Древняя, Киевская Русь – так ее называли… Тогда, когда расстояния измерялись днями и неделями, проведенными в пути, когда и власть, и женщину, и коня, и раба, и золото добывали мечом, а жизнь была всему залогом. Нередко реки вскипали кровавыми ключами, беспощадных богов умилостивляли разными, зачастую кровавыми, жертвами, болезни лечили заговорами… Жили стремительно и недолго, но ведь глубину следа, который остается после человека, определяет не продолжительность жизни.
В те мрачные и переломные времена, когда определялись дальнейшие судьбы многих народов, в земле русской родился тот, кому было суждено принести ей свет.
И свет тот по сей день освещает ее.
Русь
1
День, когда его должны были возложить на костер из березовых дров, занялся тяжелым, влажным. Дрова уже были уложены, сухие, звонкие, такие не только в мокрый серый день, но и в дождь гореть будут. Ивор, знатный боярин, по матери Рюриковой крови, служил князю верой и правдой, у него и в мыслях не было требовать себе каких-то наследственных прав. Теперь ему готовили подобающий погребальный обряд. Мужчины и женщины богатым угощением, сопровождаемым медовухой, воздавали ему десятидневные почести, разнузданно и с размахом. Звуки свирелей, варганов и гуслей опьяняли их не меньше, чем медовуха, и толкали к сладострастью, которому они предавались без удержу.
Ивора выкопали из могилы, в которой его похоронили десять дней назад, и понесли в лодку. При этом с его головы упала тяжелая шапка, отороченная мехом черного соболя, и те, кто несли его, испуганно остановились. Если бы это заметила одна из ворожей или жрец, им было бы достаточно указать пальцем на любого из рабов, помогавших выкапывать и переносить воеводу, и тот распростился бы с жизнью, став частью погребального ритуала. Падение шапки означало, что покойник недоволен тем, как с ним обходятся, и виновному пришлось бы искупать вину, служа ему на том свете. Невольники с носилками, трепеща, двинулись дальше.
Приближался заключительный акт. На лодке его перевезут до ладьи, где все уже готово к сожжению. Даже вода в реке, казалось, замолкла.
На маленького Владимира, который с любопытством вертелся среди взрослых, хотя завязавшийся узлом страх мешал ему дышать, словно в горле застрял целый грецкий орех, никто не обращал внимания. Глаза мальчика, цвета ясного неба, доставшиеся ему по варяжской линии, искрились лихорадочным ожиданием. Он внимательно слушал все, что в последние дни говорилось о предстоящем событии, и знал, что сейчас последует.
От крови жертвенных животных распространялся тяжелый, липкий запах смерти, проникая ему в ноздри.
На палубе ладьи, под балдахином, мягкая лежанка, накрытая греческой парчой, ждала молодую женщину, которую Ивор в прошлом году привез, возвращаясь со Святославом из Переяславца. Сегодня она отправится с ним в путь, туда, откуда нет возврата. Владимир с нетерпением ждал начала акта ритуального любодеяния, которое должно предшествовать ее умерщвлению.
Старуха, с глазами разного цвета, с распущенными седыми волосами, босая, в черном одеянии из грубой ткани, натянутом на нагое высохшее тело, была уже на судне. Ангел смерти. Отработанным движением вонзив острый нож между ребер рабыни, которую до последнего часа опаивали дурманящими сладкими напитками, старуха поможет ей отправиться за своим властелином. Она точно знала, где должен пройти нож, быстро и чисто. Шестеро мужчин, родственники покойного, окружили ее, заслоняя интимный акт, в котором она отдастся полностью и в последний раз. Сейчас они связывают ей руки и шею, а за несколько мгновений до того, как Ангел смерти сделает свое страшное дело, примутся стучать по щитам палками. Чтобы не было слышно какого-нибудь недостойного стона, чтобы не обиделись предки. И чтобы другие женщины были готовы, когда настанет их черед, без колебания поступать согласно требованиям древних обычаев.
Ярополк и Олег, с блестящими глазами, важно рассуждали о погребальных обрядах, останавливаясь на занятных деталях, посмеиваясь над неосведомленностью Владимира. Ему нужно было увидеть все это самому. Дядя отослал его в комнату, как обычно в похожих обстоятельствах (Владимир был уверен – из-за того, что он «безродный», а не из-за того, что еще ребенок), а он тайком из нее выбрался и последовал за ним.
На берег, где в тот день смерть свидетельствовала о жизни, а жизнь о смерти, его привело не только любопытство. На охоте убивают для того, чтобы добыть пищу, помогающую продлить жизнь, во время жертвенного обряда отнимают жизнь, чтобы дать пищу всему сообществу и продлить его существование. Смерть становится даром жизни, особенно если жертва добровольна. Кровь и медовуха, разврат во славу смерти, насилие над любимой женщиной покойника как особая почесть в его честь – все это источало магнетизм, которого мальчик не понимал, но сопротивляться которому не мог.
Мужчины подняли над своими головами опоенную медовухой и введенную в транс женщину, чтобы она разглядела вдали небесные красоты и прежде всего своих предков, а потом и покойного, за которым теперь последует. Владимир затрепетал. Он подошел ближе, так что теперь чувствовал запахи благовоний, втертых в кожу и волосы женщины.
Она не обращала внимания на свою одежду, под наполовину расстегнутой рубахой лоснилась пропитанная маслом кожа с капельками пота, блестела выпуклая грудь. Когда ее поднимали, ветер задрал юбку выше коленей, открыв ноги, белые и полные. Она, в трансе, попыталась приподнять ногу и шагнуть в пустоту, по направлению к чему-то, что видела только она одна, все тело ее наклонилось в сторону, но мужчины смогли ее удержать.
Владимир был так зачарован происходящим, что почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку только потому, что она помешала ему наблюдать за магической картиной, развернула его и потащила в противоположную сторону.
Дядя Добрыня! Он послушно последовал за ним, выбора не было, но ему хотелось заплакать от разочарования. Опять все испортили. Оглянулся в последний раз, но за собравшейся толпой мужчин и женщин ничего не было видно. Слышались приглушенные звуки, и он мог только угадывать их значение.
Зловещие удары по щитам еще не слышны, значит, молодая женщина пока жива. Раздался крик, мужской. Видимо, происшествие с шапкой не осталось незамеченным.
Вырванный из атмосферы праздника и напряженного ожидания, он ускорил шаг, прижался к дяде, словно стараясь уберечься от опасности. И больше не оглядывался.
Заметил у себя на рукаве белое перо, видно, упало откуда-то. Зажал перо в кулаке.
* * *
Когда несколько лет спустя он плыл в Новгород, мысли о том дне, кто знает чем вызванные, вернулись. И задался вопросом, пошла бы на смерть за его братом Ярополком та белотелая, черноглазая монашка, самая красивая из женщин, кого он до сих пор видел. Не в первый раз вспоминал он рабыню, которую Святослав привез из разграбленного греческого монастыря в подарок самому старшему из своих сыновей. Как же он тогда завидовал Ярополку! Из-за того, что тот старший, что скоро получит собственное княжество, но более всего из-за этого подарка, который подтверждал его положение. Глупый Ярополк! Вытаращил глаза на нее, наверное, если бы его поймали на краже и ему некуда было бы бежать, он бы и то так не растерялся бы…
Владимир мотнул головой, словно стряхивая что-то с волос, и улыбнулся. День был слишком хорош, чтобы думать о жертвенном костре или жене брата, тем более что наверняка в Новгороде каких только девушек нет!
В Киеве осталась в слезах постоянная соучастница его игр и шалостей, уже не ребенок, но еще и не девушка. Веселая и веснушчатая, с вечно растрепавшимися косами. Сколько раз мать бранила ее за то, что они с Владимиром подолгу бродили по дворцу, забирались в запретные для них комнаты, прятались в башне детинца, чья головокружительная высота так их и манила. Утром, перед тем как отправиться в путь, она крепко обняла его, на миг. На его губах остался вкус ее мокрых и соленых щек, горький вкус памяти. Приходилось от нее отречься.
Она словно давно это предчувствовала, часто ее маленькие пальчики неожиданно впивались в его руку, то посреди игры, то когда они, где-нибудь притаившись, молча, прятались от людей, и она, пристально глядя ему в глаза, спрашивала:
– Не бросишь меня? Бросишь, бросишь… на что тебе рабыня… княжескому сыну… еще недолго и найдут тебе жену…
Он отшучивался, чтобы отогнать холод. Обещал и сам тому верил. Никто его сердцу не был ближе. Бабушка посмеивалась над их взаимной склонностью, братья его дразнили. Он хотел быть с ней, но, заикнись он об этом, в ответ услышал бы насмешки.
Теперь он был князем.
Она почувствовала это, она всегда знала, что в нем кроется, и не укорила его даже взглядом, спрятала глаза и убежала, чтобы его радость не потонула в ее слезах.
Князь! Он, сын Малуши, крупной, красивой славянки, Ольгиной ключницы. Родившийся в деревне, куда ее услали, как только у нее округлился живот.
Почувствовав, что пора, она скрылась в сенном сарае. Заперлась на щеколду и прислонилась к двери.
По ее лицу пробежала гримаса судороги, застыв на высоких скулах. Зажмурившись, переждала схватку.
Потом, широко расставив ноги и слегка присев, встала над тлеющими углями, насыпанными загодя на земляном полу подальше от сена. Костра она не разводила, сарай мог вспыхнуть, просто незаметно пронесла одно тлеющее полено. Положила на него целебные заговоренные травы, которые заранее попросила у деревенской колдуньи и хранила до этого дня у себя в поясе. Засушенные растения она спрыснула водой, чтобы не горели, а только давали дым. Так она кадила вокруг себя столько, сколько смогла вытерпеть, шепча слова заговора для того, чтобы лоно открылось как можно легче. Боль была невыносимой, и, хотя схватки участились, родов все не было.
