо она будила меня среди ночи, если ее внутренние часы сообщали: настало подходящее время для зачатия. Наверное, в этом отношении Мэгги ничем не отличалась от большинства женщин. Она мечтала о благополучных родах, волновалась о том, как приехать в родильное отделение вовремя, как правильно тужиться, о том, чтобы я был рядом и помогал ей вести счет. Она мечтала, как будет смотреть поверх своего разбухшего живота на лицо акушера, ожидающего, когда в родовом канале появится головка младенца. Боль, кровь и пот ее не пугали – Мэгги думала только о том, как услышит его первый крик, как врачи протянут ей нашего ребенка с еще не удаленной пуповиной и как я эту пуповину отрежу, чтобы она смогла, наконец, прижать его к груди и почувствовать, как он дышит, как сосет молоко, как упирается в еще влажную от испарины кожу крохотными морщинистыми кулачками, которые так искусно сотворил Господь. И еще Мэгги мечтала о том, как младенец откроет глаза, и первым человеком, которого он увидит, будет она – его мать. Наверное, больше всего на свете ей хотелось именно этого – быть матерью, чувствовать, что в ней нуждается крохотное, беспомощное существо и в ответ отдавать всю себя, отдавать бескорыстно, без остатка, как она всегда умела.

Я, однако, знал, что характер моей жены только кажется простым, что на самом деле она – человек чуткий и тонкий и что одним этим ее мечты не ограничиваются. Едва ли не больше всего она мечтала о том, чтобы оторвать от своей порозовевшей груди это мокрое, скользкое, все еще покрытое беловатой слизью существо, которое, несомненно, будет очень похоже на меня, и протянуть его мне – передать через время и пространство и вложить в мои трясущиеся руки. Она мечтала увидеть, как засветится мое лицо, когда я буду укачивать нашего сына или дочь – мечтала наконец-то отдать эту часть себя мне.

Что касается меня, то я тоже хотел ребенка, и чем дальше – тем сильнее. Мэгги насадила это желание в моей душе, будто семя; она заботливо поливала его – и ждала. Впервые я осознал это желание как свое собственное месяцев двадцать назад. Это произошло в тот день, когда я опустил небольшой гробик нашего первенца в могилу под дубами. Должен признаться, что чувство, которое я тогда испытал, было совершенно новым и странным. И неожиданным. Откровенно говоря, я даже не знал, что́ мне с ним делать.

Да, конечно, я чувствовал себя виноватым – кто на моем месте не чувствовал бы? – и в то же время я твердо знал, что должен попробовать еще раз. Мне хотелось быть отцом, и я хотел, чтобы и Мэгги стала матерью. Я хотел, чтобы мы делили связанные с этим радости и горести, трудные времена и счастливые времена. Мне хотелось строить с нашим сыном или дочерью крепости и дома на деревьях, играть в салочки, ходить на реку и ковыряться в песке, смеяться, возиться, рыбачить и так далее. Я учил бы своего ребенка свистеть, водить трактор, и да – я хотел бы присутствовать на его или ее свадьбе.

Очень хотел бы.

Осторожно приоткрыв сетчатую дверь-экран, я тихонько пробрался обратно в дом. На цыпочках я прошел по коридору (хотя половицы отчаянно скрипели), юркнул в свой «писательский кабинет», опустился на стул, плотно закрыл дверь и взял в руки карандаш. С потолка, сделанного из плотно пригнанных сосновых досок, свешивалась на проводе с разлохматившейся изоляцией единственная лампочка. От нее до моей головы было меньше фута.

На самом деле мой «кабинет» еще недавно был кладовкой – такой узкой, что при каждом неосторожном движении я задевал за стены локтями. Чтобы закрыть за собой дверь, мне приходилось придвигать стул вплотную к дальней стене. На ней сохранилось несколько полок, нижняя из которых служила мне письменным столом. Сейчас я облокотился на нее и подпер голову левой рукой. В правой я по-прежнему сжимал карандаш.

«Когда Мэгги очнулась…»

Стоп.

До сих пор, когда я произношу эти слова, меня охватывают удивление и восторг. Каждый раз, когда я произношу эту фразу, – пусть даже мысленно, про себя, – мне кажется, что Небеса вот-вот разверзнутся, вниз спустится большая, сверкающая труба и Бог позволит мне потрубить в нее минут пять, чтобы весь мир услышал, как я кричу: «Эй, вы! Слушайте!! Мэгги очнулась!!!»

Сейчас, однако, на полке-столе передо мной лежала серьезная проблема объемом в три сотни рукописных страниц. Едва вернувшись домой, Мэгги попросила, нет – потребовала, чтобы я подробно описал все, что́ я делал без нее. Я обещал – и сдержал слово. Я начал с той страшной ночи в середине августа, когда умер наш первенец, и закончил днем, когда семнадцать с лишним месяцев назад, в канун Нового года, Мэгги проснулась. Я прижимал исписанные страницы вспотевшими ладонями, и в душе моей кипела нешуточная битва. Я разглядывал написанные мною слова и знал, что нарисованные мною картины способны вновь заставить кровоточить раны, которые еще даже не начали заживать. А еще я знал, что, помимо боли, эти вновь открывшиеся раны способны сделать невыносимым то ощущение вины и ответственности, которое Мэгги не могла высказать, но которое огромными буквами было написано на ее лице каждый раз, когда нам в очередной раз не удавалось об этом поговорить.

С другой стороны, я еще никогда не лгал Мэгги. Никогда. А вот теперь, кажется, собирался… Во всяком случае, передо мной лежало два варианта рукописи, две версии произошедших за эти месяцы событий. Одна из них, скрупулезно отредактированная, словно адаптированная для детей книга, предназначалась для Мэгги. Мне казалось, что такой причесанный вариант рукописи вполне способен утолить ее желание узнать, что происходило в моей жизни, пока она лежала в коме, и в то же время он был лишен тех жестоких, ранящих подробностей, которые содержались в полной версии событий. Вторую версию я написал для себя. Это был, так сказать, оригинальный, авторский вариант, который мог ранить ее очень глубоко, ибо содержал все мои страхи, сомнения и колебания. Я и написал-то его только потому, что нечто глубоко внутри меня требовало излить все пережитое и перечувствованное на бумаге, очистить душу от всего темного и страшного, что в ней скопилось, от всех секретов и откровенных бесед с самим собой, которые я никогда не осмеливался озвучить.

Разница между двумя рукописями была проста. В обеих я рассказывал о родах и о том, что наш сын умер, не успев издать ни звука, но в предназначенной для Мэгги версии не было ни слова о том, как сама она безутешно и страшно кричала и как я валялся в углу палаты, забрызганный ее кровью, пока врачи изо всех сил старались унять страшное кровотечение. В обеих рукописях я рассказывал о похоронах нашего мальчика, о том, как светило солнце и как Эймос пел над могилой, но в «облегченном» варианте я не упоминал о том, как держал крошечный гробик между коленями, когда мы забрали его в морге, как похоронил вместе с сыном игрушечного медвежонка и как впоследствии мне чуть не каждый день хотелось лечь в ту же могилу и попросить Эймоса забросать землей и меня.

В первой рукописи я рассказывал Мэгги, как устроил огромный пожар на нашем засохшем кукурузном поле, но ни словом не обмолвился о шраме на руке и о том, как он появился. Я рассказывал, как вместе с Брайсом смотрел старые фильмы, стараясь убить время, но умалчивал о том, что бывали дни, когда после кино я был не в состоянии ехать домой. И хотя я рассказал о том, что вытащил из кювета Эймоса и Аманду, я не стал описывать, как, стоя по пояс в снегу и ледяной воде, я проклинал Бога, грозил кулаком темному ночному небу и требовал, чтобы Он поразил меня молнией – и как я сожалел, что Он этого не сделал.

В рукописи, предназначенной для Мэгги, я рассказывал, как приезжал к ней в больницу, как сидел с ней ночами напролет, как разговаривал с ней, надеясь, что она услышит меня оттуда – из-за стены. Я рассказывал, как по вечерам, когда больничные коридоры затихали и пустели, я растирал ей ноги, чтобы стимулировать кровообращение. Я, однако, умолчал о том, что проделывал это часами, хотя терапевт и утверждал, что десяти минут в день вполне достаточно. И я ни словом не упомянул о том, что каждый день, когда Аманда приходила переменить Мэгги ночную рубашку, я ей помогал, чтобы иметь возможность увидеть свою жену, прикоснуться к ней, почувствовать ее тепло. Я не рассказывал Мэгги о том, как я ее купал, как надевал ей носки на ноги, когда мне казалось, что они слишком холодные, как держал ее за руку, как придвигал свой стул вплотную к койке и шептал на ухо: «Пожалуйста, Мэгги, пожалуйста, возвращайся! Возвращайся ко мне!».

И разумеется, полным молчанием я обошел те моменты слабости, когда в силу тех или иных обстоятельств или причин мне начинало казаться, будто я смогу прожить и без Мэгги, если она так никогда и не очнется от комы. Одни лишь воспоминания об этих черных мыслях казались мне предательством – самым страшным из всего, что я совершил. Рассказывать об этом Мэгги я ни в коем случае не собирался, но сейчас, глядя на исписанные моим почерком бумажные листы, я вдруг вспомнил, что́ сказал мне однажды мой дед. «Обмануть можно кого угодно, – проговорил Папа, – но есть одна проблема: рано или поздно все тайное становится явным».

Я долго колебался, не в силах принять окончательное решение. Пока я думал, рукописи пылились в моем «кабинете». Я закончил их уже две недели назад, но только сегодня я наконец собрался с духом.

Немного отодвинувшись от своего импровизированного стола, я взял «свой», не подвергшийся цензуре вариант, тщательно выровнял страницы и засунул их поглубже в пластиковый пакет из универмага. Потом я опустился на пол, достал свой карманный нож и подцепил лезвием одну из половиц. В углублении под ней находился небольшой железный сейф, куда Папа обычно прятал бабушкины драгоценности, когда они вместе уезжали в отпуск или на праздники. Сейф был довольно вместительным и относительно водонепроницаемым – потопа он бы не выдержал, но от сырости защищал очень неплохо. Я вынул его из подполья, стряхнул пыль с дверцы и отпер замок. В сейфе я обычно хранил наши с Мэгги свидетельства о рождении, закладную на дом и еще кое-какие важные документы. Уложив внутрь рукопись, я снова запер дверцу, опустил сейф в углубление и поставил половицу на место. Поплевав на пальцы, чтобы не обжечься о нагревшуюся лампочку, я вывернул ее из патрона. Наступила тишина, в которой раздавалось чуть слышное шипение слюны на горячем стекле. Стараясь не налететь на стул, я выбрался из чулана и, вернувшись в спальню, встал на пороге. Опершись плечом о косяк, я некоторое время смотрел на безмятежное лицо спящей жены. Ни одна морщинка не прочертила ее лица, глаза перестали метаться под веками, и я понял, что она спит спокойно и никакие кошмары не терзают ее душу.

Наконец я оторвался от косяка и, на цыпочках приблизившись к кровати, убрал ее роскошные, как у Одри Хепберн, волосы с глаз, которые всегда казались мне красивыми, как у Бет Дэвис. Опустившись на колени, я вглядывался в лицо Мэгги и думал, знает ли она, чувствует ли, что я рядом и что я смотрю на нее. Впрочем, если она и знала, то не подавала вида.

– Мэгги… – шепнул я какое-то время спустя и прислушался. Никакого ответа. Я позвал снова. Ничего. В конце концов я легко коснулся ее щеки. – Дорогая, я…

Но Мэгги отмахнулась от меня как от комара и перевернулась на другой бок с довольным видом человека, который нашел место, где комары не кусаются.

И тут я сделал нечто такое, чего никогда не делал прежде. Я солгал Мэгги. Положив на ночной столик отредактированный вариант рукописи, который я все это время прижимал к груди, я поставил сверху чашку с кофе и, крадучись, вышел вон. Когда-то Мэгги вставала с петухами, но после комы в ее внутренних часах, как видно, что-то сбилось, и теперь она частенько спала до десяти или даже до половины одиннадцатого. Зная это, я был уверен, что к этому времени кофе в чашке как следует настоится и остынет, то есть станет именно таким, как Мэгги любила больше всего.

Потом я натянул джинсы и шляпу, проверил, заперта ли дверь моего «кабинета», вышел на веранду и сунул ноги в сапоги. Спустившись с крыльца, я сел на сиденье трактора и опустил на землю борону. Так раньше делал мой дед (я видел это не меньше пяти тысяч раз), теперь точно так же делал и я.

Легкий ветерок остужал мое горячее лицо. Оглянувшись назад, я увидел на земле оставленные зубцами бороны глубокие, ровные борозды и вспомнил еще одну вещь, которую как-то сказал мне Папа Стайлз. Сосредоточенно чистя ногти кончиком ножа, он вдруг покачал головой и проговорил:

«Странное это занятие – фермерство… – Тут он показал ножом на наши поля. – Чтобы вырастить что-нибудь новое, нужно вспахать землю и избавиться от всего старого, что на ней осталось. И я уверен, что, умей земля говорить, она сказала бы, что ей это не очень нравится. – Папа пожал плечами. – Но так уж устроен мир… Старое служит лишь удобрением, на котором взрастает новая жизнь».

Он закрыл нож, сунул его в нагрудный карман рубашки и отстраненно поглядел на меня.

«Проблема в том, – добавил он, – что мы постоянно об этом забываем».

Глава 2

Когда семнадцать месяцев назад, в канун Нового года, Мэгги открыла глаза, я чувствовал себя так, словно внезапно прозрел. Заполнявший мою душу плотный туман растаял без следа, и, впервые с того момента, когда умер наш сын, а Мэгги погрузилась в кому, – а с тех пор прошло четыре месяца, шестнадцать дней, восемнадцать часов и девятнадцать минут, – я сумел вздохнуть полной грудью, до предела наполнив легкие живительным и чистым воздухом. Опустившись на колени, я держал Мэгги за руку и уже больше не сдерживал ни слез, ни крупной дрожи, сотрясавшей все мое тело. Честно говоря, я плакал как ребенок. И Мэгги тоже. Довольно долгое время ни один из нас был не в силах произнести ни слова. Да и что я мог сказать? С чего начать?..

Наш беззвучный разговор длился и длился. Наконец Мэгги хрипло прошептала:

– Я… очень скучала…

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с голосом и ответить:

– Я тоже.

Она сглотнула и наклонила голову.

– Сколько?..

Она не договорила, но я отлично ее понял. Однако знал, что должен быть осторожен, и травмировать Мэгги лишний раз, обрушив на нее точные цифры, мне не хотелось. Пожав плечами, я прочистил горло.

– Пару месяцев.

Она слабо похлопала ладонью по простыне, покачала головой, и я увидел сползающие по ее щекам слезинки.

– Когда ты был рядом, я всегда чувствовала… Каждый раз. И я очень хотела проснуться, но…

Мэгги провела кончиками пальцев по шраму у меня на руке. В ее глазах промелькнуло удивление, и она попыталась снова заговорить, но я ее остановил.

– Т-ш-ш… – Я приложил палец к ее губам, и она потянулась ко мне, но прежде чем обнять ее, прежде чем позволить ей обнять меня, я должен был ей сказать… Она имела право знать.

– Мэгги, милая… Он не… Я имею в виду…

Она кивнула.

– Я знаю. – Уголки ее глаз чуть заметно опустились, на лбу показалась легкая морщинка. – Где?..

Движением головы я показал на окно палаты – примерно туда, где стояла наша ферма.

– Там. У реки. – Я прикусил губу, пытаясь предвидеть ее реакцию. – Эймос и я… Мы…

Она снова потянулась ко мне, и на этот раз я обнял ее, а она – меня. Ее дыхание коснулось моей кожи, глаза пристально вглядывались в мое лицо. По ее сосредоточенному выражению я понял, что мозг Мэгги напряженно работает, пытаясь подобрать подходящие слова. Наконец она сказала:

– Ты меня простишь?

Я покачал головой.

– Мегс… ты сама знаешь. Ты ни в чем не виновата.

Она опустила ладонь мне на затылок, прижала мою голову к своей, и я понял, что нет больше Мэгги и нет Дилана, а есть «мы».

Спустя две недели мне сказали, что я могу забрать Мэгги домой. Слух об этом распространился довольно быстро, поэтому, когда мы уезжали, больничные коридоры заполнились персоналом (пришли даже те, кто не был в этот день на дежурстве), который прощался с нами и желал нам всего самого лучшего. Судя по лицам этих славных людей, все они искренне радовались тому, что Мэгги покидает больницу и возвращается домой!

Свой грузовичок я припарковал перед входом в больницу. Выгрузив из кузова кресло-каталку, я поднялся с ним в палату. Впервые с того момента, когда Мэгги очнулась, я был не в кроссовках. Взглянув на мои ноги, она заметила вскользь:

– Красивые у тебя сапоги.

От нее и раньше мало что ускользало, но сейчас подобная внимательность особенно меня обрадовала. Она означала, что Мэгги действительно возвращается.

– Их выбрал для меня Блу.

Мэгги завозилась, устраиваясь в кресле поудобнее.

– А Пи́нки они понравились?

– Ей, как всегда, наплевать.

Под громкие аплодисменты и непрерывные щелчки множества фотоаппаратов я вывез кресло из больницы и подкатил к своему оранжевому грузовику, который Мэгги еще ни разу не видела. Она окинула его взглядом, покосилась на меня, но ничего не сказала. Только когда мы тронулись с места, она оглядела машину от капота до заднего борта кузова и спросила:

– Где ты взял это… эту штуку?

– У Джейка.

– У Пауэрса?

Я кивнул.

– У кого же еще? Джейк у нас один.

Мэгги покачала головой и легко коснулась моей руки.

– Я всегда знала, что мой муж – настоящий Ковбой Мальборо.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы не оторвать взгляд от дороги и не улыбнуться.

