книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Мадлен Миллер

Песнь Ахилла

Моей матери Мадлен

и Натаниэлю

Глава первая

Мой отец был царем и сыном царей. Росту он был невысокого, как почти все мы, и сложен по-бычьи – сплошные плечи. Он взял в жены мою мать, когда той было четырнадцать, и жрица поклялась, что чрево ее плодородно. Брак был выгодным: у нее не было ни братьев, ни сестер, все, чем владеет ее отец, достанется мужу.

Он до самой свадьбы не знал, что она дурочка. Ее отец осторожничал, не дозволял ей открывать лица до самой церемонии, и мой отец с ним не спорил. Если невеста окажется безобразной, всегда есть рабыни и мальчики-прислужники. Говорят, что, когда с нее наконец сняли покрывало, моя мать улыбалась. Вот как все узнали, что она глупа. Ведь невесты никогда не улыбаются.

Когда родился я, сын, отец выхватил меня у нее из рук и отдал кормилице. Повитуха, сжалившись над матерью, вместо меня дала ей подержать подушку. Мать прижала ее к себе. Она как будто и не заметила подмены.

Отец быстро во мне разочаровался: мал, тщедушен. Я не был сильным. Не был проворным. Не умел петь. Все, что можно было обо мне сказать хорошего, – я не болел. Хвори и колики, терзавшие моих сверстников, обходили меня стороной. Но у отца это вызывало лишь подозрения. Может, я и не человек вовсе, подменыш? Он хмурился, глядя на меня. Под его взглядом у меня тряслись руки. По подбородку у матери тоненькой струйкой стекало вино.


Мне пять лет, когда настает очередь отца быть распорядителем игр. Люди съезжаются с самой Спарты и Фессалии, наши кладовые ломятся от их золота. В течение двадцати дней сотня слуг вытаптывает беговую дорожку, расчищает ее от камней. Отец намерен устроить лучшие игры своего времени.

Больше всего мне запомнились бегуны: их орехово-коричневые тела умащены маслом, они разминаются на дорожке, под палящим солнцем. Все смешались, широкоплечие мужи, безбородые юнцы и мальчишки, икры густо оплетены мышцами.

Быка закололи, тот истек кровавой пеной в пыль и темные бронзовые чаши. На смерть он пошел спокойно – добрый знак для грядущих игр.

Бегуны собираются у помоста, где мы с отцом сидим в окружении наград, которые потом вручим победителям. Тут золотые чаши, в которых разбавляют вино, кованые бронзовые треножники, ясеневые копья, увенчанные драгоценным железом. Но главная награда у меня в руках: венок из свежесрезанных пыльно-зеленых листьев, заблестевших там, где я потер их пальцем. Отец отдал мне его скрепя сердце. Он успокаивает себя: мне нужно его держать, только и всего.

Самые юные бегут первыми, и мальчишки возят ногами по песку, дожидаясь, когда жрец кивнет им. Они только начали расти, кости острыми веретенами проступают под туго натянутой кожей. Среди десятка темных взлохмаченных макушек я вдруг вижу светлую. Тянусь вперед, чтобы получше разглядеть. Волосы медово сияют под солнцем, а в них посверкивает золото – венец царевича.

Он ниже своих сверстников, еще по-детски круглощекий, не то что другие мальчишки. Волосы у него длинные, перевязанные кожаным шнурком, пылают на его нагой темной спине. Когда он оборачивается, лицо у него серьезное, как у взрослого мужа.

Когда жрец ударяет оземь, он проскальзывает мимо неповоротливых старших мальчишек. Бежит легко, пятки мелькают розовыми язычками. Он приходит первым.

Я не свожу с него глаз: отец берет венок, лежащий у меня на коленях, увенчивает им победителя, на его ярких волосах листья кажутся почти черными. Его уводит отец, Пелей, гордый, улыбающийся. Царство Пелея меньше нашего, но, говорят, он женат на богине и народ любит его. Мой отец глядит на него с завистью. Его жена глупа, а отпрыску не по силам состязаться даже с самыми юными бегунами. Он поворачивается ко мне:

– Вот каким подобает быть сыну.

Без венка мне некуда деть руки. Я смотрю, как царь Пелей обнимает сына. Мальчик подкидывает венок и затем ловит его. Он смеется, разрумянившись от победы.


Кроме этого, я мало что помню из той моей жизни, одни лишь разрозненные образы: хмурый отец, сидящий на троне, моя любимая игрушка – искусно сработанная лошадка, мать на берегу моря, вперившая взор в сторону Эгейских островов. В этом, последнем, воспоминании я, чтобы порадовать ее, швыряю голыши, которые – шлеп, шлеп, шлеп – скользят по покрову моря. Ей, кажется, нравятся круги, что расходятся по воде, снова становясь гладью. А может, ей нравится само море. Звездчатый шрам у нее на виске горит белым, будто кость, – это отец однажды ударил ее рукоятью меча. Она зарылась ногами в песок, торчат одни пальцы, и я осторожно обхожу их, пока ищу камешки. Выбираю один, швыряю его, радуясь, что хоть это у меня получается. Это единственное мое воспоминание о матери, и оно до того золотое, что я почти уверен, будто его выдумал. В конце концов, отец вряд ли позволил бы нам остаться вдвоем наедине, своему глупому сыну и еще более глупой жене. Да и где это мы? Я не узнаю ни берега, ни береговой линии.

