книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Генрих Аванесов

Земля Бранникова

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Г.Р. Державин, 6 июля 1816 года

I

Земельный надел в шесть соток Виктор Бранников получил в личное бессрочное пользование в год своего тридцатилетия в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. Произошло это давно желанное событие как-то даже неожиданно и в очень торжественных обстоятельствах. На общем собрании коллектива предприятия, где трудился Виктор, ему и еще десятку сотрудников вручали удостоверения ударников коммунистического труда. О том, что это событие состоится, было, естественно, известно давно. Некоторые заранее уже поздравляли его. Кто искренне, а кто и с подковыркой, мол, в люди выходишь. Всем им Виктор отвечал с деланным безразличием: за спасибо сыт не будешь, намекая на то, что предпочел бы что-нибудь посущественнее.

На самом деле Виктор был рад награде. Значит, его поняли, оценили по заслугам. Для него это было важно. Самолюбие страдало. Многие его сверстники были уже инженерами, начальниками отделов, лабораторий, цехов, а он вот застрял в рабочих. Ну, да. С образованием не получилось. Грехи молодости. Но и рабочий рабочему рознь. Кто-то канавы лопатой роет, а он слесарь-механик высшего разряда, мастер своего дела, элита рабочего класса. Без него, без таких, как он, не обойтись нигде!

Много еще разных слов, подтверждавших важность земного существования людей рабочих профессий, приходило ему в голову в разное время, а на том собрании эти же слова лились рекой из уст директора предприятия, секретаря парткома, еще каких-то представителей. Всех не упомнишь. Последним выступил председатель профкома. Он-то и сказал, что всем ударникам коммунистического труда зарезервированы места в новом садово-огородническом товариществе «Родник», вблизи города Руза, неподалеку от Можайска. Его слова были встречены по-настоящему бурными аплодисментами.

Вечером, за ужином в кругу семьи Виктор мимоходом обмолвился, что, вот, сегодня ему присвоили почетное звание ударника коммунистического труда, дали собственный садовый участок.

Новость вызвала разные отклики. Про ударника, правда, как-то все сразу забыли, а вот о появлении в семье участка заговорили. Жена обрадовалась. Она ждала ребенка, и мысль о том, что ему что-то достанется с грядки, кустика или деревца грела ей душу.

Дед про ударника тоже ничего не сказал, а про участок высказался, как всегда, в своем репертуаре: ударился в исторические экскурсы. Он почему-то заговорил о стрельцах в допетровские времена, кормившихся со своего огорода. Об аракчеевщине и военных поселениях, где процветало натуральное хозяйство. Закончил же тем, что нынешняя деревня не способна прокормить город и армию, и близится время, когда каждый горожанин, чтобы не голодать, будет ковыряться на грядках. С ним никто не спорил, как ни крути, человек восемь десятков своими ногами отмерил, имеет право судить, как умеет.

Мать же, наоборот, погрустнела:

– В войну с грядками намучилась, не приведи Господь, – сказала она.

Вот тут Виктор и ляпнул невпопад:

– Ну и нечего было ломаться!

Так тебя же, дурачок, кормила, – пружиной взвилась мать, и, хлопнув дверью, скрылась в своей комнате.

Над столом повисло неловкое молчание. Дед сразу же засобирался домой. Жена, укоризненно поглядывая на мужа, принялась убирать посуду. Виктор остался за столом один. Ненадолго, правда. Знал хорошо, что семейные сцены идут без репетиций. Одно неосторожно сказанное слово может вызвать лавину взаимных обвинений и обид. А ведь он ни в коем случае не хотел обидеть мать, которую любил и уважал. Тем более, ему не хотелось доставлять беспокойства своей беременной жене. Ребенка он ждал не менее, чем она. Хотел дать ему то, чего не получил сам.

Виктор рос без отца и переживал это тяжело. Он остро завидовал тем немногим детям, у которых отцы были. Недоумевал по поводу того, что они не ценят своего счастья, да еще иногда и жалуются, мол, поколачивает батя. Да пусть поколачивает. Важно, чтобы отец был!

Дед, как мог, пытался заменить ему отца, но после ранения, да и в силу своего возраста он не очень подходил на эту роль. На памяти Виктора дед всегда много работал и много болел.

Эмоциональный пик, связанный с переживаниями по поводу безотцовщины, пришелся у Виктора на девятилетний возраст. Тогда он особенно донимал мать расспросами об отце, а себя тешил фантазиями: вот, сейчас откроется дверь, и войдет отец, живой и невредимый. Эти фантазии переходили в уверенность, что желаемое вот-вот свершится.

Однажды, когда мать, в то время директор школы и единственный ее преподаватель, читала детям, как всегда наизусть, «Сказку о царе Салтане» и дошла до слов:

«Грусть-тоска меня съедает,

Одолела молодца:

Видеть я б хотел отца.»

Виктор, тоже знавший сказку наизусть, чтобы не разрыдаться, стремглав выскочил из класса. Домой вернулся только поздно вечером. Мать расценила его поступок как хулиганство. А что еще она могла подумать, когда он отказывался ей что-либо объяснить. О том, что произошло тогда на самом деле, он рассказал ей в порыве откровенности только лет через десять, когда приехал домой в отпуск из армии.

После этого рассказа она всю ночь проплакала, вспоминая мужа, с которым и пожить толком не успела, свою загубленную войной молодость, а еще более из-за того, что она, мать и педагог, не смогла понять тогда своего сына, его чувств, его переживаний.

Виктор знал, что матери в войну крепко досталось, но сам тяжелого детства не помнил. Наоборот, все было очень даже хорошо. Остров, на котором они жили в то время, запомнился ему почти как райское место. Там, в двухэтажном бараке они с матерью жили до его ухода в армию, а когда он вернулся через три года, Острова уже не было. Сколько ни пытался он найти его, не выходило, исчез куда-то, видимо, навсегда.

Так что Виктор пошел к матери просить прощения. Ритуал этот был давно ими отработан. Он постучал в дверь. Ответа не последовало, но дверь была не заперта. Значит, можно войти. Мать сидела на диване с книгой. Виктор сел рядом и взял ее за руку. Рука не отдернулась, значит, примирение пройдет быстро. Еще через минуту мать, не глядя на сына, сказала:

– Ладно, не переживай. Понимаю, что ты не хотел меня обидеть. Случайно вырвалось. Иди, утешай свою ненаглядную. Ей волноваться ни к чему, а она наши размолвки всегда остро переживает.

Поняв, что гроза прошла стороной, Виктор пожал матери руку и встал.

– А домик к следующей весне построить бы неплохо! – ему вдогонку сказала она, – Свежий воздух ребенку ничто не заменит.

Виктор тоже мечтал об участке, какое ни на есть, а все же хозяйство. Но грядки его не волновали, а вот домик построить хотелось. Теперь же, когда стройка становилась реальностью, он задумался: а на какие «шиши» строить. Денег катастрофически не хватало, хотя все работали, кроме деда, пенсионера, не кутили, да и лишнего себе не позволяли. А еще и со временем туго. Строить домик он, конечно, собирался сам. Никому бы он такое интересное дело не доверил. Но начиналась весна, а с ней и командировки. Отпуск светил только в конце года. Надо за выходные в перерывах между командировками хоть какой-нибудь сарайчик построить, чтобы было, где переночевать, а там видно будет, решил он, и с этой мыслью отправился спать.

* * *

Предприятие, на котором трудился Виктор, не относилось к гигантам индустрии. Оно имело красивое, очень интригующее название: научно-исследовательский институт робототехнических систем (НИИ РТС), и располагалось на восточной окраине Москвы в большом, специально спроектированном шестнадцатиэтажном здании. На первом этаже и в подвалах размещалось производство. На втором этаже – столовая. Третий этаж занимала дирекция, а выше шли научно-исследовательские подразделения. При этом головной отдел, раздававший задания всем остальным подразделениям и принимавший от них готовую работу, помещался на самом верхнем этаже.

Говорили, что создать НИИ РТС предложил еще во время войны один из членов правительства, чуть ли ни сам Лаврентий Берия. Так это было или нет, сказать трудно, но здание было готово к заселению в 1953 году, и по своей архитектуре, структуре и планировке очень сильно отличалось от большинства НИИ того времени.

Придя из армии в 1962 году, Виктор пришел сюда на работу слесарем четвертого разряда. Потом поработал токарем, сварщиком, фрезеровщиком, шлифовальщиком, в общем, освоил все производственное оборудование предприятия, и вернулся к работе слесаря-сборщика, уже в новом качестве.

Совсем недавно его «взяли наверх». На языке предприятия это означало перевод в один из научно-исследовательских отделов, где проводилась окончательная сборка и доводка экспериментальных изделий. Для этого там имелись небольшие рабочие помещения с одним, реже двумя слесарями-сборщиками высшей квалификации. Виктора взяли в головной отдел, что означало высшее признание его профессиональных качеств.

Когда вопрос о переводе Виктора «наверх» был уже решен окончательно, его вызвал к себе секретарь парткома. От визитов к высокому начальству Виктор никогда ничего хорошего не ждал. И на этот раз он не ошибся, хотя встречен был весьма приветливо.

– А, товарищ Бранников! – произнес секретарь парткома, поднявшись из-за стола, – заходи, заходи, дорогой! Садись.

По моде того времени многие партийные функционеры, подчеркивая свое боевое прошлое, носили военную форму без знаков различия. Так был одет и секретарь парткома. Левый рукав его гимнастерки был аккуратно заправлен под ремень.

– Ну что, товарищ Бранников, на повышение идешь? – продолжил он.

– Да что вы, Сергей Сергеевич, – попытался возразить Виктор, – какое повышение. Зарплата та же, работа та же.

– Не кокетничай и не прибедняйся, – оборвал его секретарь, – сам знаешь, что перевод в такой отдел для тебя это повышение. Не в должности и не в зарплате, а в ответственности. Коллектив там сильный, но сложный. Одно слово – интеллигенция! С ней ухо надо держать востро! У вас в производстве сколько членов партии?

– Человек тридцать наберется, – ответил Виктор, начиная понимать, куда клонит секретарь.

– Вот то-то и оно, тридцать два человека на сотню. А там всего четверо на ту же сотню. Ты пятым будешь. Вот и весь сказ. Так что тебе придется партийную линию держать и пролетарским чутьем до правды доходить, – веско произнес секретарь, – чуть что, сразу в партком иди.

– Что же, я стучать на них должен, – возмутился Виктор.

– Стучать, не стучать, дело твое. Ты должен действовать по уставу партии, вот и все, – рубанул рукой воздух секретарь. Потом он чуть поостыл, и стал рассказывать: – А знаешь, их начальник отдела, какой цирк из политучебы устроил? А что на овощной базе вытворяет?

Оказалось, что несколько лет назад начальник головного отдела института Алексей Федорович Комлев, доктор технических наук, профессор обратился в партком с предложением изменить форму политучебы. Привлечь к занятиям профессионалов с тем, чтобы они на каждом занятии читали людям лекции по разным вопросам политики, истории и экономики. Секретарю парткома пришлось идти в райком партии консультироваться. Там сказали, а почему бы и нет. Хорошо даже. Стоит попробовать. Может быть, такое начинание в будущем и будем развивать.

– На первую лекцию я сам пошел, – рассказывал дальше секретарь парткома: – в аудитории лектор, профессор кафедры истории московского университета, карточку визитную мне подарил. И начал он говорить. Честно говоря, заслушался я его, не заметил, как два часа прошло. Здорово рассказывал. Когда закончил, хлопать ему стали дружно. А народу много собралось, почти весь их отдел, человек восемьдесят. Я тоже хлопал, руку ему жал, а когда уже расстались, думать стал, о чем же профессор два часа рассказывал. Причем тут марксизм, где тут линия партии? Профессор все эти два часа рассказывал про древнюю римскую империю, а звучало так, будто речь шла о сегодняшнем дне.

– На следующий день вызвал я Алексея Федоровича, – продолжал секретарь парткома, – и говорю ему, что же вы меня подводите, какая же это политучеба, причем тут Рим? А он мне так это спокойно отвечает, что, мол, очень даже и причем. Что марксистская диалектика учит нас прослеживать причинно-следственные связи различных событий. И чтобы понимать события сегодняшнего дня, необходимо знать, как проходила эволюция человеческого сообщества.

Все это секретарь рассказывал без злости, скорее с некоторым одобрением, может быть, даже с элементом восхищения незаурядным человеком. В райкоме, когда секретарь рассказал об этой лекции, посмеялись, конечно, но сказали:

– Антисоветской агитации здесь нет. Устои не подрываются. Пусть продолжают.

В конце разговора секретарь парткома очень положительно отозвался об Алексее Федоровиче как об ученом и как о руководителе отдела. К вопросу о защите генеральной линии партии больше не возвращался, а на прощанье встал из-за стола и протянул руку. И все же Виктор вышел из его кабинета весь мокрый и красный, как рак.

Возмущение клокотало в нем:

– Не был стукачом и не буду, – решил он.

Но тут же промелькнула другая мыслишка:

– А вдруг они и вправду антисоветчики, что тогда? Тогда и видно будет, решил он для себя.

Про то, что вытворяет Алексей Федорович на овощной базе, секретарь парткома так и не рассказал Виктору. Но он об этом и так знал. И не только он, а, наверное, все сотрудники института. Когда кто-то узнавал об этом в первый раз, то принимал за очередной анекдот. Но это была правда, чистая правда.

Когда наступала очередь отдела Алексея Федоровича идти на овощную базу, он шел туда вместе со всеми, хотя по возрасту мог бы и уклониться от этого малоприятного занятия. Работал он тоже наравне со всеми. Перебирал картофель или другие овощи и делал это очень тщательно. В каждый наполненный им мешок профессор клал свою визитную карточку.

Когда его кто-то спросил, зачем он это делает, он ответил:

– Каждый должен хорошо делать свою работу. Я наполнил этот мешок хорошим картофелем. Моя визитная карточка – это знак качества. Покупатель увидит ее, улыбнется, конечно, но скажет, что хорошо профессор поработал, спасибо ему. Заодно и подивится, а что это профессор на овощной базе делает. Тоже польза.

На овощной базе уже давно знали профессора и его чудачества. Когда он уходил, рабочие базы складывали фасованные им пакеты в отдельные контейнеры, а потом начальство отправляло их по нужным адресам. Одновременно другие рабочие базы лопатами загружали оставленные профессором отбросы в точно такие же пакеты. Их отправляли по каким-то другим адресам.

Накануне выхода на новое место работы Виктор побывал там на очередном политзанятии. Не по своей воле. Секретарь парткома посоветовал ему пойти и послушать. Настоятельно посоветовал: «Пойди, – говорит, – интересно будет. Я тоже приду». Так что отвертеться было невозможно.

Ничего скучнее политзанятий Виктор в своей жизни не знал. В армии на уединенной пограничной заставе, где он служил срочную, политзанятия всегда проводил замполит. Обычно он зачитывал солдатам передовую статью из последнего дошедшего до части номера газеты «Правда», а потом комментировал прочитанное. Иногда, когда долго не приходила почта, он предавался воспоминаниям о войне. Призвали его в 1944 году, но на фронт попал после учебы в радиошколе только в марте 1945 года. Участвовал в боях за Берлин, где и встретил Девятое мая.

Эти рассказы оставшегося в живых очевидца тех героических событий были куда интереснее, чем передовица в газете, и вызывали живой отклик у солдат. Интересно тут было все, как жили, что ели и что пили. Как общались с местным населением, как возвращались на родину.

Замполит рассказывал, что после окончания войны его вместе с рацией перевели в распоряжение коменданта города, где он еще год служил на узле связи. Потом, по его просьбе, отправили в военное училище, откуда он вышел уже офицером.

– Война многих жизни лишила, а многим жизнь поломала, – не раз говорил замполит, переходя с языка официального на житейский. – Ну, разве думал я, что буду тут вам статьи газетные зачитывать. В школе я мечтал стать врачом, книжки всякие по медицине почитывал. Как видите, не довелось, – сокрушался он. – Вот отслужите срочную и идите учиться, ребята. Ох, и завидую я вам.

На гражданке, работая в производстве, Виктор посещал тамошние политзанятия, которые, по сути, ничем от армейских не отличались. Только задержек с почтой здесь не было, а текст передовиц читал не замполит хорошо поставленным голосом, а кто-нибудь из рабочих, чуть слышно, и часто чуть ли не по слогам. Сидели на занятиях тихо, каждый занимался своим делом. Кто-то читал газету или книгу. Кто-то разгадывал кроссворд, а кто-то просто дремал.

Отличие политзанятия в новом отделе было уже в том, что проходило оно не в красном уголке, как обычно, а в конференц-зале. Начиналось через час после окончания рабочего дня. Но собралось на него много народа, больше, чем было в отделе – пришла почти вся дирекция, сотрудники других подразделений. Люди приоделись, как на какой-нибудь концерт или спектакль.

Виктор по привычке сел подальше от сцены, как говорят, чтобы глаза не мозолить. Но потом вошел во вкус лекции и пересел поближе. Микрофон не включали, так как зал все равно был заполнен лишь на треть, собралось в нем человек сто пятьдесят.

На трибуну поднялся мужчина лет за пятьдесят в строгом черном костюме, в белой рубашке с галстуком. Он обвел зал глазами, улыбнулся, поздоровался и начал свой рассказ. Именно рассказ, а не лекцию. Он говорил просто и свободно, как будто беседовал с друзьями за столом.

– В прошлый раз, вы помните, мы закончили на том, что тридцатилетний генерал Наполеон Бонапарт в 1799 году произвел государственный переворот и стал первым консулом республики. Революция на этом закончилась, республика тоже, и народ, уставший от террора, от постоянной смены ориентиров, от неуверенности в завтрашнем дне принял это. Народ ждал, жаждал стабильного режима власти, при которой едят, занимаются домашним хозяйствам, растят детей, а не глазеют на отрубленные гильотиной головы. А Наполеон, установив, фактически, диктаторский режим, начал править железной рукой, считая, что по его собственному выражению: «Слабость власти – самое ужасное бедствие для страны».

Он продолжает войны, ведет их успешно, но не о них сейчас пойдет речь. Хочется сегодня рассказать вам о той созидательной роли, которую сыграл Наполеон в истории Франции, о его экономической и внутриполитической деятельности.

Приведший его к вершинам власти талант полководца оказался не единственным достоинством Наполеона. Благодаря способности глубоко вникать в суть любой проблемы и огромной трудоспособности он быстро разобрался в экономике, международных отношениях, в гражданском и уголовном законодательстве. Великолепная память на все, что он читал, видел или слышал, позволила ему очень быстро охватить всю совокупность проблем оказавшегося в его руках государства. И не только понять их, но и принять по ним вполне адекватные решения, а затем и воплотить их в жизнь.

В управлении государством, так же как и на поле боя, он требовал от своих министров точного исполнения указаний. Самостоятельность и инициатива допускались только в рамках предписанного.

Наполеон сразу после переворота обнаружил, что будущая империя в наследство от республики получила лишь долги и пустую казну. В казне находились всего около шестидесяти тысяч ливров, что не хватило бы правительству даже для оплаты почтовых отправлений.

Наполеон спешно укрепляет банковскую и налоговую систему. В первый же год он добивается высокого уровня собираемости налогов, около трехсот пятидесяти миллионов франков. В последующие годы это число растет и в 1810 году доходит до шестисот пятидесяти миллионов.