Мой друг Эймос – в черной рубахе полицейского спецназа и с сержантскими лычками на рукаве – сопровождал нас в своей «Краун Виктория». Пронзительно завывала сирена, бешено мигали красно-синие проблесковые огни. Благодаря этому мне не пришлось останавливаться ни на одном из трех светофоров, которые могли задержать нас в пути. Уже очень скоро мы проехали Джонсонс-Ферри и поравнялись с церковью пастора Джона, но я не сказал ни слова. Нам предстояло о многом поговорить, а я не хотел начинать важный разговор здесь.

Наконец мы свернули на нашу подъездную дорожку. Объехав дом сзади, я остановил машину и уже собирался выбраться из кабины, когда Мэгги положила руку мне на плечо и кивнула в сторону большого дуба у реки.

Лучше всего начать оттуда, хотела она сказать, и я снова тронул грузовик с места.

Через минуту я остановил его в тени самого большого дуба и помог Мэгги выйти. Она подошла к могиле и остановилась, опираясь одной рукой на меня, а другой – на свою легкую тросточку. Так прошло несколько минут. Потом Мэгги опустилась на землю и поцеловала холодный камень могильной плиты с такой нежностью, словно это было лицо нашего сына. Слезы, стекавшие по ее лицу, заполняли высеченные на камне буквы. Плита успела немного запылиться, и Мэгги, смочив своими слезами кончик пальца, нарисовала на пыльном камне большое сердце. Думаю, ей хотелось сделать это уже очень давно.

Потом мы вернулись в дом. У дверей детской Мэгги ненадолго задержалась, но заходить внутрь не стала. Приоткрыв дверь, она долго стояла на пороге, потом двинулась дальше. Она обошла весь дом, оглядела мой барабан на каминной полке и прочла несколько писем от моих студентов. Из дома Мэгги направилась в хлев и, усевшись на подстилку прямо посреди стойла, почти целый час весело смеялась, пока Пинки и дюжина ее отпрысков поочередно атаковали ее, требуя, чтобы им почесали за ухом. Это было очень приятное, хотя и довольно пахучее развлечение.

Довольно скоро мне стало ясно, что наши с Мэгги биологические ритмы разошлись достаточно далеко. В больнице она привыкла спать сутками, тогда как я приспособился спать всего по три-четыре часа за ночь. Я также обнаружил, что Мэгги хочется постоянно чувствовать меня рядом, держать меня за руку, класть голову мне на плечо и так далее. Казалось, она боится расстаться со мной даже на минуту. Это, конечно, было не слишком удобно, но я не имел ничего против.

Надо сказать, что история Мэгги сделала ее своего рода знаменитостью. Газеты и телевидение подняли большой шум по поводу ее «воскрешения из мертвых». Первое время мне еще удавалось водить репортеров за нос, но в начале февраля они отыскали наше убежище. Уединенное расположение и отдаленность нашей фермы перестали нас защищать, и внимание прессы стало по-настоящему навязчивым. Репортеры требовали интервью. В конце концов я позвонил Эймосу, и он обещал помочь. В один из дней мы собрали на нашей задней веранде несколько десятков репортеров и устроили что-то вроде пресс-конференции, которая продолжалась почти три часа. На протяжении всего этого времени Блу лежал у Мэгги в ногах и предостерегающе скалил зубы, Эймос присматривал за порядком и следил, чтобы репортеры задавали вопросы строго по очереди. Когда я понял, что Мэгги устала, я сделал Эймосу знак, и он, поднявшись, попросил журналистов и телевизионщиков очистить веранду. Никто не возражал – внушительные размеры его бицепсов и туго натянутая на широкой груди рубашка вызвали почтение даже у репортерской братии.

Вечером мы увидели себя в шестичасовых телевизионных новостях, а в воскресенье отправились домой к Эймосу, чтобы вместе с ним, его женой Амандой и Маленьким Диланом, которому очень нравилось сидеть у меня на коленях, посмотреть посвященный Мэгги часовой спецвыпуск.

На следующее утро, оставив Мэгги крепко спать, я поехал в давно закрытый кинотеатр для автомобилистов, который служил домом нашему соседу – отшельнику и мультимиллионеру Брайсу Мак-Грегору. Я не виделся с ним почти месяц, но в этом не было ничего необычного. Брайс, подобно многим чудакам, никогда не следил за ходом времени.

Но дома его не оказалось. Не обнаружив никаких следов приятеля, я доехал до Уолтерборо, купил газету, заправился и поехал домой. Увидев на первой странице раздела «Стиль» наши с Мэгги фотографии, я сунул газету под сиденье, решив, что мы достаточно знаем о собственной жизни и не нуждаемся в том, чтобы о ней нам рассказывали наемные писаки. Опыт общения с прессой, который мы получили, не привел нас в восторг, и я подумал, что Мэгги не помешало бы провести несколько дней на океанском побережье.

На следующий же день мы выехали в Чарльстон, где я снял на неделю комнату в небольшом частном пансионе на самом берегу. Когда хозяйка увидела Мэгги, у нее буквально отвисла челюсть. С отчетливым европейским акцентом, которого во время нашего телефонного разговора я у нее не заметил, она крикнула:

– Мамочка, иди скорее сюда!

На ее зов явилась полная женщина постарше, которая куталась в платок. На ногах у нее болтались пляжные шлепанцы. При виде моей жены она изумленно ахнула.

– Боже мой, это же… это же Воскресшая Мэгги!

Так мы впервые услышали, как посторонние люди называют мою жену.

История Мэгги произвела на этих двоих такое сильное впечатление, что они предоставили нам номер на верхнем этаже бесплатно. Каждое утро хозяйка сама готовила нам яйца с тостами и крепкий кофе. Неделя незаметно превратилась в месяц. Простая здоровая пища, которую подавали в пансионе, и ежевечерние долгие прогулки по песчаному пляжу укрепили организм Мэгги. Когда мы уезжали, ее тросточка уже давно пылилась в углу.

На второй неделе наших чарльстонских каникул мы отправились в один довольно известный ресторан, славившийся блюдами из рыбы и морепродуктов, который стоял на высоком обрыве над океаном. За несколько десятилетий его существования в ресторане побывало немало известных людей. К стулу, на котором сидела та или иная знаменитость, хозяин прибивал латунную табличку с именем, чтобы прочие клиенты знали, кто побывал здесь до них. Мне, к примеру, достался стул, на котором когда-то сидел Пэт Конрой[2].

Мы уже собирались уходить, когда хозяин подошел к нашему столику и, продемонстрировав новенькую латунную табличку, спросил:

– Вы не возражаете?

Я улыбнулся, покачал головой, и хозяин при нас привернул табличку к стулу. На табличке было выгравировано имя: «Мэгги Стайлз». Полюбовавшись делом своих рук, хозяин любовно протер табличку рукавом и пригласил нас приезжать снова.

В пансион мы возвращались пешком. Мэгги захотелось посмотреть исторические кварталы Чарльстона, поэтому в своей комнате мы оказались уже далеко за полночь. Я, признаться, изрядно устал, но Мэгги чувствовала себя необычайно бодрой и возбужденной. Заглянув в ванную, я обнаружил, что она поставила ногу на раковину и собирается красить ногти.

– Хочешь, помогу? Я умею, – предложил я, но Мэгги в ответ что-то неопределенно буркнула, и я удалился. Взяв со столика журнал, я вышел на балкон, чтобы немного почитать при свете карманного фонарика, однако уже через несколько минут я услышал, как что-то железное брякнулось в раковину, и Мэгги громко вскрикнула. Отшвырнув журнал, я бросился на помощь. Распахнув дверь ванной, я увидел, что Мэгги наклонилась к зеркалу и рассматривает что-то у себя на голове. Не обратив на меня внимания, она запустила в волосы пальцы и принялась их тщательно перебирать – совсем как мама-обезьяна, которая ищет паразитов в шерстке у своего малыша. Лишь какое-то время спустя Мэгги на миг замерла, раздвинула волосы, упавшие ей на лицо точно занавеска, и взглянула на меня краем глаза.

– Скажи, это то, что я думаю? – спросила она с негодованием.

– Где?

Мэгги закатила глаза.

– Вот! Да смотри же как следует!..

Я шагнул вперед и при свете светильника над раковиной внимательно вгляделся в ее густую шевелюру.

– Ах, это… – Нащупав одинокий седой волос, я намотал его на палец и выдернул.

– Ай! – Мэгги сердито прищурилась. Я продемонстрировал ей волос и уже собирался сказать что-нибудь шутливое, но Мэгги не дала мне этой возможности. Помахав пальцем у меня перед носом, она отчеканила:

– Ни слова, Дилан Стайлз!.. Ни одного слова, иначе…

«Слушаюсь, мэм», – благоразумно промолчал я.

В течение еще двух недель мы регулярно гуляли по улицам Чарльстона или катались в конных экипажах, заново подстраиваясь друг к другу. И уже очень скоро мы стали понимать и чувствовать друг друга еще лучше, чем раньше.

Домой на ферму мы вернулись в начале марта. В первый же вечер мы отправились к могиле нашего сына и там, на берегу, сразу услышали трубный зов волынки. Скоро появился и Брайс, одетый в полную парадную форму со всеми регалиями. Как обычно, он вкладывал в игру всю душу, отчего его лицо сделалось пунцовым, словно запальная свеча. Мэгги шагнула к нему и поцеловала в щеку. Брайс ничего не сказал, только повернулся и стал спускаться к реке, но я заметил, что его веснушчатое лицо блестит от слез.

Побыв у могилы сколько-то времени, мы пошли назад к дому. На подъездной дорожке нас поджидал новенький красный трактор фирмы «Мэсси Фергюссон». Некоторое время мы описывали вокруг него широкие круги, словно это была змея, но потом решили, что он нас не укусит и – а это было куда важнее – что никто не обвинит нас в том, что мы его угнали. Сзади кто-то привязал к трактору с дюжину пустых банок из-под «Старого Милуоки» и прицепил картонный плакатик с надписью: «ТОЛЬКО ЧТО ОЧНУЛИСЬ!!!» На капоте красовалась сделанная аэрографом надпись «Мэгги любит Дилана». Шутка была довольно избитой, но кто я такой, чтобы перевоспитывать Брайса?

Весь следующий день мы не слезали с трактора, причем правила все время Мэгги.

В конце концов наша жизнь в Диггере вернулась в нормальную колею (если, конечно, в нашем городке вообще было что-нибудь нормальное). Вернулась любовь… Казавшиеся холодными лица расцветали улыбками, которые шли от всего сердца. Что касается меня, то я ощущал запах гардений, даже когда они еще и не думали цвести. И редкий день проходил без того, чтобы я не отправился к берегу реки, чтобы смахнуть с могилы сына пыль и старые желуди.

Глава 3

К середине марта силы и здоровье вернулись к Мэгги почти полностью. А вместе с ними проснулась и ее страсть к садоводству. Как-то утром, устроившись на качелях на парадной веранде, она несколько часов набрасывала план двора (вид сверху), прикидывая, каким должен быть наш сад. На следующее утро, сжимая в руке исчерканные листы бумаги, Мэгги взяла меня за локоть и, трогательно моргая своими прекрасными глазами, сказала:

– Мне бы хотелось приобрести пару новых саженцев для нашего сада. Ты не против?..

Как бы в подтверждение своих слов, Мэгги взмахнула у меня перед носом своими набросками, и я понял, что следующий шаг на пути к «нашему саду» обойдется недешево. С другой стороны, я прекрасно понимал, что работа в саду раскрепостит разум Мэгги и даст ей возможность успешно разобраться с двумя серьезными вопросами, которые по-прежнему оставались не решены. Первым был вопрос о том, сможем ли мы когда-нибудь иметь собственного ребенка. Второй заключался в том, что мне все еще предстояло объяснить (а ей – понять), что же все-таки я делал на протяжении четырех с половиной месяцев, которые она провела во сне. Вот почему я не стал спорить. Поглядев на двор, где при моем попустительстве разрослись трава и сорняки, я повернулся к Мэгги.

– Всего пару?

В ответ Мэгги слегка выгнула брови и ответила, хитро́ улыбаясь:

– Ну, может быть, штуки четыре или пять.

Потом она натянула безрукавку, влезла в джинсовый полукомбинезон, надела кроссовки и спрятала волосы под старой бейсболкой. Когда мы с Блу загрузились наконец в пикап, Мэгги уже сидела в кабине, нетерпеливо притопывая по полу ногой и делая какие-то пометки в своих чертежах.

В садовом центре мы взяли пару платформ-тележек и направились к оранжереям в сопровождении молодого продавца, с лица которого не сходила профессиональная улыбка, означавшая, что он готов помогать нам всеми силами, лишь бы мы купили побольше.

Примерно на середине первой оранжереи меня настигло ощущение сильнейшего дежавю. К концу прохода я уже понял, что именно все это мне напоминает. Конечно же, оптовый магазин детских товаров, в котором мы с Мэгги побывали пару лет назад! Правда, сегодняшняя поездка грозила обойтись нам еще дороже, поэтому я довольно скоро оставил всякие попытки подсчитать в уме, сколько денег нам придется потратить, и только повторял как заведенный:

– Да, милая, это совершенно замечательная штука, как бы она ни называлась. Может, взять еще одну такую?

В конце концов Мэгги раздраженно закатила глаза, сунула карандаш за ухо и, хлопнув себя по бедру, воскликнула:

– Ты совершенно мне не помогаешь!

Сказать, что она была полностью сосредоточена на текущей задаче, было бы преуменьшением. Процессу покупки растений Мэгги отдалась без остатка. Она не видела перед собой ничего, кроме своих исчерканных и испещренных какими-то пометками и условными значками планов, а между тем мне все сильнее казалось, что если так пойдет и дальше, то сажать наши покупки в землю нам придется при свете фонарика. Но мне было все равно. Мой дед всю жизнь руководствовался нехитрой философией, которую усвоил и я: жена довольна – живется привольно.

А Мэгги все не останавливалась. На ее верхней губе проступили крошечные капельки, а между глазами появилась тонкая, как волосок, морщина, означавшая: «Не мешай! Я думаю!» И если в ее движениях я еще замечал последствия комы, то на способности Мэгги концентрироваться на предстоящей задаче она никак не сказалась.

– Я говорю совершенно серьезно! Нам совершенно необходимо купить еще несколько этих милых цветочков! – поддразнил я.

В следующую секунду перед моими глазами очутился ее согнутый палец.

– Хочешь переселиться на диван?

– Только если там будешь ты.

Она отвернулась и продолжила пересчитывать горшки с цветочной рассадой.

– Не надейся.

– Угу… – Я развел руки как можно шире и притворно зевнул. – Да уж, на диване не особенно раскинешься.

Мэгги самодовольно усмехнулась и, зачерпнув из ближайшего горшка пригоршню земли, швырнула в мою сторону.

Наш спутник улыбнулся как ни в чем не бывало. Каждое растение он демонстрировал с невозмутимостью подлинного профессионала, и Мэгги каждый раз затыкала карандаш за ухо, чтобы оценить общий вид растения, состояние листьев и бутонов – и стоимость одного экземпляра. Несколько раз она со вздохом отказывалась от вполне здорового на вид саженца только потому, что цена была слишком высока.

Я исподволь наблюдал за Мэгги и чувствовал, как с каждой минутой растет ее разочарование. Цены на рассаду и саженцы действительно были таковы, что от ее представлений о том, как должен выглядеть идеальный сад, мало что осталось. В садовый центр она ехала с надеждой создать что-то в стиле Марты Стюарт[3], а уезжала с «елкой Чарли Брауна»[4]. Разумеется, я не мог этого вынести и, вернувшись по проходу назад, снова поставил на тележку все, что она отложила. Когда я вернулся, Мэгги взглянула на меня и прошептала:

– Но, Дилан, мы не можем себе все это позволить!

Я тоже посмотрел на тележку.

– Ты права, – согласился я. – Но не забывай, что я женат на женщине, которая покупает на Рождество елку за двадцать долларов и гирлянды за сто пятьдесят.

Услышав эти слова, наш консультант сообразил, что нам нужно немного побыть наедине, и, извинившись, направился к самой большой теплице в глубине садового центра.

– Мегс, – шепнул я, – мне наплевать, сколько все это будет стоить, потому что…

Я посмотрел на нее. За полтора года Мэгги успела нарастить мускулы, которые почти исчезли, пока она лежала без движения, а ее одряблевшее лицо и подбородок снова приняли четкие, скульптурные очертания. Полинявший мешковатый комбинезон и бейсболка, которые она надела для этой поездки, не могли скрыть ее широких плеч, изящных мускулистых рук, выступивших на висках капелек пота и пронзительной глубины глаз. Да, моя Мэгги была все той же сложной, состоящей из крайностей натурой, и ее внутренняя красота как раз начинала пробиваться на поверхность. Недаром она так любила ухаживать за цветами: как и сама Мэгги, они постепенно набирали бутоны, чтобы в один прекрасный день взорваться красками и ароматом.

– Но, Дилан…

Блу несколько раз обошел вокруг нас, повиливая хвостом.

– Все в порядке, Мегс. Правда!..

– Но…

– Один раз живем… – Я поднял вверх испачканные землей ладони. – И наша жизнь должна быть прекрасной.

В это время вернулся наш продавец. Он привел с собой какого-то пожилого джентльмена в соломенной шляпе с дырой на полях и в широких рабочих штанах.

– Это наш босс, мистер Уилсон, – сказал продавец.

– Мои покупатели зовут меня просто Мерле, – поправил мистер Уилсон, протягивая мне руку.

Отвернувшись, Мэгги попыталась незаметно вытереть глаза, а потом спряталась у меня за спиной.

– Очень приятно, сэр. Меня зовут Дилан, а это моя жена Мэгги Ста…

– Я знаю, кто вы такие. Я тоже читаю газеты. – Мистер Уилсон улыбнулся и несколько раз моргнул, потом жестом показал на теплицу, из которой мы только что вышли. – Выбирайте все, что вам нравится. За мой счет. – Он поманил меня пальцем. – А хотите – идемте со мной. Для вас у меня найдется кое-что получше…

И он повел нас к большой оранжерее в глубине участка, где, как мне показалось, мистер Уилсон выращивал цветы для собственного удовольствия. Во всяком случае, там было очень много больших, взрослых растений.