Ночь подходила к концу, когда в доме поняли, что с ней происходит, и послали за повитухой. На заре она родила мальчика, с маленькими сжатыми кулачками и открытыми глазами. Он громким криком оповестил о своем появлении и зашелся в плаче, пытаясь защититься от прикосновений и попыток запеленать его в мягкую ткань. Помогавшая Малуше повитуха радостно подняла его вверх:
– Княжеский сын! Как назовешь?
– Владимиром.
Через ветхую крышу пробился луч восходящего солнца и осветил его лицо. Ребенок тут же успокоился, и старухе показалось, что в уголках его маленького ротика таится улыбка. Она встала на колени, положила драгоценный сверток рядом с роженицей, измученной, полусонной, и воздела руки к солнечному лучу, искоса падающему на детское личико.
– Боги ласкают твоего сына! Он избранный! Для великих дел, для славы! Родился в свете, путь его будет светлым, и он сам осветит все, к чему прикоснется, а когда придет его час вознестись к предкам и богам, за ним останется светлый след.
– Молчи, старая! Я его на сено из себя вытряхнула, мой сын не княжий сын, а княжий ублюдок, изгнанный вместе со мной. Не увидит он ни двора, ни славы, если на отца и братьев меч не поднимет, да отвратят его от этого духи предков! Пусть знает свое место!
Не права оказалась Малуша. Ольга, княгиня крепкого тела и духа, с железным характером, уже приняла христианство, да и годы делали ее все более мягкой. Она взяла внука к себе, на двор. Только его, ребенка, а мать оставила в изгнании. Не простила ключнице прелюбодейского зачатия.
Святослав знал, что княжество унаследуют его законные сыновья, но сын Малуши чаще других сидел у него на коленях. И потому, что младший, и потому, что на отца похож, и потому, что от рождения был ласковым и благонравным.
И хоть он и у бабушки ходил в любимцах, его права были совсем не такими, как у Ярополка и Олега. Мать при редких встречах ему об этом напоминала, да и братья, особенно старший, Ярополк, старались, чтобы он не забывал, где его место. Будущее выглядело туманным.
Уже к двенадцати годам, обучаясь тому, как стать мужчиной, упражняясь в военном мастерстве и охоте, он украсил свое тело многочисленными шрамами. Переломы в опытных руках знахаря зарастали легко, он быстро забывал о них и снова носился сломя голову, скакал верхом, охотился. Но сильный ушиб головы, когда он, неловко прыгнув, сорвался с обрыва и покатился вниз, оказался очень серьезным, домой его принесли без сознания. Святослав, который в это время был во дворце, бдел над ним всю ночь, вытирая пот со лба – то себе, то сыну, поочередно. К утру, когда состояние мальчика стало лучше и князь позволил войти женщинам, все вздохнули с облегчением.
Но, даже несмотря на такие ранения, в настоящей опасности он оказался всего один раз. За два месяца до прибытия гонца из Новгорода.
Вместе с братьями он всегда участвовал в охоте, в погонях за дикими лошадьми… Смертоносным крылатым оружием был сокол, и он всякий раз взволнованно следил за тем, как молниеносно тот падает на свою жертву, словно огненная птица на их родовом знамени. Не успеет изумленная жертва понять, что происходит, как уже бьется в его когтях.
Он хорошо запомнил этот прием и потом использовал на охоте, в бою, в любви.
В тот день боги на миг потеряли его из виду.
Хоть он и был еще мальчиком, но уже привык к охоте с любым оружием. Русские охотники нередко голыми руками вступали в борьбу против разъяренного кабана и, ухватив его за острые клыки, сворачивали зверю шею. Такие встречи могли стоить жизни, а ранения были обычным делом. В отличие от кабаньей охоты, в которой Владимир уже пробовал свои силы, о чем свидетельствовали шрамы на руках и левой ноге, погоня за дикими лошадьми была игрой и развлечением для высшего сословия.
Владимир, за которым неусыпно смотрел Добрыня, заарканил одного жеребца и, подобравшись к нему верхом, пытался набросить на него сеть. Приблизились и другие участники забавы, чтобы помочь ему справиться с добычей, которая вставала на дыбы, брыкалась и била копытами куда попало. Вдруг веселые выкрики, шутки, прибаутки оборвались. Княжеский сын упал с коня! Не сумев ударить его копытами, разъяренный конь схватил мальчика зубами, подтащил под себя и встал на дыбы, чтобы нанести удар. Добрыня метнул копье.
Пока конь падал, Владимир успел откатиться в сторону.
Позже выяснилось, что подпруги его седла были с обеих сторон подрезаны зазубренным ножом. Виновного не нашли, хотя были разные подозрения и оговоры.
Самый младший из Святославовичей после этого понял, что под вопросом не просто его будущее, но и сама жизнь.
Он плыл теперь в город, где будет недоступен для киевских интриг и где осуществит свое право, полученное рождением.
Двенадцатилетний княжеский сын глубоко вдыхал свежий речной воздух, его грудь распирала гордость, казалось, у него за спиной выросли крылья. Он плыл в Новгород, который после Рюрика остался без князя. Перед отъездом его пугали разными рассказами, но он не боялся, та суровая новгородская земля была землей его предков и, значит, его землей.
Небо к нему благосклонно. Он вспомнил русалку, которую нередко подстерегал в лесу; своей тенью она манила его, бледное лицо ее дивно поблескивало под водной рябью, опровергая рассказы старших о безобразии русалок. Ему так никогда и не удалось толком разглядеть ее, но почему-то он был уверен, что русалка всегда на его стороне. Может, это она уговорила Святослава, посланцев из Новгорода и Добрыню!
Добрыню, довольного такой развязкой и распределением княжеств, так и распирало от гордости, словно это он сам князем поставлен!
И Ярополк, и Олег, сыновья мадьярской принцессы, которая в полнолуние говорила на мелодичном, певучем хазарском языке и смотрела сквозь людей, не видя их, в то время как тех до мозга костей пробирал холод, отказались менять мягкий и ласковый киевский климат на далекий Новгород, о котором рассказывали, что там туманы и холод, а снег лежит по полгода. Покрытые льдом северные озера в их фантазиях, подкрепляемых рассказами путешественников и торговцев, представлялись вратами ледяного ада, и от одной только мысли оказаться там стужа прознала их до костей.
Владимир с радостью принял неожиданный подарок. Новгород был намного больше того, на что мог надеяться кто бы то ни было из незаконных детей князя. Но одновременно и гораздо меньше того, о чем мечтал сын великого князя Святослава, внук Игоря, прямой потомок неистового Рюрика, который в 855 году со своими драккарами появился у берегов Ладоги да тут и остался, а уже спустя всего пять лет русские стояли под Константинополем!
О таких походах он и мечтал – спуститься по широкому Днепру к морю и добраться до одетых камнем берегов царского города! Завоевать мир, что для него значило завоевать Царьград.
По мере того как Владимир рос, он становился помехой кое-кому при дворе, кто связывал свои интересы с наследниками князя. Ведь он тоже был Рюриком – и за это мог поплатиться головой.
А теперь все было решено, княжества и города поделены. Ярополку – Киев, Олегу – древлянский Искоростень, Владимиру – Новгород! Город Рюрика. Вмешалась и определила его путь какая-то потусторонняя сила, может быть, как раз та русалка.
Из леса он часто возвращался со спутанными волосами, разрумянившийся, какой-то рассеянный и разнеженный. Не было сомнений, что русалка щекотала его своими зелеными волосами, когда он, устав от блуждания по лесу, крепко засыпал. Она приходила в его сны и манила его. Сама не показывалась, но нежная песня, которой она его сопровождала, на самом деле звучала. Жрецы и прорицатели предупреждали его о том, насколько опасны лесные создания, особенно русалки, которые живут в хрустальных дворцах и увлекают людей в темные глубины воды. Он смеялся – что могут сделать ему лесные существа?! Ведь он княжеский сын, а князь стоит между людьми и богами, ближе к богам, чью волю осуществляет.
Теперь у него есть свое княжество.
* * *
Несмотря на частые дожди, месяцы вьюг и сугробов, Новгород был чистым городом, где люди не увязали в грязи, а ходили по мощеным улицам.
Вооружившись тесаками и пилами, большими топорами и тонкими сверлами, новгородцы с песнями и веселыми восклицаниями подправляли деревянные тротуары, уже довольно глубоко вдавленные в мягкую и влажную землю.
Мостильщики клали поперечные балки, со стороны проезжей части укрепляли конструкцию небольшими кольями. Каким прочным ни был бы тротуар, он едва ли мог выдержать неполный десяток лет, постепенно настолько проседая в пористую землю, что неизбежно требовал обновления. И тогда прямо по нему клали новый слой брусьев, на которые плотно настилали доски, стягивая и закрепляя их по краям.
Владимир сбросил с себя подбитый соболем плащ. Размашистыми движениями, в широкой рубахе из шелка, доставленного купеческим судном из самого Царьграда, в мягких штанах из выделанной кожи, он резкими ударами топора укорачивал брусья, концы которых торчали из ровно уложенного участка. С растрепавшимися волосами, выбившимися из-под стягивающей их ленты, разрумянившийся от работы и молодости, он крякал при каждом ударе, а работавшие рядом с ним подбадривали его смехом и шутками.
* * *
Новгородцы послали послов за море, в Старград, и призвали великого воина, Рюрика, известного своими силой и справедливостью. Положили к его ногам меха, окованное чистым золотом и серебром оружие, клыки моржей и другие дары, привезенные из разных мест.
Сойдя с судна, Рюрик и его варяги, воины с южных берегов Варяжского моря в сверкающих шлемах, со щитами и оружием в руках, остановились. Они не могли пройти из-за разложенных перед ними на земле даров. Самые видные граждане обратились к ним с просьбой:
– Нет у нас князя, беззаконие ширится, царят междоусобицы и раздоры. Наш город богат, приходи и будь нашим князем. Будь честным и справедливым, и мы будем тебя слушаться. А коль станешь радеть только о своей пользе, а с народом обращаться несправедливо и плохо, убьем тебя и выберем другого князя.
Так и порешили. Огромный и мрачный варяг, стиснув кулаки и воздев руки, принес идолу обет и потом правил строго и справедливо, а город развивался, становясь все сильнее.