Понимая, что народ устал от разгула воровства и бандитизма, он делает нестандартный ход, создает уголовную полицию и ставит во главе нее не полицейского и не военного, а бандита и вора-рецидивиста, по которому давно плачет гильотина, Видока, но он за год очищает Париж от себе подобных. Действует, правда, он при этом не слишком гуманно. Пойманных бандитов убивают на месте. Так же расправляется он и с содержателями притонов. Примерно в том же ключе действует в это время и армия, усмиряя неспокойные районы, где продолжали держать оборону монархисты.

В 1803 году Наполеон делает еще один нестандартный ход. Продает Соединенным штатам Америки французское заморское владение, Луизиану, за восемьдесят миллионов франков. Сумма на самом деле небольшая, особенно если учесть, что площадь продаваемой заморской территории в четыре раза превышает саму Францию! Но эта сделка избавляет страну от целого ряда проблем, связанных с управлением столь удаленными и непокоренными землями. Укрепляет взаимоотношения с новой динамично развивающейся страной, Соединенными штатами Америки. А заодно, сделка позволяет еще раз насолить Англии, давно стремившейся завладеть этим лакомым куском на Американском континенте.

В США эта сделка до сих пор считается самой выгодной в истории страны, но в то далекое время она была не менее выгодна и для Франции.

Слушая лекцию, Виктор неожиданно для себя ощутил жгучий интерес к событиям далекого прошлого. Было в этом интересе что-то глубоко личное, не имевшее отношения к экономическому положению Франции в начале девятнадцатого века. А вот все то, что касалось действующих лиц, прежде всего, самого Наполеона, его окружения, описания Парижа, дворцов и улиц, трогало за душу, будило какие-то неясные то ли фантазии, то ли воспоминания. Впрочем, о каких воспоминаниях может идти речь? Ни Виктор, ни его близкие никогда не были в Париже и даже не мечтали об этом.

Темные кривые улочки, глухие заборы, неясные, размытые мраком фигуры каких-то личностей и ощущение опасности. Непередаваемое ощущение опасности, способное либо парализовать волю, либо, наоборот, мобилизовать ее, сделать человека сильным, способным совершить невозможное. Было однажды с Виктором такое. Там, на южной границе, где он служил.

Но главное достижение Наполеона, – говорил лектор, – заключается в том, что под его личным руководством создается фундаментальный труд. Он посвящен вопросам стабилизации финансов, защиты частной собственности и выработке стройного хозяйственного законодательства. Этот труд известен в мире как Кодекс Наполеона. Этот кодекс гражданского права, или Гражданский Кодекс, с некоторыми дополнениями и изменениями действует во Франции до сих пор. На его основе созданы аналогичные своды законов большинства европейских государств.

Разработка нового гражданского кодекса была начата сразу же после Великой французской революции 1793 года, упразднившей сословные привилегии, что сделало действующее законодательство в лучшем случае неэффективным. Однако ни одну из предложенных специалистами версий нового свода законов революционерам принять не удалось. Демократические по форме дискуссии перерастали в демагогические. Документ тонул в море идей, мнений и сомнений.

Понимая важность скорейшего создания нового свода законов, Наполеон решил лично возглавить работу над ним. По свидетельствам современников, он внес в разработку документа большой личный вклад. Но даже при его кипучей энергии закончить работу удалось лишь в 1804 году, когда Наполеон уже объявил себя императором. Не обошлось, конечно, без волюнтаризма. Когда обсуждение свода законов начинало заходить в тупик, Наполеон исключал из дискуссий слишком рьяных оппонентов.

Кодекс Наполеона наполнил содержанием лозунг революции «Свобода, равенство и братство!» И разъяснил его: свобода для всех, но в пределах закона! Равенство тоже для всех, но только перед законом! О братстве же в кодексе не говорилось ничего.

Кодекс утвердился во Франции, а потом и в других странах, совсем не потому, что его создал Наполеон, а потому, что он удовлетворял потребностям общества. Кодекс утвердился настолько, что сохранился во Франции и после реставрации Бурбонов, и потом, после их свержения.

На штыках армий Наполеона кодекс был внесен почти во все страны Европы. Там он прижился и, несколько видоизменившись, укоренился окончательно, способствуя развитию экономики капитализма. Не проник он лишь в Россию, единственную страну Европы, сумевшую устоять перед натиском Наполеона.

Защищенная проливами, устояла и Англия. Но ее законодательству кодекс Наполеона и не требовался. Англия раньше других стран Европы встала на путь капитализма и индустриализации. Ее законодательство уже приспособилось к новым реалиям.

Кодекс Наполеона устанавливал равенство всех граждан страны перед законом независимо от их положения в обществе, гарантировал охрану частной собственности и обеспечивал светский характер власти, отделяя церковь от государства. Невозможно такое было в то время в России! В стране, где все и вся принадлежит самодержцу. В стране, где, спустя почти столетие, в 1897 году, во время переписи населения Николай II на вопрос о роде занятий пишет «Хозяин земли русской!» Если бы так считал только он сам! Но нет. Так считали и его подданные!

Трудно ответить на вопрос, собирался ли сам Наполеон следовать устанавливаемым им законам. Скорее всего, нет. Это были законы для всех, но не для него лично. В своей исключительности он не сомневался. Он мог делить со своими солдатами трудности и опасности войны, но в мирной жизни подчиняться законам, даже своим собственным, он не мог.

Еще труднее разобраться в вопросе о том, чем были непрерывные войны, что вел Наполеон во всех направлениях. Результатом его неуемной личной жажды власти, стремлением к самоутверждению или же стремлением объединить Европу. Современники Наполеона в годы его величия ничего не говорили об объединенной Европе. В то же время биографы, сопровождавшие императора в изгнании, не раз слышали от него, что он мечтал создать объединенную Европу по образцу Соединенных штатов Америки.

Что это было, запоздалая попытка оправдать необоснованную агрессию или сожаление о неосуществленной идее? Нельзя ответить на этот вопрос. Можно лишь констатировать теперь, спустя почти два столетия, что Кодекс Наполеона действительно пошел на пользу Франции и Европе, в то время как его войны заставили ее объединиться, но лишь с одной целью и на очень короткое время для того, чтобы сокрушить узурпатора.

Однако, если военная машина Наполеона пока работает как часы, то далеко не все в финансово-экономической сфере оказывается подвластным императору. Воровство и коррупция, свойственные диктаторским режимам, разъедают страну. Стоимость каждого государственного контракта завышается чиновниками на пятьдесят и более процентов. Соответственно, половина его стоимости возвращается им поставщиками и оседает в чиновничьих карманах. Русский историк Е. Тарле пишет о том времени: «Казнокрадов было так много, что у ученых иногда возникает искушение выделить их в особую прослойку буржуазии».

Говорят, однажды Наполеон, будучи в раздражении, очень резко спросил у своего министра иностранных дел Талейрана, откуда у него такое большое состояние. Хитрый и многоопытной царедворец ответил лестью:

– Государь, мое богатство даровано мне вами. Я купил бумаги государственной ренты накануне 18 брюмера, а продал их на другой день.

Действительно, известно, что приход к власти Наполеона всколыхнул рынок ценных бумаг. Многие из них подскочили в цене в два и более раза. Император знал об этом и очень гордился значимостью своего имени.

Что-то подобное было с другим великим человеком, Каем Юлием Цезарем, жившим в древнем Риме за пару тысяч лет до появления на свет Наполеона. Захваченный пиратами в плен, он потребовал от своих тюремщиков, чтобы те увеличили стоимость требуемого за него выкупа в два с половиной раза. Меньшая сумма казалась ему недостойной его персоны.

Лектору долго хлопали, но с трибуны не отпустили. Посыпались вопросы. Как оказалось, для многих лекция открыла совсем другую сторону деятельности Наполеона, о которой мало известно, во всяком случае, в СССР. В то же время, все присутствующие в большей мере рассчитывали, что речь пойдет о Наполеоне-полководце, о войне 1812 года. Больше всего вопросов у слушателей было про нее и про то, почему же все-таки Наполеон напал на Россию, а не на Англию. На этот вопрос лектор ответил и, притом, весьма подробно.

Действительно, почему Наполеон направил свои войска в Россию, а не использовал их против Англии. Я сам не раз задавался этим вопросом, но однозначного ответа не нашел. Могу лишь поделиться с вами своими соображениями на этот счет. Прежде всего, заметим, что Наполеон не мог направить свою экспансию, скажем, в сторону Турции и стран Ближнего Востока, оставляя в своем тылу таких сильных участников всех антинаполеоновских коалиций как Россия и Англия. Он должен был сначала стать хозяином всей Европы. Поэтому, скорее всего, выбирая для себя объект следующего нападения, он лишь задавался вопросом, с кого из них начать?

Известно, что Наполеон готовил вторжение в Англию. Для этой цели он создал армаду из французских и испанских кораблей, но в 1805 году английский флот под командованием адмирала Нельсона разгромил ее. Переправляться через проливы Ла-Манш и Па-де-Кале стало не на чем. Чтобы победить Англию, надо было сначала создать мощный флот, что гораздо сложнее, чем снарядить пехоту или конницу. Армада могла переправить армию Наполеона через проливы, но была не в состоянии противостоять английскому военному флоту.

Быть может, воспользуйся Наполеон новыми идеями, которые тогда уже витали в воздухе, он мог бы создать новый флот. Известно, что талантливый американский изобретатель Роберт Фултон, будучи ярым республиканцем, предложил Наполеону создать для него подводную лодку, а на корабли поставить паровые двигатели. Более того, первое, не совсем удачное испытание парового судна Фултон провел не где-нибудь, а во Франции, на реке Сена под Парижем и было это в 1802 или 1803 году.

Да, этот факт Виктор готов был подтвердить. Память услужливо представила его глазам нелепое пышущее огнем и дымом сооружение, появившееся из-за поворота реки.

В 1807 году Фултон провел успешные испытания, но было это уже не во Франции, а в Америке, на реке Гудзон, после чего началось быстрое развитие парового флота. Изобретатель не повторил своего предложения Наполеону. Скорее всего, потому, что Наполеон уже в 1804 году провозгласил себя императором, и Франция перестала быть республикой.

Получается, что предложение Фултона было с технической точки зрения состоятельным и своевременным, но Наполеон не принял его. Возможно, действуя весьма осознанно, он поставил Россию первой в очередь на завоевание, чтобы усилить континентальную блокаду Англии и тем ослабить ее. С этой же целью он покорил Испанию и Португалию, где, кстати, встретился с ожесточенным партизанским движением. Он стремился к тому, чтобы суда под английским флагом нигде на континенте не могли найти себе пристанище…

Кстати, Наполеон рассматривал возможность доставки войск в Англию по воздуху с помощью флотилии воздушных шаров и даже назначил ответственной за организацию воздушного моста Мари Мадлен Софи Бланшар, одну из первых женщин-воздухоплавателей. Правда, она сразу сказала императору, что эта идея не выдерживает критики из-за неблагоприятной розы ветров.

Ну, что? Закончим на этом, товарищи?

Но аудитория не отпускала лектора, продолжая задавать все новые и новые вопросы уже о войне 1812 года.

Поняв настроение аудитории, лектор сказал:

– Ну, что же, извольте, раз вы хотите побольше узнать о войне 1812 года, я готов прочесть вам в следующий раз лекцию о ней. А сейчас, чтобы утолить первый голод, и для затравки на будущее скажу вам следующее.

Чаще всего, когда я рассказываю о войне 1812 года, меня спрашивают, так кто же победил в Бородинской битве: обе стороны считают, что победа досталась ей. Скажу сразу, что и я считаю так же. Можно сказать, что состоялась своеобразная ничья. Обе стороны проявили огромную волю к победе, беспримерное мужество. В битве сошлись равные противники. На поле боя осталось около восьмидесяти тысяч убитых. Из них французов около тридцати тысяч. Русских полегло больше, хотя в наступление шли французы. Возможно, сказался воинский талант самого Наполеона, умевшего концентрировать удары артиллерии на особо важных направлениях. Возможно и другое. Значительная часть французских офицеров имела специальное образование, в то время как образование большинства русских офицеров носило, можно сказать, стихийный характер. Учились, в основном, в бою, на собственном опыте.

Обе армии понесли весьма значительный урон. Но русские войска после битвы отошли, открыв путь на Москву, что дало основание французам считать себя победителями. В то же время русские войска сохранили боеспособность, а это тоже победа. Детали битвы я расскажу вам в следующий раз.

А сейчас добавлю только, что Бородинская битва, хоть и очень важный элемент войны, но, все же, это лишь одно из крупнейших ее событий. Победа в войне, как вы знаете, осталась за Россией. Такого разгрома, который выпал на долю Наполеона и Франции, Европа не знала за всю свою историю. Из всего шестисоттысячного войска Наполеона Неман в обратном направлении пересекли лишь около тридцати тысяч человек. Сам император не попал в плен лишь чудом. Его спасли преданные ему люди и некоторая нерасторопность наших войск. А, может быть, и плохие карты местности. Говорят, русская разведка сумела внедрить в армию Наполеона неверные карты, которые не раз заводили его воинские части в непроходимые леса и болота. А вот на этот раз врагу повезло. Ждали Наполеона в другом месте.

Вот и в этом месте лекции в душе Виктора что-то отозвалось. Что же это такое? С таким трудом внедренные карты, и, вдруг, сыграли на руку врагу! Не может быть!

– Победа была сокрушительной, – продолжал лектор, – но воспользоваться ею в полной мере России не дали ее же вчерашние союзники. Не буду развивать эту мысль сейчас. Факт остается фактом. Европа сопротивлялась, сопротивляется и будет энергично сопротивляться любому усилению России, как в прошлом, так и в будущем. И это касается итогов всех прошедших в Европе войн. Включая и Вторую мировую войну. Недолгим было наше братство по оружию с Англией, Францией и США…

Впрочем, не стоит искать в этом что-то личное, антироссийское. Нет. Как раз в это время в Европе начинает формироваться некоторая система сдержек и противовесов, ограничивающая экспансию любой страны континента. Хотя, как знать. Крымскую войну 1853 года французы называли войной с варварами… Но об этом уж точно как-нибудь в другой раз.

Показывая, что далее от вопросов следует воздержаться, лектор поклонился слушателям и сошел с трибуны в зал. Народ начал расходиться, а вокруг лектора образовалась небольшая толпа. Кто-то благодарил докладчика, а кто-то все же пытался задавать вопросы.

Виктор же продолжал неподвижно сидеть на своем месте. Его взгляд был сосредоточенным и устремленным куда-то далеко. Очень далеко.

II

В августе 1812 года эскадрон лейб-гвардии Его Императорского Величества гусарского полка скорым маршем подходил к уездному городку Руза Московской губернии. Конники устали, за шестнадцать дней они прошли немалый путь в семьсот с лишком верст от Павловска под Санкт-Петербургом, сюда, к городу Руза, что находится западнее Москвы в районе Можайска. Устали и лошади, а их было приказано беречь пуще глазу.

В виду города у брода через неглубокую речку по приказу командира эскадрон остановился. Надо было почиститься, привести в порядок себя и лошадей. В город эскадрон должен был войти во всей красе. С музыкой и развернутыми знаменами.

Нижние чины и солдаты принялись скидывать с себя амуницию и расседлывать лошадей. Офицеры, вслед за своим полковником, спешились и ждали дальнейших указаний. В городе эскадрон ждали. Так что вскоре навстречу ему двинулась депутация горожан. Впереди скакал городской голова, за ним вразнобой следовали местные дворяне. Все весьма пожилые, давно вышедшие в отставку и доживающие свой век в маленьком городишке. За ними, чуть особняком, скакал управляющий усадьбой братьев Тучковых – четырех генералов русской армии, которых многие офицеры эскадрона хорошо знали.

Командир эскадрона снова сел в седло. Так же поступили и офицеры, выстроившиеся за ним полукругом. Получилось красиво. Будь здесь где-нибудь поблизости художник, мог бы прославить себя картиной с названием «Встреча русского воинства жителями города Руза». Фоном для картины могли бы стать тучные поля, речка и золотые маковки церквей маленького города.

Городской голова доложил гусарскому полковнику, что город готов к отражению неприятеля. Провиант для солдат и фураж для лошадей заготовлены, бани для солдат протоплены, ночлег для них обеспечен. А вот для господ офицеров, – он поманил рукой управляющего генеральской усадьбой, – тот соскочил с лошади, снял картуз, низко, до земли поклонился полковнику и, запинаясь, произнес заранее заготовленную речь:

– Их сиятельства генералы, братья Тучковы просят оказать им честь и изволят пригласить вас и господ офицеров квартировать в их усадьбе, сколько потребуется. Все припасы и все помещения усадьбы в вашем полном распоряжении.

– А что же братья Тучковы, кто-нибудь из них здесь, любезный? – спросил полковник.

– Нету никого. Все при армии. Давеча, один из них наезжал, наказывал вас принять честь по чести, – отвечал управляющий.

Ну что, господа офицеры, слава братьям Тучковым! – произнес торжественно полковник.

Офицеры ответили командиру дружным «ура»!

В это время на дороге из города появился еще один верховой. Он быстро приближался. Известный своей зоркостью полковник, привстал на стременах:

– Мать честная, – произнес он, – да это же корнет Славский! Как он сюда попал?

Верховой лихо осадил коня в метре от полковника:

– Дозвольте доложить, ваше превосходительство, поручик Славский прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы!

Полковник и поручик спешились одновременно. Бросив поводья лошадей подоспевшим ординарцам, подошли друг к другу. Полковник по-отечески обнял поручика, похлопал его по плечу:

– Растет, растет молодежь, а ведь когда вас забрали от нас, вы были корнетом.

– Да, ваше превосходительство, произведен в поручики месяц назад по личному распоряжению Его Императорского Величества за выполнение особого задания. На него ушло у меня почти два года, – ответил Славский с юношеским задором.

– Славно, видать, довелось вам потрудиться, поручик. Отдохнуть бы следовало после трудов праведных, а не сюда лететь сломя голову в самое пекло. Дело-то нам предстоит жаркое. Силен супостат. Немногие вернутся с поля, а вам еще бы жить и жить! – Произнося эти слова, полковник неспешно направился к развесистому дубу у обочины дороги. – Впрочем, раз вы уже здесь, рад буду взять вас обратно в эскадрон. Пока офицером для особых поручений, других вакансий у меня нет, но, думаю, скоро будут. Скорее, чем хотелось бы.

– Благодарю вас, ваше превосходительство! Я прибыл в Петербург в конце апреля, но доложить вам о своем прибытии сразу не мог. Сдавал дела, ждал аудиенции у Его Величества. Потом навестил отца, и на перекладных сюда, к вам. Коня уже здесь купил. Конь в масть не сразу нашелся. А про свои приключения я вам как-нибудь все расскажу. Теперь уже можно.

Командиру эскадрона хотелось послушать о приключениях своего офицера, но момент был явно неподходящим. Надо было разместить людей на постой, отдать приказания офицерам, в общем, распорядиться по хозяйству. А потом уж можно будет и поговорить.

Остаток дня прошел в хозяйственных хлопотах, в банных трудах и закончился ужином. У нижних чинов и рядовых все это было по-простому, им еще и службу надо было нести. Караулы поставить, выслать разведку вокруг города. Все это делалось всерьез и профессионально. Служба в лейб-гвардии была почетной. Кого попало сюда не брали. Офицеры же и вовсе – сливки общества, сыны высшего дворянства страны. Опора трона. У офицеров же тот вечер прошел даже с некоторым шиком. В усадьбе генералов Тучковых им приготовили изысканный ужин. Пировало с ними и все городское начальство.