– Сюда, – пояснил он, – я привожу только лучших клиентов, которые хорошо знают цветы и любят их по-настоящему.

Войдя внутрь, Мэгги на мгновение замерла, рассматривая ряды горшков, буйную зелень и яркие соцветия, а потом вздохнула так глубоко, что мне показалось – еще немного, и она просто лопнет.

Я протянул Мерле руку.

– Спасибо, сэр, – сказал я с чувством.

– Выбирайте, не стесняйтесь, – ответил он. – Если что-то понадобится – зовите.

И он вышел из оранжереи с таким видом, словно у него вдруг появились какие-то неотложные дела в другом месте.

В итоге мы нагрузили горшками с рассадой шесть магазинных тележек-платформ. Чтобы перевезти все это, мне понадобилось совершить четыре путешествия от садового центра до нашего дома и обратно. К счастью, Мерле одолжил мне свой прицеп-трейлер, иначе мне потребовалось бы гораздо больше времени. Когда я отправлялся в последний рейс, цветов оставалось уже совсем немного, и рабочие загрузили прицеп мешками с мульчей и перегноем.

Отбуксировав прицеп обратно, я застал Мерле возле кассы, куда я зашел, чтобы попытаться хотя бы частично оплатить наши покупки и еще раз поблагодарить радушного хозяина садового центра. Пока Мерле Уилсон производил на калькуляторе какие-то сложные подсчеты, я заметил на прилавке орхидею, ползучие стебли которой были буквально усыпаны крупными розовыми цветами.

– Сколько она стоит? – спросил я.

Мерле улыбнулся и сбросил появившиеся на калькуляторе цифры. Сплюнув табачный сок в стоявшую за прилавком жестянку, он кивнул.

– Идемте со мной.

Обогнув здание конторы, мы вошли еще в одну оранжерею – совсем небольшую. Внутри было очень жарко и влажно, а вдоль стен стояли на полках и на полу горшки с самыми разными орхидеями.

– Это мои любимицы, – пояснил Мерле. – Обычно я не вожу сюда покупателей, но для вас… В общем, выбирайте, что вам нравится. Денег не нужно, это – подарок.

В оранжерее было, наверное, две или даже три сотни растений. Пока хозяин рассказывал, откуда происходит тот или иной сорт и как за ними ухаживать, я выбирал те, которые, по моему мнению, могли понравиться Мэгги. Я даже запомнил кое-что из того, что он говорил. В конце концов я выбрал четырнадцать горшков с орхидеями разных видов. Мерле помог мне составить их на тележку и рассмеялся как человек, которому застрявшая под ногтями земля доставляет не огорчение, а радость. Наконец я рассчитался и собрался ехать домой, но хозяин садового центра не разрешил мне ставить орхидеи в кузов. Боясь, что ветер может повредить готовые раскрыться бутоны, он собственноручно поставил горшки с орхидеями в свой закрытый фургон и поехал за мной следом.

Возле дома я поблагодарил Мерле еще раз, перенес орхидеи в комнату и отправился искать Мэгги. Я нашел ее на заднем дворе возле амбара. Вокруг нее стояли ящики с рассадой и саженцами, а в руках Мэгги держала наш поливочный шланг с металлическим наконечником-регулятором. Вентиль она отрегулировала так, чтобы вода била из шланга не струей, а превращалась в мелкие брызги, оседавшие на листья купленных нами растений.

Сдвинув шляпу на затылок, я присел на заднее крыльцо и попытался прикинуть, сколько часов нам понадобится, чтобы посадить все это в землю.

Перекрыв воду, Мэгги повернулась ко мне.

– И во сколько нам обошлась вся эта красота? – спросила она.

Я улыбнулся и запихнул квитанцию поглубже в карман.

– Скажем так, в ближайшее время мы в Нью-Йорк не поедем, – сказал я.

Рот Мэгги округлился буквой «о».

– Так много?.. – проговорила она несколько растерянно, но тут же улыбнулась, посмотрела на свои цветы и добавила: – Ну и пусть! По-моему, это намного лучше, чем «Ривердэнс»[5].

Я потрепал Блу по голове и тоже засмеялся.

– Довольно оригинальное заявление. Во всяком случае, оно не банальное.

Мэгги кивнула, и в ее глазах блеснули озорные искорки. Я знал, что́ это означает, и вскочил, но поскользнулся на ступеньках, запнулся о Блу и рухнул лицом в траву. В ту же секунду Мэгги открыла вентиль и окатила меня струей колодезной воды. Оттолкнув собаку, я попытался увернуться, но Мэгги уже уселась на меня верхом, продолжая поливать мне голову из своего шланга. Не сразу мне удалось схватить ее за штанину и вырвать наконечник.

Поняв, что ей предстоит отведать своего собственного лекарства, Мэгги взвыла.

– Дилан Стайлз! Только попробуй меня намочить! Я не хочу!!!

Но было уже поздно, к тому же она говорила это не всерьез. Крепко держа Мэгги за комбинезон, я на протяжении десяти секунд лил холодную, припахивающую сероводородом воду ей за шиворот. Мэгги оглушительно визжала – вода, которую насос поднимал с глубины почти шестисот футов, была очень холодной.

На то, чтобы только расставить цветы в том порядке, в каком хотелось Мэгги, у нас ушел почти весь следующий день, и еще три – чтобы посадить их как полагается. Когда мы закончили, я отправился в городскую скобяную лавку и вернулся оттуда с латунной табличкой, на которой было выгравировано:

«Лучший в мире сад».

Глава 4

За считаные минуты до родов лицо Мэгги покрыл густой розовый румянец. Лежа на кровати, она крепко держала меня за руку и, сражаясь с действием эпидуральной анестезии, старалась сосредоточиться на том, что́ ее ожидало, а я потихоньку за ней наблюдал. Помнится, тогда я подумал, что даже сейчас – покрасневшая, с блестящим от пота лицом, до предела уставшая, вымотанная ожиданием и двумя днями ложных схваток – она выглядела живой и счастливой как никогда.

Пролетело несколько мгновений, и вот – началось. Начал раскрываться родовой канал. Мэгги велели тужиться, и она тужилась, как мне показалось, на протяжении нескольких часов. Изможденная, почти без сил, она опровергала законы природы, делая то, что могла сделать только она, и ее усилия не пропали даром. Ребенок появился – появился внезапно, словно его вселенная вдруг столкнулась с нашей. Акушер подхватил его на руки. Потоком хлынули околоплодные воды, но он не колебался ни секунды. Врач быстро перенес малыша на пеленальный столик, разложил на клеенке, словно лабораторный образец, и принялся за работу.

Именно тогда с лица Мэгги сползла улыбка. Всего несколько мгновений назад она сияла точно маяк, а сейчас вдруг погасла, как гаснет пламя догоревшей до основания свечи, – оно меркнет, шипит и исчезает, оставляя после себя только завиток дыма и лужицу расплавленного воска.

Взять нашего ребенка на руки Мэгги не успела. Она даже не прикоснулась к нашему сыну. Широко раскрытыми от испуга глазами, почти не дыша, Мэгги следила за действиями акушеров, которым никак не удавалось его реанимировать. На ее глазах врачи накрыли скрюченное, посиневшее тело простыней и записали время. Это было, наверное, последнее, что увидела Мэгги, прежде чем погрузиться в сон на долгих четыре с половиной месяца. Это, и еще – мое лицо. Когда же она, наконец, проснулась, наш сын давно лежал в могиле.

Иметь ребенка было для Мэгги так же важно, как дышать, говорить, любоваться рассветом. Это желание было записано в ее в генах точно так же, как тембр ее голоса, цвет глаз, гладкая шелковистость кожи. Если бы можно было каким-то образом лишить ее этого желания, Мэгги уже не была бы собой – она была бы совсем другой женщиной. И все-таки именно это всепоглощающее желание, в котором, разумеется, не было ничего плохого, отправило ее в кому. Не знаю, приходила ли ей в голову эта мысль… Но даже если и приходила, это не изменило ничего. То, что с ней произошло, сделало ее желание иметь ребенка еще сильнее. И если в прошлый раз мне казалось, что Мэгги буквально одержима идеей родить, то теперь я даже не знал, чего от нее ожидать. Чего-то более сильного – это уж несомненно.

В конце марта, расправившись с сорняками и травой, мы поехали в больницу на первый после ее выхода из комы врачебный осмотр.

Доктор Фрэнк Палмер был очень хорошим человеком. Сорокапятилетний отец семерых детей, он буквально разрывался на части, стараясь успеть на соревнования по бейсболу, европейскому футболу или баскетболу, в которых участвовали его сыновья. Жена и дети составляли главный смысл его жизни, но и о работе Фрэнк не забывал. Мне он всегда нравился, тем более что врачом Фрэнк был превосходным. Что и говорить, интимная жизнь человека мало предназначена для того, чтобы посторонние совали в нее свой нос, однако в свое рабочее время он только этим и занимался, ухитряясь проделывать это предельно тактично и деликатно. К Мэгги Фрэнк относился как к племяннице или двоюродной сестре, с которой он хорошо знаком и которую считает необходимым защищать и оберегать.

После осмотра, – пока Мэгги одевалась в другой комнате, – Фрэнк отозвал меня в сторонку. Приподняв брови и понизив голос, он сказал:

– В ближайшие несколько месяцев я порекомендовал бы вам быть как можно осторожнее. Особенно в тех делах, которые вы делаете вместе.

– Что вы имеете в виду, доктор?

– Во-первых, смотрите поменьше глупых сентиментальных фильмов. Во-вторых, старайтесь не бывать в магазинах детских вещей и игрушек. Держитесь как можно дальше от всего, что может вызвать у Мэгги слезы, а самое главное – больше думайте о будущем. Прошлое – прошло́, и незачем лишний раз к нему возвращаться.

Я бросил взгляд на полупрозрачную дверь, за которой виднелся силуэт моей жены.

– Но… я не понимаю. Она же ни в чем не виновата!

Фрэнк кивнул.

– Мы это понимаем, да и Мэгги, я думаю, тоже, но… Ее эмоции ей пока не подвластны, и они могут взять верх. На данном этапе на всей земле не найдется такой силы, которая могла бы с ними совладать, поэтому в первую очередь вашей жене нужно успокоиться – успокоиться настолько, чтобы она могла глядеть в будущее с оптимизмом.

В заключение доктор Палмер направил нас к специалисту-репродуктологу, который, как говорили, творит в своей области настоящие чудеса. Не откладывая дела в долгий ящик, мы уже на следующий день выехали в Чарльстон. Специалист оказался женщиной пятидесяти с лишним лет по имени Сара Мэдисон. Доктор Сара Мэдисон, если точнее. Стены ее кабинета были увешаны таким количеством сертификатов и дипломов, какого я еще не видел ни у кого и никогда. Судя по ним, помимо медицинского университета и больничной практики, Сара в течение двух десятков лет посещала курсы повышения квалификации, защитив диссертацию и написав несколько научных статей. Но главным для нее оставалась все же практика, о чем свидетельствовали благодарственные письма и подписанные фотографии знаменитостей. Глядя на них, я окончательно убедился, что мы попали в нужное место.

Ассистентки Сары провели нас в смотровую, которая оказалась довольно уютной. Пожалуй, она была самой уютной из всех, где мне приходилось бывать. Разумеется, в ней имелся и холодный, жесткий смотровой стол со складными стременами и подголовником, однако на стенах висели картины, на подоконниках зеленели цветы в горшках, а вдоль стен стояли удобные мягкие кресла и даже небольшой диванчик. Судя по всему, Сара Мэдисон специально позаботилась о том, чтобы ее пациентки чувствовали себя как можно удобнее и не испытывали ненужного напряжения.

Пока я рассматривал картины, молоденькая медсестра с таким тугим «конским хвостом», что он, казалось, оттягивал уголки ее глаз к вискам, поставила на стол рядом со мной пластиковую чашечку.

– Нам понадобится ваш образец, – сказала она, показывая рукой на небольшую сдвижную дверь, которая вела в небольшую комнату по соседству, должно быть – в какую-то лабораторию. – Когда будете готовы, просто просуньте его в дверь.

И она удалилась с таким видом, словно только что спросила у меня, который час. Я проводил ее взглядом. Когда дверь лаборатории закрылась за ней, я тупо уставился на пластиковую чашечку. Зачем врачу-репродуктологу понадобился анализ моей мочи, думал я. Какое я имею отношение к женскому здоровью Мэгги?.. Смущенный и растерянный, я повернулся к жене, которая, не в силах сдерживаться, расхохоталась, точно гиена. Только тогда я понял, какой «образец» имела в виду медсестра.

Я еще раз огляделся по сторонам. Наконец-то до меня дошло, зачем здесь нужны кресла и диван.

– Она это серьезно? – спросил я, качая головой.

Но Мэгги продолжала смеяться и не могла говорить.

Я показал на пластиковую чашку.

– Я… я не собираюсь этого делать!

Мэгги, безусловно, считала, будто я знаю, что обследование бездетной супружеской пары должно начинаться со спермограммы. Мое дремучее невежество ее только развеселило. Заперев дверь на замок, она погасила свет и, толкнув меня в кресло, опустилась рядом. Закинув обе ноги ко мне на колени, она обняла меня за шею и прижалась лбом к моему лбу.

– Не думай о них. Сейчас есть только ты и я и то, что мы можем сделать вдвоем. У нас ведь неплохо получается, правда?..

Я затравленно огляделся и вытер пот со лба. В лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели опущенных жалюзи, танцевали золотые пылинки. Они плыли в воздухе и оседали на коже Мэгги, которая не спеша переодевалась. Сняв уличную одежду, она облачилась в цветастый розовый халат и, взяв меня за руку, потянула к дивану, который я назвал про себя «супружеским». Мое сердце громко стучало в груди; я был до крайности смущен и к тому же очень боялся, что в смотровую каждую минуту может кто-то войти… Иными словами, в данную минуту я был совершенно не расположен сделать то, что от меня требовалось, но мне помогла Мэгги. Пожалуй, в целом мире только она одна была на это способна. Всего за несколько мгновений она заставила меня забыть обо всем кроме нашей любви.

Минут через десять Мэгги просунула чашечку с образцом в лабораторию и отперла входную дверь. Должно быть, щелчок замка был сигналом для второй ассистентки, поскольку она появилась довольно быстро. Мэгги села на край смотрового стола и сдвинула коленки, слегка касаясь пальцами пола. Медсестра помогла ей лечь, а потом стала готовить все необходимое для врача, которая вошла несколько минут спустя. Вид у нее был серьезный и сосредоточенный. Протянув руку сначала мне, потом Мэгги, она представилась:

– Здравствуйте, я – доктор Мэдисон.

И, не тратя времени попусту, она натянула на руки тонкие резиновые перчатки и приступила к осмотру. Действовала Сара Мэдисон очень осторожно и неторопливо, но я не сомневался, что от нее ничто не укроется.

Покончив с первичным осмотром, доктор Мэдисон ввела внутрь Мэгги щупы и шланги с камерами, а сама стала смотреть на экран над столом. При этом она почти ничего не говорила, но в ее компетентности я по-прежнему не сомневался. Несомненно, она знала, что делает, и не испытывала никакой необходимости что-то кому-то доказывать, за что я был ей весьма признателен.

Двадцать минут спустя – чувствуя себя парой породистых коров на скотном дворе – мы перешли в украшенный дипломами и фотографиями кабинет Сары Мэдисон. В кабинете врач села за стол напротив нас и ненадолго задумалась, словно решая, с чего начать. Наконец она приступила к объяснениям. В течение четверти часа Сара демонстрировала нам схемы и диаграммы, в которых я ровным счетом ничего не понимал. Наконец я поднял руку, как в школе, и сказал:

– Прошу прощения, что перебиваю, мэм, но… Не могли бы вы объяснить нам более доступно, что все это означает?

Фрэнк Палмер как-то сказал мне, что даже в самых лучших медицинских колледжах не учат сообщать пациентам плохие новости. Несмотря на все свои ученые знания и опыт, Сара Мэдисон этого тоже не умела. Она отложила в сторону свою планшетку с зажимом, поправила очки, глубоко вздохнула, переложила планшетку на другую сторону стола и наконец проговорила:

– Боюсь, что у вас больше никогда не будет детей. Если, конечно, не случится чуда.

В течение нескольких секунд Сара Мэдисон смотрела в окно, потом снова повернулась к нам.

– Я люблю свою работу, – добавила она негромко. – Очень люблю. Но бывают дни, когда я ее ненавижу, и сегодня как раз такой день. Да, современная медицина может многое, но, к сожалению, не все. Я многое знаю и многое умею, но помочь вам я бессильна, и за это я ненавижу и себя тоже.

Мэгги с трудом сглотнула.

– Но… каковы все-таки наши шансы?

Доктор Мэдисон посмотрела на нее и покачала головой.

– Один на несколько сотен тысяч, моя дорогая.

Мэгги, дрожа, поднялась со стула и взяла в руки сумочку. У выхода она остановилась, дожидаясь, пока я открою перед ней дверь.

Доктор Мэдисон вышла с нами в приемную. Пожимая мне на прощание руку, она снова взглянула на Мэгги, которая стояла, низко опустив голову.

– Надеюсь, – сказала Сара Мэдисон, – вы так или иначе все-таки добьетесь своего…

Подошел к концу май, наступил июнь. Мэгги прилежно скупала все книги по беременности, которые только можно было заказать в «Барнс энд Ноубл»[6]. Надеясь найти хоть что-то, что не учли врачи, обрести хотя бы крупицу надежды, она читала все, что только могла. За редким исключением все наши дела, все наши разговоры вращались вокруг одного – как забеременеть. Я, разумеется, всеми силами старался поддержать Мэгги, но дни шли за днями, и она начала понемногу приходить в отчаяние.