После него новгородцы больше не хотели жить без князя. Олег, брат княгини Ольги, отвез Игоря в Киев, где тот и остался, а маленький Святослав часть своего детства провел в Новгороде, разлученный с матерью, храня там княжеский трон.
– Боги отворачиваются от города, где нет князя, а народ там дичает, – говорили новгородцы. – Юродивая сила нечистая скитается по свету, нет у нее ни кола, ни двора, и она только и ищет, где бы пристанище найти – в доме без хозяина, в городе без князя.
Поскольку Святослав правил в Киеве, новгородцы готовы были принять даже какого-нибудь варяжского пирата, а получили, к своей гордости, Рюриковича. Да еще какого!
Всюду он успевал и стремился не упустить ничего, что касалось бы города и жизни его людей. По меркам того времени, Владимир уже вошел в пору охоты и войны, что всегда и было излюбленным занятием князя. Однако он проявлял интерес ко всем сторонам жизни своих поданных, старался всему научиться и все понять, всем помочь. Его видели и в поле, и тянущим сеть с рыбаками, и среди купцов…
Умеющий с каждым найти общий язык, любознательный и храбрый духом, он сроднился с городом. Еще тогда, когда он впервые причалил к новгородскому берегу, он знал, что ему будут рады. Гавань была полна маленьких выносливых стругов и насад, которые легко переносили бури Варяжского моря, стараясь как можно дольше плыть вдоль берега, а выйдя в открытое море, находить дорогу с помощью птиц, звезд и по направлению движения волн.
По-мальчишески спрыгнув с борта, взбежал он на берег и изумленно замер перед огромной деревянной фигурой бога Перуна с булавой в руке, вокруг головы которого вились птицы – крылатый ореол. Словно приветствуя его.
Встречали вельможи, собравшийся народ выкрикивал приветственные слова на его прибытие. Отведав хлеба с солью, он почувствовал себя дома.
Со всей серьезностью приступил он к правлению красивым, чистым городом с гаванью, пестрящей разноцветными парусами и мачтами, с мощенными деревом улицами и водопроводом, состоящим из системы труб и бочек, которым новгородцы особенно гордились.
Почти все здесь было из дерева, а дерево и шелестит листвой, и греет, поэтому весь город дышал теплом. А иногда и жаром огня, потому что пожары и здесь, и в Киеве не были редкостью. Русские с удовольствием жгли костры на любом подходящем месте. Где бы они ни уселись, развлечься то ли беседой, то ли песней, а чаще и тем и другим сразу, тут же раскладывали костры из дубовых веток. Языки пламени, треск горящих веток, игра огня – все веселило их.
– Огонь – это дар Божий, но будь с ним, хозяин, построже!
Они это знали, однако стоило потечь медовухе из еловых, с железными обручами бочек, а повод для этого найти было легко, как люди забывали обо всем, и хозяином становился огонь. Но с тех пор как они обрели князя, пришлось взяться за ум, потому что он искал виновного в каждом пожаре. Если на кого-то доносили, того били плетьми, а если нет, то страдало мягкое место подозреваемого или просто кого попало.
И сразу же с легкостью и воодушевлением возводили на пепелище новый дом, и бывало, в этом участвовал и князь, увлеченный работой, с закатанными рукавами. Если при пожаре никто не погиб, не пострадал, все быстро забывалось, а золу использовали для удобрения земли. То один, то другой пожар, а то и война, не пугали этот буйный народ.
Воевода Добрыня, с его обхождением и быстрым умом, с высоким ростом и крепким сложением зрелого дуба, был надежной опорой молодого правителя. Перед отъездом в Новгород он объяснил ему, что из людей оттуда, с севера, получаются отличные воины, их только нужно обучить. Слышать такое было гораздо приятнее, чем разговоры Олега и Ярополка о том, что ему придется иметь дело с тупыми столярами да плотниками. Теперь-то он убедился, что они были какими угодно, только не тупыми!
* * *
Было видно, что Владимиру приятно махать топором и тратить силу, которая с каждым днем бурлила в нем все сильнее.
От быстрых повторяющихся движений полурасстегнутая рубаха сползла с его правого плеча, открыв на светлой коже темный узор в форме расправленного крыла, длиной с большой палец. Малуша с самого его рождения скрывала эту отметину. Когда его с матерью разлучили, при каждой их редкой встрече она просила его быть осторожным и следить за тем, перед кем снимает рубашку. Он беспечно натянул на плечо легкую ткань и снова взмахнул топором. С удалым выкриком.
Мать, увидь она это, сверкнула бы на него исподлобья укоризненным взглядом. Когда с его приезда в Новгород прошло полгода, он послал за ней. В село Бутудино под Киевом прибыл гонец, свита и письмо, написанное княжеской рукой на березовой коре заостренной палочкой. Спустя несколько месяцев дочь Мала из Любеца, прислужница, чей сын получил княжество, приплыла в Новгород. Владимир, к всеобщему одобрению, встретил ее почестями.
Поцеловал ее шершавые, крупные руки, отяжелевшие от работы. Он знал, что не ее вина в том, что эти руки не утешали и не защищали его, пока он учился жить. Руки были теплыми. Мать обняла его, и тут он во второй раз в жизни почувствовал вкус женских слез. Те, первые, были горькими, эти – со вкусом облегчения.
На этот раз недостаточно быстро натянул рубаху. После ужина во дворце к нему подошел старый боярин, тот, который всегда в стороне держался и говорил редко и помалу, и, глядя не на него, а сквозь решетку окна на серп месяца, произнес тихо, едва шевеля губами:
– У князя Святослава крыло на плече было. И ты будешь великим князем. Запомни, человек имеет столько, сколько дает, а дает лишь то, что имеет. Часто ему большим кажется то, чего не имеет, и берет он охотнее, чем дает. Но кому дал Бог, у того никто взять не может…
Владимир протянул ему кубок вина из своих рук и обернулся к товарищу, который позвал его петь.
* * *
Перун-громовержец царил над Новгородом. Деспот, которому приписывали неограниченное могущество, ростом достигал самого неба.
Всякий раз, когда Владимир поднимал на него взгляд, ему казалось, что они стоят друг против друга. Бог и князь. Связанные договором, в который князь вступает своим рождением и подписывает своим криком, впервые вдохнув легкими воздух. Берет обязательство хранить веру отцов, приносить жертвы и требовать у бога все, что ему нужно для себя и для своего народа. Бог, со своей стороны, эти просьбы удовлетворяет. В противном случае князь приносит более щедрые жертвы, а если и после этого остается неуслышанным, то может искать благосклонности другого бога.
Деревянное изображение устрашающего размера было подточено временем, потемнело, подножие его, жертвенник, заканчивалось вырезанной из дерева человеческой головой. Из пор дерева сочился запах крови, которая заливала и пропитывала его бессчетное число раз. Вокруг святилища в несколько рядов громоздились крупные камни, подчеркивая отделенность этого места от остального мира и его святость.
Медовухи, ржаного хлеба, лука и молока было достаточно не всегда. И даже жертвенного подношения в виде миски с житом, которую князь поднимал над головой, вознося к идолу в знак благодарности за собранные плоды земли.
– Раздайте нищим!
Боги требовали крови. Нищие толпились вокруг князя, когда он раздавал мясо жертвенных животных, оставляя лучшие куски для жертвенника трудноумолимого бога. Его деревянную скульптуру окружали воткнутые в землю копья с торчащими на них головами.
Он им молился и верил, что они на его стороне. Перун первый, за ним Волос, потом старик Род, державший в руке трезубец династии Рюриковичей…
Князь применял законы и решения, которые принимало вече, созывавшееся резкими звуками колокола. Обсуждение не всегда приводило к результату, тогда дело продолжали и заканчивали кулачным боем на Волховском мосту. Кто возьмет верх, того и право. Не раз сверкающими глазами Владимир наблюдал за дракой, страстно желая броситься в толпу, где участники веча доказывали свое мнение кулаками. Но вместо этого пришпоривал коня, приподнимался в своем черкесском седле и с бешеной скоростью уносился прочь.
Кровь его кипела, но он был князем, приходилось себя сдерживать.
* * *
Он часто думал о Конопатой. Она была младше него, меньше, он заботился о ней, а теперь она одна… Хотел бы он показать ей свой город. Рассмешить ее как бывало раньше, ему нравились ямочки на ее щеках, вот бы их снова увидеть…
Сразу спросил о ней у Малуши, как только та приехала. Купцы ее выкупили, отвечала она, вместе с матерью. Княгини Ольги больше не было, а жена Ярополка служанок себе выбирала сама.
– Кто знает, где они теперь…
2
Корень будущего – в прошлом. Из недоступного былого предки предостерегают нас, склоняют к добру, стараются отвратить от грозящего со всех сторон зла.
Быстроногий гепард Святослав один за другим возглавлял захватнические походы, зачастую спал в седле, уронив на грудь голову, так что трудно было понять, дремлет он или просто глубоко задумался. Охотясь в киевских лесах, он учился у ловкого зверя следовать инстинктам, но помнил при этом и о своей княжеской чести. Врагам сообщал о своем приближении, высылая гонца с сообщением:
– Иду на вы! Аки пардус!
Это увеличивало вес его побед, ведь им предшествовало предупреждение, за ним оставались мутные кровавые реки, разрушенные покоренные города, костры, на которых сжигали погибших русских воинов. С обязательным соблюдением жертвенного обряда, чтобы и на том свете у покойных были и жена, и собака, и конь…
Не возя за собой ни запасов пищи, ни котлов для ее приготовления, ни чего бы то ни было другого затрудняющего передвижение, его войско в походе питалось запеченной на костре кониной и дичью. Шатры тоже были грузом, потому если приходилось остановиться на ночлег, то князь как и все спал под открытым небом, на колючей конской попоне, положив на седло обритую голову с одной длинной прядью волос, оставленной по обычаю как знак высокого княжеского происхождения.
А его серьга, рассказы о которой кочевали из века в век, поблескивала золотом на фоне кожи седла.