Говорят, что по поводу отправки лейб-гвардии в состав действующей армии в высших эшелонах власти возникли сомнения. Стоит ли отправлять малочисленные подразделения, где офицерами сплошь отпрыски знатных фамилий?

Конец этим рассуждениям положил сам император: «Гвардии, в первую очередь, должно охранять отечество, корону и трон, а не мое тело. Императоры приходят и уходят, а отечество остается», – говорят, произнес он. Злые языки при этом, утверждали совсем другое, что император просто хотел как можно скорее отправить гвардию куда-нибудь подальше от Петербурга. Слишком уж большое участие она принимала в последнее столетие в дворцовых переворотах.

Процедуры принятия решений на вершине власти всегда таинственны и никогда не становятся доподлинно известными. Факт лишь в том, что был составлен план передислокации лейб-гвардии в сторону Москвы. Полкам и отдельным эскадронам были назначены разные маршруты и их конечные точки, с тем, чтобы не перегружать и без того плохие дороги войсками и обозами. Кроме того, было важно по возможности рассредоточить нагрузку на населенные пункты вблизи Москвы, которым предстояло кормить элитные части.

На следующий день по случаю прибытия эскадрона в город Руза в Дворянском собрании был объявлен бал. По малости помещения городского Дворянского собрания и с учетом хорошей погоды бал организовали в саду перед ним. Здесь же расставили столы с закусками и кресла для дам.

Посмотреть на бал пришли чуть ли не все жители города. У местных девиц, да и у их мамаш дух захватывало при виде блестящих гвардейских офицеров при саблях, в роскошных ментиках и киверах. Играл небольшой оркестр из местных музыкантов. Эскадронные трубачи и барабанщики вторили им мощно и слаженно, пугая своими аккордами и пассажами местную живность.

Говорят, что после этого бала у всех коров в ближайших домах пропало молоко. Но коровы, это еще что. А вот мамаши! Они бдительно следили за своими дочерьми, и готовы были жертвовать собой всякий раз, когда к ним подходили офицеры. Дочери тоже были готовы на жертвы, что уж и говорить об офицерах. Тут все ясно, где молодость, там и любовь. А для любви нет преград.

Сколько в этот и последующие дни завязалось романов. Сколько пролилось слез и вырвалось на свободу эмоций. Сколько страстей было удовлетворено, а сколько нет. Летописи молчат об этом. Известно только, что когда через две недели эскадрон во всей красе покидал город, в нем еще долго не прекращались рыдания, и не напрасно. Точно известно другое: не всем, далеко не всем солдатам и офицерам эскадрона довелось пережить события ближайшего будущего, чтобы после них вспоминать о маленьком городке Руза, об ее обитателях и обитательницах и об этой большой войне.

* * *

Вслед за эскадроном следовал обоз из более чем пятидесяти телег. В обозе ехала нестроевая часть эскадрона: лекари, санитары, коновалы, кузнецы, мастера по ремонту оружия. Везли с собой разные припасы, в том числе порох и пули для ружей и пистолетов. Ехали в обозе и маркитанты, чаще всего в этом качестве выступали жены нижних чинов.

Помимо них к обозу приписывалась офицерская прислуга. С одной стороны она была нужна для обслуживания своих господ в походе, а с другой, чтобы вытаскивать их с поля боя в случае ранения или гибели. Для этой цели выбирались наиболее преданные слуги, не слишком молодые, но и не особенно старые.

Ехал в обозе и Федька со своим напарником Степкой. Оба они служили гусарскому поручику Андрею Славскому. А до того служили они еще и его батюшке, гусарскому полковнику, раненному под Аустерлицем, и тем завершившему свою службу. Федька при нем был ординарцем, а Степка денщиком.

В бою Федька, он был левша, всегда скакал по левую руку от своего барина, так они прикрывали друг друга. Вместе они отработали несколько приемов взаимодействия в бою в разных случаях, что часто помогало им выжить. Федька сам был из донских казаков, мастер сабельного боя, хорошо стрелял из пистолета, но оружие это не любил. Ненадежное слишком. Зато он прекрасно метал ножи. С давних времен казаки сами делали ножи для метания. Маленькие, но тяжелые, напоминавшие по форме наконечники пики или стрелы, они затачивались с двух сторон. Такой снаряд, пущенный умелой рукой, с десяти метров пробивал кольчугу не хуже пистолета.

Еще Федька уважал пращу. В походах он всегда носил ее на поясе рядом с кинжалом. Это, говорил он, оружие последнего боя. Когда тебя уже спешили, любой подобранный с земли камень с помощью пращи может превратиться в грозный снаряд.

Степка талантами Федьки не обладал. Сам был из крепостных крестьянин. После ранения ездил за барином в обозе возчиком, как и сейчас. Он ценился за свою поистине необыкновенную, медвежью силу, что в военных походах часто бывает нужным. В воинских искусствах он был не силен, но знал толк в лошадях, а в драке, с оглоблей в руках, мог бы дать сто очков вперед десятку фехтовальщиков.

На следующий день после ухода из Рузы эскадрон вступил в зону боевых действий. О том, что сражение произойдет здесь поблизости, на Бородинском поле, в это время в эскадроне еще никто не знал. Но то, что командующим назначен Кутузов, узнали еще в Рузе. Кутузову-стратегу офицеры верили, но не забывали при этом его прозвище «придворный лис». А может, и хорошо это, в данном случае, когда надо перехитрить Наполеона. То, что этот гениальный полководец где-то рядом, щекотало нервы.

Разведка доложила, что слева, примерно в версте, движется вражеская колона численностью до полка, то есть примерно в десять раз больше эскадрона. Укрылись в лесу. Французы, боясь засад, лесов избегали.

К вечеру соединились со своим полком и получили боевую задачу в сражении, назначенном на завтра, – стоять в лесу на левом фланге армии, себя не обнаруживать, быть в резерве до полудня. С полудня начать беспокоить французские тылы. Замаскировать на опушке леса батарею из трех орудий. По возможности выводить на нее конницу противника. В случае отступления русских войск в зоне действия полка прикрывать отход. После трех часов, если не поступит иного приказа, действовать по обстоятельствам. Поддерживать контакт и взаимодействовать с соседними полками. При необходимости помогать друг другу.

Скажем прямо, боевой приказ не был четким, но в отсутствии оперативной связи, наверное, он и не мог быть иным. Но с началом сражения все пошло не так. Реденький лесок, где стоял полк, вдруг оказался в зоне оперативного интереса противника. Полагая, что он не занят русскими, к нему устремилась вражеская пехота. Два эскадрона полка были введены в бой с задачей вывести пехоту на замаскированную батарею. Маневр удался блестяще. Множество вражеских тел осталось лежать на поле боя. Французская пехота откатилась назад.

Воспользовавшись замешательством противника, батарею тут же на руках переместили на другое место и снова замаскировали. Но тут по лесу начали бить французские орудия. Командир полка немедленно вывел людей из-под огня, направив четыре эскадрона во французский тыл.

На рысях прошлись по тылам, вышли на стрелявшую по лесу батарею, разогнали и побили прислугу, но захватить батарею не удалось. В сторону гусар развернулся французский кирасирский полк. От прямого столкновения с ним гусары уклонились, имитируя бегство, втягивая врага в преследование. И снова им удалось вывести врага на замаскированную батарею.

Появились первые потери среди гусар, но считать их в пылу боя никто не пытался. Тут русская пехота в ближней части поля начала отход. Назвать его организованным было нельзя, но не было это и бегством. Передовые шеренги русских солдат сдерживали противника какое-то время, давая возможность отступающим закрепиться на новом рубеже. Потом обессиленные и обескровленные, они откатывались назад, проходили сквозь ряды своих, перегруппировывались, и все начиналось сначала.

Лейб-гвардейцы, вместе с двумя другими конными полками, попытались зайти в тыл наступающей французской пехоте, но наткнулись на сильный артиллерийский огонь и, неся большие потери, отошли. Бой в это время уже приобрел хаотический характер. Никто не отдавал команды, а если это и делалось, то никто их не слышал. Центр битвы сместился в правую часть поля, и командир полка приказал ординарцу найти горнистов трубить сбор.

Остатки полка, человек двести, вскоре собрались на опушке того леса, где все начиналось сегодня утром. Командир пересчитал офицеров. Из командиров эскадронов осталось трое. Корнетов было меньше половины. В эскадронах тоже насчитывалось меньше половины состава. Многие были легко ранены, но остались в строю.

Командир полка сказал офицерам:

– Господа, идем в последний бой. Французов бить, себя и солдат беречь, но не жалеть! За веру, царя и отечество! Он взмахнул саблей и тут же, сраженный шальной пулей, рухнул с коня.

Гусары снова ринулись в бой. Остатками своего эскадрона теперь командовал поручик Андрей Иванович Славский. Он вел своих бойцов туда, где вокруг горстки русских пехотинцев сгрудилось не меньше роты французов. Удар удался. Смяли французов.

Весь этот день Андрей испытывал огромный душевный подъем. Немалую роль в этом, наверное, сыграла победа на любовном фронте, одержанная им в Рузе. Да, дворянин влюбился в девушку, крестьянку или горожанку, какая разница. И она ответила ему взаимностью. Такое бывало и в истории его семьи.

Окрыленный любовью, он чувствовал себя на поле боя неуязвимым. Враги один за другим падали под его ударами. Рядом, обагренные кровью, падали его друзья-однополчане. А он, как Георгий Победоносец с фамильного герба его рода, корнями уходящего в глубокую древность, возвышался над схваткой. Азарт боя обострил чувства. Ему казалось, что он видит всю картину сражения издали, откуда-то сверху. Отсюда легко определялись слабые места противника. Именно туда он направлял свой удар.

И, вдруг, когда он снова повел в атаку остатки своего эскадрона, Андрей почувствовал, что кураж кончился, что в нем не осталось ни душевных, ни физических сил. Рука с трудом удерживала дедовскую саблю. Наступило тупое безразличие, которое он не в силах был преодолеть:

– Вот теперь меня убьют, – подумал он, и точно. Что-то ударило в левое плечо, а сраженная не то копьем, не то пулей лошадь рухнула всем телом на груду других тел людей и животных, сплошь покрывавших поле боя.

Удар в левое плечо был болезненным, но острая боль вывела Андрея из состояния апатии. Остаться на ногах – главная задача спешенного кавалериста – была выполнена. Андрей не только сохранил равновесие, но и сумел вонзить саблю в брюхо коня французского солдата. Выдернул саблю, увернулся от падающей лошади и оказался один на один с огромным французским капралом. Еще мгновение и тот бы пронзил Андрея своим палашом. Но и тут фортуна выручила Андрея. Он успел метнуть в противника нож. Француз начал падать, и это было последнее, что Андрею удалось увидеть в этом бою.

* * *

Очнулся Андрей, когда уже вечерело. Сначала вернулись ощущения. Сперва показалось, что болит все тело. Потом стали проявлять себя очаги боли. Тупо и нудно болела голова. Остро, при каждом вздохе, болела придавленная конской тушей нога. Еще один источник боли гнездился у левого плеча. На болевые ощущения накладывалось чувство глубокой усталости, как-то странно смешанное с чувством полностью исполненного долга.

– Он никому и ничего теперь больше не должен, – подумал Андрей о себе в третьем лице. Мысль эта подействовала на него утешительно.

К нему вернулось зрение, а может быть, он просто открыл глаза. Сначала он увидел прямо перед собой круп придавившей его лошади. Судя по масти, лошадь была не его. Потом разглядел редкие облака в небе, или клубы рассеивающегося дыма. Сквозь них проступали звезды. – Странные они какие, – не в силах удивляться, подумал он.

Тут к нему возвратился слух. Пушки молчали, значит, сражение кончилось. Чем? Отовсюду доносились стоны раненых. Чуть повернув голову вправо, он увидел лежащего в метре от себя французского офицера. Их взгляды встретились. Недавние враги сейчас смотрели друг на друга с некоторым удивлением, за которым не было места ненависти.

В руке француза появился какой-то предмет.

– Неужели он хочет убить меня? – подумал Андрей, но тут же устыдился своей мысли. Француз протягивал ему фляжку. Андрей попробовал пошевелить правой рукой. Получилось.

– Осторожно, это коньяк, – передавая Андрею фляжку, сказал француз.

Глоток крепкого напитка оказал на Андрея мобилизующее воздействие:

– Раз я остался в живых, значит надо отсюда выбираться, – подумал он, возвращая флягу. Среди стонов раненых и ржания лошадей он начал различать крики, кто-то кого-то звал. Андрей вспомнил про Федьку.

– Ищет меня, наверное, нелегко здесь кого-то отыскать, вот и кличут друг друга, – разъяснил он сам себе обстановку и начал подавать голос. Громко, однако, кричать не удавалось, но все же.

Позже ему послышался голос Степана, и он стал кричать ему в ответ.

Степан, идя на голос, увидел своего барина только в самую последнюю минуту, так он был скрыт нагромождением тел. Поблизости оказался и Федька. Вдвоем они разобрали завал вокруг Андрея и осторожно уложили его на носилки. Все происходящее Андрей воспринимал теперь урывками, как отдельные сцены. Склонившееся над ним лицо Федора с застрявшей в бороде соломинкой. Напряженные фигуры Степана и Федора, вдвоем оттаскивающие придавившую его лошадь.

Еще одна сцена привела Андрея в страшное волнение. Он увидел Степана с занесенной над головой дубиной и сразу понял, что произойдет в следующую секунду. Вспомнил подбадривающий взгляд французского офицера, протягивавшего ему фляжку.

– Стой! – заорал Андрей изо всех оставшихся сил. Он успел увидеть, что Степан выполнил его приказ, смог еще произнести: «Подберите французика», и потерял сознание.

Может, и не совсем потерял. Чувствовал, что его положили на что-то мягкое, накрывают. Но реагировать на все это сил не было. Блаженное забытье, где исчезает время, пропадает боль, и сбываются все мечты, самый желанный приют раненого или больного, поглотило его.

Что за чудесные, не передаваемые словами картины посещали его в забытьи, какой чудесный мир приоткрывался за границей сознания. Мир, в котором он был высшей силой, где можно было сквозь зыбкую пелену увидеть прошлое, а если очень захотеть, то и будущее. Для этого надо было из световых флюидов построить башню. Прошлое в ней находится внизу, а будущее наверху. Надо успеть, пока башня не упала, взбежать на свой этаж. Не получается. Башня падает. Ничего, построим новую. И так раз за разом!

А потом он очнулся и понял, что находится в телеге, движущейся в полной темноте по лесной дороге. По голосам людей, фырканью лошадей и скрипу множества колес стало ясно, что не его одного увозят с поля боя в тыл. Снова стало болеть все тело, и он спрятался в спасительном забытьи. Башни теперь стало строить проще. Пока башни стояли, удавалось взбежать на свой этаж. На краткий миг, пока башня валится на бок, удавалось глянуть либо в прошлое, либо в будущее. И там и там громоздились световые пятна, разобраться в которых не хватало времени, но не исчезала надежда сделать это в следующий раз.

Обоз вел Федька. У него была карта, отданная ему кем-то из офицеров, а он, человек неграмотный, однако умел ее понимать. Наверное, в нем пропадал природный стратег, потому как он интуитивно понял дальнейший замысел Наполеона, а заодно и Кутузова. Понял, что Наполеон может повернуть свои войска на Тверь, создавая угрозу уже не Москве, а столице, и что Кутузов выставит перед ней заслон. Значит, чтобы избежать встречи с французами, а заодно и со своими, обозу следовало двигаться строго на север, что не противоречило конечной цели путешествия – Санкт-Петербургу, куда Федька стремился доставить своего барина. По пути с ним было и слугам других раненых офицеров, которых в обозе было уже человек восемь, не считая француза, которого положили на одну телегу с Андреем.

Плохо было то, что в наступившей темноте было невозможно осмотреть раненых, перевязать их как следует. Обоз медленно полз по лесной дороге. Ориентировался Федька ночью только по Полярной звезде, которая изредка появлялась то в разрывах облаков, то, вдруг, сверкала сквозь кроны деревьев.

– Найти бы хоть какую деревеньку в лесу, – думал Федька, останавливаться в деревнях по берегам рек он побаивался. Не ровен час, на французов нарвешься. А в лес, он был уверен, они не сунутся. И был прав. Французы лесов избегали.

Под утро наткнулись на лесную заимку. Для деревушки изб было маловато, всего-то четыре. Не церемонясь, разбудили хозяев. Оказалось, что здесь с давних времен находятся смолокурни. Из смолы готовился деготь, товар, нужный в хозяйстве повсеместно для смазки колесных осей телег, и много для чего еще.

Мужики в длинных полотняных рубахах вышли на улицу с кольями, вилами и топорами. Но, поняв, в чем дело, быстро освободили одну избу для раненых. Накипятили воды. Но осматривать раненых в избе не получилось, там оказалось слишком темно. Маленькие слюдяные окошки едва пропускали свет. Пришлось вытащить большой дубовый стол на улицу, постелить на него холстину и обрабатывать раненых по очереди.

Только здесь Андрей, наконец, окончательно пришел в себя и увидел, что он в телеге не один. Француза он, конечно, узнал сразу, вспомнилась ему и сцена последнего акта их пребывания на поле боя. На большее сил не хватило. Что-то подобное, наверное, пронеслось и в голове у француза. Увидев, что Андрей смотрит на него, он попытался улыбнуться в ответ. На обескровленном лице мелькнула слабая гримаса.

Тела раненых обмывали горячей водой с помощью тампонов. Размачивали присохшие к ранам куски одежды, а уж потом обрабатывали саму рану. Даже при легком ранении в ту пору выжить было нелегко. Понятия гигиены и антисептики еще отсутствовали. Не было ни обезболивающих средств, ни противовоспалительных препаратов, ни, тем более, антибиотиков. Все, что можно было сделать, так это очистить рану от посторонних предметов, в основном, в пределах видимости. С помощью стальных зондов искали застрявшие пули. Иногда их удавалось вытащить с помощью тех же зондов, или специальных щипцов. Но используемый инструмент никак не стерилизовали.

В результате до пятидесяти процентов раненых погибали от заражения крови. Все зависело от Бога и от организма. Справится организм с заразой – слава Богу. Не справится – Бог прибрал. Опять же, слава ему.

Однако существовали и тогда народные средства. Например, смесь пороха с землей. Трудно поверить, что это хоть как-то могло помочь. Но в то же время знахари и знахарки варили лечебные мази на основе трав и жиров. Сам факт того, что при приготовлении мазей шло длительное кипячение, говорит о том, что они были, как минимум стерильны, а некоторые виды отваров трав могли обладать антисептическим эффектом.

Но Федька, который при отсутствии в обозе лекаря, оказался вдруг и главным медиком, пользовался для лечения ран иноземным, тоже народным средством. Называлось оно «Аква Вита», родом из Италии. Попросту это был чистый спирт. Когда-то, еще при Иване Грозном, а может, и раньше, католические проповедники, добиравшиеся до Руси, привозили с собой горючую воду, демонстрировали ее свойства, приводя зрителей в восторг, весьма далекий от религиозного.

Русские монахи в то время тоже бывали в Италии. Кто-то из них, видимо, привез технологию перегонки спирта и освоил ее в одном из московских монастырей. Известно, что спирт на Руси прижился. В разбавленном виде он превратился в русскую водку. Но то, что водку и спирт можно использовать как дезинфицирующие средства при лечении ран, известно не было ни медицине, ни широкой публике.