Особенно тяжело ей давалось начало каждого регулярного женского недомогания. А поскольку оно действительно было регулярным, я всегда знал, когда следует его ожидать. В такие дни Мэгги, едва только выйдя из ванной комнаты, сразу же отправлялась на кухню, старательно делая вид, будто хлопочет по хозяйству или готовит ужин, но я знал, что она просто пытается скрыть от меня свое перекошенное лицо с лежащей на нем печатью глубокого разочарования.

В таких случаях я обычно заказывал пиццу, а потом, обняв Мэгги за талию, вел ее в гостиную. Подражая бабушке и Папе, мы танцевали босиком на гладком полу из выскобленных магнолиевых досок. Нередко мы кружили под музыку Уэлка или Синатры до самого рассвета, и тогда наша жизнь казалась мне чем-то вроде школьной вечеринки, на которой диджей включает и выключает музыку без предупреждения.

Но некоторые танцы необходимо заканчивать самим.

А потом наступило пятнадцатое августа – день его рождения.

С самого утра мы отправились на наше маленькое семейное кладбище. Мэгги несла в руках большой букет цветов. Под дубами она опустилась на колени на могильную плиту, смахнула с нее пыль и сухие листья и поцеловала холодный камень. Положив на могилу цветы, она провела кончиками пальцев по вырезанному на плите имени и заплакала. Ее слезы капали на гранит, но не растекались, а дрожали на гладкой поверхности, словно драгоценные камни. Наконец она наклонилась совсем низко и прошептала слова, произнести которые может только мать.

Поднявшись на ноги, Мэгги взяла меня под локоть, и мы пошли прогуляться вдоль реки. Довольно долго она молчала, а когда заговорила, ее слова застали меня врасплох.

– Слушай… – сказала Мэгги, потянув меня за рукав. – Может, нам лучше… усыновить?..

Остановившись, я несколько секунд разглядывал ее лицо, ее губы, наклон головы. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Мэгги было очень больно просто произнести эти слова. Сам я подумал об усыновлении еще несколько недель назад, но не хотел говорить с ней об этом, чтобы не ранить ее еще сильнее.

Впрочем, с моей точки зрения, самым трудным для нас было именно зачать ребенка. Мы могли его желать, могли думать о том, что с ним делать, когда он у нас будет, но зачать – не могли. Рассуждая объективно, усыновление было для нас неплохим выходом из положения, и чем больше я об этом думал, тем больше мне нравилась эта идея. Кроме того, мне казалось, что усыновить ребенка будет довольно просто. Уж во всяком случае не сложнее, чем справиться с проблемой, которая стояла перед нами сейчас.

Так, во всяком случае, я тогда считал.

Глава 5

Занятия в Профессиональном колледже Диггера начинались в первый понедельник сентября. На этот раз у меня были две группы общей численностью семьдесят пять студентов. Неделя мне понадобилась, чтобы запомнить их имена и составить «шпаргалку», на которой я отмечал, кто где предпочитает сидеть. Когда занятия вошли в рабочую колею, мы с Мэгги отправились в единственный в Чарльстоне Центр усыновления, адрес которого мы нашли в городском телефонном справочнике. Секретарша в приемной вкратце познакомила нас с основными правилами, потом вручила нам стопку бумаг толщиной не менее трех дюймов и сказала:

– Заполните эти анкеты и привезите нам.

На то, чтобы заполнить все необходимые бумаги, у нас ушел почти месяц. От нас требовалось предоставить сведения о родственниках и предках начиная чуть не от Адама, сведения о семейных заболеваниях и пороках, сведения о наших отношениях, о нашем здоровье, о наших доходах и расходах. А поскольку мы оба считали, что нам совершенно нечего скрывать, то отвечали на вопросы анкет искренне и честно. Возможно, в этом и заключалась наша главная ошибка.

Вопросы бесчисленных анкет вторгались в нашу интимную сферу похлеще, чем осмотр у доктора Мэдисон, но мы и представить не могли, что будет дальше, пока две недели спустя нас не пригласили на первое собеседование.

Секретарша в Центре усыновления провела нас в просторный кабинет и усадила за стол, за которым уже сидели двое психологов: мистер Сойер и мисс Тангстон, которые выглядели как люди, поседевшие в боях с потенциальными усыновителями. Перед ними лежали папки с копиями наших анкет. Не дав нам опомниться, оба без всякого предупреждения забросали нас вопросами, которые отнюдь не были абстрактными, отвлеченными или безличными. Очень даже наоборот.

Артобстрел начал мистер Сойер. Не поднимая глаз от своего вопросника, он ткнул в мою сторону тупым концом карандаша.

– Сколько вы зарабатываете в год? – не глядя, выпалил мистер Сойер.

Мне показалось немного странным, что он решил начать именно с этого вопроса, но отмалчиваться или лукавить я не собирался.

– Видите ли, сэр, – начал я, махнув рукой в сторону лежащих перед ним бумаг, – моя преподавательская деятельность приносит мне двадцать семь тысяч долларов в год. Еще около двадцати тысяч я получаю в виде дохода от продажи урожая с моей фермы и арендной платы за участок соснового леса, который я сдаю за…

– Как вы думаете, – перебил он, справившись с записями в блокноте, – сколько вы получите в этом году?

– Думаю, примерно столько же, если не больше, – ответил я. – Да мы там всё написали… – Я посмотрел на Мэгги и снова повернулся к нему. – Впрочем, когда мы отвечали на вопросы анкет, мы исходили из возможного минимума, тогда как реальные обстоятельства позволяют нам надеяться на большее.

Мистер Сойер покачал головой.

– Пожалуйста, мистер Стайлз, поймите меня правильно… Способ, которым вы зарабатываете на жизнь, представляется нам довольно необычным. Кроме того, учитывая нынешнее состояние экономики, он не отличается надежностью. – Он показал на мисс Тангстон, потом на себя. – Как члены комиссии по усыновлению мы обязаны всеми способами избегать ситуаций, когда усыновляемый ребенок может оказаться в условиях, не соответствующих установленным нормам. Проще говоря, приемная семья должна быть достаточно обеспеченной и иметь стабильный источник дохода. У вас же…

Я понял, что эти люди меня не понимают и, наверное, не поймут. Покачав головой, я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда Мэгги успокаивающим жестом положила руку мне на колено.

– Мой муж Дилан не боится никакой работы, – сказала она твердо. – Посмотрите на него, и вы сами в этом убедитесь. – Мэгги похлопала меня по шее. – Видите этот загар? Это от того, что Дилан всю весну не слезал с трактора.

Но «члены комиссии» даже не улыбнулись, и только мистер Сойер снял очки.

– Скажите мне одну вещь, мистер Стайлз… Откуда у вас, простого фермера, степень доктора философии? Разумеется, это не относится к делу, мне просто любопытно.

– Мой дед учил меня вести хозяйство еще до того, как я заинтересовался школьной премудростью, – сказал я, пожимая плечами. – Мне было интересно, и… Я и сам не заметил, как получил фермерскую «специальность». Университет я закончил много позже.

Пока мистер Сойер обдумывал мои слова, в разговор вступила мисс Тангстон. Постукивая согнутым пальцем по своему блокноту, она обратилась к Мэгги.

– Насколько нам известно, в прошлом году вы родили мертвого ребенка и на четыре с лишним месяца впали в кому, – сказала она. – Это верно?

Мэгги, сглотнув, кивнула.

– Да, мэм. В августе нашему сыну исполнился бы годик. – Она обняла меня за плечи. – Мы хотели назвать его в честь…

Но мисс Тангстон не слушала. Уткнувшись в свои записи, она задала следующий вопрос.

– Удалось ли врачам установить причину неудачных родов и последовавшей комы?

Мэгги покачала головой.

– Нет.

– Была ли ваша кома как-то связана с беременностью?

– Скорее с родами, мэм, – вмешался я. – До последней минуты все шло нормально, но ребенок родился мертвым, и Мэгги… У нее началось сильное кровотечение, и…

Мисс Тангстон немного помолчала. Когда она снова заговорила, мне показалось, что ее голос звучит чуть мягче.

– Нам довольно часто приходится иметь дело с матерями, которые потеряли ребенка… – Она сделала неопределенный жест рукой, словно пытаясь охватить кабинет, в котором мы сидели. – Именно поэтому они и обращаются в наш Центр. Должна сразу сказать, что все такие случаи мы разбираем особенно тщательно, а на это требуется время. – Она посмотрела сначала на меня, потом на Мэгги. – В вашей жизни произошла трагедия… Как вам кажется, сумели ли вы полностью оправиться от последствий?

Мэгги выпрямилась на стуле.

– Если вы имеете в виду потерю ребенка и четыре месяца комы, то мы над этим работаем. – Она нашла под столом мою руку и сжала так сильно, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения. – Мы очень стараемся, мэм, но… Есть такие раны, для которых нужно лекарство посильнее пластыря.

Господи, подумал я, как же сильно я ее люблю!

Глаза Мэгги подозрительно заблестели. Она с трудом сдерживала слезы, и я почувствовал, что начинаю злиться. Я, однако, хорошо понимал, что стоит мне сорваться, и у нас не будет ни единого шанса убедить этих двоих в том, что мы можем быть образцовыми приемными родителями. Прикусив губу, я выдавил из себя улыбку. Быть может, подумалось мне, это просто такая игра. Должны же эти двое проверить, из какого мы сделаны теста.

Пока я так размышлял, инициативой снова завладел мистер Сойер.

– При решении всех вопросов мы уделяем первоочередное внимание безопасности ребенка, – заявил он. – Это касается в том числе и транспортных средств. Я вижу, вы водите обычный пикап… – Его густые брови чуть приподнялись над оправой очков, и это сказало мне куда больше, чем заданный нейтральным тоном вопрос.

– Да, – подтвердил я. Тут мне показалось, что нашей беседе не помешала бы капелька юмора (просто для того, чтобы немного разрядить атмосферу), и я добавил: – Это очень хороший пикап, сэр. Но если он вдруг сломается, на этот случай у нас имеется отличный трактор.

Но ни мистер Сойер, ни его коллега, похоже, не оценили шутки.

– Надеюсь, вы понимаете, что федеральные законы запрещают устанавливать детские кресла на сиденье тракторов?

Об этом я не подумал, однако загнать мня в тупик мистеру Сойеру не удалось.

– Это не проблема, сэр, – сказал я. – У меня в Диггере есть знакомый, который торгует автомобилями. Я уверен, что он сумеет достать для нас любую машину, которую вы сочтете подходящей для перевозки ребенка. Только скажите, какую модель вы предпочитаете? – нанес я ответный удар.

Мистеру Сойеру не особенно понравилось, что я задаю ему вопросы, однако он все же ответил.

– Наиболее безопасными мы считаем современные модели минивэнов.

Я только кивнул в ответ, но ничего не сказал. У меня было такое ощущение, что я стою по шею в ледяной воде, которая хлынет мне в горло, стоит только открыть рот.

И тут они нанесли решающий удар. Я бы назвал это огнем из главного калибра. С сомнением покосившись на копии наших анкет, мистер Сойер сказал:

– Надеюсь, вы понимаете, что процесс усыновления может обойтись довольно дорого?

Я снова кивнул, от всего сердца надеясь, что он не скажет вслух того, чего мне очень не хотелось услышать. Увы. Моим надеждам не суждено было сбыться.

– Уверены ли вы, что, учитывая ваше финансовое положение, вы сможете собрать тридцать восемь тысяч долларов, чтобы сделать первоначальный взнос? – спросил мистер Сойер, глядя на меня поверх очков.

– Первоначальный взнос? – тупо переспросил я.

– Да, – подтвердил он холодно, но без злорадства. – В целом процесс усыновления может обойтись вам в сорок – сорок пять тысяч долларов. Готовы ли вы понести подобные расходы?

Откровенно говоря, названные им суммы не были для меня неожиданностью. Я знал, во что обойдется нам усыновление, и часто думал о том, где достать эти деньги, но Мэгги я ничего об этом не говорил. Как и о многом другом – ей и так было о чем тревожиться. Сейчас Мэгги в растерянности повернулась ко мне, и я поспешил ответить, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее:

– Я уже обратился в банк и договорился о ссуде, которая превосходит названные вами суммы. Так что с этой стороны я не вижу никаких препятствий.

Мистер Сойер посмотрел на меня с явным недоверием.

– А банк, который предоставляет вам ссуду… Насколько он надежен?

Я знал, какого ответа он ждет.

– Рейтинг надежности – А с плюсом.

Он сделал пометку в блокноте.

– Не могли бы вы прислать мне по факсу документ об одобрении ссуды?

Я кивнул и посмотрел на него, ожидая следующего вопроса, хотя мне еще предстояло придумать, как ответить на предыдущий. Пока наше собеседование шло совсем не так, как я ожидал.

– Под какое обеспечение вы взяли ссуду?

– Под залог фермы.

– И где же будет жить ребенок, которого вы намерены усыновить, если по каким-то причинам вы не сможете выполнить свои обязательства перед банком?

– До сих пор, сэр, я всегда выполнял свои обязательства и намерен продолжать в том же духе. – Я немного подумал и протянул ему руку. – Даю вам слово.

Похоже, мистер Сойер ценил мое слово не так высоко, как ценили его Мэгги, Эймос, мой дед и я сам.

– У нас только одна кредитная карточка, – продолжал я. – Ее баланс почти равен нулю. Правда, недавно мы купили кое-какие растения для сада, так что, возможно, мы и ушли в минус, но не намного. Что касается нашего пикапа, то за него мы выплачиваем меньше трехсот долларов в месяц. – Я с гордостью показал за окно, где желтел на парковке наш оранжевый «Форд».

Мистер Сойер непроизвольно посмотрел в ту сторону.

– Значит, вы купили это… эту машину в кредит?

– С небольшой рассрочкой, – поправил я, показывая на его блокнот, где все это наверняка было записано в разделе «Финансовое положение», но мистер Сойер от меня отмахнулся.

– Это не важно, – сказал он, сокрушенно качая головой.

Должен признаться, что до приезда сюда я не раз представлял себе множество маленьких сироток Энни[7], которые сидят в грязной комнате под надзором жестокой мисс Хэнниган и только и ждут, чтобы их спас очередной папаша Уорбукс. Но сейчас я вдруг подумал: «Если для того, чтобы усыновить ребенка, нужно столько трудов, то можете оставить вашу Энни у себя вместе с ее собачкой».

Хорошо, что мистер Сойер не мог читать мои мысли!

Неожиданно оба психолога поднялись. Мистер Сойер показал на меня, мисс Тангстон – на Мэгги.

– Прошу вас пройти со мной, – сказали они чуть не хором.

Мэгги сильнее стиснула мою руку, и я почувствовал, что она колеблется.

– Не бойся, – шепнул я. – Это все пустяки. Не обращай на нее внимания. Отвечай так, как отвечала бы мне, и все будет хорошо.

В ответ Мэгги улыбнулась или, точнее, попыталась улыбнуться, и мы вышли из кабинета через разные двери. Вернулись мы минут через тридцать, и по лицу Мэгги я сразу догадался, что ее индивидуальное собеседование с мисс Тангстон прошло не лучше, чем мое.

Домой мы возвращались молча. Мэгги сидела, подтянув колени к груди, и задумчиво грызла ноготь. Я смотрел на дорогу и ломал голову, где же взять деньги.

На следующее утро, оставив Мэгги записку «Вернусь к обеду», я поехал к Джейку Пауэрсу. Как только я показался в воротах, хозяин магазина подержанных автомобилей вышел мне навстречу из трейлера, который служил ему домом и офисом. На лице его играла широкая улыбка. Судя по ней, он уже мечтал о большом бифштексе на обед.

Выскочив из своего грузовичка, я пожал ему руку и, не тратя времени на пустую болтовню, повел в тот угол двора, где стояли в ряд шесть минивэнов.

– Мне нужен один из этих, – сказал я.

Над нашими головами возвышался окаймленный десятками крошечных лампочек щит с рекламой Джейкова заведения. Надпись «Подержанные автомобили Джейка» то и дело мигала, сменяясь надписью «Авто в рассрочку» и «Без первоначального взноса».

Джейк снова улыбнулся и сделал попытку перевести разговор в более спокойное русло. Непринужденно рассмеявшись, он откинулся назад, выпятив заметно округлившееся брюшко, и покачал головой.

– Тебе нужен новый семейный автомобиль? – спросил он. Снимок своей семьи на рекламном щите Джейк поменял: недавно у него появился еще один ребенок, да и мордашки остальных шестерых заметно округлились, из чего я заключил, что дела у Джейка идут хорошо.

– Джейк, – проникновенно сказал я, продолжая разглядывать минивэны, – не отвлекайся. Не новый, а другой… Я хочу поменять свой грузовичок на один из этих фургонов.

– Что ж, давай посмотрим, что у нас тут есть… – Джейк достал из кармана рубашки кусочек плотного картона размером примерно три на пять дюймов, на котором были записаны модели, годы выпуска и цены. Я отлично знал, что на самом деле никакие записи ему не нужны и что всю информацию о своем товаре Джейк держит в голове, поэтому я шагнул вперед и, вытащив картонку у него из пальцев, сунул ему обратно в карман.

– Послушай, Джейк, – мягко проговорил я. – Моей жене нужна машина, чтобы возить нашего ребенка в школу и обратно, ездить в бакалейную лавку или в любой другой магазин. Скажи, что я могу получить за свой грузовик?

Джейк покусал губу, посмотрел на мой оранжевый «Форд», потом перевел взгляд на ряд минивэнов. Наконец он снова взглянул на грузовик.

– Я вижу, ты ухаживаешь за ним очень неплохо, но дело в том, что сейчас эти модели совсем не так популярны, как когда-то. Люди не хотят…

– Джейк! – Я предостерегающим жестом поднял ладонь, спеша остановить поток его красноречия. – Меньше чем за год я порекомендовал тебя семнадцати знакомым, и каждый из них что-то у тебя купил. Разве это не считается?

– В самом деле? – переспросил он.

Я начал называть имена, и с каждым из них глаза Джейка становились все круглее и круглее.