* * *
Недовольный собранной данью, князь Игорь, сменив торжественные одежды на походные и приказав свите ждать его, вернулся с одним из своих дружинников требовать дополнительной дани.
Когда змея, пресытившись собственным злом, выползает из своего гнезда и преграждает путь людям, говорили древляне, она сама ищет своей смерти. А случается такое во время линьки, когда где-то на своем пути она сбрасывает кожу.
Князь пришел к ним сам, и они вынесли ему приговор.
Привязали к согнутым верхушкам двух молодых гибких берез и резко их отпустили. На каждой осталось по половине княжеского тела.
Княгиня Ольга нахмурилась по-мужски, сдержала стон и решительно пошла на них войной, а Святослав Игоревич, на радость русскому войску, слабенькими ручками трехлетнего ребенка первым метнул копье в сторону врага. С того дня оружие срослось с его рукой.
Когда он в последний раз отправился на Царьград, греки искушали его, осыпая подарками. На золото он отвечал презрением, но полученное от византийского императора сверкающее оружие принял с радостным блеском в глазах.
У дверей византийцев стоял не алчный варвар, а лютый враг, воин, захватчик.
* * *
В хорошо разгоревшийся костер подбросили сухих дубовых веток. Взвился к небу огненный вихрь, Святослав рассек его мечом и угрожающе воздел меч к небу. Отвага лилась из его синих глаз вдоль острия оружия.
Он выслал в долину Днепра гонцов ко всем славянам, призвав их не давать больше хазарам ни меха белой белки, ни мечей по числу мужчин, ни серебряных монет по числу сох, одним словом, дань больше не платить.
И выступил в поход.
С презрительным удивлением подняв густые светлые брови, говорил он об обычае хазар, которые вместо того, чтобы мертвых, а с ними и жен их, и коней их, и собак, и все что им нужно как на этом, так и на том свете, предавать огню, закапывали их в землю, «чтоб их там черви ели и жучки всякие по ним ползали».
Смертным огонь послан с неба, греться и освещать темноту.
И душа – это искра огненная, с неба нисходящая. Горящая лампада, дающая жизнь, тепло крови, блеск глазам. Тело при уходе из жизни предается святому очищающему огню, а душа снова возносится. Он представлял себе величественные языки пламени в тот день, когда однажды его, великого князя, возложат на костер, прославляя высшими почестями.
Женщина была нужна, чтобы приглушить шум крови. Не обязательно красивая, важно, чтобы просто здоровая. И желающая его, но это тоже не обязательно, потому что его желание – это закон. Он забывал их тут же, даже самых красивых. Все женщины, с которыми он хоть раз был близок, составляли для него одно единое тело, которым он пользовался, когда была потребность, а обстоятельства он создавал сам.
И все-таки… при мысли о «том дне», он видел Малушу, подставившую грудь под удар меча. Решительно и спокойно. Ее бы связывать не пришлось… В этом он был уверен… Его Малуша…
– Пусть настанет тот день, о боги, по вашей воле, но только пусть это случится тогда, когда мой меч затупится и заржавеет, а все славянские племена войдут в русское княжество!
Замахнувшись однажды, он размахнулся изрядно. Свернул с пути, отъехав от него на много дней скачки верхом по направлению к Булгару, столице волжских болгар.
У этого народа было обыкновение: того, кто странными мыслями и пророчествами вносит волнения в народ, оставлять с веревкой на шее на кривом дереве, служить Богу. И жрецы выбирали для жертв тех, кто выделялся из остальных чем-то особенным. Несколько непокорных, которые пытались указать на опасность приближавшегося издалека войска, окончили свою жизнь подвешенными, чтобы не смущать остальных.
Когда русское войско подошло к устью Дуная, булгары не выдержали и первого боя. Предсмертные хрипы окрасили воздух в красный цвет.
Разорив Булгар и хазарский Саркел – Белу Вежу— на Дону, он спустился на юг, покорил касогов на Северном Кавказе, а на обратном пути – и вятичей. Ходили легенды, что даже трава пряталась обратно в землю при приближении русской силы. Звери убегали из своих нор. Святослав брал в полон и захватывал добычу, облагал покоренные племена данью, раздвигал границы своего княжества.
Его возвращение в Киев было победоносным и славным.
Каганат так никогда и не оправился от удара русских.
В покоренном Итиле хазарская принцесса, положив руку на живот, который переливался у нее под грудью, вспоминала блеск серьги русского князя.
Пока он по призыву византийского императора воевал против болгар, рассчитывая получить обещанную ему часть их территории, печенеги стали угрозой для его столицы. Укоряемый княгиней Ольгой за длительное отсутствие, он вложил свой меч в ножны. То, что его мать возлюбила чужого бога, не уменьшило сыновьей любви и уважения к ней, и Святослав прекратил воевать, на некоторое время…
Но от Болгарии он не отказался. Он уже захватил восемьдесят болгарских городов и объявил Переславец на Дунае своей резиденцией. Никифор Фока поспешил заключить с болгарами мир, увидев, что гораздо большая опасность грозит его империи от надвигающихся русичей, которых он, на свою беду, позвал на помощь.
Похоронив мать, Святослав на следующий год отбыл в Переславец.
Тогда же, когда Владимир в Новгород.
* * *
Перед отъездом из Киева Святослав приказал разрушить христианскую церковь, посвященную святой Софии. Княгиня Ольга, чтобы обеспечить место для души и укрепить церковь, завещала ей село Бутудино. Матери больше не было, а он презирал христиан и их слабого бога. Надеялся на свою мужскую, воинскую веру.
Церковь была небольшой, деревянной, на каменном фундаменте. Казалось, разрушить ее можно быстро, не успеет князь и кубок вина испить, однако заняло это целый день. Дерево из рук выскользало, а вросшие в землю камни держались так прочно, что и самый малый с трудом удавалось сдвинуть с места. Делавшие это рассказывали, что, когда рушили церковь, самым тяжелым оказалось давившее на них чувство печали. Из живых камней слышались стоны. Тоска охватила разрушителей, и они с трудом сдерживались, чтобы не отступиться. Только страх перед князем не давал им разбежаться. Разбирая церковь, взывали они к своим богам, боясь злых духов и христианских проклятий…
Когда за день до отъезда князь собирался принести жертвы, к нему приблизилась какая-то женщина.
Пряди светлых волос, распущенных в знак скорби по разрушенному храму, падали на ее бледное лицо. Она не обращала на это внимания. Большой белый платок, наброшенный на голову, закрывал ее спину до пояса. Она была как тонкий молодой стебелек в своей темной, застегнутой до горла одежде. Ее прозрачная красота, горящие глаза казались бы призрачными, не будь на ней ожерелья из нанизанных на золотую нить жемчужин, сделанного для нее по заказу мужа.
Он тоже собирался с князем в поход. Сейчас он был среди тех, кто, не шелохнувшись, стоял на равном расстоянии от налитого силой быка с пестрой трехцветной шкурой. Подтягивая и затягивая веревки, накинутые на его мощную шею, они заставляли его стоять ровно. Для того чтобы его, упершегося ногами в землю и сильного, задравшего голову и издающего грозное мычание в тщетной попытке сопротивления, принести в дар богу.
Женщина пробилась к князю через толпу собравшихся на жертвоприношение быка с белым завитком шерсти между рогами. Раздался ее голос, высокий и страшный, перекрывший гомон толпы, словно исходил он из более крупного тела и мощного горла, чем у тоненькой молодки, которая, протянув руки к князю Святославу, произнесла то, ради чего пришла сюда:
– Убей! Твои идолы требуют крови! Княгиня Ольга в могиле переворачивается, ты ее церковь разрушил, против единого Бога восстал! На землю христианскую войной идешь, что ж, отправляйся, назад тебе не вернуться!
Продолжить она не смогла. Ее слова привели киевлян в ярость. Она осквернила место принесения жертвы, оскорбила богов и прокляла князя, который готовился вести свои дружины на новые завоевания. Если бы не подоспел жрец, ее разорвали бы на куски.
Возможно, она оказала бы сопротивление, если б успела, но все свершилось в одно мгновение.
Ее муж, окаменев, вытянув руку в попытке заслонить ужасающую картину, смотрел на жертвенное существо, из которого тонкой струйкой вытекала жизнь. Его покинули силы, он не мог шевельнуться. Все было кончено очень быстро. Ее голова была вывернута в сторону, так что лица он не видел, только часть лба и один открытый остекленевший глаз…
Перед князем, подняв руки, стоял жрец:
– Эта жертва сама нам себя предложила!
И обращенным к небу пронзительным воплем дал понять киевлянам, что Перун доволен.
Святослав под крики собравшихся умертвил быка. Ловким движением он перерезал ему глотку. Кровь ударила струей и забрызгала и князя, и тех, кто держал животное. Жрец подпрыгнул от радости.
– Кровь врагов польется рекой как кровь этого быка! – радостно вскричал он.
* * *
Звон оружия и стук копыт у Андрианополя были в десяток раз громче со стороны греков. Столько их там было.
Святослав, неотвратимый как приближающаяся гибель, выехал перед своим войском. Поднял меч.
– Не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, мертвые позора не знают!
Молчание длилось, пока не затихло эхо от его слов.
– Где ты свою голову сложишь, там место и нашим! – раздалось из русских рядов.
И двинулись на неприятеля, громко ударяя по щитам, а смерть, которую они призвали в союзники, шла рядом.
В тот день они победили. Князь Святослав взял богатую добычу и часть ее отделил как долю мертвых русских голов:
– Их доля отойдет родным.
Цимисхий, зная, что лишь на время отвел беду от царьградских ворот, немедленно собрал и вооружил более сильное войско. Занял Переяславец. От города, названного Святославом столицей, остались одни развалины, над которыми летали духи. Ветер, разнося пепел, ткал покров для безжизненных обгоревших тел. Мертвыми стражами лежали здесь все восемь тысяч русских воинов, которых Святослав оставил защищать укрепления.
Сам же он встал со своим войском в крепости Доростол. На месте, где императору Константину явился огненный крест, под которым он основал город. Святославу не было дела до чужого бога и его знамений. Но так думали далеко не все в его войске.