Федьке дал с собой в поход бутыль «Аква Виты» отец Андрея и наказал в случае ранения сына промыть ему раны этой жидкостью с помощью тряпочки, а потом влить в них ее, но не слишком много. И Федька выполнил наказ старого барина. Откуда старику были известны дезинфицирующие свойства спирта, неизвестно. Неизвестно и то, почему барин отдал предпочтение итальянскому спирту перед отечественным. Факт тот, что бутыль была большая. Жидкости в ней было много, расходовали ее экономно, так что хватило на всех раненых, и еще осталось.

Много времени заняло изготовление шин для лечения переломов рук и ног. Гипса тогда тоже не было. Но понимание того, что кости надо соединить на ощупь, а потом зафиксировать на долгое время, было. И здесь Федька проявил то ли новаторство, то ли доставшиеся ему откуда-то познания. Приказал крестьянам драть лыко с молодых деревьев, и резать его длинными полосами на подобье бинтов. Осторожно обматывал лыком ногу или руку, фиксировал положение костей, а уж потом пристраивал деревянную шину.

Обработка ран – дело тонкое, кропотливое, болезненное для пациента, и нервное для исполнителя. Тем более, когда он – не профессионал. Помощников у Федьки оказалось много: принести, отнести, на худой конец, подержать больного, чтобы не дергался от боли, – это пожалуйста. А вот, чтобы самому в рану с инструментом залезть или зашить ее нитками, как тулуп рваный, ни за какие коврижки, Боже упаси! Не нашлось таких больше в обозе.

Но Федька справился. А, собственно, куда ему было деваться от своих раненых, да и от собственной любознательности. Когда сам попадал в лазарет, он не закрывал глаза, глядя, как доктор отрезает пилой человеку ногу, вынимает щипцами пулю, штопает рану. Да и от чувства ответственности, коренящегося где-то в самых сокровенных уголках души, тоже не избавишься в раз. Оно, это чувство, раз пробудившись, часто заставляло его делать то, что было в данный момент остро необходимо; за что взяться больше было некому. Не всегда его благодарили за это. Но и брался он за дело, не рассчитывая на благодарность.

Первым Федька обработал своего барина. Вынул из плеча пулю, благо не глубоко ушла, видно, была на излете. Зашил рану. Заштопал и другую рану, на бедре, колотую, с двух сторон шить пришлось. Рану на голове только промыл, и перебинтовал. Удар пришелся вскользь. Только кожа содрана. Да и перелом ноги не страшным оказался, как теперь сказали бы, без смещения.

За время всех этих процедур Андрей намаялся, пожалуй, больше, чем на поле боя, так что, когда его в избу отнесли, быстро погрузился в ставшее уже привычным забытье.

На этот раз оно казалось ему зыбким. В него трудно было впасть, но легко было выйти. Теперь главной задачей стало удержаться в забытьи. Это было труднее, чем строить башни, чем заглядывать в прошлое или в будущее. Плавая по границе сознания, он чувствовал себя в воде. Прошлое опять было внизу. Далекое прошлое пряталось в темных омутах, и ему вспоминались слова отца, сказанные ему в детстве о том, что историю России проще придумать, чем узнать. Почему он так говорил? О чем не хотел говорить? Надо будет спросить.

Но эта мысль уплывала, сменялась другой, более близкой, недавней историей, которую сам пережил. О Париже, где провел последние два года перед войной. А для него война началась уже тогда. С балов и театров, богатых гостиных, чопорных сановников, блистательных кавалеров, прекрасных дам, вина и карт. Неужели все это было на самом деле? И уже стало историей, которую никто никогда не узнает.

Выныривая из забытья, он смотрел вверх, где яркое голубое небо казалось ему бесконечно далеким будущим. Там не было места ни ему самому, ни вообще человеку. Небесная голубизна сменялась темной беспросветной глубиной ночи. Здесь он ощущал себя стоящим на краю бездны. Всего один шаг отделяет его от края, за которым начинается вечность…

– Проснись, барин! – Андрей открыл глаза. Видение пропало. Его место заняла улыбающаяся физиономия Федьки:

– Хватит спать. Кушать подано!

Только теперь Андрей понял, как он голоден. Наступило утро. Утро второго дня после битвы. Все это время он ничего не ел, только пил воду, которую ему подносил Федька. По его мнению, кормить раненых полагалось только через двое суток. Как знать, быть может, в Федьке таилось много талантов.

С этого момента Андрей понял, что пойдет на поправку. Слабость еще давала себя знать, но, почувствовав ее, он уже не впадал в забытье, а засыпал здоровым сном. А когда не спал, предавался беседам с другими офицерами, спасенным им французом, да и с тем же Федькой, которого начал воспринимать уже не совсем как слугу.

Кстати, француз оказался вовсе и не французом, а итальянцем Анджело Пильени, родом из Пизы. Младший отпрыск аристократического семейства, рыцарь, без наследства, без средств к существованию, вынужденный искать, кому продать свою шпагу. Знакомая картина, сложившаяся в Европе много столетий назад. Она стала следствием законов, запрещающих дробление землевладений.

Безземельные рыцари были основной движущей силой крестовых походов. Ими создавались рыцарские объединения, о которых Андрею многое рассказывал отец – сам крупный землевладелец, имевший единственного сына. Особенно отец любил поговорить об ордене тамплиеров, ставшем самостоятельной силой в Европе. Фактически тамплиеры создали первую европейскую банковскую систему, должниками которой вскоре оказались монархи многих стран Европы.

В родительском доме Анджело, наряду с фехтованием, обучался игре на музыкальных инструментах и пению. В армию Наполеона он поступил в 1808 году как музыкант. Но жалование музыканта оказалось в четыре раза меньше, чем у рядового гусара. Через два года Анджело сдал экзамен на первый офицерский чин и навсегда расстался с горном и барабаном.

Интересно, что никто из раненых не удивился, узнав, что среди них оказался офицер армии противника. В своем нынешнем состоянии он не был для них врагом. Без шуточек, конечно, не обходилось, но все охотно общались с ним, благо, свободное владение французским языком в России было важным элементом воспитания дворянских детей.

Только на третьи сутки обоз смог двинуться дальше, в сторону Твери. Местные подсказали дорогу. Надо было спешить. Вот-вот должна была начаться осенняя распутица. Но ушли недалеко. С пригорка увидели французский разъезд, до полусотни всадников.

В ту пору французы еще только подходили к Москве. Не встречая в пути серьезного сопротивления, они больше всего были озабочены продовольственными проблемами. Голод тогда еще не взял супостатов за горло, но трудности с продовольствием уже обозначились. Конные разъезды французской армии шныряли в радиусе ста километров вокруг Москвы в поисках продовольствия.

Обоз спешно укрылся на опушке леса. Телеги с ранеными затолкали в кусты. Успели выпрячь и отвести в сторону лошадей, зарядить ружья и пистолеты, благо, оружия в обозе было много. Дали по пистолету и раненым. В плен сдаваться никто из них не собирался.

Когда конники приблизились почти вплотную, дали залп. Ружей хватило, чтобы выстрелить еще по разу. Взялись за сабли. Было ясно, что десятку мужиков не выстоять против полусотни кавалеристов, даже и в лесу. Но в тот момент, когда защитники обоза уже готовились подороже продать свои жизни, кавалеристы повернули лошадей вспять. Нескольких раненных двумя залпами им оказалось достаточно, чтобы понять: маленький обоз не будет легкой добычей.

Пока возвращались к телегам, выяснилось, что оборонять эту лесную опушку собиралось еще десятка два мужиков. С неделю назад, когда в округе появились французы, в эти леса они увели свои семьи и скот. А вчера их деревню разграбили французы. Унесли с собой все, что осталось, но дома не тронули. Более того, оставили старикам деньги за реквизированные продукты. Такого благородства от них никто не ожидал. Да и денег таких, бумажных, в деревне отродясь никто не видывал. В ходу были медные, да иногда и серебряные монеты. Ассигнация была крупная, целых пятьдесят рублей, она полностью покрывала потери крестьян от набега и подталкивала их к мысли, а не продать ли французам с выгодой еще продуктов из своих запасов.

Длиннобородые мужики обступили телеги. Вперед выступил коренастый мужик с аккуратно подстриженной бородкой, как потом оказалось, деревенский староста. Поняв, что в телегах находятся раненые русские офицеры, мужики особого почтения не проявили, но шапки все же поснимали. А староста все просил офицеров посмотреть на ассигнацию, что оставили французы. Не фальшивая ли? Кто-то из офицеров подержал в руках ассигнацию, но сказать про нее что-либо путное не смог. Жаль, что ассигнация не дошла до Андрея. Он бы про нее мог сказать многое!

Но Андрей в это время спал. Спал сном праведника.

* * *

Еще почти месяц обоз с ранеными полз в сторону Петербурга, пока не застрял окончательно неподалеку от Твери в маленькой раскольничьей общине. Дальше на колесах было двигаться уже нельзя, а на полозьях еще нельзя. Недалеко за месяц ушел обоз, но это и понятно. Шли лесами, кружными дорогами, без карт и проводников. Кроме того, надо было обслуживать раненых. Менять повязки, вовремя кормить.

Община приняла их на постой, пока не установится санный путь. Не за так, конечно, но деньги у господ офицеров были, и они готовы были платить их за себя и за слуг. Граница же между господами и слугами за время пути и тесного общения, когда-то незыблемая, неприступная, как-то постепенно размылась, стала условной, хотя до панибратства не доходило.

Кто-то из раненых к этому времени уже почти поправился. Андрей, например, уже сидел в телеге, а если бы не сломанная нога, наверное, уже ходил бы. Мастер на все руки Федька сделал ему костыль. С его помощью и при поддержке Степана Андрей уже делал первые шаги. Снимать с ноги шину было пока рано.

Андрей часто и подолгу беседовал с Федькой на самые разные темы. Рассказывал ему что-то о государственном устройстве, о Франции и французах, о европейских государствах, о науке, в которой Европа преуспевает, а Россия отстает. Повинился Андрей перед Федькой и в том, что согрешил в Рузе. Сделал он это почти сразу после боя, как только смог говорить. Просил, чтобы сказал о том отцу, если сам до родного дома не доедет. Сокрушался, что может ребенок на свет появиться сиротой. Батюшка тогда для него что-нибудь сделает.

Потом, когда Андрей понял, что останется жить на этом свете, разговоры он эти прекратил. Он твердо решил вывезти из Рузы Настеньку и жениться на ней. Интересно, что Федька сразу понял, о ком идет речь. Настя была дочерью богатого оброчного крестьянина, чей дом под железной крышей стоял неподалеку от дворянского собрания почти в центре города Руза.

Общался Федька и с мужиками из раскольничьей общины. С ними он говорил все больше на темы религии. Сам он ни в бога, ни в черта не верил, но отчего же не поговорить, когда делать нечего. Мужики же к религии относились всерьез, так что Федька скоро понял, что могут и побить, если он уж слишком свое безбожие выказывать станет.

Андрея же он как-то спросил, от чего же приверженцев старой веры стали на Руси именовать раскольниками, когда именно они блюли старую веру. Несправедливо это. Надо было бы нас всех раскольниками называть, а их – староверами. Андрей согласился с ним, а потом начал рассказывать то, что сам знал по отцовским урокам.

Со времен Петра Великого дворянские юноши обязаны были получать образование в кадетских корпусах или за рубежом. Богатые родители, владевшие более чем тысячью душ, имели право давать своим чадам домашнее образование.

В кадетский корпус принимали детей в возрасте от четырех до шести лет. Жили они там на полном пансионе. При этом родители, если они были, должны были дать обязательство не забирать оттуда ребенка ни при каких обстоятельствах на протяжении пятнадцати лет! Чаще всего туда попадали сироты. Отдавали туда детей и вдовы, ясно, что не от хорошей жизни. Выходили из кадетских корпусов уже не дети, а младшие офицеры от прапорщика до подпоручика либо статские чиновники соответствующего ранга.

Отец Андрея, человек богатый и широко образованный, имея единственного сына, учить его решил дома. Он сам составил обширную программу и неукоснительно выполнял ее почти десять лет. В основе программы лежали военные науки. Иная карьера им для сына не мыслилась. Фехтование, стрельба, кавалерийская подготовка. Этому Андрея начали обучать с четырех лет. Тогда же стали преподавать ему языки: русский, французский, греческий, латынь. Позже начали преподаваться более сложные науки: математика, основы баллистики и фортификации, история.

Отец никак не мог подобрать сыну преподавателя истории. Беседовал с одним, другим, третьим – все не то. Сам взялся за дело. Перечитал книги по древней истории, по которым учили его самого, начал рассказывать сыну. Тот слушал с интересом, запоминал хорошо. История древнего Рима, древней Греции были описаны замечательно и во многих книгах. А вот с историей России, как ни старался отец, ничего хорошего не вышло. Краткие описания царствий, вот и вся история страны. Да и то с ошибками, знающему человеку заметными.

Действительно, на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков на русском языке читать было нечего. Вся русская литература того времени могла уместиться на одной полке, а среди не более чем десятка ее авторов возвышались имена Екатерины II и Михаила Ломоносова. Бесспорно, люди великие, но писательство для них было не более чем побочным занятием. Впрочем, не совсем так. Ломоносов внес огромный вклад в русскую словесность. Им был создан первый в стране учебник грамматики, по которому потом на протяжении более пятидесяти лет учились писать дети и взрослые.

В предисловии к своему учебнику Ломоносов написал бурную хвалу русскому языку, утверждая, что он лучше и богаче многих других европейских языков. Наверное, он знал, что говорил, но относились его слова скорее к разговорной речи. Письменная же речь в то время была тяжеловесной и неповоротливой. Это был язык победных реляций, язык од и восхвалений. На нем нельзя было написать ничего похожего на трагедии Шекспира, Дон Кихота Сервантеса или путешествий Гулливера Свифта. Все это, как и многое другое, читалось образованными людьми на французском и английском языках, реже – на латыни.

И все же будущее всегда рождается в прошлом. Вслед за Ломоносовым огромный вклад в русскую словесность внес Николай Карамзин. Он впервые использовал для написания литературного произведения сложившийся к концу восемнадцатого века разговорный русский язык, язык образованной публики. Его «Записки русского путешественника», а вслед за ними повесть «Бедная Лиза» были, вероятно, первыми литературными опытами такого рода. Кажется, именно эти два великих человека и положили начала русской литературы, ставшей в девятнадцатом веке в один ряд с европейской.

Но когда Иван Николаевич думал об образовании сына, Карамзин еще не написал труд своей жизни «История государства Российского». Так что про раскол Андрей рассказывал Федьке со слов отца, считавшего это событие печальной страницей в истории православия, да и Руси тоже. Винил он в нем, прежде, всего патриарха Никона и тогдашнего царя Алексея Михайловича. Первого за то, что хотел поставить церковь выше государства. Не в традициях христианства это. Второго же, за то, что не сумел противостоять патриарху, допустил раскол и сам начал преследования староверов.

Известно давно, чем больше гонений, тем больше стойкость в вере. Маленькая община в испанском городе Толедо сохраняла верность христианству на протяжении шестисот лет арабского владычества. И ведь выстояла! Пожалуй, и евреи сохранили свою веру благодаря преследованиям. То же самое будет и со староверами, – не раз говорил отец, и оказался прав на все сто процентов. Народ против староверов не ожесточился, и даже втихомолку почитал их как мучеников за веру. Власти постепенно снижали гонения, а староверы научились оказывать помощь друг другу. Их представители стали выбиваться в купцы и заводчики, в благодарность за успехи, не оставлявшие помощью свои общины.

Конечно, в православии Россия – наследница Византии и должна была бы следовать греческим канонам отправления культа, постепенно ликвидировать накапливающиеся со временем расхождения в обрядах, потому как не было в реформах Никона ничего принципиального, ничего такого, чего народ бы не понял постепенно, после терпеливых и долгих разъяснений.

Рассказывая все это Федьке, Андрей и сам стал лучше понимать отца, в позиции которого чувствовалась боль за несправедливо отторгаемую часть православной общины.

Октябрь тянулся бесконечно долго. Наконец, снег покрыл поля, реки замерзли. В это время французы уже бежали из сгоревшей Москвы. Их когда-то великая армия перестала существовать. Остатки ее возвращались в Европу, хоть и просвещенную, но все же, видимо, не до конца. Не хватило ведь ума не соваться в Россию. Но об этом здесь в глуши пока никто ничего не знал.

В начале ноября Федька, взяв проводника из общины, верхом поскакал в Тверь. Нанял там возчиков с санями, договорился о постое, отправил в Санкт-Петербург письма от офицеров и вернулся обратно. Уложился в четыре дня. Он-то и привез весть о полной победе над французами.

Уже почти оправившиеся от ран офицеры по такому случаю готовы были качать Федьку, да и было за что его благодарить. Не только за благую весть. Но еще и за то, что никто из них не умер от ран. Использовав «Аква Виту», Федька нарушил известную в то время статистику смертности от ран: пятьдесят на пятьдесят. А жить, все-таки, хорошо!

А дальше все оказалось совсем не так просто, как хотелось бы. На всех путешественниках начали сказываться долгая дорога, промозглая сырость и холод осени, отсутствие теплой одежды, случайная и нерегулярная еда. В Твери они все еще как-то держались. Там их приняли как героев, а вот по дороге в Петербург, в общем, не самой тяжелой части пути домой с Бородинского поля, все начали раскисать. Так что к отчему дому Андрей и его спутники прибыли не в лучшем виде.

Ill

От московской кольцевой железной дороги внутрь и наружу отходило множество ответвлений. Дорога соединяла московские вокзалы, пути от нее уходили к крупным предприятиям внутри и снаружи кольца, а также к некоторым воинским частям, дислоцированным вблизи города. Одно из таких ответвлений уходило далеко от Москвы, километров на десять вглубь лесного массива, и кончалось на территории паровозоремонтного завода. Примерно в километре далее начиналось большое болото. К нему почти параллельно железнодорожным путям по обе стороны от них протекали две безымянные речки. Болото было непроходимым во все времена года, а речки только весной и осенью. Кто назвал территорию завода Островом, неизвестно, но название прижилось на все время его существования.

Завод начали строить в тридцатые годы. Сперва построили подъездные и запасные пути, потом поворотный круг, накрытый куполом, позже приступили к постройке цехов. Рабочих на завод планировалось доставлять по железной дороге, но потом поняли, что для круглосуточной работы имеет смысл построить при заводе жилье. Построили двенадцать двухэтажных бараков и подвели к ним тепло от парового котла, обогревающего завод.

Во время строительства было строго настрого запрещено срубать лишние деревья. Так что лес подступал вплотную и к путям, и к цехам, и к жилым домам. В начало войны завод вошел недостроенным, но цеха и дома сразу же накрыли маскировочными сетками. Видно, хорошо получилось. За всю войну на завод не упала ни одна бомба.

Эвакуация завода не коснулась, нечего и некого было эвакуировать. Но паровозы на ремонт начали поступать, и их ремонтировали. Запустили кузнечно-прессовый цех и слесарный. Остальное было только на бумаге. Но, как говорят, глаза боятся, а руки делают. Приспособились как-то. Завезли станки с какого-то разоренного московского предприятия. В общем, дооснастились. В 1942 году считалось, что завод полностью вошел в эксплуатацию. Рос и коллектив завода, в основном, за счет женщин и демобилизованных по ранению мужчин. Профессионалов, людей, знающих, что такое паровоз и как его ремонтировать, были единицы. Учились на ходу, на практике.