– Так это был ты?.. – проговорил он несколько растерянно. – Тогда в самом деле… Конечно. – Повернувшись, он подошел к белой пятилетней «Хонде» и пнул ногой покрышку. – Вот неплохой экземпляр. Раньше он принадлежал одной леди, которая почти никуда не ездила. Пробег – всего сорок тысяч, ни одной аварии, регулярное техобслуживание. Плюс продленный срок заводской гарантии. Эта модель считается одной из самых безопасных в своем классе. – Джейк посмотрел на меня. – Только для тебя, Дилан… Твой грузовик и пять тысяч сверху.

Я покачал головой.

– Джейк, ты не понял. – Я слегка развел ладони в стороны. – Постарайся взглянуть на дело шире. – Я сунул руки в карманы. – Усыновление – удовольствие не из дешевых.

Джейк даже слегка попятился.

– Так вы решили взять ребенка из приюта? А я было подумал, что Мэгги снова в положении!

– Пока нет. – Я покачал головой. – У нас возникли кое-какие технические трудности, но… Короче, не отвлекайся. Я задал тебе вопрос. Что скажешь?

– Твой грузовик и три тысячи.

Джейк двигался в правильном направлении, и это мне понравилось. Не нравилось мне только его предложение.

– Мой «Форд» и полторы «косых».

– Две.

– По рукам. – Я протянул руку. – Только у меня есть условие: никаких бумажек! Я даю честное слово, что заплачу тебе эти деньги, но на бумаге все должно выглядеть так, будто я обменял свой грузовичок на «Хонду» без доплаты.

Джейк задумался.

– Я что-то не совсем понял… Ты хочешь, чтобы я поверил тебе на́ слово?

Я кивнул и, взяв Джейка под руку, повел в трейлер.

– Да, я хочу, чтобы ты мне поверил. Сейчас я сяду в этот твой фургон и поеду домой. Мой грузовик остается тебе. Кроме того, я обещаю, что заплачу́ тебе две тысячи долларов наличными в течение недели. Ну как, годится?

Мы вошли в трейлер, и Джейк посмотрел на меня как на ненормального. Я сел на стул и откинулся на спинку.

– Договорились?..

Джейк с сомнением вздохнул.

– Я очень ценю все, что ты для меня сделал, Дилан, но я не могу…

– Послушай, Джейк, – перебил я. – Считай, что я прошу тебя об одолжении. Об очень большом одолжении. Можешь не волноваться, свои деньги ты получишь еще до конца недели. Наличманом.

Он посмотрел на меня, приподнял брови и протянул руку ладонью вверх. Я заговорил на его языке, и это помогло – теперь мы были равны, и Джейк почувствовал, что я не вешаю ему лапшу на уши.

– Из рук в руки, о’кей?..

Я постучал по его ладони согнутым пальцем, потом заставил его сжать руку в кулак.

– Из рук в руки. Точно.

Через десять минут я уже сидел за рулем белой «Хонды». Термометр в уголке бокового зеркала показывал, что на улице 79 градусов[8]. В наших краях это обычное дело даже для ноября; как правило, в Южной Каролине Бог включает свой кондиционер не раньше января. Пришлось мне включить свой, точнее – кондиционер «Хонды». Вентилятор заработал, в лицо мне устремилась струя прохладного воздуха, и я подумал, что минивэн неизвестной леди не так уж плох.

Выезжая со стоянки, я снова взглянул в зеркало заднего вида и увидел свой грузовичок, стоявший в самом центре площадки в ожидании нового владельца. Покачав головой, я сплюнул в окно. Никто, ни один человек во вселенной не будет любить этот оранжевый «Форд» так, как я. И все же я готов был править запряженной в тележку лошадью, лишь бы это соответствовало требованиям комиссии по усыновлению.

От Джейка я поехал в офис Джона Кэглстока. Когда я вошел, его секретарша Лорейн встала из-за своего стола и сделала несколько шагов, чтобы приветствовать меня.

– Здравствуйте, Дилан. Обычно вы не появляетесь без предупреждения. У вас все в порядке?

– Все в порядке, Лорейн. Мне просто нужно перекинуться парой слов с Джоном.

Секретарша жестом пригласила меня сесть.

– Подождите немного, я сейчас узнаю. – Она исчезла в кабинете Джона Кэглстока и почти сразу вернулась. Джон появился в приемной следом за ней.

– Привет, Дилан, проходи. – Он закрыл за мной дверь, и мы уселись друг напротив друга за небольшой стол для совещаний, приставленный спереди к его рабочему столу.

Джон был человеком опытным и сразу почувствовал, что я явился к нему с просьбой. С другой стороны, ему было хорошо известно, что в качестве представителя интересов Брайса Мак-Грегора я точно знаю, сколько Джон зарабатывает, управляя его капиталами. А поскольку речь шла о миллионах, Джон нуждался во мне не меньше, чем я в нем. На это я и рассчитывал.

Вместе с тем Джон отлично понимал, что я не стал бы обращаться к нему или к Брайсу с пустяками, следовательно, раз уж я все-таки приехал, значит, я собираюсь просить о серьезном одолжении. Впрочем, чтобы это понять, большого ума не требовалось.

Я без долгих предисловий перешел к делу.

– Вот что, Джон… Мы с Мэгги хотим усыновить ребенка.

Он кивнул и, достав очки, водрузил их на нос.

– Чтобы сделать первоначальный платеж, мне нужно собрать тридцать восемь тысяч, – продолжал я. – В целом вся процедура обойдется, должно быть, тысяч в сорок пять или чуть меньше… Кроме того, мне нужно две тысячи, чтобы расплатиться за минивэн, который я только что купил по требованию комиссии по усыновлению. Вот я и приехал узнать, не можешь ли ты…

Если Джон и удивился, он никак этого не показал. Потянувшись к селектору, он нажал кнопку связи и сказал в микрофон:

– Лорейн, принеси, пожалуйста, мою личную чековую книжку.

Через две секунды секретарша уже вошла в кабинет и положила чековую книжку перед ним. Не обращая внимания на мои протесты, Джон выписал чек на сорок тысяч долларов, расписался, вырвал чек из книжки и протянул мне.

Я покачал головой.

– Нет, Джон, я не могу… Да я и не за этим приехал. Мне нужен сопоручитель в…

Не моргнув глазом, Джон снова нажал кнопку на селекторе.

– Лорейн, соедини, пожалуйста, с Ричардом из «Американского национального»…

Через две минуты телефон у него на столе пискнул, и раздался голос секретарши:

– Соединяю, сэр.

Джон включил громкую связь.

– Привет, Ричард. Как дела?

– Отлично, Джон. А у тебя?

– Хочу попросить тебя об одном одолжении…

– Для тебя – все что угодно.

Джон Кэглсток поглядел сначала на меня, потом на телефон.

– Один мой хороший знакомый собирается обратиться к тебе за ссудой. К сожалению, он мало что может предложить в качестве обеспечения, но парень абсолютно надежный. Я готов за него поручиться.

– То есть ты хочешь, чтобы твое имя значилось в бумагах?

– Точно! И еще: деньги нужны ему как можно скорее.

– Когда именно?

Джон снова посмотрел на меня. Я пожал плечами.

– Через час или около того. Успеешь? Он хочет взять ребенка из приюта, и ему нужно показать комиссии, что материально он обеспечен.

При этих его словах мне вдруг показалось, что Джон уже проделывал нечто подобное в прошлом и что неизвестный Ричард, с которым он разговаривал, был как раз тем человеком, от которого зависел успех нашего мероприятия.

– Хорошо, через час бумаги будут готовы. О какой сумме идет речь?

– Пусть будет пятьдесят тысяч, – сказал Джон не моргнув глазом. – Я думаю, что на самом деле моему приятелю столько и не понадобится, но пусть у него будет пространство для маневра. На случай, так сказать, непредвиденных обстоятельств…

– Так, понятно… – пробормотал Ричард, и я услышал, как он что-то записывает.

– Спасибо, – продолжал Джон. – Пришли мне бумаги с курьером, и я сегодня же их подпишу.

– Обязательно.

На этом разговор закончился. Джон отключил громкоговоритель, положил трубку на рычаги и посмотрел на меня, а я… Мне хотелось его расцеловать.

– Спасибо, Джон. Ты меня очень выручил, – сказал я, вставая и пожимая ему руку.

В ответ он снова протянул мне чек.

– Я бы с удовольствием сам одолжил тебе эти деньги.

Я похлопал его по плечу и шагнул к двери.

– Еще раз спасибо, Джон, но… Ты и так нам помог. Мы с Мэгги очень тебе благодарны. – Я остановился и повернулся к нему. – Еще одно, Джон…

– Что? – Он слегка приподнял голову.

– Пусть это останется между нами.

Он кивнул и развел руки в стороны словно верховный арбитр на бейсбольном матче, показывающий, что игрок благополучно достиг «дома».

– Как скажешь.

Выехав со стоянки, я ненадолго заехал в детский супермаркет, а оттуда отправился в «Американский национальный банк». Ричард, оказавшийся президентом банка, меня уже ждал. Я подписал несколько документов, и меньше чем через три минуты он уже вручил мне чековую книжку, чтобы я мог пользоваться выделенным мне кредитом. Все вместе заняло минут десять.

Поблагодарив Ричарда, я вышел из банка и поехал прямо в Чарльстон. Меньше чем через час я входил в Центр усыновления. Отыскав дежурную секретаршу, я вручил ей чек на тридцать восемь тысяч долларов. Она молча пробежала его глазами и исчезла, не сказав ни слова.

Через минуту из своего кабинета показался мистер Сойер. Вид у него был крайне удивленный. Мой чек мистер Сойер держал перед собой двумя пальцами, словно он был нестерпимо горячим. Прежде чем он успел что-либо сказать, я шагнул назад к двери и поманил его за собой.

– Будьте добры, сэр, подойдите сюда. Мне нужно вам кое-что показать…

Когда мы вышли из здания, я дважды нажал кнопку на прицепленном к ключам брелке сигнализации, чтобы он услышал сигнал. Открыв боковые дверцы «Хонды», я завел мотор, включил кондиционер и продемонстрировал новенькое детское кресло, закрепленное по всем правилам на заднем сиденье.

Мистер Сойер посмотрел на чек, который по-прежнему держал в руках, оглядел фургон, потом снова уставился на чек.

– Признаться, я впечатлен, доктор Стайлз. Я вижу, вы даром времени не теряли, но… – Его лицо снова стало холодным и неприступным. – Скажу откровенно: мы весьма и весьма обеспокоены результатами индивидуального собеседования с вашей женой.

Я выключил двигатель, запер дверцы и вернулся вместе с ним в здание.

– Что вы имеете в виду, сэр?

Мистер Сойер вытер проступившую на лбу испарину.

– Вы никогда не думали о том, что вашей жене необходима, гм-м… консультация специалиста?

– Какого специалиста?

Он взглянул на меня.

– Специалиста-психолога.

– Вы уверены, что мы говорим об одной и той же женщине?

В который уже раз моя попытка шутить не принесла результата. Мистер Сойер опустил голову и проговорил чуть не шепотом:

– Рождение мертвого ребенка является серьезным испытанием для любой женщины. Квалифицированный специалист мог бы помочь миссис Стайлз справиться с последствиями полученной ею психологической травмы.

Воздух вырвался из моей груди со свистом, какой иногда производит гелий, выходящий из воздушного шарика, если у него развязать горловину.

– Я, наверное, чего-то не понимаю, сэр?.. – Должно быть, я выглядел сейчас как олень, попавший в луч автомобильных фар – оцепеневший, с глупо выпученными глазами. И похоже, именно мой дурацкий вид убедил мистера Сойера, что я говорю серьезно. Он расслабил узел галстука и, прищурившись, посмотрел в окно, за которым сверкало яркое солнце.

– Видите ли, доктор Стайлз…

– Просто Дилан.

– Хорошо, Дилан… Из нашей практики нам хорошо известно, что потеря ребенка не относится к событиям, которые женщина способна с легкостью «перешагнуть». Для этого требуется время, порой – достаточно продолжительное время. Вполне естественно, многие женщины, пережившие подобную потерю, полагают, что усыновление поможет им заполнить пустоту, которую они ощущают, но… Это не так, к сожалению… – Он снова прищурился, глядя на солнце. – К этим выводам мы пришли на основе длительного опыта работы. За два десятилетия нам пришлось иметь дело с тысячами женщин, и я могу заявить со всей ответственностью: в таких делах спешить не следует.

Я по-прежнему таращился на него во все глаза, пытаясь понять, о чем он толкует, и мистер Сойер поспешил прийти мне на помощь.

– Скорбь… – Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова. – …Скорбь целительна. Но чтобы исцеление было полным, должно пройти время.

– Но, сэр… не хочу показаться невежливым, но… Разве мы не скорбели, разве не оплакивали нашего малыша? Мне кажется, последние месяцы мы только это и делали.

Мистер Сойер кивнул с таким видом, словно я только что подтвердил сделанные им умозаключения.

– В этом деле не нужно спешить, – сказал он. – Подождите еще немного… а потом приходите к нам снова.

– Но, сэр, если нам позволят усыновить ребенка, мы будем любить его сильнее, чем кто бы то ни было! – Я чувствовал, что проигрываю, и поэтому торопился. – Ни в какой другой семье ему не будет так хорошо, как у нас. Ни в какой другой семье у него не будет такой преданной, любящей матери! Поверьте, сэр, я знаю это точно.

Он снова кивнул.

– Если сейчас вы отзовете свое заявление, то, скажем, месяцев через шесть вы сможете снова обратиться к нам. И тогда… – Мистер Сойер немного помолчал. – Уверяю вас, что в этом случае комиссия отнесется к вашему заявлению с бо́льшим пониманием.

Я подумал, что мистер Сойер дает нам добрый совет, но последовать ему я не мог.

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, – но я просто не представляю, как я вернусь домой и скажу Мэгги, что забрал заявление. Если воспользоваться футбольной терминологией, я могу оказаться в положении игрока, который находится в самом низу «схватки».

Мистер Сойер протянул мне руку.

– Я прекрасно понимаю вас, Дилан. Что ж… мы с вами свяжемся.

Он повернулся, чтобы уйти, и я поспешил задать еще один вопрос.

– Не могли бы вы сказать, когда… когда это будет?

Остановившись в дверях своего кабинета, мистер Сойер некоторое время перебирал желтые стикеры, каждый из которых означал пропущенный телефонный звонок. Выбрав несколько штук, он зажал их в пальцах и снова посмотрел на меня.

– Комиссия еще не приняла решение, но когда это будет сделано, вы получите официальное письмо.

Я очень сомневался, что такой ответ удовлетворит Мэгги. Отступать мне было некуда, и, шагнув вперед, я почти прошептал:

– Ну хотя бы приблизительно… Сколько нам ждать – две недели или два месяца? Сколько?!

Он взялся за ручку двери.

– Несколько месяцев, Дилан.

С этими словами мистер Сойер вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, а я повернулся к выходу из приемной. Откровенно говоря, мне было не до правил вежливости, однако я все же нашел в себе силы кивнуть секретарше.

– До свидания, мэм.

Обернувшись через плечо, она шепнула с явным сочувствием в голосе:

– Иногда на это уходит год или больше.

В ответ я только вздохнул и вышел на улицу. Я еще не вполне освоился с брелком, поэтому вместо того, чтобы отпереть замки, случайно включил тревожную сигнализацию. «Хонда» загудела, заморгала фарами, всполошив, должно быть, весь квартал. Этот шум привлек и внимание мистера Сойера, обеспокоенное лицо которого показалось в одном из окон. Что ж, по крайней мере, теперь он точно знает, что наш минивэн оборудован всем, чем полагается.

Домой я вернулся уже после обеда. Мэгги сидела на крыльце, зажав между коленями миску с фасолью. Волосы она зачесала наверх и подвязала косынкой. Рядом с моей женой сама Скарлетт О’Хара смотрелась бы жалкой замарашкой.

Увидев меня за рулем минивэна, Мэгги вскочила со ступенек.

– С твоим грузовиком что-нибудь случилось?

Я открыл дверцу и, не выключая двигатель, выбрался наружу.

– Нет, насколько я знаю.

Мэгги уперла руки в бока. На лбу ее появилась тонкая морщина, а губы непроизвольно сжались. Меньше чем за секунду ее настроение изменилось: только что она была спокойна, но сейчас в воздухе ощутимо запахло скандалом.

– Ты что, продал свой грузовик? – почти прокричала она.

Я попятился. Подобного поворота я не ожидал.

– Да, дорогая, – пробормотал я. – Ведь в Центре усыновления потребовали, чтобы у нас была нормальная машина, поэтому я…

Мэгги нехорошо сощурилась.

– Забудь о них! Я же знаю, как нравился тебе этот грузовик!

– Да, но…

– Никаких «но»! Нельзя позволять этим бюрократам вертеть нашей жизнью как им заблагорассудится! Они нас совсем не знают. Они даже не понимают, что́ мы могли бы дать ребенку!

Ветер подхватил концы ее косынки, и они затрепетали, щекоча ее щеки. Лицо Мэгги сделалось красным и блестело от пота.

Я пожал плечами.

– Мы всегда можем купить другой грузовик, если захотим. На этом «Форде» свет клином не сошелся, – сказал я, хотя и покривил душой. Впрочем, главного я достиг: Мэгги начала понемногу успокаиваться. Она заглянула в «Хонду», вскарабкалась на сиденье, потрогала холодную решетку кондиционера и улыбнулась, приподняв брови. Потом она увидела детское кресло на заднем сиденье и проговорила задумчиво:

– Только подумать!.. А ведь этот твой оранжевый… грузовик как раз начинал мне нравиться!

Почти час мы разъезжали по окрестностям. Мне хотелось, чтобы Мэгги привыкла к рулевому колесу без люфтов, к мягкой педали газа, к опоре для поясницы, к сиденью с подогревом, к звуку стереоколонок, боковым зеркалам со встроенными поворотниками и кожаной обивке салона. К тому времени, когда мы вернулись на ферму, Мэгги, я думаю, уже забыла о моем оранжевом грузовичке.