В первое же утро привели к нему воина, русского, того самого, чья жена осталась лежать на жертвеннике. Он что-то бормотал о сне, который видел в ту ночь, о светящемся кресте и о горящем небе. И еще что-то о всеобщей погибели и гибели князя.
Возможности выложить все, о чем он начал говорить, ему дано не было. Быстрым, резким движением руки князь ребром ладони ударил его по губам и, пока воин, задыхаясь, сплевывал кровь, сделал знак вывести его вон.
– Пьяный дурак, задайте ему плетей, чтоб протрезвел! И чтобы не смущал людей болтовней!
Переговоры, во время которых русский князь в простой белой рубахе, в отличие от греков, сверкавших золотыми украшениями на шелковых и парчовых одеждах, держался независимо, говорил по-военному резко и дипломатически мудро, к миру не привели. Он ждал переговорщиков на своем судне, сидя на скамье, и не сделал даже попытки встать перед императором. С прямой спиной, он сидел, упрямо упершись ногами в пол, и остался при своих условиях.
Изнуряющая борьба продолжилась. Русские не могли пробиться, а грекам, при всей силе и хитрости, к которой они постоянно прибегали, не удавалось справиться с русскими.
День за днем окрашивались кровью, ночи полыхали огнем. Русские сжигали на кострах погибших, их коней, да и жен… многие двинулись с войском, за своими мужьями, сопровождать их в боях и в смерти.
Каждый день греки пытались убить великого князя, обезглавить русское войско. Всяческими обманами пытались отделить его от своих, чтобы, когда он останется один, и окружить его. Как-то решили подманить его красивой девушкой со связанными руками, в разодранной одежде, позволявшей увидеть не только блеск украшений на ее теле, но и само тело. И кричали ему, что если он воин, то пусть берет добычу, какая ему и приличествует.
Такого Святослав стерпеть не мог. Женщин у него было достаточно, но почему бы не увести эту рабыню из-под носа у греков! Ведь все равно он каждый день жизнью рискует. Как только князь вскочил на коня, его окружили молодые дружинники; девушку отбили и поскакали назад, но вернулось их меньше, чем было.
Кукушка куковала и на одной, и на другой стороне.
Опытный ратник, император Иоанн Цимисхий, армянин, вызвал Святослава помериться силами. Не для того, чтобы один убил другого на поединке, а для того, чтобы узнать победителя и положить конец страшному кровопролитию.
Русский князь нисколько не сомневался в своем боевом превосходстве над византийцем, «которого с ног сбил бы и кубок медовухи», и, искушаемый желанием согласиться, задумчиво гладил свои длинные усы.
Послал за жрецом, хотя и считал, что все они строят козни и водятся со злыми силами для того, чтобы укрепить свое могущество и, разумеется, увеличить богатство. Но был достаточно умен, чтобы не спорить с ними. Время от времени они были нужны, чтобы подтвердить или оправдать его решения, но вообще-то, выказывая им должное почтение, он держал от себя подальше, чтобы не мешали его намерениям.
Жрец разложил на каменной доске кости, предварительно потребовав, чтобы князь три раза дунул на них, после чего накрыл их полой своей одежды. Пытаясь связать настоящее с будущим, он шептал только ему известные слова. Приподнял полу и замер. Потом быстро собрал кости и ушел, пробормотав сквозь зубы, что князь не должен доверять грекам ни в чем. А это Святослав знал сам. И отказался от вызова.
Ночь была страшной. Сильный, густой дождь, молнии, сверкающие как сабля, гром, сотрясавший воздух так, словно вырывается из самой утробы земли. Казалось, воюют на небе, а на землю проливают огонь. Христиане шептали молитвы, в русском войске взывали к Перуну, просили его не обрушивать на них небо. И те, и другие надеялись, что это пламя послано им как доброе знамение и как предсказание гибели врага.
На следующий день в грозном облаке пыли, поднявшемся с юга и накрывшем русских, христиане увидели святого Феодора Стратилата на белом коне. Божий воин неудержимо рвался вперед.
– Святой Феодор топчет орды язычников! – пронеслось по рядам византийцев.
Из уст в уста передавали, что все тотчас узнают святого, надежда на него крепла. Рассказывали, что одна девушка в городе прошедшей ночью видела во сне, как он спасает христианское войско.
Русские остановились, засыпанные и ослепленные пылью, христиане решительно пошли в наступление, вдохновленные присутствием Божьего воина. Жрец заявил, что и он видел светоносного воина. И объявил его гонцом или сыном Перуна, который вовсе не на стороне христиан.
Только после того как погиб воевода Иквор, тот, что окрылял все войско и, как говорили, сам летал на крыльях, спрятанных у него подмышками, сметая все на своем пути в неистовом полете, и после того как меч пронзил князю Святославу левую руку и, скользнув по ребрам, ранил правое бедро, русские согласились на мир.
Греки снабдили их запасами пищи и пообещали послать гонцов к печенегам с просьбой принять остаток русского войска как гостей и достойно проводить их в путь домой.
Русские перезимовали на берегу Днепра, залечивая раны на скупой чужой земле, и встретили весну еще более ослабленными.
Верховный жрец, не говоря ни слова о будущем, которое он видел, но не мог предотвратить, решил, что пора спасать свою жизнь, и предательски последовал за Свенедом.
Варяг Свенед, соратник и советник князей Олега и Игоря и учитель князя Святослава, выбрав как опытный старый воин более надежную дорогу, повел по суше тех, у кого еще оставались силы, оставив князя с немощной частью войска на чужой земле.
Сперва он предложил, чтобы выступили все вместе, но Святослав, заботясь о раненых, которым трудно было бы вынести долгий путь верхом, решил возвращаться по воде. Он был против того, чтобы войско разделялось. Свенед самостоятельно собрал людей и выступил, а князь, даже если бы и захотел удержать его силой, силой не располагал.
– Пусть только небо поможет вернуться мне в Киев… – стиснул он зубы, зажав ими клятву.
«Русские возвращаются через ваши земли, оголодавшие и израненные, с собой несут много добычи и сокровищ» – такое послание пришло князю печенегов.
Печенеги поджидали их в засаде. Нападение воинов тюркского племени, сопровождавшееся ужасающим волчьим воем, было внезапным и молниеносным.
Свенед прибыл в Киев, приведя с собой всех, кто последовал за ним. Однако стоило им отделиться от князя Святослава, не прошло и дня, как на дорогу перед ними выскочил черный волк с стоящей дыбом шерстью и вылезающими из орбит глазами. Он хрипло залаял и взвыл. Прыжок последовал еще до того, как отзвучал вой. Свенед сумел пронзить его копьем, но волку удалось тяпнуть его за бедро. Рана от укуса не заживала, несмотря на все старания жреца. Яд из нее распространялся по всему телу, Свенед в тяжких муках добрался до Киева и там встретил смерть как спасение.
Князь Святослав остался со своими воинами на острове Хортица. Покинув Киев, он в него не вернулся, как и было ему предсказано.
* * *
Тем временем хазарская принцесса из рода Ак-Хазара, с белой нежной кожей, которая не переносила прикосновения никакой ткани, кроме не тронутого ни иглой, ни ножницами шелка, с синими глазами под спутавшимися белыми ресницами, с красными волосами, в которые были вплетены жемчуга, родила сына.
* * *
Владимира еще до рассвета разбудила злая весть о гибели отца. Беззвучный плач сжал его горло. В ту ночь ему снилось, что закачалась фигура Перуна, и он испуганно смотрел, не упадет ли она, такая страшная, не убьет ли кого-нибудь. Из этого сна и вырвала его страшная новость.
Отец, великан, подобный богу! Самый сильный. Он брал его на колени, подбрасывал вверх, учил охотиться… Отец, потерпевший поражение и погибший. В тридцать три года, в разгар все новых и новых завоеваний.
Он мог завоевать весь мир!
Какой-то святой Феодор помог грекам, и русские, вынужденные согласиться на мир, отправились домой через земли печенегов.
– Почему Перун допустил это? И Волос? И… Род? И… о боги!
Он вспоминал, ему об этом рассказывали, как русские под предводительством Аскольда и Дира подошли к вратам Константинополя, но вместо того чтобы занять город, отступили под действием магических уловок патриарха Фотия. Тот, увидев, что город может быть захвачен русскими, провел под городскими стенами процессию с чудотворным одеянием, божественной ризой святой Богородицы, полы которой омочил в морской воде. Море после этого возмутилось, поднялась буря с ветром и огромными волнами, которая выбросила на берег суда русских, так что им, хоть и были они в двух шагах от победы, едва удалось унести ноги.
Олег заключил мир с греками после того, как небо на западе рассекла большая звезда, прочерченным следом напоминавшая копье. Волхвы утверждали, что она явилась в результате христианских молитв и означала угрозу русскому войску.
Игоря принудили к миру с помощью греческого огня. А отец… обезглавлен мечом печенегов.
– Мы постоянно приносим им жертвы, почему они не справились с чужими богами?
Несколько раз, еще в Киеве, он слышал разговор между бабушкой и отцом. Бабушка говорила Святославу об истиной вере, умоляла его и грозила ему Божьей карой, если он не обратится.
– Отречься от наших богов?! Перун меня молнией сожжет! А мои воины умрут со смеху, увидев, как Святослав по-бабьи поклоны бьет, целует одеяния священников и молится немощному, распятому богу! И правильно сделают, если будут смеяться!
– Ты князь, ты вождь. Ты первый спаси свою душу. А коль ты решишься, и они за тобой последуют.
Такие разговоры всегда заканчивались одинаково. Княгиня оставалась удрученной его отказом, а он, не желая ее обидеть, пытался обратить все в шутку. И оставался при своем мнении.
На похоронах Ольги суровый ратник Святослав плакал по своей матери, не скрывая слез. И позволил, хотя и с тяжелым сердцем, похоронить ее по нечестивому христианскому обряду.
Владимир проглотил и слезы и кровь из щеки, закушенной после того, как он узнал, что вождь печенегов, Куря, сделал из черепа его отца кубок, из которого пил во славу своей победы.