Жилая зона завода не была отделена от производственной. Бараки были разбросаны по территории как попало. Некоторые из них стояли чуть ли не вплотную к цехам. В данных условиях это было даже хорошо. Завод работал круглосуточно, но людей для нормальных смен не хватало. Перешли на смены по двенадцать часов, но немногочисленным мастерам и инженерам приходилось работать и больше. Без их присутствия ремонтный процесс часто приостанавливался. Рабочие просто не знали, что делать дальше.

Замкнутое пространство завода постепенно породило своеобразную систему организацию труда и быта работников. Стихийно здесь сложилась коммуна, во главе которой встали женщины. У многих из них были дети. За ними надо было смотреть, их надо было кормить, а еще и учить. Какая уж тут работа! Но работать было надо.

Выход из положения нашли следующий. Продуктовые карточки собрали в общий котел и стали отоваривать в пользу общей столовой, где каждый мог два раза в день плотно поесть и два раза в сутки выпить пару стаканов чая с хлебом. Большинство жителей Москвы в то время о таком не могли и мечтать. Организовали и самодеятельный детский сад для дошкольников, где воспитателями сделали кормящих матерей. Какие из них работницы? А вот школу в зиму 1941–1942 года создать не смогли. Отправлять же детей в городские школы было нереально.

Однако в 1942 году и школу создали. Поначалу класс в ней был всего один для детей всех возрастов, и учитель тоже один – мама Виктора – Елена Сергеевна. Сын к тому времени перестал быть грудничком. В детском саду за ним теперь смотрели другие мамаши.

Елена Сергеевна была рада вернуться к своей специальности. До войны она успела три года поработать в школе, любила свою профессию и умела находить общий язык с детьми. Кроме того, она хорошо знала русскую литературу и, благодаря прекрасной памяти, помнила наизусть множество стихов. Особенно хорошо она знала Пушкина. При полном отсутствии на Острове книг это дорогого стоило. Дети всех возрастов сразу затихали, когда она начинала декламировать «Сказку о царе Салтане» или «Руслана и Людмилу».

Всего этого Виктор, естественно, помнить не мог, но мать и дед так подробно рассказывали ему о жизни на Острове в войну, что эти воспоминания он считал своими, тем более что они плавно переходили в тот период, свидетелем которого был уже он сам.

Конечно, организовать коммуну без одобрения и поддержки со стороны дирекции завода и партийных органов никакие женщины не смогли бы. Дед, который в войну работал на заводе мастером, говорил, что инициатива снизу была поддержана на самом верху, но где и кто был этим верхом, он не знал. Тогда у него для любопытства не было ни времени, ни сил. А когда позже времени стало много, невпроворот, то спросить уже было не у кого.

Самостийно организованная на Острове школа была в 1947 году узаконена. Тогда же отменили продуктовые карточки, и коммуна практически сразу после этого прекратила свое существование. И то, и другое произошло не безболезненно. Кухня-столовая, кормившая всех жителей Острова, прекратив свое существование, растеклась по баракам и комнатушкам, наполнив их вонью и грозя пожарами от многочисленных керосинок и керогазов. В школе долгое время не назначался директор. Но, поскольку самоуправление уже кончилось, а управление еще не началось, школа в этот учебный год начала работать только с третьей четверти. С января 1948 года.

Оказались вдруг ненужными и те люди, которые организовали коммуну. Директор завода был отправлен на пенсию. Он и вправду был стар. Но, оставшись без дела, без семьи и без смысла в жизни, он потерял к ней вкус. Жил он в комнатке в одном из бараков и слонялся по территории завода, всем делая замечания. Те, кто знали и помнили его в недалеком прошлом, сочувствовали ему и не перечили. А новички в выражениях не стеснялись.

Примерно такая же судьба постигла и женщину, соседку Бранниковых по бараку, которая фактически возглавила коммуну, причем в самое тяжелое для людей время, в декабре 1941 года. У нее никогда не было никакой официальной руководящей должности, но при этом она обладала непререкаемым авторитетом у рабочих завода, его начальства и у всего населения Острова. Оставшись не у дел, она вернулась на работу в заводскую контору. Замечаний никому она не делала, а тихо спивалась, на что смотреть было просто тяжело.

Конечно, это были не единственные трагедии на Острове. Но эти были у всех на глазах. Они, можно сказать, переживались коллективно. Индивидуальных же трагедий, переживаемых лично или внутрисемейно, и не сосчитать.

В 1948 году Виктору пришло время идти в школу. Но на самом деле, он уже давно начал учебу. Лет с трех мама стала часто брать его на занятия, так как ей некуда было девать сына. Сначала он тихо играл в какие-нибудь кубики, сидя под столом у ее ног, и периодически выбегал оттуда, чем развлекал класс, отвлекая его от занятий. За это он регулярно получал от мамы взбучку, чего хватало ненадолго.

Потом, лет с пяти, он уже сидел за столом вместе с другими ребятами, рисуя что-нибудь на листочке бумаги. Детский ум его при этом автоматически впитывал информацию. К тому времени, когда он официально стал учеником, оказалось, что он уже знает всю школьную программу, которую мама преподавала детям. Так же, как она, Виктор мог прочитать наизусть «Руслана и Людмилу», «Сказку о царе Салтане», рассказать о приключениях Гулливера.

Умел он к тому времени читать и писать, неплохо считал, в общем, вполне освоил программу начальной школы. А к девяти годам, когда в нем начала проявляться самостоятельность, ему в школе стало просто скучно, и он начал убегать с занятий.

Далеко он в то время не уходил. Слонялся по территории завода, заглядывал в цеха. Рабочие, у многих из которых были свои дети, понимали, что ребятам некуда деваться и отгоняли их только от опасных мест, позволяя наблюдать за рабочим процессом. Завод в это время уже прочно стоял на ногах, решая в полном объеме непростые задачи ремонта всех типов паровозов.

Больше всего в то время полюбился Виктору литейный цех. Вид раскаленного жидкого металла, льющегося из горна в форму, завораживал его. Может быть, в его памяти всплывал вид открытой паровозной топки, на которую, как рассказывала мама, он уставился, когда она везла его, двухмесячного, на Остров. Что мы знаем о детской психике этого возраста. Может быть, яркие впечатления грудных детей застревают в их памяти?

Наблюдая за работой формовщиков, он вскоре понял, как и что они делают. После этого он переключился на инструментальный цех. Там было много станков. Разобраться в их работе оказалось труднее. Один пожилой рабочий стал учить его токарному делу. Он легко впитывал эту науку.

Учитель физики все же смог на некоторое время приручить Виктора. Он заставил его окончить седьмой класс. Старших классов в школе на Острове не было. Добираться до школ города за эти годы легче не стало. Кто-то отправлял своих детей жить к родственникам в город, чтобы они могли учиться дальше. Некоторые семьи уезжали с Острова с той же целью.

У мамы Виктора и его деда такой возможности не было. Наверное, как-то проблему дальнейшего образования можно было решить, если бы к этому стремился сам Виктор. Совсем рядом жил и развивался огромный город. И Виктор это знал. Он делал вылазки в город уже лет с десяти. Видел огромные дома, вереницы автомобилей, троллейбусы, автобусы, трамваи. Там было интересно побывать, но домом своим он считал Остров. И работать он хотел там, на заводе, который искренне считал своим.

На заводе в это время открылась школа фабрично-заводского обучения – ФЗО. В ее задачу входило обучение подростков рабочим профессиям. И мама согласилась на его поступление туда. Фактически, с этого момента, с четырнадцати лет, Виктор стал рабочим.

Надо сказать, что ему очень быстро надоело стоять у станка, а более того, делать однообразную работу. В этом смысле слесарная и слесарно-сборочная работа была интереснее и разнообразнее. Он перешел в слесарно-сборочный цех, но в это время, во второй половине пятидесятых годов эра паровозов подходила к концу. Им на смену шли электровозы и тепловозы. Да и город, быстро расширяясь, требовал новых площадей.

В 1957 году было принято решение о закрытии завода, а в начале 1959 года Виктор ушел в армию. Остров ликвидировали без него.

Когда пришло время идти в армию, Виктор попросил отправить его в погранвойска. Спросили только: на юг, на север, на восток, на запад? Попросился на юг, и, что называется, попал. Погранзастава, куда его привезли месяца через три, после учебной роты, находившейся под Курском, располагалась в низовье горной долины, в километре от бурной реки, вдоль которой проходила граница.

– Отправляемся в нашу крепость, – сказал старшина, принимавший пополнение на узловой станции километрах в двухстах от заставы. Дальше несколько часов тряслись на грузовике, то взбиравшемся по узкой грунтовой дороге в горах к самому небу, где становилось нестерпимо холодно, то съезжавшему вниз, в долину, где нечем было дышать от жары.

Крепостью старшина назвал нечто вроде усадьбы площадью в несколько гектаров, обнесенной двухметровым деревянным забором. Над забором, еще на метр возвышалось заграждение из колючей проволоки. Внутри усадьбы расположились казарма, большая конюшня и несколько домиков для семейных офицеров. Небольшой плац и домик штаба перед ним завершали облик воинского городка.

Крепость жила по строгому и нерушимому графику несения службы. Утренний развод, вечерний развод. Воскресные дни отличались от будних только небольшим изменением в меню столовой: жиденький чай заменялся на кисель или компот.

Виктор быстро привык к размеренной жизни крепости и к ее замкнутому пространству. Было здесь что-то общее с Островом. Только здесь он не мог удрать по своей воле, побродить по окрестностям. Но ходить и ездить верхом приходилось много. Дневные наряды на охрану границы здесь были конными. Вечерние – пешими, с собаками.

Контрольно-следовой полосы в зоне действия заставы не было. Сложно-пересеченная местность не позволяла ее устроить. Днем полагались на зоркость глаз пограничников, а ночью – на собачий нюх. Два раза в неделю в крепость приходили машины. Военный грузовик привозил фураж для лошадей и письма.

Гражданский фургон с водителем и экспедитором из местных привозил продукты для гарнизона и корм для собак. Вот, собственно, и все разнообразие. Жизнь шла размеренная и четкая.

Границу изредка нарушали местные жители, у которых были родственники на той стороне реки. Об этом на заставе знали, но на это, в какой-то мере, смотрели сквозь пальцы. Пограничное руководство считало нужным сохранять хорошие отношения с местным населением.

Правда, когда нарушителя границы замечали, его задерживали, обыскивали, проверяли документы и, не найдя ничего предосудительного, отпускали. Со злостными нарушителями обходились строже. Отправляли в округ, а что с ними происходило дальше, на заставе обычно не знали.

Строго было приказано пресекать групповые нарушения границы. Но такие случаи были редкостью. О них знали только по рассказам старожилов.

Во дворе заставы почти сразу по приезде Виктор обнаружил автомобиль, американский «Виллис» времен второй мировой войны, полученный тогда от союзников по ленд-лизу. Старшина-сверхсрочник, служивший на заставе уже много лет, на вопрос Виктора о машине сказал, что она стоит здесь уже года три. Кто-то из начальства на ней сюда приехал, а уехать не смог.

Виктор попросил старшину испросить разрешения у командира заставы повозиться с машиной. А вдруг получится поставить ее на ход. Командир разрешил, естественно, в свободное от службы время.

Нельзя сказать, что Виктор разбирался в автомобилях. Скорее нет. Но, имея врожденные способности к технике, он за пару месяцев сумел восстановить машину. И водить ее научился сносно, поездив немного сначала по территории заставы, а потом и по ближайшим окрестностям.

Сам командир заставы, когда его изредка вызывали в округ, теперь предпочитал пользоваться автомобилем, а не лошадью. А для Виктора это стало дополнительным развлечением.

Так прошел первый год службы Виктора в армии. А в конце второго года произошел случай, который наверняка вошел в историю маленькой заставы, став яркой ее страницей.

В округ приехал проверяющий из самой Москвы. Что он там проверял, сказать трудно, но гость, заядлый рыбак, пожелал перед отъездом половить рыбку. Законы гостеприимства в округе понимали и предложили ему поехать на заставу, где служил Виктор. И река там близко, и машина у них есть, решили в округе. Заодно и заставу проверит.

Начальник заставы лично поехал встречать гостя, конечно, с Виктором в качестве водителя. Встретили, привезли, накормили, а ближе к вечеру отрядили Виктора с машиной и еще двух солдат на рыбалку.

Виктор близко подъехать к воде не смог, камни там были везде очень крупные. Высадил пассажиров, а машину развернул, отогнал ее еще чуть назад на горку между скалами. Аккумулятор у старой машины был слабенький, если вдруг мотор от стартера не заведется, можно будет с ходу с горки завести.

Полковник гимнастерку снял, из сумки консервы достал и пару бутылок водки. По-свойски и солдатам предложил. Виктор отказался пить. Не любил он это дело, но закусил вкусными консервами с удовольствием.

Полковник начал рыбу ловить. Солдаты принялись собирать сушняк для костра, а Виктор взял свой автомат и направился к скале, что стояла поблизости. Скалу эту он давно облюбовал. Только повода забраться на нее до сих пор не находилось. Метров тридцати в высоту со снизу казавшейся плоской вершиной и пологими склонами, скала господствовала над местностью. Вершина же оказалась на поверку совсем не ровной. Почти в центре нее лежал камень, метра четыре в высоту, к вечеру дававший хорошую тень. Тут Виктор и устроился. Видами отсюда можно было залюбоваться. Под ногами река, вдали снежные вершины, хорошо.

Видел Виктор, что полковник скоро что-то поймал. Солдаты рыбу почистили и в котелок бросили. Скоро уха будет, – подумал он и еще раз огляделся по сторонам. Река здесь шла строго на восток. В ту же сторону светило заходящее вечернее солнышко. Свет от него залил реку, да так, что вся она превратилась в слепящее глаза зеркало.

Вот на этом зеркале Виктор, вдруг, и заметил какое-то движение. Пристально вглядываясь туда, он понял, что по реке, уже близко к берегу, идет лодка. Тут же послышался звук автомобильного мотора. Странно как-то. В таком пустынном месте съезжаются машина и лодка. Понятно, что это не случайно. Из-за поворота показался фургон, на котором на заставу возили продукты.

И тут у Виктора в голове вдруг все сложилось. Дневные наряды пограничников уже ушли, а ночные на вахту еще не заступили. Самое время для нарушителей границы. С расписанием караулов они, видимо, хорошо знакомы. «В лодке три человека, в машине двое, внизу полковник и два солдата, – думал Виктор, – лодку они не видят, она для них чуть за углом, а машину не слышат из-за шума воды. Я один вижу их всех. Мне и решать, что делать».

Виктор еще раз оглядел всю панораму. Двое из машины уже вышли и быстро идут к берегу. Что-то тащат с собой, видно, что тяжелое. Оружия у них нет. Лодка уже причалила к берегу. Все трое из нее вышли. Идут налегке, за грузом, видать. Все трое с автоматами в руках, идут с опаской, на большом расстоянии друг от друга. Когда между сближающимися группами осталось метров сто, Виктор закричал как полагалось по уставу:

– Стой, кто идет! Буду стрелять! – и дал короткую очередь в воздух.

Время для Виктора тут же остановилось. Он видел, что у полковника в руках уже появился пистолет «Молодец, – подумал Виктор, – гимнастерку снял, а кобуру, нет». Солдаты же метались по берегу в поисках своих автоматов.

– Постреляют дураков, – подумал он, но ему уже было не до них. Пришельцы уже попрятались за камнями, и, прикрывая друг друга огнем, начали двигаться к скале. А те двое, что привезли груз, продолжали, теперь уже бегом, свой путь к лодке. И все же Виктор медлил, в людей не стрелял. Он снова дал очередь в сторону противника.

Не целясь. Не привык стрелять в живых людей, только по мишеням. И тут же понял, что не прав. Пришельцы стреляли в него. Но достать Виктора на скале было трудно. Пули били по скале совсем близко от него, выбивая осколки, сыпавшиеся на спину и на голову. Солнце в этот момент зашло за горизонт. Стало почти темно. Горы.

Виктор понимал, что застава уже поднята в ружье, и через несколько минут придет подмога. Но ждать помощи было нельзя. Пришельцы, перебегая от камня к камню, сами того не зная, приближались к полковнику и солдатам. Готовы ли они защищаться? Полковник с пистолетом не выстоит против трех автоматов. А тех двоих нельзя подпустить к лодке, уйдут.

Виктор открыл огонь на поражение.

Через несколько минут все было кончено. Трое пришельцев остались лежать на земле. Двое из них были ранены, один убит. Еще двое с поднятыми руками стояли лицом к скале. Около них стояли солдаты, хоть и без гимнастерок, но с автоматами. Виктор сменил рожок в автомате, мало ли что, и спустился вниз.

Полковник уже успел надеть гимнастерку и застегнуть ремень. Виктор подошел к костру, поднял с земли бутылки из-под водки и одну за другой бросил их чуть не на середину реки. В ту же минуту подскакали солдаты с начальником заставы во главе.

– Ну и рыбалка же тут у вас, – сказал полковник, ни к кому не обращаясь. Потом подошел к Виктору, крепко пожал ему руку и сказал:

– Я перед тобой в долгу, солдат!

Но дело на этом не кончилось. Начальник заставы рявкнул:

– Бранников, ко мне.

Виктор подбежал к нему. Начальник взял его за грудки:

– А ну, дыхни!

Виктор дыхнул. «А ну, еще раз, – заорал снова начальник, уже поняв, что от Виктора спиртным не пахнет. – Этих без гимнастерок, на губу. Бранников! В казарму!»

Утром, после побудки, к Бранникову подошел старшина:

– Тебя на развод брать не велено. Оставайся в казарме.

Виктор был уже одет. Койка заправлена. На нее он и лег, не снимая сапог. Его прямо трясло не то от обиды, не то от злости. А потом подумал, чего это я нервничаю. Лучше сосну часок-другой. И поспал всласть, пока старшина снова не заорал: «Бранников! В штаб!»

Ну и пошел Виктор в штаб. Пошел, а не побежал.

– Бранников, иди в кабинет помощника начальника, – сказал ему дежурный офицер и добавил шепотом, – там следователь из округа сидит.

Такого поворота дела Виктор не ожидал, но греха за собой не ведал. Вошел, доложил как полагается. И начал его следователь мурыжить:

– Расскажи все, говорит, что вчера делал, в кого стрелял, что пил.

Виктор все и рассказал. Почти все. От выпивки же открестился. Не видел ничего, не знаю. Хотя понимал, не заметить, что полковник и солдаты под градусом, было невозможно. Полковник еще ничего, крепко на ногах стоял, а солдатики с непривычки пошатывались. Полторы бутылки они на троих приняли. Это он точно знал, когда бутылки выбрасывал, в одной из них около половины было.

И так ему следователь вопросы задавал, и эдак, но Виктор твердо на своем стоял.

– А почему у тебя рожок пустой, а солдаты ни одного выстрела не сделали. Сколько раз стрелял полковник? На все вопросы Виктор давал вразумительные ответы.

– Ладно, не хочешь своих выдавать, и Бог с тобой. Может, и правильно делаешь, – закончил допрос следователь, – прочти протокол и подпиши.

Виктор внимательно прочел бумагу. Все в ней было изложено правильно. А про выпивку не было ни слова.