Вечером к нам заехал Эймос. Он заметил возле нашего дома белый минивэн и решил проверить, все ли у нас в порядке. Не вылезая из машины, он опустил стекло дверцы и сдвинул на лоб солнечные очки.

– У вас что, гости?..

Услышав эти слова, Мэгги громко расхохоталась, держась за живот и сгибаясь чуть не пополам.

Эймос удивленно посмотрел на меня.

– Что я такого сказал?

Я покачал головой.

– Нет, это не гости. – Я наподдал пучок травы носком сапога и добавил чуть тише: – Это, гм-м… новая машина Мэгги.

Эймос машинально оглядел двор.

– А где же твой оранжевый… – Тут до него, наконец, дошло, и он прыснул, зажимая рот ладонью.

– Ничего смешного, – сказал я сердито, но Эймос продолжал смеяться, даже когда, развернувшись, уже ехал по нашей подъездной дорожке в обратном направлении.

Уже со следующей недели я начал с нетерпением ждать письма из Центра усыновления. Я проверял почтовый ящик по нескольку раз на дню. Только потом мне пришло в голову, что ответ из Центра может оказаться совсем не таким, на какой я рассчитывал. Что ж, это мало что меняло. Я по-прежнему регулярно ходил к почтовому ящику, но старался сделать это пораньше, чтобы опередить Мэгги. Это было тем легче, что моя жена по-прежнему вставала не слишком рано, и утро было полностью в моем распоряжении.

Глава 6

Мне было не больше двенадцати, когда однажды, вернувшись из школы, я попытался объяснить Папе, почему один глаз у меня распух и закрылся и под ним наливается синяк. Нет, в тот раз не я начал первым, но это не означало, что я не был ни в чем виноват. И «фонарь» под глазом это доказывал. Сидя на парадном крыльце, я пытался рассказать, как все было, а Папа молча слушал и чистил ногти складным ножом. Когда я закончил, он наклонился ко мне, заглянул в глаза и проговорил:

– Не вся правда – все равно что неправда.

– Но я…

Он поднял палец, приказывая мне замолчать, а потом повел за дом в свою мастерскую, которая размещалась в амбаре. Там Папа снял со стены шестифутовый строительный уровень и взял его в руки так, чтобы мне был виден пузырек воздуха в стеклянной трубке. Держа уровень так, что пузырек оказался точно между рисками, он некоторое время смотрел на меня, потом слегка приподнял один конец уровня. Пузырек тут же убежал в конец трубки.

– Видишь?.. – Папа шевельнул бровью. – Либо одно, либо другое. Других вариантов нет.

После того как мы разделались с Центром усыновления, я много раз пытался рассказать Мэгги чуть больше о тех четырех с половиной месяцах, которые я провел в одиночестве. И каждый раз, когда я открывал рот, мой язык сам собой начинал заплетаться, так что ничего путного у меня не вышло. Вместо ясности я только напустил еще большего тумана. По-видимому, Мэгги это в конце концов надоело. И когда одним холодным январским днем, – примерно через год после того, как я привез ее домой, – я предпринял очередную попытку поведать ей кое-что из того, о чем она пока не знала, Мэгги решительно прижала к моим губам палец.

– Ш-ш-ш! – сказала она и, взяв меня за руку, отвела меня к крошечному бельевому чулану и открыла дверь. Внутри я увидел три пустых полки, нижняя из которых располагалась на стене как раз на высоте письменного стола, скрипучий деревянный стул, несколько пачек бумаги и кофейную кружку, из которой торчало несколько остро заточенных карандашей № 2.

Усадив меня на стул (он был таким узким, что я едва на нем поместился), Мэгги сказала:

– Просто опиши все, ладно?

Я тупо посмотрел на бумагу.

– Но я даже не знаю, с чего начать!

Она пожала плечами.

– Начни с нас.

И пока я чесал в затылке, Мэгги вышла из чулана и закрыла дверь.

Я долго сидел над пустой страницей, пытаясь найти слова, с которых можно было бы начать. Как описать все, что произошло со мной? Как вообще можно изложить подобную историю на бумаге? Я и в самом деле не представлял, как взяться за дело, ведь Мэгги была сильной женщиной только на первый взгляд… То есть… Нет, она была сильной и мужественной, и вместе с тем – хрупкой, как яичная скорлупа. Одно неосторожное слово или предложение, и… Главный вопрос, собственно, заключался в том, действительно ли я должен открыть ей правду? Рассказать обо всем, о чем я думал, что чувствовал? Должен ли я описать все события, которые произошли за эти четыре с половиной месяца? Рассказать о глубинах своего отчаяния? Об одиночестве? О неизвестности, которая терзала меня день за днем, час за часом? О том, как по ночам меня покидала надежда? Как глубоко в ад я имею право повести ее за собой? Могу ли я рассказать ей о временах, когда со всех сторон меня окружал один лишь беспросветный мрак?..

Мне представлялось, что сейчас Мэгги идет по узкой тропке над пропастью. И любого даже самого слабого толчка, легчайшего дуновения ветра достаточно, чтобы она утратила равновесие. Мэгги была подвержена частым сменам настроения, которые я не мог предвидеть, как ни старался, а это, на мой взгляд, свидетельствовало о том, что ее душевное состояние все еще было далеко от нормального. Правда, доктор Палмер предупреждал меня, что подобного следует ожидать и что я должен вести себя так, будто ничего необычного не происходит. И я старался, видит Бог – старался, но жизнь с Мэгги все больше напоминала мне аттракцион «Космические горки» в Диснейуорлде, когда снаряд с головокружительной скоростью мчится по рельсам в абсолютной темноте, и даже его водитель не знает, где будет поворот, а где – «мертвая петля». Мэгги была не в силах контролировать свои эмоции, а когда они вырывались на свободу – не могла их сдержать. Она могла расплакаться, просто уронив бейсболку, и рассмеяться, когда ничего смешного не происходило. А когда Мэгги начинала плакать, это затягивалось надолго.

Если бы я поведал ей всю правду о том, что́ я думал и чувствовал, пока она спала на больничной койке, это, несомненно, заставило бы ее почувствовать себя виноватой. И никакие слова, никакие объяснения не смогли бы этого изменить. Кроме того, я знал, что Мэгги постоянно думает о новой беременности или об усыновлении, и это тоже не способствовало стабилизации ее эмоционального состояния. Если я добавлю свою соломинку к той ноше, которую она на себя взвалила, это может кончиться неизвестно чем. Хотя почему неизвестно?.. Плохо может кончиться.

Вот почему я часами просиживал в своем «писательском кабинете», склонившись над чистым листом бумаги, и думал, взвешивал, рассуждал. И чем дольше я рассуждал, тем сильнее мне казалось, что будет гораздо лучше, если некоторые эпизоды четырехмесячного фильма под названием «Моя жизнь без Мэгги» окажутся в монтажной корзине. В конце концов я решился и, поплотнее закрыв дверь чулана, начал писать. «Не вся правда – все равно что неправда»; я помнил эти слова, но оправдывал себя своей любовью к Мэгги.

С тех пор как я окончил школу, мне почти не приходилось писать, и я почти забыл, как это делается. Как преподаватель я часто говорил своим студентам, что самое трудное в писательском труде – это начать. Поэтому, добавлял я, чтобы упростить себе задачу, возьмите лист бумаги, напишите на нем фразу «Вот как все было…». Это и будут те самые слова, которые необходимы для разгона. Потом их можно и вычеркнуть.

Теперь я сам последовал собственному совету. И как только волшебная фраза появилась на бумаге, мне тут же стали вспоминаться эпизоды и мысли, о которых я успел позабыть. Думаю, отчасти именно поэтому Мэгги и настояла на том, чтобы я записал всю историю. Да, ей очень хотелось узнать подробности четырех с половиной месяцев, которые мне пришлось прожить без нее, однако она изучила меня достаточно хорошо, чтобы не спешить. Она хотела быть уверена, что я ничего не забыл и выложил все, что камнем лежало у меня на душе. Исцеление подчас приносят самые простые вещи, и она это знала, как знала и многое другое, до чего сам я пока не додумался.

Взяв старт, я каждое утро работал над своей повестью в течение одного часа. Воспоминания всплывали в голове одно за другим, а перед моим мысленным взором проносились картины: больничная палата, тоскливые вечера и бесконечные дни. И еще – одиночество, которое казалось таким глубоким, что в нем можно было утонуть. И порой мне этого хотелось. Сидя в крошечном, тесном чулане, я широко распахивал двери своей памяти и вытаскивал оттуда вещи, которые прятал не только от Мэгги, но даже от себя самого. Стопка исписанных листов росла с непостижимой быстротой, и вскоре все удивительное, чудесное, прекрасное и ужасное, что довелось мне пережить за четыре с лишним месяца одиночества и тоски, лежало передо мной на моем импровизированном столе. Первый вариант был готов, и это была чистая правда, потому что зеркало не лжет.

Тем временем наступила весна. Закончился очередной учебный семестр, я выставил студентам оценки и вместе с ними отправился на каникулы. Свободного времени у меня стало больше, и я проводил в чулане часа по три в день. Довольно скоро мне стало ясно, что Мэгги начинает недоумевать по поводу того, что́ я там делаю. Когда же она увидела, что я устанавливаю на дверь чулана замо́к, то посмотрела на меня как на сумасшедшего. Подбоченившись и выставив вперед ногу, Мэгги сказала:

– Что это ты делаешь, Дилан Стайлз?

– Ставлю замок, – прикинулся я дурачком.

– Зачем?

– Чтобы ты не могла поддаться искушению.

– Какому искушению?

– Прочитать мою рукопись.

– Но ведь ты пишешь ее для меня!

– Разумеется, но… Знаю я тебя, Мегс. Одной мысли о том, что за этой дверью находится несколько сотен страниц, которые только и ждут, чтобы их прочитали, вполне достаточно, чтобы ты не устояла. Уверен, стоит мне только отвернуться, как ты наложишь на них свои шаловливые ручонки. – С этими словами я помахал у нее перед носом ключом на длинном шнурке, повесил его себе на шею и улыбнулся.

Мэгги надулась.

– Не могу поверить!.. – проговорила она, качая головой. – Ты действительно думаешь, что я способна украсть твою книгу до того, как она будет готова?

– Именно так я и думаю. – Я улыбнулся и нахлобучил на голову бейсболку «Джон Дир».

– Но, может быть, мне все-таки можно прочитать хотя бы одну главу? Я бы сказала, хорошо ли у тебя получается и чего не хватает…

– Нельзя. – Я натянул бейсболку на самый нос, пряча глаза.

Мэгги швырнула в меня диванную подушку.

– Я тебя больше не люблю, так и знай!

Я расхохотался и вышел на веранду. Я специально не стал придерживать дверь-экран, которая захлопнулась с отчетливым стуком. Вслед мне полетела еще одна подушка.

– Сегодня твое место на диване!

– Пусть, – отозвался я из-за двери. – Но свою рукопись я возьму с собой.

Когда вечером я вернулся домой, Мэгги пыталась вскрыть замок на двери чулана.

– Эй, привет!.. – окликнул я ее, помахивая висящим на шее ключом. – Что это ты делаешь?

Мэгги вздрогнула от неожиданности и выронила отвертку.

– Черт бы тебя побрал, Дилан Стайлз!

Помните сцену с пожаром из сериала про Уолтонов[9], когда Джону Бою приходится выбирать: спасать родных или свои записи? На меня произвело очень сильное впечатление то, как он стоял, беспомощно глядя на рвущиеся из окон мансарды языки огня и пытаясь принять правильное решение. Но, пожалуй, еще больше мне запомнилась та невероятная сила духа, которую Джон проявил впоследствии, когда писал свой роман фактически заново. Сюжетный ход, когда человек теряет в огне что-то очень дорогое, отложился где-то в моей душе, и мне очень не хотелось, чтобы пожар уничтожил то, над чем я работал в течение нескольких месяцев. Несколько раз я проверял спрятанный под полом сейф, пока не убедился, что ни огонь, ни вода из пожарных брандспойтов не смогут повредить рукопись.

И вот первый вариант был готов и надежно спрятан. Теперь я работал над второй редакцией рукописи. Она предназначалась специально для моей жены.

С тех пор как я вручил Мэгги фальшивую рукопись, прошло почти одиннадцать часов. Бо́льшую часть этого времени я не слезал с сиденья трактора. И пока Мэгги, закрывшись в доме, читала написанные мною страницы, я успел несколько раз пожалеть о своем поступке. В конце концов я выключил передачу, трактор еще немного прокатился вперед и встал. Я снял шляпу, вытер со лба пот и стал смотреть на собирающиеся над горизонтом грозовые облака, в которых сверкали яркие молнии.

На мгновение я подумал о том, что было бы, если бы я отдал оба варианта Папе. Я очень отчетливо представлял, как он входит в кухню, взвешивая на руках две бумажные стопки – ни дать ни взять Фемида со своими весами. Уверен, он бы сразу почувствовал разницу и, прищурив глаз, спросил бы меня, почему я не загнал пузырек между рисками.

Глава 7

Послеполуденное солнце безжалостно жгло мне спину – очередное напоминание о том, что даже в аду едва ли бывает жарче, чем в Южной Каролине между маем и сентябрем. Можно подумать, что все эти месяцы Бог держит над нашим штатом огромное увеличительное стекло, стараясь поджарить нас как следует.

Палящее солнце и зной странно действуют на человека, особенно если он несколько часов подряд не слезает с трактора. Например, такой человек может вдруг задуматься о самых неожиданных вещах. Так и я, медленно двигаясь вдоль рядов в облаке пыли и солярных выхлопов, размышлял о черных рабах, которые когда-то обрабатывали огромные поля вручную. Наверное, в наших краях нельзя быть фермером и не думать о том, что происходило на этой земле полтора века назад. И ладно бы только поля!.. Почти все ирригационные каналы для осушения плодородных низин тоже были выкопаны чернокожими мужчинами и их сыновьями.

Рабами.

Подобные вещи с трудом укладываются у меня в голове. Когда, на каком этапе своей истории человек вдруг решил, что он может владеть другим человеком как вещью? Одно дело война… Я понимаю, что победитель, одолевший своего врага на поле боя, может забрать его дом и другое имущество, но покупать и продавать людей?!. Разве для этого Бог создал человеческий род? Лично я не согласился бы стать рабовладельцем за весь чай Китая. Да я и не понимал, как я мог бы «владеть» тем же Эймосом… Я готов был умереть за него, но если бы кто-то попытался продать Эймоса мне или кому-нибудь другому, такого, с позволения сказать, «человека» я, скорее всего, пристрелил бы как бешеную собаку.

Помню, когда я был мальчишкой и учился то ли в первом, то ли во втором классе, я пришел из школы и по обыкновению сразу помчался в поле, где работал мой дед. Взобравшись на трактор, я уселся на сиденье рядом с ним и стал смотреть, что он делает. Дед сеял – прицепленная к трактору запыленная сеялка разбрасывала семена и тут же заделывала их в землю. Дед правил одной рукой, шляпа на затылке, в зубах – соломинка. Именно тогда он показал мне старые, оплывшие канавы, которые много лет назад выкопали рабы. Не заметить их было просто невозможно – некоторые из них были такими широкими, что по дну мог проехать «Бьюик».

Каждый раз, когда Папа заговаривал о рабстве, его нижняя губа непроизвольно выпячивалась как у человека, который испытывает к чему-то глубочайшее отвращение. В тот день я спросил, почему не нашлось человека, который выкупил бы у хозяев всех рабов и отпустил их на свободу. Папа остановил трактор, заглушил мотор, усадил меня перед собой на крыло и сдвинул назад козырек моей бейсболки.

«Много лет назад, – сказал он, – такой человек нашелся. Он отдал все, что у Него было, выкупил всех рабов и дал им свободу».

Его слова показались мне странными.

«Как же тогда получилось, – спросил я, – что рабы появились снова?»

Папа ненадолго отвернулся, сплюнул сквозь зубы и переложил соломинку из одного угла рта в другой. Взгляд его был устремлен куда-то очень далеко – за край поля, за луг и даже за лес, темневший на горизонте.

«Я много об этом думал, – ответил Папа и улыбнулся. – И если я попаду в рай, это будет первый вопрос, который я собираюсь Ему задать».

С тех пор каждый раз, когда я вспоминаю о рабах, о Холокосте, о бойне в школе «Колумбайн»[10], о привязанной к дереву Аманде или о моем сыне, который покоится под каменной плитой, я чувствую, что Дьявол по-прежнему живет на Земле. Но это еще не все. Когда я слышу голос Мэгги, когда чувствую ее прикосновение или ощущаю на своей коже ее дыхание, я точно знаю, что Бог тоже находится совсем близко.

Рана у меня на руке давно зажила, но остался шрам, похожий на застрявший под кожей кусочек пластыря. Иногда по ночам я просыпался от того, что спящая рядом со мной Мэгги бессознательно ощупывала его кончиками пальцев.

Многие люди спрашивали у Мэгги, слышала ли она их голоса, когда лежала в коме. Я не спрашивал – в этом не было необходимости. Я точно знал, что меня она слышала. У любви есть свои особые способы и средства передачи информации. На них нельзя сослаться в суде, их нельзя воспроизвести в лаборатории, да и в медицинской карте вы не увидите никаких ссылок на что-либо подобное. Это – таинственный язык сердца, и хотя он до сих пор не расшифрован, поскольку состоит вовсе не из слов, которые можно услышать или записать с помощью известных нам букв или значков, им умеют пользоваться все, абсолютно все живые существа. Буквы этого языка начертаны в наших душах перстом самого́ Бога, поэтому люди начинают говорить на нем еще до того, как появиться на свет.