Не обращая внимания на слова дяди, да и других воевод, он приказал положить поблизости от деревянного бога большой камень в память об отце, который остался без пылающего судна, наполненного мясом и кровью. Его не сопровождали ни слуга, ни рабыня, ни конь, ни собака… И велел выбить на камне изображения слуги, женщины, коня, собаки, петуха и посудины с пищей… Перед камнем он сжег пояс, одну из немногих отцовских вещей, которые как святыню хранила Малуша. В надежде, что Перун смилуется над душой князя и позволит ей подобающим образом присоединиться к предкам.
Все именно так, как он видел во сне; а в ночь после гибели отца, по совету старой кормилицы Святослава, он спал, положив этот самый пояс себе в изголовье. Малуше установка памятного камня показалась похожей на христианский обряд, в Бутудине среди близких ей людей были и христиане, так что их обычаи она знала. И село это некоторое время было под покровительством церкви, той самой, что разрушил Святослав. Святослав… С той поры как она с ним познакомилась, при дворе все ее годы были наполнены им. Она его ни в чем не винила. Все шло так, как должно.
Святослав, гепард, она думала, что он вечен, помнила его объятия так, как будто было это вчера, но он не вернется, никогда…
Там, в ссылке, в селе, она оказалась перед искушением принять новую веру, которая прикоснулась к ней как утешение, но это была не его вера. И она решила не вступать в спор с богами, пусть сами решают, кто из них сильнее. Решения о ее собственной судьбе всегда принимали другие: родители, брат, князь, княгиня Ольга… Старым богам до нее и дела не было, она молилась им впустую, может быть, этот не такой? Говорили, что Христос страдал из любви к людям…
С Владимиром все исполнилось так, как при его рождении предсказала повитуха. Лучи солнца упали на него, показали ему путь, зачем ей вмешиваться в решения того, кто самим богом избран, каким бы тот бог ни был.
Нет, она стоит в тени, тут она и останется. Ее единственный сын, любимый, находится под покровительством какого-то бога. Он знает, что и почему делает.
Так что он совершил задуманное, несмотря на негодование и ворчание недовольного верховного жреца. Потом преклонился перед богом и залил жертвенник медовухой. Отца он потерял, у него остался Перун.
– Все я тебе дал, все, чего ты требуешь. И камень этот дал, хотя его-то ты и не просил! Вспомни жертвы, которые приносил тебе великий князь Святослав, вспомни головы, насаженные на колья во славу твою! Прикажи Моране отвести моего отца к его предкам, пусть он займет свое место рядом с Игорем, Олегом, Рюриком. Ты это можешь, о Перун!
Киев получил нового князя, и Новгород вскоре начал посылать дань Ярополку.
С того дня как мать попрекнула его невнимательностью, Владимир следил, чтобы его правое плечо было закрыто.
Он с наслаждением жевал черный хлеб, запивал мясо медовухой, веселился в окружении музыкантов и ряженых, проводил время с невольницами.
Он дышал одним дыханием со своим городом, и казалось, что все ему по душе. Все приходит в свое время. Сев, созревание, жатва – этому он научился в новгородских полях. Медовуха, это сладкое и пьянящее питье, ее пьют и боги, но выпитый в неподходящий момент напиток, даже самый сладкий, может вызвать помутнение в голове и принести большой вред.
Он ждал.
Живое слово земля в себя не принимает. По всей Русской земле ветра разнесли слух, что Куря, погубив Святослава, получил лишь его голову, но не серьгу.
Плохо для него, хорошо для русских.
Говорили, что Куря в ярости изрубил на куски воина, который поднял голову русского князя и передал ему в руки. На ней не было не только бесценной серьги, но даже и следа от нее на ухе.
Когда эти слухи докатились до Владимира, он потребовал кубок с вином. Отец все-таки победил!
А что до того камня, то сперва женщины, проходя мимо, начали оставлять на нем яблоки и куски хлеба, потом мужчины стали обливать его медовухой. За душу княжеского отца, к которому боги повернулись спиной.
3
Она стала приходить в его сны и во сне подтрунивать над ним. Он много дней не приближался ни к одной из женщин, он не принес обычной жертвы Яриле, что полагалось ему делать с тех пор, как в нем пробудился и вошел в силу мужчина.
В Новгород он вернулся не затем, чтоб его унижали, а затем, чтобы занять свое место.
Время, которое он ждал, пришло.
Ярополк сверг Олега, завладев землями древлян, а затем послал наместников взять власть и в Новгороде.
Владимира мучили сомнения. Ярополк послал ему собственной рукой подписанное обещание, что на него, своего брата, руки не поднимет. Олег пострадал от несчастного случая, писал он, и Владимиру не нужно бояться, пусть просто примет наместников и покорится старшему.
– Пусть даже он и вправду так думает, – сказал Добрыня, – вокруг него бояре, ратники, волхвы… Уберут они тебя, чтобы обеспечить власть своему князю и самим себе. Боятся, что, когда у тебя подрастут крылья, ты можешь пойти против них. Боятся, как курицы ястреба. Помнят, как ты еще ребенком на охоте вместе со взрослыми кабана за клыки хватал, пока Ярополк со стороны смотрел. Ты для них угроза, но угроза нависла и над тобой. Собирайся в дорогу.
Владимир не прекословил, отступил перед надвигающейся опасностью и два года носился по морским волнам. Прекрасноволосый красавец Олаф Трюггвасон, сын норвежского короля, был с ним неразлучен. Олаф без колебаний, не ожидая суда и справедливости, вынес приговор убийце отца, узнав его в толпе на площади, а в князе нашел защитника, который понял его поступок и спас от смертной казни предусмотренной за убийство. В те годы они жили жизнью варягов, деля добычу и женщин, играя с опасностью и заключая союзы с варягами.
Варяги воевали за золото и земли. Добычу он им обещал, землю нет.
Два года скитальческой жизни закалили Владимира, и он, налившись силой, почувствовал нетерпение.
– Новгородские снега… соскучился я по ним.
Снег… словно ступаешь по облаку, а оно поскрипывает. Кругом все белое, чистое. И светлое. Так представлял он себе обиталище богов, наполненное вечным светом.
Однажды утром они неожиданно появились в новгородской гавани. Олаф с двумя галерами, полными воинов, и у той, что поменьше, и у большой нос украшали вырезанные из дерева позолоченные змеи, а над галерой Владимира, с бортами красного цвета, развевался вымпел с трезубцем.
Когда у варяга рождается сын, он вынимает из ножен меч и бросает его на пол в подарок новорожденному со словами:
– Сын мой, ничего тебе не оставлю, все, что тебе нужно, добудешь себе сам, своим острым мечом!
Хотя Святослав не соблюдал такой обычай при рождении своих сыновей, Владимиру была уготована именно эта судьба. Он унаследовал меч, а княжество должен был добыть себе сам, мечом.
Старинные законы требовали от него и отомстить за кровь брата Олега.
Князь Полоцкий был нужен ему в союзники. Рогволд спокойно правил Полоцком, городом на северном берегу Западной Двины, ему не хотелось вмешиваться в столкновение между Святославовичами, но он оказался у них на пути.
Владимир, приобретя поддержку варягов и боевой опыт, стал настолько силен, что мог теперь не просить, а брать то, что захочет. Высокие, широкоплечие, с загорелыми лицами, всегда готовые к бою, варяги играючи орудовали мечами и умели превратить в оружие даже свои большие щиты… Атакуя, они подчистую выкашивали перед собой все. За ними, считая это делом чести и источником военной добычи, пойдут и новгородцы, и чудь, и кривичи.
Страстная природа жены, которую он оставил во дворце, помешала ей терпеливо дожидаться мужа, не зная, когда он вернется и вернется ли вообще. Через семь месяцев после того, как он покинул дом, она уплыла с греческим купцом, околдованная взглядом его темных, бездонных глаз. Сына оставила на попечение кормилицы, при дворе отца, где у него ни в чем не будет нужды. И понадеялась, что в таком случае хозяин не станет ее искать, когда вернется, если вернется.
Если бы ему не сообщили об этом сразу после возвращения, он бы и не заметил. Она для него ничем не отличалась от других женщин, разве тем, что была объявлена его женой. Он помнил лишь, что она вплетала в волосы душистые травы, смеясь, щурила глаза, а еще сзади на левой ноге у нее был шрам – в детстве петух клюнул.
Его спросили, не поискать ли ее, не вернуть ли. Он только улыбнулся и махнул рукой. Важно, что оставила сына, слишком много у него забот, чтобы заниматься еще и этим.
Те же, кто женил его на Олаве, решили, что в его положении следовало бы завести новую жену да и княжеского тестя, и он согласился. К тому же слышал, что та, о которой говорил ему дядя, была обещана Ярополку!
Что до Ярополка, то он уже был готов послать ему комок глины с оттиском трезубца и объявлением войны. Приходилось, под давлением воевод и бояр, идти на него войной. Вся дружина всколыхнулась, возмутилась против власти Ярополка, который забрал у Олега древлянские земли, а княжеские права Владимира ограничил наместниками.
Все требовали от него похода на Киев.
Целыми днями сидел он в одиночестве, нахмурив брови и закусив нижнюю губу.
Дворовые, слуги, невольники – все в те дни прятались от княжьего гнева. Добрыня понимал, что с ним, ведь он сам все и заварил, послав доверенных людей просить княжну полоцкую в жены Владимиру, теперь даже он отошел в тень, выжидая, когда созреет то, что проросло после ее ответа и, насколько он мог оценить, разрасталось буйно, как бурьян.
Каждое создание, и каждая травинка, и пылинка, и гора огромная, все имеет причину своего существования. И каждое слово. Особенно слово. Ибо в начале было слово.