Потом выезжали на место происшествия. Виктор и солдаты показывали все на местности. Где был костер, где сидел на скале Виктор, откуда и куда подплыла лодка, куда подъехала машина, хотя она, как приехала вечером, так там стояла до сих пор. Виктора и попросили отогнать ее на заставу. Свой-то «Виллис» он еще вчера на место поставил. Как сказал командир: «Бранников, в казарму», так за руль и сел, а командир сел рядом.

Потом следователь еще пару раз его вызывал, уточнял мелкие детали. Под конец Виктор спросил у него:

– И что теперь будет?

Да, ничего особенного, – ответил следователь, – Полковник пойдет дальше по службе, ты его, можно сказать, отмазал. Солдатики на губе недельку посидят и тоже будут служить дальше, а тебя к награде представят. Вот и все.

* * *

Острова не было уже в 1961 году, когда Виктор получил десятидневный, не считая дороги, отпуск из армии по случаю вручения ему медали «За отвагу». Эту солдатскую награду очень редко вручают в мирное время. Но полковник не забыл о нем, а как же? Нарушителей границы Виктор задержал? Задержал. Командира на поле боя спас? Спас. Так что все было сделано по справедливости. Тогда же и в партию его приняли. Правда, кандидатом в члены партии он задолго до того случая стал, еще когда «Виллис» чинил.

По таким событиям легко время отсчитывается, лучше, чем по календарю.

Мама и дед писали ему, что Острова он уже больше не увидит, а их найдет в новом доме, в Кузьминках, про которые в то время только начинали узнавать москвичи, как и о Черемушках, да и других районах массового жилищного строительства, что начал Хрущев.

Метро в новые спальные районы тогда еще только проектировалось, и Виктор добирался до Кузьминок автобусом. Когда ехали по Волгоградскому проспекту, повсюду были видны следы большого строительства. Вокруг работали бульдозеры, экскаваторы, шли по дорогам самосвалы и цементовозы, поднимался лес подъемных кранов.

Выйдя на указанной в письме матери остановке, Виктор оказался в уже отстроенном квартале. Ряды одинаковых пятиэтажек изредка перемежались девятиэтажными домами, которые казались очень высокими. Номеров домов и названий улиц было не видно. Тротуары и дороги между домами были размечены, но покрыты асфальтом только местами.

Но около домов уже были разбиты газоны, играли дети, а у подъездов на самодельных лавочках сидели мамы и бабушки. Вот их и расспрашивая, Виктор через некоторое время вышел к нужному ему дому.

Не без внутреннего трепета позвонил Виктор в дверь квартиры матери. Два года не виделись. Как там она? Дверь распахнулась, и на пороге показалась мама. Такая же, как и была. Может быть, только взгляд стал чуть строже. Так и должно быть. Она ведь теперь директор большой новой школы. Да и лет ей еще не много, пятидесяти не будет, сообразил Виктор.

Дед тоже выглядел неплохо для своих семидесяти. Только около года назад он ушел на пенсию. Это когда завод закрыли, и они переехали сюда, в эту новостройку.

Ну, как водится в таких случаях, пошли расспросы, рассказы, не обошлось и без слез. Но это, конечно, мама. Вспоминали Остров, соседей, не могли не вспомнить и про Чистые пруды, где семья Бранниковых жила до войны. Виктор рассказал про службу в армии, про медаль, что висела у него на груди. Мама показала свою новую школу, которая должна была открыться осенью. Ее было видно из окна. Рядом с ней достраивался детский сад.

Из окна было видно и еще одно высокое здание более старой постройки. Дед указал на него.

– Там какой-то большой научный институт находится, – сказал он, – придешь из армии, можешь туда на работу устроиться.

Как в воду глядел. Действительно, именно туда через год вышел на работу Виктор.

А потом, как это бывает при встрече после долгой разлуки даже с очень близкими людьми, разговор иссяк. Дед ушел к себе, в свою однокомнатную квартирку в этом доме, а Виктора мама отправила отдыхать с дороги.

В последующие пару дней Виктор что-то делал по дому, а потом начал маяться от безделья. В один из дней он съездил в гости к полковнику. Тот его приглашал и даже очень настоятельно. Позвонил предварительно, конечно. Тот его встретил, как родного. Посмотрел на медаль, поздравил с наградой, сказал, что по заслугам получена. Потом усадил пить чай, и по ходу разговора оказалось, что полковник, уже и не полковник вовсе, а генерал-майор. И нужен генералу водитель. Виктор согласился.

Когда Виктор вернулся на заставу, на него уже вызов из Москвы пришел. Только с неделю там и пробыл. Дважды за это время ходил в наряд на охрану границы. Как теперь бы сказали, мастер-класс молодым бойцам давал. Скалу, на которой бой принимал, им показывал. Ее теперь на заставе скалой Бранникова называли. Сколько времени это название потом помнили, теперь уже неизвестно.

Еще год прослужил Виктор в Москве. Генерала возил. Водительские права ему быстро оформили. Две недели по городу с инструктором отъездил, а потом экзамен сдал.

Когда подошел срок демобилизации, генерал долго уговаривал Виктора остаться на сверхсрочную службу. Но тут он проявил твердость, отказался. Не по нему была служба в армии. Не давала она чувства самостоятельности, что ли. Хотелось вернуться к железу, к станкам. Но расстались с генералом друзьями. Потом еще не раз встречались, когда генерал просил его в чем-нибудь помочь. А потом и генерал Виктору большую помощь оказал.

Но все это было уже потом, а сейчас Виктор вернулся на гражданку. Интересно, что все Бранниковы, кроме основателя их рода, в следующих поколениях в армии никогда не служили. Никогда не вступали ни в какие партии и кружки. С царизмом не боролись и революцию приняли довольно безразлично: железные дороги революция не отменяла. И они продолжали служить своему делу: железным дорогам, а не партиям или какому-нибудь строю.

Были они по дореволюционной сословной принадлежности разночинцами. Только не надо вспоминать слова Ленина: «Чествуя Герцена, мы ясно видим три класса, три поколения, действующих в русскую революцию…», которые заучивали наизусть в советских школах. Там дальше о разночинцах говорится. Так вот, разночинцы, инженеры, врачи, учителя, люди образованные, разных профессий в массе своей не были революционерами. Они были, прежде всего, специалистами, были нарождающейся русской интеллигенцией, пеклись о пользе отечества.

Обычно, когда речь идет об интеллигенции, добавляют слова – прогрессивно мыслящая интеллигенция. Да, имея современное образование, они не могли мыслить иначе. Но образование подразумевает знание истории, а, значит, они понимали, что такое революция, что она несет с собой, чем она опасна для народа, для государства. Они хотели и стремились к преобразованиям, но отнюдь не революционным путем.

Знали они также, что такое царизм и что такое тирания. Многим из них были знакомы труды Платона и Аристотеля, которые уже тогда, почти две тысячи лет назад достаточно точно описывали принципы правильного управления обществом. А они писали, например, что правильная демократия это та, что действует в интересах всего общества. В ином случае она становится либо олигархической, либо уходит в иную свою крайность, становится властью охлоса – невежественной толпы. Вот из каких исторических и географических далей вошло в наш лексикон слово охламон!

Однако следует с большим сожалением заметить, что интеллигентская прослойка, как ее стали называть в советское время, в России в девятнадцатом веке, была раз в пять, а то и в десять тоньше, чем, например, в Англии, или во Франции, что не могло не сказаться на результатах политических преобразований в них. Хотя и в просвещенных странах путь к демократии был весьма долгим и тернистым.

Так вот, Виктор сильно отступил от линии своих предков. Не тем, что служил в армии. А тем, что вступил в партию и ушел от железной дороги. Но, на то было веление времени.

Когда Виктор пришел из армии, у него была мысль пойти на работу в депо метрополитена. Может, тогда бы он и оказался ближе к профессиям своих предков. Но институт, который показал ему дед из окна квартиры, был ближе.

В него он и заглянул первым. Ему показали производственные помещения, где стояли новейшие станки и оборудование, и он сделал свой выбор, как потом оказалось, на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Часто, вспоминая детство, Виктор видел себя в лесу на Острове, проползающим под колючей проволокой забора, ограждающего периметр завода. Он любил убегать с территории завода, за что его часто и сильно ругали. А ведь он и не убегал вовсе. Он просто хорошо знал все, что было по одну сторону колючей проволоки, и хотел узнать, что делается с другой ее стороны. Наверное, он просто не умел объяснить взрослым, что любит Остров, любит завод, свой барак, свою маму, никогда их не покинет. Почему взрослые не понимают своих детей?

Лишь однажды Виктор убежал с Острова всерьез, да так, что поднялся переполох по всей округе. Милиция искала Виктора повсюду, но вернулся домой он сам. Но и этот случай на самом деле не был побегом. Просто, так сложились обстоятельства. Произошло это в августе 1952 года, когда Виктору только что исполнилось одиннадцать лет.

На территорию завода въехал грузовой фургон и остановился около одного из складов. Водитель открыл двери фургона и отправился по своим делам. Потом появились рабочие, которые начали что-то грузить в фургон. Вездесущие мальчишки наблюдали за процессом. Ни одна приехавшая сюда машина не обходилась без их пристального внимания. Ребят обуревало желание прокатиться. Они уже давно поняли, что канючить типа: «Дяденька, прокати!» – бесполезно. Хочешь покататься, ни на кого не надейся. Решай проблему сам.

За каждой отъезжающей машиной бежал табунок мальчишек. Самые сильные и отчаянные из них пристраивались на задних бамперах редких в то время легковушек, висли на бортах кузовов грузовиков. Кому-то иногда удавалось на ходу забраться в кузов. Это считалось подвигом. На выезде с территории завода машины досматривали и прицепившихся мальчишек отправляли обратно.

Виктор в мальчишеской стае считался и сильным и отчаянным. Он был в числе тех, кто наблюдал за фургоном. Ему единственному пришла в голову шальная мысль забраться в фургон, когда погрузка закончится. Он так и сделал. Шофер вернулся, запер двери фургона на висячий замок и уехал.

У Виктора, да и у мальчишек вокруг замерло сердце. Но еще была надежда, что фургон будут досматривать на выезде с территории завода, но этого не случилось. Машина беспрепятственно покинула Остров и долго, бесконечно долго ехала сначала по асфальту, потом очень долго переваливалась с боку на бок, пробираясь по грунтовой дороге, потом снова выбралась на асфальт.

Уже забравшись в фургон, Виктор понял, что делает глупость. Ее можно было исправить сразу, когда водитель запирал фургон. Достаточно было кашлянуть, или еще каким-нибудь образом заявить о своем присутствии. Но тогда мальчишки задразнили бы его: «Испугался! Слабак!» – хотя никто из них вместе с ним в фургон не полез.

Когда машина выехала за пределы Острова, Виктор попробовал подобраться к кабине, чтобы постучать водителю. Но и это не удалось сделать. Весь фургон был завален железными деталями с очень острыми краями. Скорее всего, это были лемехи для плуга, которые делались в кузнечно-прессовом цехе завода. Когда машина делала крутой поворот или начинала трястись на ухабах, гора находящегося в ней железа приходила в движение. Те детали, что лежали наверху, скатывались вниз, и Виктору все время приходилось отвоевывать для себя жизненное пространство. Короче, никакого удовольствия от катания на машине Виктор не получил и лишь ждал той минуты, когда ему, наконец, удастся ее покинуть. Ждать пришлось долго, наверное, часа два или три.

Наконец, машина остановилась. Как и в прошлый раз, шофер отпер фургон и направился внутрь какого-то склада. Виктор выпрыгнул из фургона. На этот раз шофер заметил его и что-то закричал, но мальчик опрометью бросился бежать по пустынной деревенской улице. И это была его вторая ошибка за день. Не надо было, конечно, залезать в фургон, а убегать от шофера в сложившейся ситуации было уж и совсем глупо.

Ноги вынесли Виктора за околицу, и он зашагал по пыльной дороге, как пишут в сказках, куда глаза глядят. Дорога вывела его к реке, на другой стороне которой вдали виднелся полуразрушенный монастырь. Теперь ему очень хотелось одного – встретить людей. Подумывал он и о том, чтобы вернуться назад, в деревню, найти шофера фургона. Но тот мог уже и уехать, так что от этой мысли Виктор вскоре отказался. Так он и шел, поглядывая по сторонам и жалуясь самому себе на свою нелегкую долю, пока на дорогу из леса не выехала телега.

Возница, старичок с косматой бородкой, глянул на мальчика, и остановил лошадь:

– Ты откуда здесь взялся, малец? – неожиданно высоким голосом спросил он.

Виктор уже подумывал, как бы поскладнее соврать деду, но губы сами собой начали рассказывать правду. Вскоре старик знал всю нехитрую историю его нежданного путешествия и стал вслух размышлять, как помочь горю:

– Попал ты, малец, в Можайский район. От Москвы этак километров сто, сто двадцать. Бородинское поле здесь совсем рядом. Про Бородинское сражение, небось, слыхал. До Можайска отсюда километров двадцать будет. Там вокзал есть, и поезда останавливаются. А железная дорога от нас справа, километрах в трех. Только толку от нее тебе никакого. На ходу в поезд не впрыгнешь.

Старик продолжал говорить что-то еще, но Виктор уже его не слушал. Не понравился он ему. Более того, он ощутил к старику чувство недоверия и страха. Наверное, после того, как тот, непонятно почему, вдруг сказал:

– И чего мне с тобой теперь делать, в речке утопить или собакам скормить.

Возможно, это был своеобразный местный юмор. Виктор сделал вид, что не обратил внимания на эти слова, узнал, что ближайшая деревня впереди называется Шевардино и за ближайшим поворотом дороги скрылся в лесу, не обращая внимания на окрики деда.

Для одиннадцатилетнего мальчика это был сильный, мужской поступок. На этот раз Виктор действовал вполне осознанно, хорошо понимая, что будет делать дальше. План его был простым. Пешком добраться до Можайска, это займет четыре-пять часов. С учетом вечернего времени больше. Где-то придется переночевать. Во всех случаях утром он будет на городском вокзале. А там он надеялся, что машинисты паровозов ему помогут, надо только добраться до них. В крайнем случае, он обратится в милицию и все равно не позже завтрашнего вечера он будет дома.

Хотелось есть, но Виктор запретил себе даже думать о еде. Он вспомнил рассказ своего деда о его мытарствах еще в гражданскую войну. Дед говорил, что здоровый человек, если есть вода, может двое и даже трое суток активно действовать без еды. Если уж так сложились обстоятельства, то лучше ничего не есть, чем питаться тем, что попадется под руку. Переходить на подножный корм имеет смысл только в безвыходном положении, когда есть перспектива длительной голодовки.

Выполняя принятое решение, Виктор уже через час оказался в виду железной дороги. Изредка по ней проносились поезда. В сгущавшемся сумраке их огни были хорошо видны издалека. Пора было позаботиться о ночлеге. Виктор не раз слышал о том, что люди в пути ночуют в стогах сена, но сам никогда не пробовал делать это. Стогов на поле, через которое он шел, было множество. Виктор облюбовал стог на самом краю поля, стоявший вблизи от одинокой сосны. А куда, собственно, здесь надо залезать: наверх, в самый низ или в серединку? Решил, что в середину и начал выдергивать сено из стога на уровне своей груди. Вскоре в стогу образовалась нора. Внутри стога было темно и очень колко. Пахло травами, гнилью и мышами. Захотелось поскорее выбраться отсюда, однако усталость и переживания этого дня быстро взяли свое. Минут через пять Виктор уже спал крепким сном.

Ночью Виктору привиделись звезды. «Где-то тут и моя звезда, – думал во сне Виктор, – моего отца, моей мамы, всех других людей. Как узнать, которые из них.» Вот-вот должен был найтись ответ, но сон кончился так же неожиданно, как и начался. Виктор проснулся, выглянул на улицу. Там было совершенно темно и очень холодно. Дул порывистый, пронизывающий ветер. Пришлось вернуться в свою нору. Какое-то время пролежав с открытыми глазами, Виктор снова провалился в глубокий сон. Он спал так крепко, что не сразу понял, что происходит. Над полем проносились пушечные раскаты грома. Быстро приближаясь, они, вскоре слились в мощный, ни с чем не сравнимый рев. Отблески жалящих землю молний стали проникать внутрь стога, где сжавшись в комочек, лежал Виктор. Одна из последних молний ударила в сосну, что стояла неподалеку. Мощный электромагнитный импульс заставил содрогнуться землю, вошел в каждую клеточку всех живых организмов и привел их в смятение.

Могучее дерево раскололось, часть его ствола рухнула на стог сена, стоявший вблизи того, где укрылся Виктор. Стог загорелся. Еще немного, и ураганный ветер, разметав горящий стог, разнес бы огонь по всему полю, но вслед за грозой на поле обрушился ливень. Вскоре все стихло. Вода победила огонь.

Гроза кончилась, но Виктор долго не мог прийти в себя. В мозгу метались картины одна чуднее другой. Кони размером со слона и огромные всадники на них на глазах уменьшались, превращались в муравьев. Корабли под парусами и множество странно одетых незнакомых людей, мужчин и женщин, в домах и на улицах. Все эти видения мешались между собой, кружили голову. Справиться со всем этим наваждением Виктор не мог. Расставаться с ним не хотелось, интересно все же, а стать его частью он боялся. В этих условиях организм сам выбрал единственно правильное решение: спать.

В следующий раз Виктор проснулся от голода. Светало. Надо было идти. Всю дорогу до Можайска сказочное звездное небо стояло у него перед глазами, а в ушах продолжала греметь гроза. Возвращались эти воспоминания к нему и потом, спустя годы и десятилетия, напоминая о ночевке в стогу сена, стоявшем на краю Бородинского поля. Но той же ночью был и еще один сон. Он тоже запомнился Виктору на всю жизнь. Он не был таким ярким, как звезды, и таким оглушительным, как ночная гроза, но был огромным, длиною в жизнь, и очень подробным. Как будто за ночь он прочел толстенную книгу с множеством картинок.

* * *

Часы на вокзальной площади показывали девять, когда Виктор, шагая вдоль железнодорожного полотна, приблизился к железнодорожному узлу. Живя на Острове среди путейцев, он хорошо понимал логику построения рельсовых путей. По мере приближения к узловой станции росло число стрелок. Они по командам диспетчеров направляли поезда, кого к пассажирскому перрону, кого к пакгаузам, а кого на запасные пути или на сортировку.

Идти к перрону было бессмысленно. Поезд там стоит минуту, другую. За это время никак не успеть договориться с машинистами. Да и залезть в паровоз на глазах милиции и множества пассажиров не получится. Надо идти на запасные пути. Там обычно стоят сменные магистральные паровозы перед рейсом.

Узловая станция была небольшой. В самом левом ряду на заброшенных запасных путях и рядом с ними, видимо, еще с войны стояли и лежали на боку с десяток искореженных взрывами грузовых вагонов. В них уткнулся носом большой паровоз без кабины и тендера. Такие картины Виктору приходилось видеть не раз, и он не обратил на них внимания. Далее шли в ряд свежевыкрашенные пассажирские вагоны. Они явно никуда не собирались двигаться. Вообще, никакой особой активности на путях не наблюдалось.