Слабый ветерок пронесся вверх по течению реки, гоня перед собой стайки каролинских уток. Он принес с собой и несколько долгожданных облаков, превративших палящий послеобеденный зной в приятное предвечернее тепло. Закружившись вокруг меня, ветер остудил мою взмокшую шею, которая под лучами солнца снова покраснела и к тому же нестерпимо чесалась там, где в складках обожженной кожи залегла смешанная с потом пыль. Облаков становилось все больше, они сгущались над моей головой, защищая от концентрированных, словно и впрямь прошедших сквозь увеличительное стекло солнечных лучей, и даже уронили на землю несколько крупных капель воды. Большие, как желуди, они с мягким стуком падали в пыль, шипели на нагретом глушителе, стекали по спине и забирались в пазухи широких кукурузных листьев, покачивавшихся на уровне моей головы. Я знал, что эти первые крупные капли часто служат сигналом, предупреждающим о том, что Бог собирается залить раскаленный земной ад ледяной водой. Как я думал – так и случилось. Не прошло и двадцати минут, как хлынул дождь, который был таким сильным, что видимость сократилась футов до двадцати.

Сняв бейсболку, я поднял к небу лицо и замер, дожидаясь, пока дождевая вода омоет мое тело. Ловя широко раскрытым ртом прохладные, сладкие на вкус струйки, я снова думал о Мэгги. Я не видел ее с самого утра. В другой день она давно бы отыскала меня, но не сегодня. Рукопись, которую я оставил на ночном столике возле нашей кровати, должна была задержать ее как минимум до сумерек, а то и дольше.

За шорохом дождя по кукурузным листьям было трудно что-либо разобрать, но я все-таки услышал донесшийся со стороны дома звук закрывшейся двери-экрана и даже уловил глухой стук босых ног по деревянному настилу веранды. Потом послышался крик – Мэгги звала меня. Я встал на тракторе во весь рост и, глянув поверх кукурузных верхушек в сторону дома, увидел Мэгги, которая стояла на задней веранде в белой футболке и трусиках, заслоняя лицо от дождя чем-то весьма похожим на стопку бумажных листов. Заметив меня, она соскочила с крыльца и стала проламываться ко мне сквозь аккуратные ряды кукурузы.

Когда она наконец появилась на открытом месте, ее майка промокла насквозь, а волосы липли к лицу. Длинные голые ноги и голые предплечья, исхлестанные кукурузными листьями, слегка порозовели. Лицо у Мэгги было припухшее, глаза покраснели. Судя по всему, она не выходила из дома – и из постели – на протяжении всей первой половины дня. В правой руке она сжимала несколько мокрых листов бумаги, оставшихся от моей рукописи. Остальные, словно дорожка из хлебных крошек, отмечали ее путь от крыльца до того места, где я остановился.

Все еще держа бейсболку в руке, я слез с трактора и шагнул к ней. Этот сумасшедший бег под дождем означал, что моя повесть затронула какие-то струны в ее душе. Я не знал только, какие именно и как сильно подействовали на нее тщательно подобранные мною факты. Испытывала ли она радость или гнев? Я знаю, что и то и другое питается из одного и того же источника, но сейчас – если судить по выражению ее лица – Мэгги была в ярости. Я, однако, совсем не думал о том, что́ ее так разозлило. В эти секунды меня занимал куда более важный вопрос: смогла бы она распознать подделку, даже не зная о существовании полной рукописи?

Мэгги остановилась возле заднего колеса трактора. Дождевая вода стекала с кончиков ее волос, капала с ушей, с кончиков пальцев, струилась по голым, покрывшимся гусиной кожей бедрам. Босые ноги Мэгги были испачканы в земле и в песке.

Пока я смотрел на нее, облака на небе чуть разошлись, между ними проглянуло солнце, и – Бог свидетель (и, вероятно, причина): каждая капелька на ее теле засверкала точно ограненный алмаз.

Господи, как же я ее люблю!..

Мэгги тоже шагнула ко мне навстречу, прижалась к груди и положила голову на плечо. Выронив последние бумажные листки, она обхватила меня обеими руками, сжала, точно в тисках, и замерла в таком положении, стараясь сдержать сотрясавшие ее тело рыдания. Так мы стояли довольно долго. Так долго, что я почти решился признаться в обмане, но потом мне пришло в голову, что, будь у меня такая возможность, я бы снова сделал то же самое. И я промолчал.

Наконец Мэгги вытерла глаза, отбросила с лица мокрые волосы и попыталась улыбнуться. У нее это получилось не сразу. Некоторое время она отчаянно гримасничала, пытаясь найти какие-то слова, но потом сдалась и просто поцеловала меня, кивнула и слабо улыбнулась. Мне этого было достаточно.

С тех пор как Мэгги вернулась домой, часть ее души – та, где жила ее любовь, – была словно завязана крепким узлом. И все эти месяцы мы жили, пытаясь докричаться друг до друга. Порой нам приходилось отступать, чтобы начать все сначала, но… это было совершенно не важно: когда пытаешься распутать веревку якоря, который удерживает тебя на этом свете, торопиться не следует. Но пока мы стояли посреди кукурузного поля, окропленные дождем и слезами, охваченные неуверенностью и нежностью, по ее глазам я понял, что этот узел начинает подаваться и что еще немного – и он окончательно ослабнет. Мне очень хотелось верить, что развязать этот узел помогла история, которую я написал, но это было, конечно, не главное. Главным было чудо по имени Мэгги.

Вечером мы долго сидели в теплой ванне и беззаботно смеялись, когда пузырьки воздуха щекотали наши тела. От воды наши пальцы побелели и сморщились, как сливы, но вылезать мы не спешили. Моя рукопись снова была с нами; мы кое-как собрали размокшие листы, которые Мэгги обронила, пока бежала сквозь дождь, и теперь я зачитывал ей вслух ее любимые места. В конце концов Мэгги покачала головой и прижалась ко мне. После этого мы сидели молча, пока вода в ванне не остыла.

Потом Мэгги выбралась из ванны, растерлась полотенцем и, взяв меня за руку, отвела в гостиную. Там она закинула руки мне на шею и закрыла глаза. Я не знаю, как долго мы танцевали под неслышную музыку, ступая босыми ногами по теплым и гладким магнолиевым доскам. Казалось, мы оба утратили ощущение времени, а может быть, оно вовсе остановилось… Ночь длилась и длилась, и когда, обливаясь сладким южным по́том, Мэгги прижалась ко мне грудью и лбом и проговорила очень тихо: «Спасибо, что дождался меня!», – я обнял ее за талию и попытался улыбнуться.

– Я бы сделал это снова, – сказал я.

За окнами темнели могучие дубы со скрюченными, узловатыми ветками. С их ветвей свисали бороды испанского мха, в щелях коры кишели красные жучки и росла «бессмертная трава». Дубы стояли словно безмолвные часовые, охраняя нас от мира, который лежал сразу за границами моего кукурузного поля. Раскинувшееся до самого горизонта лоскутное одеяло Южной Каролины, которое вошло в нашу плоть вместе со всеми своими арбузами и соевыми бобами, кукурузой и зарослями кудзу[11], вместе с табаком и хлопком, с проволочными изгородями и тюками прессованного сена, старыми тракторами и выкопанными вручную дренажными канавами, вместе с потом, кровью, слезами, могилами и вытертыми магнолиевыми полами, как будто баюкало нас своим ласковым теплом. И Бог, который когда-то окунул нас в переливчатый конец своей радуги, сейчас заливал нас звездным светом и мягким сиянием Млечного Пути.

Насколько я успел заметить, эмоции Мэгги в значительной степени подчинялись ритму ее биологических часов.

Как-то в начале июня – через полтора месяца после того, как Мэгги прочла мою рукопись – я подъехал к дому на тракторе. Выключив двигатель, я направился в дом, и хотя я чувствовал, что по́том и соляркой от меня воняет намного сильнее, чем допустимо, аппетитный запах тушеного мяса с подливой и свежеиспеченных булочек манил меня к себе.

Мэгги, одетая в бирюзовый сарафан, удерживаемый одной-единственной лямкой вокруг шеи, встретила меня в дверях. Не говоря ни слова, она провела меня в кухню, где стоял застеленный белоснежной скатертью стол. На скатерти стояли свечи и поблескивало бабушкино столовое серебро, а в самом центре лежала перевязанная ленточкой коробочка размером с футляр от авторучки.

Я снова принюхался к исходившим от моей выгоревшей рубахи запахам и сказал:

– Мне кажется, в таком виде меня нельзя пускать за стол.

В ответ Мэгги прикрыла один глаз и показала мне на стул.

– Если ты не откроешь эту коробочку в ближайшие тридцать секунд, я просто лопну.

Она сама придвинула мне стул, уселась рядом и поставила коробочку передо мной. Только сейчас я услышал, что в гостиной играет пластинка – Фрэнк Синатра и Селин Дион пели «Весь мир в моих руках».

Я сразу заметил, что Мэгги с трудом может усидеть на месте. Она то заправляла волосы за уши, то закидывала ногу на ногу, то скрещивала руки на груди. Заставлять ее ждать мне не хотелось, поэтому я поскорее развязал ленточку и открыл крышку. Внутри, на шелковой подкладке (кажется, это и в самом деле была коробка из-под кроссовской вечной ручки) лежали четыре белые бумажные полоски, которые, словно стрелы, указывали на меня. На каждой отчетливо виднелись по четыре розовых линии и стояла дата. Одна полоска соответствовала одной из последних четырех недель.

Ума не приложу, как Мэгги удалось так долго хранить свой секрет!

Я взял бумажные полоски в руку и поднес к глазам. Что означают эти розовые линии, доходило до меня довольно долго, но в какой-то момент у меня в мозгу словно сверкнула молния. Я посмотрел на Мэгги, на ее живот, в котором уже как минимум шесть недель рос наш ребенок, и рухнул перед ней на колени. Прижавшись ухом к ее животу, я изо всех сил напрягал слух, гадая, кто там – мальчик или девочка.

Я никогда не был трусом. Это, однако, не означает, что я не ведал страха. Господь свидетель, бывали в моей жизни минуты, когда я трясся как заяц. Я отнюдь не супермен, и все же я никогда не позволял страху руководить своими мыслями и поступками. На протяжении нескольких месяцев, прошедших с тех пор, как Мэгги очнулась, я боролся, – нет, лучше сказать, сражался – с бесчисленными «Что, если?», пугавшими меня до дрожи. Не знаю, чем бы все кончилось, но мне помогла Мэгги, которая каждое утро просыпалась живая и здоровая. Со временем я привык к этому, и звучавший у меня в голове вкрадчивый шепот понемногу стих.

Но сейчас, когда, прижимаясь щекой к ее теплому животу, я пытался прислушаться к тому, чего пока нельзя было услышать, когда я вновь ощутил на губах вкус надежды и испытал приступ благоговения перед непредставимостью свершившегося чуда, этот голос зазвучал вновь. И я не только слышал его вполне отчетливо, но даже как будто чувствовал запах, словно исходящий из пасти невидимого существа, примостившегося на моем плече. Так пахнет из мусорного ведра, так пахнет в хлеву у Пинки, так пахнет залитый кровью пол в родильной палате. И я уверен – от этого запаха вывернуло бы наизнанку и навозную муху.

Я уже упоминал, что мой старый приятель Надежда вернулся только после того, как я загнал его в угол амбара и настоятельно попросил задержаться у нас подольше. В отличие от него, Что-Если явился непрошеным. Он просочился сквозь щели пола и швырнул свою грязную котомку на диван, расположившись в комнатах как у себя дома. В отличие от Надежды, который был аккуратным чистюлей, Что-Если показал себя настоящим неряхой. Он не только никогда не убирал за собой, но, напротив, так и норовил раскидать свое тряпье по углам и укромным местечкам. Надежда никогда не повышал голос, Что-Если всегда говорил уверенно и громко. Они были полными противоположностями, эти невидимые двое, и уже очень скоро воздух в нашем доме начал потрескивать и искриться от напряжения, которое, кажется, почувствовал даже Блу.

Поздно вечером, когда мы лежали в постели и Мэгги задумчиво накручивала на палец редкие волосы у меня на груди, я снова задумался о гигантском лоскутном одеяле, которое, как мне представлялось, обернулось вокруг нас, защищая от всего и вся. Нет, оно никуда не исчезло, это одеяло, но если совсем недавно оно было чистым и прочным, то теперь оно заметно обмахрилось по краям. Еще несколько недель, подумал я, обреченно закрывая глаза, и оно поползет по всем швам.

Глава 8

Утро застало меня в кухне. Я сидел за столом с чашкой растворимого кофе и читал газету, прилагая огромные усилия, чтобы сохранять нормальное выражение лица. Мэгги все еще дрыхла без задних ног (как и Блу) и, если судить по опыту последних двух с небольшим месяцев, собиралась проспать и первый, и второй завтрак. Не поймите меня неправильно – я был вовсе не против. Я отлично понимал, что во сне Мэгги запасает силы и энергию, которые могут ей пригодиться, поэтому я был только рад, что она стала спать по десять часов в сутки. И все же мне не хватало привычной рутины: было время, когда мы вставали одновременно и ели овсянку и тосты с яйцом из одной тарелки, а теперь я оказался лишен этого удовольствия.

Впрочем, это было пустяком по сравнению с главным. Я отлично знал, что Мэгги способна почувствовать любую фальшь – особенно во мне – буквально за милю. Именно по этой причине я обычно старался убраться из дома до того, как она проснется. Если бы сейчас Мэгги вдруг вошла в кухню, ей хватило бы одного взгляда на мое перекошенное лицо, чтобы сказать: «Тебя что-то смущает? Не хочешь об этом поговорить?..»

И сколько бы я ни сидел за кухонным столом, сколько бы ни просматривал деловые и политические страницы чарльстонской газеты, ответить на ее вопрос мне было нечего. Моя голова и сама распухла от вопросов, на которые я не знал ответов. Единственное, что было мне известно точно, так это то, что самый дорогой в моей жизни человек, который полагается на меня во всем и который к тому же больше всего на свете хотел бы стать матерью моих детей, ведет жестокую борьбу с заполняющими душу сомнениями и страхами и, следовательно, нуждается во мне больше, чем когда-либо.

В каком-то смысле мы оба вернулись на несколько месяцев назад – в ту точку, где мы когда-то остановились. Я не мог защитить Мэгги, как не мог и взмахнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы наша жизнь снова стала беззаботной и прекрасной. Я не мог даже совладать с собственными страхами, которые оживали в моем сердце. Проклятый Что-Если продолжал бубнить мне в ухо: что, если у Мэгги снова откроется кровотечение? Что, если она снова впадет в кому, из которой не выберется? Я смотрел на заголовки в газетах, но видел только одну фразу, которая была написана на сетчатке моих глаз огромными красными буквами: ЧТО, ЕСЛИ МЭГГИ УМРЕТ? Насколько я знал, существовал только один способ убедиться, что мои страхи напрасны. Способ этот заключался в том, чтобы идти до конца. Никаких обходных дорог не существовало. И, нравилось нам это или нет, мы должны были пережить все, что ждало нас впереди.

Или не пережить.

Мои руки покрылись гусиной кожей, сердце стучало в груди неровно, лихорадочно. Я был уверен, что у меня поднялось давление, но что делать, я не представлял. Пожалуй, только одно было мне очевидно – мне нужно побыть одному и обо всем спокойно поразмыслить.

Зазвонил телефон, и я подумал, что это как нельзя кстати.

– Доброе утро, Дилан. Как дела?.. – Я узнал голос Кэглстока. – Я звоню насчет Брайса…

Обычно подобный звонок означал какую-то финансовую операцию, но голос у Кэглстока был встревоженный, и я догадался, что речь пойдет не о деньгах.

– Мы никак не можем с ним связаться, – продолжал Кэглсток. – Вот уже месяц от него нет никаких известий. Мы посылали к нему курьера с документами, которые Брайсу необходимо подписать, но курьер не застал его дома. Не мог бы ты проверить, все ли у него в порядке?

– С удовольствием, – ответил я совершенно искренне. – Не волнуйся. Я позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Я поджарил еще несколько кусков хлеба, залил взбитыми яйцами, посыпал все это тертым сыром, накрыл тарелку фольгой и поставил в духовку. Оставив на столе записку для Мэгги, я схватил ключи, УКВ-сканер и вышел из дома.

Мой сканер представлял собой небольшой цифровой радиоприемник со множеством кнопок и выдвижной антенной. Такие приемники мистер Картер, отец Эймоса и начальник Добровольной пожарной дружины Диггера, выдал всем пожарным-добровольцам. Благодаря этому прибору я был в курсе почти всех событий, происходивших между Чарльстоном до Уолтерборо.

ДПДД № 1 была детищем мистера Картера. Он создал ее буквально на пустом месте. Мистер Картер обращался даже к властям штата с просьбой выделить средства на строительство пожарной станции, пожарные автомобили и специальное оборудование. Как ни странно, деньги он получил, и вскоре в Диггере появилась собственная пожарная служба. В добровольцах тоже недостатка не было, и как только пожарная дружина была окончательно сформирована, мы начали обслуживать местные вызовы, хотя, по правде сказать, в большинстве случаев мы просто помогали пожарным-профессионалам.

Сам я еще ни разу не сидел за рулем пожарной машины и не спас ни одного человека, зато у меня дома имелся полный комплект обмундирования, включая специальный шлем, сапоги, топор и дыхательный аппарат с баллоном. Дважды мне довелось применить гидравлические ножницы – так называемые «челюсти жизни» (правда, только на учениях), а еще мне доверили нажимать кнопку сирены, когда наш ярко-красный автомобиль на всех парах мчится по вызову, чтобы потушить чей-то загоревшийся сарай. Должен признаться, что сигналить нравится мне едва ли не больше всего. Правда, Эймос утверждает, что я – худший сигнальщик из всех, кого он когда-либо видел, однако даже он не может отрицать, что при звуках моего сигнала пешеходы и автомобили спешат убраться с нашего пути как можно скорее. Каждый раз, когда по команде «Общий сбор» я натягиваю сапоги и костюм и бегу к дверям, чтобы присоединиться к команде, Мэгги просто валится с ног от смеха.