В надежде, что Владимира это рассеет, привели к нему Вячеслава, перворожденного его сына. Мальчик, светловолосый, с почти белым хохолком волос на темени, ростом едва достигал столешницы. Сжавшись в комок, чтобы не заплакать, он отскочил в сторону, когда его отец, погруженный в мысли и охваченный яростью, в бешенстве ударил кулаком по твердому дубовому дереву. Крепко сбитый стол и не скрипнул, а князь взмахом руки смел все, что на нем стояло. Кормилице указал на дверь, и она выскользнула вместе с ребенком…
Если бы Вячеслав не подал голоса, он бы совершенно забыл об их присутствии. Даже сын-первенец не мог смягчить остроту обиды и смыть горечь с души.
Да, он был князем, но все равно оставался незаконнорожденным! Сыном служанки, так сказала она. Ярополк был бы для нее хорошим выбором, но снимать сапоги сыну служанки! Такого никогда не будет! Рабское отродье! О гордая княжна Роня, дочь князя Рогволда.
Прошлой ночью, во сне, он видел издевательскую улыбку на прекрасном женском лице с надменно поднятым подбородком. Блеснули немного выдающиеся вперед клыки, и улыбка превратилась в хохот, который подхватили все его придворные, в том числе и та рабыня, которая всегда так податливо к нему прижималась, принимая его ласки, и которая теперь держалась с ним как пришибленная и все больше жалась по углам. Ишь, хвост поджала, словно ей было известно, что та, другая, смеялась над ним во сне. Сучки! Обе!
– Значит, за Ярополка, сына княжьего, в шелка пеленатого, пошла бы! Ничего у тебя не выйдет!
Она еще увидит, утешал он себя мстительными мыслями, каков он, князь Владимир, которого мать родила на сеновале, а не в опочивальне, как и следовало бы, потому что хоть и была Малуша ключницей, но отцом его был князь!
Тех самых наместников, которых Ярополк поставил в Новгороде от своего имени, он послал к брату гонцами, вручив им комок глины с оттиснутым на нем трезубцем Рюриков.
– Передайте моему брату, я иду на него!
На заре главный жрец Перуна, Блуд, принес жертву. Но не на жертвеннике у ног идола, как делал это обычно. Живые и животворные, богоподобные жертвы он приносил не под выкрики трепещущей от ужаса толпы, не в присутствии множества людей, а только перед оком бога, которому эти жертвы и предназначались, с тем, чтобы они попали к нему чистыми, незапятнанными.
Жрец шел, слегка сгорбившись и опустив голову, умышленно пряча глаза. Зрелые годы и сан служителя культа не мешали ему как и в молодости выглядеть настоящим воином. Да, не всегда был он жрецом, он воевал до тех пор, пока после тяжелой лихорадки, которая чуть не унесла его жизнь, боги обратили его, сделав своим посредником.
Он готовился вместе с князем идти на Киев. Вернее, он должен был прибыть туда первым и явиться Ярополку под видом перебежчика, войти к нему в доверие и воспользоваться всем возможным, по обстоятельствам, без ограничений. Правда, говоря это, князь имел в виду одно, а Блуд – другое.
В руке он держал посох, на который опирался при ходьбе. Узловатый и толстый, этот посох больше походил на дубину и придавал его внешности дополнительную силу. Куда бы он ни направлялся, рядом никого не было. Его сторонились. Боги через его слова сообщали свою волю. Ему было достаточно на кого-либо показать посохом, слова были излишни.
Когда появлялась какая-нибудь болезнь, не было нужды звать его, сам приходил. В заляпанной воском суме из грубого сукна, первоначальный цвет которой было невозможно определить, носил он с собой разные травы и порошки, состав которых знал лишь он один, а действие почувствовали на себе многие. Он внушал ужас даже тем, кому приходил на помощь.
Уже давно недовольно поглядывал он правым глазом, который пощадило бельмо, на мятежного Мстислава – тот не только жестче всех других бился на Волховском мосту и умел навязывать свои замыслы, но и, давая советы князю, начал вмешиваться в дела жреца. Губы его всегда были сложены в вызывающую нечестивую улыбку!
Хорошо бы послать его к предкам, пусть воду мутит там, у них, если они ему позволят!
На этот раз, сопровождаемый помощниками, которые и сами его боялись, он вел в лес одного раба с настолько красивым и белым лицом, словно его купали в молоке, с таким прекрасно изваянным телом, что оно было достойно принадлежать богу! Он сам, лично, купил его на рынке, руководствуясь только одному ему известными и видными приметами. Боги точно знали, чего и кого они хотят. Его делом было только осуществить их желание. Днем раньше в гавани причалила варяжская ладья, полная невольников, так что он смог выбирать жертву тщательно, прикасаясь к ней, разглядывая ее, наслаждаясь.
Он совершил обряд до восхода солнца, когда день только занимался, голыми руками, предварительно омыв их водой из трех источников, зачерпнутой и смешанной в деревянной посудине выдолбленной из цельного куска елового дерева без единого сучка.
Жертва не испустила ни звука, Блуд же вскричал. Его вопль был продолжительным, вселяющим ужас и победоносным, словно он одолел целое войско, а не связанного по рукам и ногам раба, которого к тому же держали помощники. И означал этот вопль, что божья воля исполнена и бог принял жертву. Безжизненное тело осталось лежать на пригорке…
На обратном пути он бросил взгляд на тень, которая появилась с первыми лучами солнца и становилась все больше, простираясь от огромного деревянного истукана и пересекая тропу, по которой они шли, и пробормотал:
– Если тебе этого недостаточно… будет еще. – Имея при этом в виду Мстислава и его крепкую, несгибаемую шею с гордо сидящей на ней головой, на которой он со сладострастием сомкнул бы свои длинные, узловатые пальцы.
Власть над людьми отдаляет человека от человечности. Страшным становится человек, когда, действуя во имя бога, осуществляет собственные замыслы.
Когда, воспринимая себя как бога, оказывается жертвой двойного заблуждения – он не бог, но он и человеком быть перестает.
* * *
Рогволд лежал на боку, изогнувшись так, словно у него не было костей, плечи притянуты к животу, а лицо с широко раскрытыми глазами обращено к потолку. Отсутствие в них ужаса подтверждало, что этими пустыми глазами он ничего не видит, что в своем теле отсутствует. Плывет между небом и морем, к предкам.
Этот же путь уже брезжил и перед его сыновьями. Они стояли в углу освещенного факелами зала, беспомощные, в их животы упирались копья, под шеями поблескивали мечи, а взгляды их были прикованы к ужасной картине.
Мстислав, тот самый, к которому уже давно с ненавистью присматривался Блуд и которого Владимир приблизил к себе именно за решительный характер, храбрость и необузданность, приказал вывести их из зала и запереть. Он был не простолюдином, а происходил из боярской семьи, правда, это его бы не защитило, но, к счастью, руки жрецу связывали дружеские отношения между князем и Мстиславом. Свое внимание, особенно же награды и военную добычу, князь щедро и справедливо делил между всей своей дружиной, стараясь никого не обойти, не обидеть. К некоторым же, вроде Мстислава, он испытывал братскую любовь.
Из зала одна дверь вела в небольшую каморку. Там он нашел Рогнед. Она, следя за тем, что происходит с братьями и отцом, не успела спрятаться надежнее. Из-за закрытой двери донесся крик, единственное, чем она могла защищаться. Она бы не проронила ни звука, если бы он выхватил меч. Но было не так.
Он связал ей руки за спиной тонкой и прочной варяжской веревкой, которая врезалась в кожу, к тому же, лежа на спине, она давила на них. Он хотел лишь одного – провести ее, такую униженную, через двор, чтобы отомстить за оскорбление. Ничего больше.
До того момента, пока она сквозь зубы в бессильном бешенстве не прошипела ему в лицо:
– Рабское отродье! Ублюдок!
Ее изысканного покроя черное платье под златотканой далматикой было порвано и задрано, молочно-белые бедра покрыты пятнами красного румянца, так нетронутая кожа защищалась от насильственных прикосновений. Рыжие шелковистые пряди волос выбились из-под золотых гривен на висках и упали на открывшуюся грудь, когда она, извиваясь всем телом, тщетно пыталась освободиться. Одна вышитая серебром туфелька валялась на боку в стороне, как знак того, что она сдается, вторая, на левой ноге, была согнута пополам и так сильно прижата пальцами к полу, что вышивка на ней лопнула.
Он стоял на коленях между ее сведенными судорогой ногами. Роня открыла рот, чтобы снова крикнуть, но он сунул ей между зубов ладонь. Она со всей силы вгрызлась зубами в крепкую мужскую руку. До крови.
Это его успокоило. Он помедлил, потом, не обращая внимания на ее зубы, продвинул ладонь еще глубже в рот, прижав ей голову, от чего ее хватка ослабла. Теперь она не могла даже взвизгнуть. Оставшись без воздуха, сдалась. В тот день дыхание смерти веяло над всеми, она ощутила его на своем лице, и все ее взбунтовавшееся тело обмякло.
– Значит, не станешь разувать сына рабыни?! А?!
Темнота сгущалась.
Ветер задувал все сильнее, врывался в выбитую дверь большого зала дворца. Крупные варяги в стальных кольчугах, выкованных новгородскими мастерами, окровавленные, по-прежнему с оружием в руках, хотя все уже было кончено, отложив в сторону свои высокие щиты, факелами освещали палаты.
В комнатке, где окна были закрыты, а двери заперты, вечерний свет превращался в полную черноту.
От черноты отделилась холодная тень и легла ей под грудь.
И Роня замерла. Почувствовав, что она стала податливее, Владимир вытащил руку из ее рта и притянул ее к себе, наслаждаясь скорее мстительным чувством, чем ее полными бедрами.
Она не издала ни звука. Более того, ее серые, подкрашенные темной краской глаза остались сухими. В них влилась темнота, и они, широко открытые, стали почти черными.
* * *
Всем известно – силой можно взять страну или город, но только не женщину!
По знаку старшего из варягов сыновей Рогволда убили сразу, как вывели из палат. Князь бы предпочел объявить их своими вассалами. Если б смог, он предотвратил бы и убийство старого князя.
– От головы, снятой с плеч, никому нет пользы, а от живого можно получить многое, – говорил он.