Маневровый паровоз уныло дымил почти у самого перрона, а два больших магистральных стояли на запасном пути с погашенными топками. Виктор решил ждать своей судьбы у водокачки. Ее ни один готовящийся в рейс паровоз не минует. Только через час к водокачке подошел паровоз. Кочегар развернул трубу водокачки так, чтобы вода пошла в горловину паровозного бака, и спустился вниз открыть кран. Но когда он подошел к основанию водокачки, кран уже открывал Виктор.

Кочегар не удивился, увидев мальчишку у водокачки. В те времена мальчишки появлялись везде, где можно было что-нибудь покрутить. Стоило в городе или в деревне остановиться машине, чтобы поменять проколотое колесо, как тут же появлялась стайка мальчишек, готовая помочь шоферу или хотя бы поглазеть.

Кочегар великодушно предоставил Виктору возможность крутить кран, а сам сел рядом на камень и закурил папиросу. Теперь у Виктора был повод заговорить и возможность быть услышанным:

– Дяденька, а вы куда отправляетесь? – начал он.

– В Куйбышев грузовой потянем, – ответил кочегар.

– Через Москву, значит, по московской окружной железной дороге поедете?

– А ты откуда про московскую окружную знаешь?

Вот тут Виктора и прорвало. С того самого момента, как он покинул злосчастный фургон, отчаяние не раз готово было поглотить его целиком. От него мальчика удерживало укоренившееся с детства чувство ответственности перед мамой. Она постоянно повторяла ему:

– Никогда не падай духом. Борись до конца.

И она ждала его. К ней он должен был вернуться, во что бы то ни стало.

Неожиданно для себя и для кочегара Виктор вдруг расплакался как маленький. Но, испугавшись, что кочегар сейчас уйдет, а он останется здесь, так и не сумев объяснить человеку свои проблемы, Виктор взял себя в руки. Размазывая слезы рукавами рубахи, он достаточно внятно объяснил, как попал сюда, и попросил взять его с собой.

Кочегар выслушал мальчика и полез в кабину советоваться с бригадой. Потом высунулся из окна:

– Как фамилия то твоя, Бранников, говоришь? – переспросил он и скрылся. Через минуту его голова снова появилась в окне:

– Закрывай кран и полезай в кабину, – крикнул он.

Машинист пристально посмотрел на Виктора: – Да, Бранников, похож, вроде, очень даже похож. Знал я твоего отца. И деда тоже. Доставим домой в лучшем виде.

Грузовой состав, который вела паровозная бригада, не заходил в Москву и, соответственно, не шел по московской кольцевой железной дороге. На ближайшей к Москве узловой станции мальчика сдали паровозной бригаде маневрового паровоза. Та, в свою очередь, передала его другой бригаде. Где-то около четырех часов дня, ровно через сутки после отъезда в фургоне, Виктор вернулся на Остров.

Мать он нашел сидящей на лавочке около их барака в окружении соседей. Что происходило на Острове в его отсутствие, он узнал позже, а сейчас соседи молча расступились перед ним, и он, увидев ее заплаканное лицо, бросился к ней, обнял и зарыдал сам.

Никаких объяснений не потребовалось. Все уже все знали. Мальчишки сказали взрослым, что Виктор уехал в запертом фургоне. Куда он шел, в заводоуправлении знали, но дозвонились туда слишком поздно, когда Виктор уже удрал от шофера. Потом следы мальчика терялись. Но все были уверены, что у него хватит смекалки, чтобы найти дорогу домой.

Мальчишки встретили Виктора как героя, но сам себя он таковым не чувствовал. Более того, после этого случая его очень долго преследовало чувство вины перед мамой, дедом, перед людьми. Он ощутил свою взаимосвязь с окружающим миром, связь между прошлым и будущим. Чувствовал, что на нем лежит какая-то доля ответственности, непонятно за что, но лежит, и снять ее с себя невозможно.

Но были на острове события, о которых Виктору вспоминать совсем не хотелось. Начались они, как потом он понял, вскоре после его поездки в запертом фургоне. Кто-то обратил внимание на отчаянного мальчишку. Его стали приглашать в более взрослую компанию, что для любого мальчишки лестно. Шел уже 1954 год. По домам возвращалось множество заключенных. Основную их массу составляли невинные люди, осужденные еще в войну за, например, опоздание на работу более чем на пять минут, за сбор колосков на колхозных полях в страшную голодуху. Большинство отпущенных составляли солдаты, побывавшие в немецком плену. Но были среди бывших заключенных и уголовники, многие из которых, выйдя на свободу, начинали создавать новые банды.

Москва в те годы сильно страдала от воровства и бандитизма. Отголоски городских событий доходили и до Острова. Численность этого, по существу закрытого поселения, к тому времени уже превысила 1200 человек, а число мальчишек подросткового возраста перевалило за пятьдесят. Каким-то ветром занесло в их среду и воровскую романтику. И это при том, что Остров был обнесен двумя рядами колючей проволоки. Первый ряд окружал периметр завода. В войну он охранялся ротой НКВД. Сразу же после войны ее сменил взвод охраны железнодорожной милиции.

Второй ряд колючей проволоки шел по периметру запретной зоны. Он отстоял примерно на километр от первого ряда и шел на таком же расстоянии с двух сторон от железнодорожной ветки, соединявшей Остров с московской кольцевой дорогой. Запретная зона охранялась только грозными надписями: – Стой! Стреляю без предупреждения!

Для большинства законопослушных граждан этого было достаточно, чтобы держаться подальше от колючей проволоки. Но там, где есть большинство, существует и меньшинство, которое знало, что ни в войну, ни после нее никто, ни в кого в этой самой запретной зоне не стрелял. Знали это, в первую очередь, мальчишки с Острова, тот же самый Виктор. Он-то уж точно считал все двадцать квадратных километров сплошного лесного массива своей вотчиной.

Кто еще обладал таким высшим знанием, сказать трудно. Важно другое, что после войны в этой, да, наверное, не только в этой запретной зоне творились темные дела.

Путешествуя по лесу, собирая грибы, ягоды, Виктор не раз натыкался на следы пребывания там других людей: следы костров, шалаши и даже некоторое подобие землянок. Узнать, когда они появились, было невозможно, да и неинтересно. Но отправившись в лес со старшими ребятами, Виктор узнал нечто новое для себя: он услышал слово «схрон». Спросить, что это такое, значило показать свою неосведомленность. Сразу начнут дразнить. Оставалось только невозмутимо кивнуть, мол, само собой, схрон, что тут такого.

Прислушиваясь к разговорам, Виктор вскоре понял, о чем идет речь. Старшие искали место, где можно было бы устроить схрон, место, где при необходимости можно будет схорониться, то есть спрятаться. Решив, что это такая игра, Виктор привел всю компанию к тому месту, где когда-то обнаружил полуразрушенную землянку. Ликованию ребят не было предела.

Присели передохнуть. Кто-то вытащил кисет, и самокрутка с махоркой пошла по кругу. Будь дошедший до Виктора окурок чуть-чуть поприличнее, он, не задумываясь, тоже взял бы его в рот и приобщился к таинствам курения. Но побывавший до него во рту четырех человек, мокрый от чужой слюны кусок газетной бумаги выглядел как плевок на пыльной мостовой. Взять это в рот Виктор не мог, а потому внятно сказал: «Не курю».

– Мама ему не разрешает, – загоготал, продолжая протягивать окурок, сидевший рядом парень, – не бойся, мы маме не скажем!

Но Виктор снова повторил: «Не курю».

Только что все они были одной компанией. Виктор привел их к цели поисков, а тут между ним и остальными ребятами разверзлась пропасть. Очень хотелось снова быть вместе с ними. Но вернуться в компанию можно было двумя способами. Оба они были известны Виктору. Рассмеяться вместе со всеми и сунуть себе в рот эту дрянь или выдержать характер. Виктор выдержал характер, добавив к этому еще кое-что. Он встал с бревна, на котором сидели все, и легким движением послал в стоящее метрах в пяти дерево нож. Он вошел в древесину со звуком похожим на тот, что производит топор, когда рубят сырое полено.

На мгновение все притихли, а Виктор послал в дерево еще два ножа. Они вонзились в дерево на расстоянии всего в несколько сантиметров от первого. Парень, что предлагал Виктору самокрутку, подошел к дереву. С большим трудом вынул из него ножи, подивился их необычной форме, и, молча, протянул их Виктору.

Редкий мальчишка в послевоенные годы не имел в кармане какого-нибудь ножа, свинчатки, рогатки или кастета. Они очень редко пускались в ход и служили в большей степени не оружием, а средством самоутверждения для владельца. Но таких ножей, какие продемонстрировал ребятам Виктор, не было ни у кого. По сути это были и не ножи вовсе, а маленькие метательные снаряды. Выточил их Виктор сам на токарном станке из десятимиллиметрового стального прутка. Длиной примерно по пять сантиметров стальные цилиндры были с обеих сторон сведены на конус, как точат карандаши. Посреди цилиндра поперек него шла проточка, за которую снаряд было удобно держать.

Главное преимущество такого метательного снаряда заключалось в том, что пущенный даже не очень умелой рукой, он практически всегда втыкался во встретившееся препятствие. Виктор не совсем сам придумал этот снаряд. О нем рассказывал дед, делясь с внуком семейными преданиями об их общем далеком предке, служившем в гусарском полку. Дед и сам толком не знал, как должен быть устроен подобный снаряд. Предания сохранили лишь сам факт существования подобного оружия и его примерные размеры. Вряд ли дед стал бы рассказывать внуку про это оружие, если бы ему пришло в голову, что внук попытается воспроизвести его. А внук, не говоря ни слова, воспринял идею, творчески переработал ее, воплотил в железе и научился им пользоваться.

Вот с таким багажом Виктор и вступил в стайку ребят сильно старше его самого. Верховодил же в ней взрослый мужчина по кличке Седой. Волосы у альбиноса очень похожи на седину. Невысокого роста, худощавый он в свои тридцать лет мог легко сойти за юношу, чем и пользовался, собирая вокруг себя молодежь.

Седой с детства принадлежал к воровскому миру. Впервые его посадили в первый год войны за мародерство. Могли и расстрелять по законам военного времени, но учли юный возраст преступника и отправили солдатом в штрафной батальон. В первом же бою Седой был легко ранен. После госпиталя он непонятным образом стал помощником заведующего маленьким продовольственным складом Военторга, где благополучно обретался до начала 1945 года, когда попал под трибунал за воровство. Попал не один, а вместе со своим начальством. Опять, благополучно избежав почти неминуемого расстрела, он прочно сел на 25 лет и думал, что воли ему в этой жизни уже не видать. Однако пришел 1953 год, и Седой вышел по амнистии.

Теперь он решил быть осторожнее и воровать чужими руками. Для этого и сколачивал маленькие группы из молодых и голодных ребятишек, вдалбливал им в головы зачастую придумываемые на ходу законы воровского сообщества, а потом выводил их на дело. Если ребята попадались, то он был ни при чем. Если фортуна им улыбалась, то он забирал себе основную часть добычи и надолго исчезал, чем сильно интриговал ребят, жаждавших продолжения «подвигов».

Так Седой и просуществовал два года. Кстати, выйдя на волю, он снова устроился на работу в Военторг, так он сам говорил, и в подтверждение показывал удостоверение в солидной обложке из коричневой кожи. Впрочем, утверждать, что Седой действительно работал там, нельзя. Вполне возможно, что в самом Военторге, большой и разветвленной организации, об этом ничего не знали.

Стайка, к которой прибился Виктор, шайкой не стала. На «дело» она так и не вышла. Сначала Седой поручил ребятам подготовить для него схрон. Так, на всякий случай. Мальчишки с удовольствием включились в эту игру. Схрон удался на славу. В нем была даже печка-буржуйка, труба от которой выходила наружу почти незаметно, прячась между двумя замшелыми пнями. Вход в схрон маскировал молодой ельник. Здорово получилось.

В тот день, когда все кончилось, ребята собрались в условленном месте на лесной поляне, находившейся, естественно, в окружавшей завод запретной зоне. Ждали Седого. Пятеро крепких ребятишек в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет не могут чинно сидеть на бревнышке, если к этому их не принуждают внешние обстоятельства. Они и не сидели. Беззлобно переругиваясь, они покуривали папиросы и махорочные самокрутки, периодически затевая возню. Занятые сами с собой, они не заметили, как на поляне появился Седой.

Седой сразу навел порядок в стае:

– Ша! – сказал он, – в лесу надо вести себя тихо! Вот ты, – он указал пальцем на Виктора, – отведешь меня в схрон. А вы накрывайте поляну! Мы скоро вернемся.

Седой поставил на пенек солдатский рюкзак, и, обернувшись к Виктору, скомандовал:

– Идем!

Идти предстояло недалеко, метров пятьсот. Но стоило им отойти от поляны метров на сто, как впереди послышались голоса. Навстречу шли люди.

– Как-то странно они идут, – успел подумать Виктор, а Седой уже все понял:

– Солдаты прочесывают лес. Если собак нет, уйдем, – шепнул он Виктору и потащил его в густой ельник.

– Сюда не сунутся, – сказал он уверенно, когда они укрылись в непролазной чаще.

Седой оказался прав. Солдаты прочесывали запретную зону, видимо, в профилактических целях. Собак у них с собой не было, и на серьезный «улов» они не рассчитывали. Но начальство знало точно, что слух о прочесывании пройдет по окрестным деревням и поселкам, и сюда еще очень долго никто не сунется. Стоял сентябрь, и основной добычей милиции в таких рейдах были грибники. Они-то и должны были стать переносчиками информации о прочесывании запретной зоны.

Наткнувшись на мальчишек без грибных корзин, раскладывавших на пне водку и закуску, милиционеры поступили по-житейски правильно. Водку выпили, закуску съели, а пустые бутылки и консервные банки сложили в рюкзак. Вещественное доказательство, как-никак. После этого они отконвоировали задержанных в автобус, доставивший их в отделение милиции.

Виктор и Седой не видели происходившего на поляне, но многое слышали. Они дождались, когда в округе стихнут все посторонние звуки, выбрались из ельника и, убедившись, что опасность миновала, разошлись навсегда. Виктор, как ни в чем не бывало, пришел домой и лег спать.

Задержанным милицией ребятам пришлось хуже. Только на третьи сутки до них дошли руки у следователя. Расколол он ребят моментально:

– Где труп? – грозно спросил он.

Возможно, если бы допрос начался сразу после задержания, ребята повели бы себя как-то иначе. Но два дня в переполненной камере сделали свое дело. Сломленные физически, они затараторили наперебой, что никого не убивали.

– А где же владелец рюкзака? – так же грозно переспросил следователь, который уже прекрасно понимал, кто перед ним находится.

– Так он с Витькой пошел схрон посмотреть, – ответил кто-то из ребят.

Вскоре следователь уже знал все, что могли знать ребята и про Седого, и про Витьку, и про схрон. Ребят отпустили с миром, а за Виктором отправили наряд милиции.

Когда за Виктором пришли, мама была дома. Она не знала, что делать. Не знал, что делать и Виктор. Наручников на него не надели, и, когда вместе с милиционерами вышел из барака, он бросился бежать. Милиционеры не побежали за Виктором. Не стали они и стрелять, а посоветовали матери: когда вернется, пусть сам придет к ним в отделение. Елена Сергеевна выслушала их, поблагодарила и, попрощавшись, бросилась на поиски сына.

В сентябре в Подмосковье бывает холодно, льют дожди, в лесу сумрачно, неуютно. Елена Сергеевна в запретной зоне сына не нашла, сама вскоре заблудилась и, мокрая насквозь, с трудом к вечеру вернулась в поселок.

Следующим утром она стала искать в поселке ребят, что были в компании сына. Сделать это ей было нетрудно, все они учились у нее. Но нашелся только один. Двоих матери отправили подальше от греха к родственникам в деревню, а еще один после трех суток сидения в милиции лежал дома больной, видимо, с воспалением легких.

Но единственного найденного здоровым парнишку мать соглашалась отпустить на поиски приятеля, только если с ними пойдет милиционер. На самом деле, после всего случившегося, это было разумно, и Елена Сергеевна отправилась в отделение. До него по прямой через запретную зону было километра три, а вокруг все двадцать. И все же она управилась за день. Люди помогли. Более того, ей удалось убедить начальника отделения, что не надо сына тащить из леса в кутузку. Тут уж ей собственный авторитет помог. Как-никак, а преподавала она в этом районе уже двенадцать лет, знали ее в округе, поверили.

Только на третьи сутки спасательная экспедиция во главе с Еленой Сергеевной вышла в лес. Нашли Виктора в схроне, насквозь простуженного, в жару, и отвезли в больницу. А схрон милиционеры в тот же день взорвали гранатой, чтобы ни у кого соблазна не было прятаться в нем.

С этого времени за Виктором закрепилась и сопровождала его вплоть до самой армии сомнительная слава трудного подростка.

IV

О том, что войны с Наполеоном не миновать, в роскошных петербургских гостиных заговорили сразу после Тильзитского мира 1807 года. Тогда Наполеон уже в который раз щелкнул Россию по носу в битве при Фридланде, где оказался наголову разбитым русско-прусский военный альянс. А до этого, совсем недавно, был Аустерлиц, было сражение и еще одна победа Наполеона. Объединенными войсками, численно превосходящими армию Наполеона, там формально командовал Кутузов. Но Наполеон совершенно верно предположил, что фактически командовать в сражении будет Александр I, склонный принимать решения под влиянием австрийского императора Франца II. Так оно и случилось. Инициатива в подготовке диспозиции от командующего и его штаба перешла к окружению императора. От него же шла и поспешность в действиях армии. Уже в ближайшие две-три недели к войскам коалиции должны были присоединиться прусские полки. Но битва состоялась до их подхода двадцатого ноября 1805 года. Она окончилась победой Наполеона, ранением Кутузова и бегством с поля боя двух императоров.

При этом ни русская, ни австрийская армии вовсе не были разгромлены. Они понесли значительные потери, существенно большие, чем армия Наполеона. Они вынуждены были отступить, но сохранили боеспособность. Однако австрийский император Франц II сказал Александру I, что дальнейшее сопротивление Наполеону бесполезно. На этом третья антинаполеоновская коалиция закончила свое существование.

Правда, еще раньше были и победные итальянские походы Суворова. Но там великий русский полководец воевал лишь с французскими войсками. Сам Наполеон в то время был в Египте и в этих сражениях Суворову не противостоял.

Не противостоял он и адмиралу Ушакову, когда его корабли штурмовали бастионы на Ионических островах в Средиземном море. Так что в России знали: непобедимость наполеоновских войск – это миф. А вот можно ли победить самого Наполеона, никто не знал. Знали только, что на 1810 год Наполеон не проиграл ни одного сражения, а было их у него к тому времени немало, что-то около 50!

Миф или не миф, все равно не могла Россия (да и другие европейские монархии) простить Франции революцию, казнь Людовика XVI и Марии Антуанетты, превращение королевства в республику, а потом, почти сразу – в империю. Европа многое видела в последние века. Короли рубили головы своим женам, и сами погибали в результате дворцовых переворотов. В памяти была и английская революция, когда Кромвель отрубил голову Карлу I, а абсолютная монархия сменилась конституционной. Кромвель был проклят посмертно, но парламент остался. Это тоже было вызовом абсолютизму.

Много чего происходило и в России. Смутное время давно кончилось, но череда дворцовых переворотов восемнадцатого века напоминала о нем. Сейчас, в начале девятнадцатого века, Российская империя была сильна, как никогда. То, что происходило в ее пределах, было делом внутренним, как и подобные дела в других странах. Они, кроме английской смуты, не угрожали устоям монархизма. А французские метаморфозы грозили именно устоям, чего простить было нельзя. Один только Кодекс Наполеона чего стоил!