Каждую неделю мистер Картер проводил с нами занятие, на котором нам рассказывали о новейших способах борьбы с огнем. Кроме того, эти занятия служили прекрасным предлогом, чтобы поводить машину или попрактиковаться в обращении с пожарным оборудованием. Нередко на занятиях мы узнавали такие вещи, о которых никогда прежде не задумывались, и все благодаря мистеру Картеру, который разъезжал по всему штату, проходил переподготовку и получал сертификат за сертификатом, а потом делился с нами полученной информацией.

Сейчас я сунул сканер в карман и негромко свистнул Блу, который, впрочем не отозвался. Обойдя дом снаружи, я заглянул в окно нашей спальни и увидел, что он лежит на одеяле в ногах у Мэгги. Приподняв голову, Блу посмотрел на меня, но когда я махнул ему рукой – снова зарылся в одеяло и прикрыл нос лапой.

В амбаре завозилась и зафыркала Пи́нки. Она почуяла меня и принялась брыкаться и долбить ногами в перегородку, сердясь, что я не появился раньше. Войдя в амбар, я засыпал ей в кормушку ведро кукурузы и хотел почесать за ухом, но Пинки развернулась ко мне задом и покосилась мне на ботинки.

– Вон ты какая! – Я швырнул ей в спину пригоршню кукурузы и пожал плечами. – Я-то думал, что у нас перемирие, а оказывается…

Пинки хрюкнула, зарылась носом в подстилку и, сделав резкое движение головой, подкинула высоко в воздух изрядное количество опилок и фекалий, которые посыпались мне на голову.

– Спасибо, – сказал я, отскакивая. – Я тебя тоже очень люблю.

Повесив ведро на гвоздь, я вышел из стойла и плотно прикрыл за собой дверь.

Когда, уже сидя за рулем нашего минивэна, я разворачивался передом к подъездной дорожке, мое внимание привлек блик солнца на металлической сетке двери-экрана. Повернув голову в ту сторону, я увидел, что на веранде показалась Мэгги. Она куталась в мою пижамную куртку; волосы у нее были всклокочены, глаза смотрели сонно. Спустившись с крыльца, она подошла к водительской дверце и встала на подножку.

– Все в порядке?

Я кивнул.

– Точно?..

– Угу, – снова солгал я.

Мэгги прищурилась и сложила руки на груди.

– В последнее время ты что-то притих…

Я пожал плечами, пытаясь найти верные слова.

Мэгги положила руку мне на плечо, потом взъерошила волосы на затылке.

– Эй… я же вижу… Меня не обманешь. – (Я вздрогнул.) – Мы сделали это вместе, как и в прошлый раз, но теперь все будет по-другому. – Она взяла меня за руку и приложила ладонь к своему животу. – Я буду мамой, а ты – папой, и все будет именно так, как мы всегда мечтали.

«Я – дерьмо. Ну как такая удивительная женщина может любить такое дерьмо, как я?..» – подумал я, а вслух сказал:

– Кофе, наверное, уже простыл.

Мэгги потянула меня за рукав, заставив наклониться ближе.

– Ты меня совсем не слушаешь, Дилан Стайлз! – Ее губы были влажными и теплыми. – Я говорю не о кофе! Я говорю о нас – о тебе, о себе и о маленьком…

– Мегс… – Я снял бейсболку и сделал жалкую попытку хотя бы приблизиться к правде. – Один раз я тебя уже едва не потерял, и мне не хотелось бы…

Она самодовольно улыбнулась.

– Тогда нам нужно было подумать об этом там… – Она показала на окно нашей спальни.

– Я знаю, но…

Мэгги прижала палец к моим губам.

– Тс-с!.. – Она покачала головой, и в ее глазах заблестела влага. Похоже, злобный шепоток Что-Если звучал и у нее в ушах. А я-то беспокоился о себе!.. Похоже, я и в самом деле – дерьмо. Даже хуже дерьма.

По щекам Мэгги потекли слезы, и я выбрался из кабины. Крепко обняв жену, я прижал ее к себе.

– Даже не представляю, как нам удалось…

– Только благодаря тебе, – прошептала она. – Потому что ты меня любишь и… потому что ты был рядом, когда я проснулась.

– Даю слово: когда бы ты ни просыпалась, я всегда буду рядом!

– Сегодня тебя не было.

Я рассмеялся.

– Мне просто нравится просыпаться перед завтраком, а не перед обедом.

Она несильно стукнула меня кулачком в грудь.

– Это не смешно! Просто сейчас мне нужно отдыхать больше, чем раньше.

Мы немного постояли, обнявшись, потом я сказал:

– Кэглсток звонил. Он говорит – они уже месяц не могут связаться с Брайсом.

Мэгги вытерла слезы и озабоченно нахмурилась.

– Как думаешь, с ним все в порядке?

– Думаю, что да, но неплохо было бы знать наверняка. Я как раз собирался к нему съездить. Кстати, я оставил тебе завтрак в духовке.

– Когда тебя нет рядом, мне кусок в горло не лезет, – призналась она.

– Мне тоже, – сказал я и, поцеловав Мэгги, полез обратно в кабину.

Глава 9

Проехав ярдов тридцать по нашей подъездной дорожке, я притормозил у почтового ящика и некоторое время сидел за рулем, задумчиво перебирая счета. Впереди – на противоположной стороне шоссе – стоял дом Эймоса и Аманды: я хорошо видел обширный передний двор с раскиданными как попало детскими игрушками. Насколько я знал, Эймос и Аманда регулярно приводили его в порядок, и все равно он выглядел так, словно над ним каждый день проносился ураган. Красный автомобильчик, трехколесный велосипед, валяющийся на боку домик для игр, песочница почти без песка, овальный футбольный мяч, круглый резиновый мяч для кикбола и другие игрушки только подчеркивали то, что я и так знал: счастливые родители Аманды души не чают в своем внуке. Несколько раз я намекал Эймосу, что они, пожалуй, хватили через край, но он в ответ только тряс головой и говорил:

«Это все тесть с тещей. Что с ними сделаешь?»

«Значит, – парировал я, – ты разбросал игрушки по двору, чтобы твои тесть с тещей видели, как ты им благодарен?»

Не только мы с Мэгги строили новую жизнь; примерно тем же самым занимался и Эймос. С полгода назад его произвели в сержанты и назначили командиром полицейской группы специального назначения, которая рыскала по всей Южной Каролине, занимаясь главным образом наркотиками. Вместе с сержантскими нашивками Эймос получил также новый автомобиль, новую форму, новый пистолет – и новое рабочее расписание. Но этого ему было мало. Чтобы изменить свою жизнь еще больше, он женился на Аманде Ловетт. Их свадьба состоялась двадцать пятого июня – в день, когда Маленькому Дилану исполнилось шесть месяцев. Пастор Джон, раздувшись от гордости, совершил обряд венчания при большом скоплении народа – в церкви яблоку было негде упасть, и это при том, что места были только стоячие. На венчании я был шафером – держал тарелочку с кольцами, а сам потихоньку разглядывал толпу прихожан и прихожанок, напоминавшую не то цветник, не то выставку шляп самых разных фасонов и расцветок. По просьбе Аманды праздничный прием был организован в роще на берегу реки. Женщины из церковного прихода, зная, что им больше не придется готовить для Эймоса, превзошли самих себя. На столах было буквально все, начиная с зелени и жареных цыплят и заканчивая картофельным пюре и пирогами со сладким бататом. Ничего более вкусного я не пробовал никогда в жизни.

Мы ели и ели, не в силах остановиться. Когда наши животы раздулись до предела, мы немного потанцевали (хотя Эймос никогда особенно не любил, да и не умел танцевать), после чего он и Аманда поехали прямиком на Отмели[12] – как сказал Эймос, «чтобы поработать над своим загаром», – оставив Маленького Дилана на попечении деда и бабки. Когда несколько дней спустя они вернулись, Аманда переехала к Эймосу, и в течение недели с его холостяцким гнездом было покончено. Дом Эймоса преобразился настолько, что теперь чужаком в нем выглядел именно он, а не его жена.

В один из дней я помогал Эймосу вывозить мусор. Среди ветхого барахла, который Аманда велела выбросить на свалку, нам попался портрет Теда Уильямса. Эймос собственноручно извлек его из груды ломаных стульев и поднял над головой.

«Не представляю, как можно выбрасывать портрет величайшего бейсболиста всех времен? – проговорил он и, пожав плечами, бросил портрет обратно. – Просто в голове не укладывается!»

В свое время мне не раз приходилось вести подобные споры с Мэгги, поэтому я обнял его за плечи и улыбнулся:

«В том-то и дело, дружище! В том-то и дело!..»

«В чем?» – удивился Эймос.

«В том, что это твой любимый игрок, а не ее».

Он кивнул.

«Кажется, я начинаю понимать».

«И не забывай, – добавил я, показывая на его парадное крыльцо, – что теперь это ее дом, и ты должен радоваться, что она позволяет тебе в нем жить».

Примерно полгода спустя Эймос постучался в нашу кухонную дверь условным стуком – один удар, пауза, потом еще два удара подряд. Лампочка на нашем заднем крыльце перегорела два дня назад, но когда я открыл и когда мои глаза немного привыкли к темноте, я сразу увидел, что лицо у Эймоса взволнованное и что он тяжело дышит, словно только что бежал бегом. В прохладном ночном воздухе его дыхание превращалось в пар, который тут же уносил прочь легкий ветерок.

Тут Мэгги включила свет на кухне, и я увидел сверкающие белки́ выпученных глаз и оскаленные зубы приятеля.

«Дилан! – воскликнул он. – Дилан!.. – Эймос был так взволнован, что не мог говорить. – Дилан!..» – выкрикнул он в третий раз.

«Это мы уже слышали, – сказал я. – Что случилось-то?»

Эймос несколько раз подпрыгнул, словно собираясь пуститься в пляс.

«У Маленького Дилана будет младший брат или сестричка».

Это было как раз в том месяце, когда моя голова была занята нашими проблемами с усыновлением, поэтому соображал я не слишком быстро. Почесав в затылке, я ляпнул первое, что пришло мне на ум:

«Вы собираетесь усыновить ребенка?»

Эймос отрицательно покачал головой и снова подпрыгнул несколько раз подряд. Теперь это напоминало тренировку боксера со скакалкой.

«Да нет же, дубина! – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Аманда беременна!»

Только тут я заметил Аманду, которая стояла за спиной Эймоса с Маленьким Диланом на руках и широко улыбалась. Наверное, я бы еще долго хлопал глазами, если бы в разговор не вмешалась Мэгги. Оттолкнув меня в сторону, она ринулась вперед, звонко чмокнула Эймоса в щеку и, схватив Аманду за руку, втащила в кухню, где они еще долго сидели за столом, разговаривая о чем-то своем. Мы с Эймосом устроились на качелях на веранде. Маленький Дилан крепко спал у меня на коленях, а мы потягивали холодную колу и шутили над тем, как изменились наши жизни.

Было около полуночи, когда Эймос ласково провел кончиками пальцев по коричневой щечке Дилана Младшего.

«Он скоро станет старшим братом».

Погрузившись в мечты о том, что могло бы быть, я просидел за рулем «Хонды» добрых полчаса. Начало дня, таким образом, было не самым удачным, но я никак не мог очнуться от грез и заняться делами. В себя я пришел, только когда увидел черный пикап Эймоса, который свернул с шоссе на свою подъездную дорожку. Этот казенный «Шевроле-2500» был одним из тех якобы «неприметных» полицейских автомобилей с темными тонированными стеклами, фарой-искателем и кучей антенн на крыше, при одном взгляде на которые всякому становилось ясно, что за рулем сидит коп. Пикап остановился возле дома, Эймос выскочил наружу и, махнув мне рукой в знак приветствия, двинулся через лужайку к крыльцу. Дверь в доме отворилась, и на веранде появились Аманда и Маленький Дилан, который целеустремленно полз навстречу отцу.

В ответ я помигал Эймосу фарами, потом тронул машину с места и, выехав на шоссе, постарался как можно скорее забыть о том, что сижу за рулем минивэна, удостоившегося не меньше пяти звезд по результатам краш-тестов. Поглядывая в зеркало заднего вида, я видел, как Гроза Каролинских Преступников, бывший «Мистер Пропер», а ныне – «Мистер-Суперагент», опустился на колени, поднял сына на руки – и тут же превратился в Суперпапочку. В жизни я видел немало красивых картин, но эта была одной из самых лучших.

У ворот, перегородивших дорогу к заброшенному кинотеатру для автомобилистов, я остановился, вышел из кабины и подергал цепь, замыкавшую сваренные из труб створки. Насколько я мог судить, цепь и замок были сравнительно новыми – и довольно массивными. Такая цепь подошла бы для золотохранилища Форт-Нокс. Пожав плечами, я отошел от ворот в сторону, приподнял проволочную сетку забора и пролез под ней. Вернувшись на дорогу, я зашагал по направлению к трейлеру Брайса.

Насколько я знал, мой приятель никогда не задумывался о таких вещах, как содержание и ремонт. Таких слов в его словаре попросту не было, поэтому состояние старого кинотеатра год от года только ухудшалось. Кучи мусора на смотровых площадках становились все выше, краска на покренившихся столбах с громкоговорителями шелушилась и облезала, а мусорный контейнер-переросток, который Брайс гордо именовал трейлером, с каждым моим приездом становился все менее пригоден для жилья. Ничего удивительного, что Брайс так и не женился. А если бы сюда попал представитель Санитарной инспекции или Службы помощи бездомным, он бы проклял это место и приложил все усилия, чтобы как можно скорее стереть его с лица земли.

Сказать, что Брайс был барахольщиком, было бы преуменьшением. Ненужные вещи, отходы, просто обломки он сваливал на территории кинотеатра в виде огромных куч, которые поднимались на высоту выше человеческого роста. Перекрученная арматура, мотки ржавой проволоки, гнутое кровельное железо, запчасти древних автомобилей, гнилые доски, обломки фанеры – чего там только не было! В результате старый кинотеатр напоминал не то тотальную гаражную распродажу, не то филиал городской свалки. Что касается меня, то мне лишь в редких случаях удавалось догадаться, что здесь действительно мусор, а что – не совсем. Что касалось самого Брайса, то он никогда не ломал голову над подобными вопросами.

Когда я перевалил через гребень холма и миновал густую поросль молодых деревьев, которая когда-то была просмотровой площадкой номер один, я остановился как вкопанный, не в силах поверить своим глазам.

Все мусорные кучи, придававшие расстилавшемуся чуть ниже пейзажу неповторимое своеобразие, куда-то исчезли. Нигде, насколько хватал глаз, не было ни намека на груды обломков, если не считать еще дымившегося кострища у подножия холма в полутора сотнях ярдов от меня. Все остальное пространство выглядело просто безупречно – земля выровнена, обломки асфальта и бетона тщательнейшим образом собраны и вывезены, трава скошена. И не просто скошена – судя по всему, ее сгребли и тоже увезли в неизвестном направлении, так что из земли не торчало ни былинки, одна жесткая сухая стерня.

Только потом я заметил: все, что могло быть покрашено (включая уцелевшие киноэкраны), было покрашено и теперь сверкало блестящей белой эмалью. Кроме того, экранов на площадке снова было три. Кто, как и когда восстановил два из них (один из них был повален ветром, второй сгорел), я не мог себе и представить. На всех трех парковочных площадках, расходившихся звездой от центральной проекторной, были тщательно восстановлены столбы с громкоговорителями, и к ним тянулись новенькие провода. Сама проекторная при ближайшем рассмотрении тоже оказалась отремонтирована и приведена в порядок. Когда же я поднялся по лестнице в фильмохранилище – «кинотеку», как называл ее Брайс, – я обнаружил, что несколько сотен катушек с пленкой, которые раньше как попало валялись на полу, были теперь тщательно смотаны, убраны в металлические коробки с ярлычками и расставлены в алфавитном порядке на новеньких стеллажах.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

«Вечность» («Этернити») – популярные духи. (Здесь и далее – примеч. перев.)

2

Пэт Конрой – американский писатель, автор нескольких известных романов и мемуаров. Два его романа были превращены в фильмы, номинированные на Оскар. Пэт Конрой признан ведущей фигурой южной литературы конца XX века.

3

Марта Хелен Стюарт – американская телеведущая и писательница, получившая известность и сколотившая состояние благодаря советам по домоводству.

4

Чарли Браун – персонаж популярной серии комиксов и мультфильмов. Чарли Брауна описывают как милого неудачника. Елка Чарли, которую он купил к Рождеству, представляет собой тонкое, почти без иголок деревце, которое сгибается чуть не до земли, когда на него повесили один-единственный шар.

5

«Ривердэнс» – ирландское танцевально-акробатическое музыкальное шоу, гастролирующее по всему миру.

6

«Барнс энд Ноубл» – сеть крупных книжных магазинов, принадлежащих одноименной компании.

7

Маленькая сиротка Энни – американский семейный мюзикл на основе одновременного комикса. Его героиня сиротка Энни вынуждена жить в ужасном сиротском приюте, которым управляет властная Агата Хэнниган. Ее положение меняется, когда она получает возможность провести несколько дней в особняке богатого военного промышленника Оливера Уорбукса. Энни моментально очаровывает всех обитателей имения; даже толстокожий папаша Уорбукс не может не полюбить такую чудесную девчушку.

8

Ок. 26°C.

9

«Уолтоны» – американский телесериал, который транслировался с 1972 по 1981 год. Стал одним из наиболее популярных телесериалов 70-х гг. благодаря реалистичному изображению социально значимых проблем.

10

Массовое убийство в школе «Колумбайн» – спланированное нападение двух учеников старших классов на остальных учеников и персонал этой школы с применением стрелкового оружия и самодельных взрывных устройств произошло в 1999 году. Нападавшие убили 13 человек и ранили ещё 23, а потом застрелились сами.

11

Кудзу – пищевое, лекарственное и кормовое растение. Одно время широко использовалось на юге США для предотвращения эрозии почв; в настоящее время – распространенный сорняк.

12

Внешние отмели – полоса узких песчаных барьерных островов у побережья Северной Каролины.