Он не отдал ее на потеху своим воинам, как боялась княжна Полоцкая. Ни до этого, ни после, он никогда не брал женщин силой. Среди рабынь попадались гордые, своенравные, неприступные красавицы, но князь знал много способов склонить их к любви, и ни один из них не был насилием.
«Безродный! Сын рабыни!» – эти слова жгли его. Азарт борьбы и пламя мести подтолкнули к тому, чтобы унизить ее. Но потом все улеглось, а позже совсем испарилось, и князь стал относиться к ней в соответствии с ее княжеским происхождением.
Оба прикусили языки. Она, увидев последствия своего высокомерия и непродуманных слов, он из-за своего недостойного поступка. Поняв, что злое слово добра не приносит, Рогнед сдержалась, когда ее в первый раз привели к нему.
Простить смерть отца и братьев она не могла, поэтому покорилась ему, чтобы легче осуществить месть. Но очень скоро оказалась во власти разрушительных противоречивых чувств. А узнав, что Рогволд и его сыновья были убиты не по приказу Владимира, отложила исполнение мести. На бесконечно неопределенное время…
И стала русской княжной. Ей сменили имя, на славянское – Горислава. Великий князь распорядился поместить ее в палаты на Лебеде и сделал своей женой. С ним она родила четверых сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и дочь Престславу.
* * *
Его войско решительно наступало, и Ярополк, чтобы спасти свою голову, вместе с боярами бежал из дворца на Горе в укрепление поблизости от города.
Блуд был начеку и знал, что нужно делать, чтобы правление Владимира было прочным.
Прежде всего, помешать бежавшему из Киева Ярополку найти союзников среди печенегов и других племен, чтобы напасть большими силами. Он обещал ему помилование, если тот вернется во дворец.
Владимир предложил старшему брату мир и прощение. Земля русская велика, хватит места и им двоим, и еще многим князьям, брат против брата идти не должен, сказал он.
– Из одного гнезда мы с тобой вылетели, оба Святославовичи. Покорись мне, проси прощения за гибель брата Олега.
Такое послание передал он через Блуда. Хитрому жрецу все двери были открыты и, не веря Ярополку, он придумал собственный план, согласно которому в борьбе за власть братским чувствам места не было. Ярополк сложил голову под мечами варягов, а Блуд объяснил это несчастливым стечением обстоятельств, недоразумением.
Опасный соперник был устранен, Блуд ждал награды.
Владимир стал единственным русским князем.
Он не хотел, чтоб на его руках была кровь брата, несмотря на то что Ярополк в отчаянии обращался за помощью к вождю печенегов Куре, тому самому, который пил из черепа их отца! Он предал отца, его смерть была волей богов, и Блуд не был наказан за свое злодеяние. Но не был и вознагражден.
Он заметил, что князь отдалил его от себя. Проглотил обиду, сдержал негодование. Надеялся рано или поздно найти серьгу князя Святослава, которую в глубокой тайне продолжал искать, не жалея денег на шпионов и доносчиков. Только бы найти, а уж на что направить ее силу, он знает.
Силу можно использовать и на зло, и на добро…
Не знал он, что Владимир на следующую ночь после убийства Ярополка увидел взгляд брата в глазах лежащей с ним рядом женщины. Тот самый взгляд, что и тогда, когда они, еще детьми, не сумев договориться, кто это сделает, вместе оторвали голову попавшейся в силки птице. Они посвятили эту жертву Перуну, чтобы тот хранил их отца. Птица была черной, с блестящими перьями и желтым клювом. Сердце у нее билось так, что казалось сломает кости, пробьет перья и выпрыгнет наружу. Олег стоял в стороне и плачущим голосом просил ее отпустить. Они по знаку Ярополка, старшего, рванули ее одновременно.
– Давай!
В руке Владимира осталась голова, у Ярополка тельце. Кровь капала им на ноги. Олег по-прежнему стоял в стороне, спиной к ним, опустив голову.
Ярополк протянул свободную руку и положил ее на плечо Владимира. Они были уже одного роста, Владимир рос быстро.
– Брат мой, – сказал он. И посмотрел ему в глаза. Никогда они не были ближе.
Сыновья одного отца, великого князя Святослава.
Той ночью, услышав о гибели и второго сына, мать Ярополка и Олега заговорила по-хазарски, хотя полнолуния не было. Об Арпаде, первом короле венгерском, которого хазары возвели на престол, подняв его на щитах, как у них принято. О возвышении Венгерского государства, о ритуальных убийствах хазарских властителей, которые привели к гибели Хазарского царства, – убивая своих, хазары самим себе отрывали голову. И о Киеве, городе змеев огненных, который Рюрик занял мирно, без крови, когда венгры ускользнули от печенегов, оставив хазар без защиты с западной стороны, тем самым невольно оказав ему помощь. Еще она сказала, что Киев расцветет и будет украшен золотом, но придут времена, когда он умоется кровью и будет спален, однако стоять будет доколе земля стоит, ибо хранит его рука Божья. Сыновей своих она не упомянула. И никогда больше не произнесла ни слова.
* * *
Киев. Он получил город, который князь Олег назвал матерью городов русских.
Олег после смерти Рюрика направился из Новгорода на юг. Добравшись до Киева, он казнил Аскольда и Дира, которые откололись от власти и начали править сами. Они не были княжеской крови, и это стало хорошим предлогом. Людям он напомнил, что город без князя попадает в немилость богов, оказывается во власти злых сил и демонов. И поставил над собой маленького Игоря, наследника, от имени которого будет княжить, пока тот не подрастет.
Аскольд уже принял христианскую веру под впечатлением того, как патриарх Фотий по требованию язычников, помолившись, возложил на огонь Святое Евангелие, и оно не загорелось.
Но не из-за веры, а из-за княжества и власти над землей он был убит, и христиане похоронили его по своему обряду. Много позже, на месте его погребения, рядом, зачернел и могильный холмик княгини Ольги, нареченной в христианстве Еленой.
Человек и земля жадны друг до друга. Со времени своего появления человек за нее борется. Народ против народа, князь против князя, брат против брата, отец против сына… И пока земля человека не возьмет, он ее страстно жаждет.
В тот пасмурный день Роня, позже Горислава, почувствовала хрупкость жизни и с преданностью ухватилась за ее тонкую как паутинка путеводную нить.
Но глаза ее оставались темными.
Только когда приходил к ней князь, завоеватель, суровый ратник и блудник, который отовсюду привозил все новых и новых рабынь, хотя их у него были уже сотни, когда он, тот, кто ее унизил и ею пренебрегал, кто будил в ней бурную ярость, приходил веселым и светлым, ласковым, приподнимал ее и кружил с ней, в ее глазах вдруг сверкал след былого солнца.
И угасал, как только за ним закрывалась дверь.
4
Самим своим возникновением Киеву были предопределены богатство, успех и все блага.
Пять веков назад от начала княжения Владимира город этот основал Кий, кузнец, который благодаря природе своего ремесла общался с огненными силами, был посвящен в тайны земли, неба и подземного мира. Здешняя водная ширь и просторы суши, покрытые лесами и степями, положили конец его скитаниям. Он нашел все необходимое, чтобы люди, которые постоянно следовали за ним в поисках пристанища, решили построить здесь город.
Ночью в полнолуние, когда все пышно разрастается и переливается через край, он выковал плуг и по щедро раскрывающейся под ралом земле пропахал борозду, очертившую границу будущего поселения. В плуг был впряжен шестикрылый змей, огнем дыхнувший на борозду.
Этого змея Кий шесть ночей подманивал бочонком медовухи, теплыми, только что испеченными лепешками и собственной сестрой, нетронутой девушкой, окажденной ароматными травами. Лепешки и медовуху он клал в дупло старого дуба, под дубом девица расчесывала серебристые волосы и нежным пением призывала змея. На дереве поджидал его Кий с прочной рыбацкой сетью, нагой, в чем мать родила, с телом, обмазанным кровью петуха, чтобы змей не почувствовал человечьего запаха. Лишь на седьмую ночь прилетел змей. И стоило ему положить голову девице на колени, на них обоих упала сеть и крылья змея запутались в ее ячейках. Выскочили тут из засады братья Кия – Щек и Хорив – и накинули сверху еще одну сеть, гуще первой.
Всем известно, что змей приближается к женщинам только тайком, их близость делает змея слабым, сила его тает и он становится подобен человеку. Еще больше силы потерял он оттого, что девица, как и велел ей Кий, плотно прижалась к нему, и он, такой слабый, согласился в обмен на освобождение пропахать межу вокруг будущего города.
Город этот опоясан двойным огнем, небесным и земным, овеян мощным дыханием огненного змея, которого направлял Кий, кузнец-огненосец, выковавший железный плуг. По его имени и был назван город, а по имени братьев его две горы – Щековице и Хоревице. Сестра их звалась Лыбедь, и так стали именовать приток Днепра, к которому обычно сворачивали напоить коней.
Мощь железа, в котором от начала веков борются за превосходство силы добра и зла, защищает, но она же и придает воинственность, так что Киеву с самого возникновения было предречено становиться истоком победоносных походов.
Владимир еще ребенком при дворе отца слышал историю о Кие и его змее и не забыл ее. Иногда осознанно, иногда бессознательно поглаживал он отметину у себя на плече. Ему казалось, что она похожа на крыло змея.
Змей, который был впряжен в плуг Кия, веками по ночам насиловал молодых женщин, а они потом рожали змеевых детей, с отметиной, которая свидетельствовала об их происхождении и вела их по жизни огненной стезей. Владимир был уверен, что и сам происходит от этого корня. Ни у кого из его братьев на теле не было такого знака, он много раз проверял, когда они вместе играли или купались, еще в детстве.
Святослав, воин, покоривший Хазарию и Болгарское царство, с налета, так что там, где прошло русское войско, за ним не осталось ни плода в саду, ни листа на ветке, центром своих земель считал болгарский город Переяславец. Сюда лились богатства со всех концов, из Греции – золото, шелк, вино и фрукты, от чехов и венгров – серебро и кони, от русских – меха и воск, мед и рабы. Желая превратить его в свою столицу, он жил там подолгу, с удовольствием.