О Кодексе говорили, его обсуждали и осуждали, но все больше понаслышке. С содержанием Кодекса был знаком только сам Александр I и его ближайший сподвижник в дни восшествия на престол, человек из низов, Михаил Сперанский. Говорят, что эти двое не раз, обсуждая документ, хотели использовать его в качестве основы для своих прожектов общественных реформ. Однако до дела не дошло. Реформы отложили до лучших времен, а самого Сперанского отправили в ссылку. Не обошлось тут без помощи Талейрана, наполеоновского министра иностранных дел, ставшего не в меру хвалить государева советника. Так что Кодекса боялись, можно сказать, заочно.

Виделось и другое. Назвав себя императором, Наполеон стремился укрепить свое положение в этой роли через создание династии. Королями завоеванных им стран он ставил своих ближайших родственников. Сам же мечтал о наследнике. Однако в браке с Жозефиной Богарне у них не было общих детей. Ради наследника Наполеон решился на развод. Сватался он и к русским великим княжнам, сестрам императора Екатерине и Анне, в чем ему дважды отказал Александр I. Быть может, если бы европейские монархи признали Наполеона равным себе, он прекратил бы завоевания? Верится в это с трудом. Европейские монархи не могли пойти на полное признание узурпатора, а Наполеон никогда бы не насытился имеющейся властью и славой.

В петербургских гостиных говорили о Наполеоне разное. Многие превозносили его военный талант, и это агрессивное большинство затыкало роль скептикам, ставившим под сомнение отдельные его победы, например, в Африке. Скептики говорили и о том, что содержание огромной армии рано или поздно подорвет экономический потенциал Франции. Людские ресурсы этой страны тоже не бесконечны.

Большинство же считало все победы Наполеона бесспорными, а в экономическом и людском потенциале Французской империи следует учитывать ресурсы уже включенных в ее состав стран. И всего этого ему хватит, чтобы подмять под себя всю Европу, включая Англию. А уж, что будет дальше, сказать трудно. Вот тут скептики ставили большинству каверзный вопрос:

– Вы что же думаете, и Россия будет под Наполеоном?

Ряды скептиков сразу пополнялись. Представить себе Россию в качестве вассала Франции никто не мог. И все дружно начинали вспоминать недавние времена, когда Россия жила душа в душу с Францией. Да и что им было делить?! Границы общей нет. Геополитические интересы, если где и сходились, так, пожалуй, лишь в Турции. Но решались они всегда на дипломатическом уровне, без крупных конфликтов.

Из Франции в Россию шли мода, куртуазные романы, которыми зачитывалось не одно поколение дворянской молодежи. Оттуда, наконец, пришел язык, на котором говорили в петербургских гостиных. Когда об этом, наконец, вспоминали, то мнение становилось единодушным, и выражалось оно просто: – Франция чудесная страна, и Наполеону в ней нет места!

Оставался пустячок. Надо было изгнать Наполеона из Франции!

Из великосветских гостиных разговоры о Франции, французской революции, о Наполеоне и его завоеваниях плавно перетекали на улицы, в купеческую среду, кварталы мастеровых, на базары, в трактиры. Дворецкие, камердинеры, лакеи и горничные, те, кто постоянно был при господах, давно освоили французский и, не имея возможности вступать в барские пересуды, прислушивались к ним, искали случая поделиться своими знаниями с собственной семьей, со знакомыми, с дворней. А оттуда уже недалеко и до деревни, где у всех тогдашних горожан были родственники.

Такие же разговоры шли и по Москве, да и по всей России. В западной ее части, откуда до Европы было рукой подать, разговоров о Наполеоне было больше, на востоке, ближе к Уралу, – меньше. Там были уверены, никакой западный враг сюда не доберется. Но больше всего предстоящей войной с Наполеоном были озабочены на севере, в районе Архангельска, где сходились морские торговые пути. Торговля уже страдала. По Тильзитскому договору Россия должна была участвовать в морской блокаде Англии.

Подписывая этот договор с Наполеоном на плоту посреди Немана, Александр I точно знал, что строго выполнять его не будет. Он и не запрещал своим подданным торговать с Англией, однако риск на себя не брал, оставлял его купцам. В случае встречи российских торговых судов с военными кораблями французов выкручиваться им следовало самостоятельно без оглядки на родное государство. Некоторые купцы рисковали и часто оставались при барыше, но бывало, что и попадались. Такое, правда, случалось не часто. У нарушителей французы зачастую отбирали суда вместе с товаром, а команду отпускали на все четыре стороны.

Рисковали иногда и английские купцы. Их суда заходили в российские порты, поднимая на мачты флаги других государств, а таможенники делали вид, что ничего не замечают. Знали, что наказания за это от своего начальства не последуют.

Но все это было лишь капля в море. Торговля страдала, в первую очередь, хлебная. Цены на хлеб в стране в 1810 году упали почти в два раза. Снизилась почти на двадцать процентов и стоимость ассигнаций, сравнительно недавно выпущенных в обращение. Стоимость их, в отличие от серебряных и золотых денег, была привязана к медной монете. Ею крестьяне платили налоги, и было ее в стране, что называется, видимо-невидимо. А для доставки в казну каждых пятисот рублей медных денег требовалась отдельная подвода.

Ассигнации были призваны облегчить сбор налогов, а заодно и создать дополнительные условия для накопления капитала в среде мелких производителей товаров, но доверие к новым деньгам у населения падало. Так что морская блокада Англии боком выходила для экономики России.

* * *

Вопросы войны и мира с Францией обсуждались, слава Богу, не только в гостиных и не только в народе, но и в высших кругах военных. Здесь было меньше эмоций и больше здравого смысла. Но и здесь изучали психологический портрет Наполеона. Вывод был однозначным: самого только факта отказа Александра I выдать за него одну из своих сестер ему достаточно для начала войны с Россией.

С этим выводом был согласен и Барклай-де-Толли, ставший в начале 1810 года военным министром. Под его руководством началась планомерная подготовка к войне с Наполеоном. Аналитическая работа, направленная на разработку стратегии будущей войны, была поручена специально созданной военным министром «Особенной канцелярии», которую возглавил полковник Алексей Воейков, человек опытный в делах военных и дипломатических. Но в новой должности Воейков не удержался. И дело было не в его профессиональных качествах. Он был отправлен в отставку за то, что состоял, как полагали многие, в числе соратников впавшего в опалу графа Михаила Сперанского, государственного секретаря, второго лица в государстве.

Пришлось Барклаю-де-Толли подыскивать нового руководителя «Особенной канцелярии». Им в декабре 1811 года стал его адъютант, подполковник Арсений Закревский, человек тоже способностей незаурядных. В свои двадцать восемь лет он уже успел принять участие в войнах с Францией, Швецией и Турцией, получить два ранения и две контузии и стать кавалером Золотой шпаги. Выпускник Гродненского кадетского корпуса, он считался образованным офицером. Возглавив, хоть и не надолго, «Особенную канцелярию», он стал фактически одним из основателей военной разведки в России.

Самые первые выводы Канцелярии, сделанные еще до появления Закревского и подтвердившиеся позже, оказались безрадостными. Шестисоттысячной армии вторжения, которую мог выставить Наполеон, Россия могла противопоставить лишь двести, максимум двести пятьдесят тысяч. И это при том, что общая численность русской армии была тоже около шестисот тысяч человек. Но собрать войска в единый кулак было невозможно. Значительная часть армии была занята в затяжных войнах с Турцией и Персией. Так что предстояло вести войну на три фронта. Задача трудная для любого государства.

В начале девятнадцатого века русская армия была одной из лучших в Европе буквально по всем показателям: вооружению, выучке, составу войск, их организации и боевому опыту. Промышленность выпускала самые современные пушки, ружья, другое оружие и боеприпасы. И все это производилось в достаточном количестве. Например, пушек в год в России отливалось столько же, сколько их делалось во всей подмятой под себя Наполеоном Европе. И это при том, что промышленность России, в целом, многократно уступала французской. Так было на самом деле, и именно так думал о ней Наполеон.

Лишь одно не учел Наполеон. Практически все, что выпускала слабая российская промышленность, шло в армию. Фабричное сукно шло на солдатские мундиры. Всякие там пуговицы да пряжки ковались и отливались тоже для армии. Пушки, ружья, штыки да сабли – тоже, естественно, для армии. А больше ничего промышленность российская и не делала.

Были, конечно, и недостатки. Так, в армии использовалось около двадцати типов ружей. К каждому требовались свои патроны, что сильно усложняло снабжение войск. Нарезные ружья, штуцеры, только начинали поступать в войска. Ими пока были вооружены лишь егерские полки.

Не слишком хорошо было и с образованием. Кадетских корпусов было мало. Каждый из них выпускал в год всего несколько десятков младших офицеров. Высшего же военного образования в России в начале девятнадцатого века не было вовсе. Большинство офицеров познавало таинства воинской науки непосредственно в полках, в процессе службы, в боях и походах. Такое образование, несомненно, давало прочные житейские знания, но не развивало военную мысль в области стратегии и тактики.

В ожидании большой войны можно было пойти по пути быстрого наращивания численности армии, но это могло пагубно сказаться на экономике государства и вызвать вполне обоснованное недовольство населения. Кроме того, в военном министерстве считали, что имеющаяся численность армии, примерно полтора процента от всего населения страны, оптимальна как с военной, так и с экономической точки зрения. Согласен с этим был и император.

В начале 1812 года «Особенная канцелярия» Закревского представила свой абсолютно секретный доклад. Готовили его всего несколько человек, особо доверенных офицеров. Каждый из них знал в подробностях только свою часть. Полностью содержание документа было известно лишь троим: стратегу и автору концепции военных действий Барклаю-де-Толли, составителю доклада, Закревскому и императору Александру I. Всего на суд императора было представлено около двадцати вариантов сценария военных действий против Наполеона, но одобрен им был лишь один, тот, который предложили Барклай-де-Толли и Закревский. И сделано это было в узком, очень узком кругу.

Большинство представленных на суд императора планов военных действий против Наполеона отличались друг от друга сценариями генерального сражения, тем, где и когда оно будет дано. Авторы соревновались в патриотизме. «Ни пяди русской земли не отдадим врагу! – кричали они. Сражение надо дать у границы России».

Более умеренные патриоты предлагали пустить армию Наполеона вглубь страны, перерезать коммуникации противника и навалиться на него всем миром. Экономических расчетов, анализа соотношений сил армий и вооружений никто практически не делал. Не думали и о том, как прокормить все это бесчисленное множество солдат и лошадей. Сценарии эти были, скорее, выражением эмоций авторов, чем стратегическими разработками. О них много говорили во все тех же великосветских гостиных, на базарах и в трактирах.

План же Барклая-де-Толли, в первую очередь, отличало то, что о нем никто ничего не знал. Он был действительно секретным, и должен был оставаться таковым даже после начала боевых действий и в их ходе тоже. Надолго сохранить план в секрете было, пожалуй, самым трудным в его реализации. По ходу дела возникали все новые и новые планы военных действий. Они докладывались государю. Он выслушивал их, задавал вопросы, хвалил или бранил, но не говорил ни да ни нет. На всех таких слушаниях присутствовал Барклай-де-Толли, либо Закревский, реже бывали оба. Они слушали докладчиков, но никогда ничего не говорили. Возможно, дополняли в чем-то свой план, когда слышали что-то рациональное. Их-то план уже начал реализовываться!

Но не только в секретности была сила плана Барклая де Толли. На самом деле это был, возможно, первый и последний в России комплексный план военных действий, составленный не впопыхах, а загодя. В нем военная составляющая была поставлена в один ряд с дипломатией, разведкой, дезинформацией и экономикой. В каждой из них ставились свои задачи и намечались пути их решения.

Дипломатическая часть плана была особенно обширной. Нужно было за год-полтора, раньше Наполеон не соберется нападать на Россию, заключить мир с Турцией или с Персией. Лучше с обеими, но это уж вряд ли получится. Понятно, зачем: высвободить дополнительные войска и вернуть их домой. Мир должен быть заключен не любой ценой, а на самых почетных и выгодных условиях, как и обещал ход военных действий в этих странах. Итоги этих войн должны были подать знак Европе, да и самому Наполеону, что стоит серьезно подумать, прежде чем нападать на Россию.

Однако мир с Турцией Кутузову удалось заключить всего за 37 дней до вторжения Наполеона в Россию. Известие об этом уже не остановило бы Наполеона. Так что новость эту сумели попридержать. Узнал Наполеон об этом только, когда сам уже приближался к Москве. Говорят, расстроился сильно.

Большие дипломатические усилия должны были быть направлены на работу с бывшими союзниками по анти-наполеоновской коалиции. Например, с Пруссией и Австрией. Нужно было убедить их не слишком усердствовать в помощи новому союзнику. А с Англией, давним торговым партнером России, следовало поговорить о деньгах. Как-никак, в предстоящей войне Россия защищала не только свои интересы, но и ее тоже. От континентальной блокады владычица морей страдала, пожалуй, побольше, чем Россия. Значительная часть продуктов питания поступала на острова с континента. Но, самое главное, с континента, в основном из Испании, поступало сырье для быстро развивающейся в стране ткацкой промышленности.

Знали в «Особенной канцелярии» и о том, что Наполеону нелегко дается континентальная блокада в Испании и Португалии, странах, поставлявших шерсть в Англию. Не желали местные крестьяне, землевладельцы, купцы расставаться со своим заработком. Введенный в Испанию двухсоттысячный французский армейский корпус легко подавил сопротивление испанской армии. Но справиться с быстро набиравшим силу партизанским движением армии не удавалось. Не приспособлена оказалась армия для выполнения полицейских функций. Целые полки, бывало, сдавались партизанам.

Ничего подобного не было в других европейских странах, подмятых под себя Наполеоном. Дисциплинированные жители центральной Европы проявляли недовольство, искали способы избавиться от узурпатора, но делали это как-то уж очень деликатно, не военным путем.

Доносил об этом, в частности, князь Куракин, сидевший в Париже российским посланником, в своих секретных письмах в столицу Так что в комиссии знали: в тылах у Наполеона не все уж так благополучно. Империя держится на французских штыках и может развалиться в любую минуту.

Многое в этой дипломатии должно было быть тайным, невидимым Наполеону и его разведке. Заодно посольства России в Европе должны были быть усилены дополнительными кадрами дипломатов. Для этого в дипломатические одежды предполагалось переодеть специально отобранных кадровых военных, считай, разведчиков, которым вменялось в обязанность бдительно следить за приготовлениями к войне в стране пребывания. Немного их нужно было, пожалуй, с десяток, но роль им предстояло сыграть весьма значительную.

Спору нет, усилил свою разведывательную деятельность и Наполеон. Ему это было сделать даже проще, чем россиянам. С давних пор в России в дворянских семьях проживало множество французов. Лакеи, дворецкие, гувернеры. Считалось хорошим тоном держать в доме гувернера-француза. Чтобы получить информацию, им даже делать ничего особенного не приходилось. Достаточно было прислушиваться к разговорам в гостиных и за столом.

В большинстве своем именно эта публика и сделалась основным источником военно-политической информации для противника. Оно и понятно, ну как не помочь своему отечеству? Удивляло только, что никто в России даже и не попытался остановить их. Почему же им дали действовать так безнаказанно? Да потому, что их деятельность входила в план Барклая-де-Толли по активной дезинформации противника. Не сведущие в военном деле люди не могли отличить досужие разговоры о войне от действительно полезных сведений.

Наполеоновские аналитики только диву давались, пытаясь определить численность русских войск, их вооружение и дислокацию по сообщениям своих информаторов. Одни и те же полки одновременно находились в самых разных местах. Или они перемещались между ними с невообразимой скоростью. Одна только информация о новой пушке с коническим дулом, сплющенным в вертикальном направлении, чего стоила. Секретные чертежи этой пушки были вывезены во Францию в самом конце 1811 года. В соответствии с документацией и по свидетельствам очевидцев, русских или французских, не известно, новая пушка, стреляя картечью, на расстоянии 800 метров давала разлет пуль триста метров. То есть могла проделать брешь в наступающей шеренге солдат человек в 200. А ведь в то время именно так, шеренгами, и шли в наступление. Команда «ложись» тогда еще не была военной.

Наполеоновские стратеги уже всерьез задумывались о переработке тактики наступательного боя с учетом появления нового оружия, но времени на это уже не было. Решили, что русские вряд ли успеют быстро понаделать много новых пушек. А с несколькими и так справимся.

На самом деле такая пушка, действительно секретная, была сделана и испытана, но надежд не оправдала. Испытания показали, что эффект разлета картечи, получаемый за счет конической формы ствола, можно достичь более простым способом, за счет уменьшения его длины. Смысла в этом особого нет, так как одновременно уменьшается прицельная дальность стрельбы. Проект закрыли, а документы с пометкой «секретно» положили в арсенал средств дезинформации, вместе со многими другими, не менее «важными».

К сожалению, рассчитывать на достижение серьезного эффекта в дезинформации только за счет некомпетентности информаторов и путем выискивания курьезов не приходилось. Нужно было придумать и разыграть гораздо более тонкие и сложные комбинации. И они были придуманы, а некоторые из них и мастерски разыграны.

* * *

Задумав обширный план действий, Барклай-де-Толли относительно легко решил вопросы формирования «Особенной канцелярии». Сделал он это в 1810 году собственным приказом. Императорский же указ о ней вышел только в 1812 году. Набрал он в нее людей многоопытных и в ратных делах, и в политике. Немного совсем, человек шесть, но люди эти были ему хорошо известны, да и государь о них был наслышан. А вот набрать новых людей, чтобы отправить их в российские посольства в Европе, оказалось трудновато. Нужны были образованные, светские, знающие языки молодые люди. Знатность происхождения здесь тоже играла свою роль. Чтобы быть вхожим, скажем, в парижские гостиные, нужно было иметь такой же базовый капитал, как и в Петербурге.

Образованная, знатного происхождения молодежь в то время была только в армии, и Барклай-де-Толли лично занялся поиском подходящих молодых офицеров. Первым ему тогда подвернулся граф Чернышев. В нем воплощалась буквально вся совокупность требований к кандидату в разведчики: образован, обаятелен, артистичен, приобрел, а точнее сказать, нагулял достаточный опыт светской жизни, к тому же смел, да и склонности к авантюрам очевидны.

Чернышева Барклай-де-Толли посоветовал Александру I отправить в Париж, к Наполеону, как своего личного представителя, а заодно и курьера. Теперь надо было найти напарника Чернышеву, человека, способного подстраховать при необходимости или толково выполнить любое его поручение.

Поиски напарника Чернышеву затянулись, и лишь вчера, подписывая документ о производстве Андрея Славского в корнеты его величества лейб-гвардии гусарского полка, Барклай-де-Толли вспомнил его отца Ивана Николаевича, с которым был знаком. С ним в равных чинах он был в битве под Аустерлицем. А уж потом их пути разошлись. На то воля Божья. Ясно, что отец постарался дать единственному сыну хорошее образование. И со знатностью здесь все в порядке, семейство княжеского рода. Сам Барклай-де-Толли не мог похвастаться высоким происхождением, но относился к этому спокойно, ущербности собственной от этого не ощущал. Впрочем, если бы что-либо подобное он испытывал, то не стал бы никогда военным министром.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.