Столько воды с тех пор утекло.

Глава вторая

Царь призвал меня к себе. Помню, до чего ненавистным казался мне долгий путь по бесконечному тронному залу. У каменного изножья трона я преклонил колени. У иных царей на этом месте лежал ковер, сюда вставали коленями гонцы, которым предстояло о многом доложить. Но мой отец был не из их числа.

– Царь Тиндарей наконец выдает дочь замуж, – сказал он.

Мне было знакомо это имя. Тиндарей был царем Спарты и владел огромными угодьями плодороднейших земель, которые были предметом зависти моего отца. Знал я и о его дочери – по слухам, во всех наших царствах не найти было женщины красивее. Говорили, что ее мать, Леду, силой взял сам повелитель богов Зевс, явившись ей в образе лебедя. Девять месяцев спустя ее чрево разродилось двумя парами близнецов: Клитемнестрой и Кастором, детьми ее смертного мужа, Еленой и Полидевком, блистательными чадами бога-лебедя. Но из богов, как известно, выходят на редкость плохие родители; разумеется, отцом всем четверым должен был стать Тиндарей.

Я ничего не ответил на отцовскую весть. Такие новости для меня ничего не значили.

Отец откашлялся, звук разнесся по пустынному залу.

– Нам хорошо бы с ней породниться. Ты поедешь просить ее руки.

В зале больше никого не было, мой перепуганный резкий выдох услышал только отец. Но я уже понимал, что лучше будет промолчать. Отец и без того знал, что я могу сказать: что мне девять лет, что я невзрачный, никудышный, неинтересный.

Мы отправились в путь на следующее утро, дорожные сумы были до отказа набиты дарами и съестными припасами. Нас сопровождали воины в парадных доспехах. Дороги я почти не помню – мы ехали посуху, мимо ничем не примечательных селений. Возглавлявший процессию отец отдавал все новые и новые распоряжения помощникам и гонцам, которые тотчас же разъезжались на все стороны. Я разглядывал кожаные поводья, приглаживал ворсинки большим пальцем. Я не понимал, что я здесь делаю. Умом я не мог этого постичь, как и почти всех поступков отца. Мой ослик покачивался из стороны в сторону, и я покачивался вместе с ним, радуясь какому-никакому развлечению.

Мы не первыми приехали свататься к дочери Тиндарея. В конюшнях было не протолкнуться: мулы, лошади, снующие туда-сюда слуги. Отец был недоволен оказанным нам приемом, я видел, как он, хмурясь, провел рукой по камням над очагом в наших покоях. С собой из дому я привез игрушку, лошадку, у которой двигались ноги. Я подымал за копыто одну ногу, потом другую, воображая, что ехал не на осле, а на лошади. Один воин сжалился надо мной и дал мне свои игральные кости. Я кидал их до тех пор, пока за один бросок не выпали все шестерки.

Наконец настал день, когда отец приказал выкупать меня и причесать. Он велел мне переодеть хламиду, затем – надеть другую. Я повиновался, хоть мне и казалось, что между пурпурной с золотом и багряной с золотом хламидами нет никакой разницы. Моих шишковатых коленей не прикрывала ни та ни другая. Отец выглядел суровым и властным, черная борода наотмашь рассекала лицо. Дар, что мы привезли Тиндарею, стоял наготове: золотая чаша для смешивания вина, на которой была отчеканена история царевны Данаи. Зевс соблазнил ее, явившись ей ливнем золотого света, и она родила ему Персея, Горгоноубийцу, который лишь Гераклу уступал среди героев. Отец вручил мне чашу.

– Не посрами нас, – сказал он.

До того, как увидеть парадную залу, я ее услышал: сотни голосов ударялись о каменные стены, звенели кубки и доспехи. Слуги распахнули все окна, чтобы стало потише, завесили ткаными коврами – вот уж воистину богатый дом – все стены. Я никогда не видел столько людей под одной крышей. Не людей, поправил я себя. Царей.

Нас призвали к распорядителю, усадили на скамьи, устланные коровьими шкурами. Слуги сливались со стенами, с тенями. Отец крепко держал меня за ворот – мол, сиди смирно, не ерзай.

Над залою витал раздор, ведь на одну награду притязало столько героев, царей и царских сыновей – впрочем, мы умели делать вид, будто не чужды какой-никакой культуры. Один за другим они называли себя, эти юноши, похваляясь блестящими волосами, тонкими станами и одеждой, выкрашенной в дорогие цвета. Многие приходились богам сыновьями или внуками. О деяниях каждого была сложена песня, и подчас не одна. Тиндарей приветствовал всех по очереди, принимал дары, куча которых росла в центре залы. Каждому он давал слово, каждый мог заявить о своих притязаниях.

Мой отец был старше всех, кроме одного мужа, который, когда подошла его очередь, назвался Филоктетом. «Товарищ Геракла», – прошептал кто-то рядом, и мне понятно было благоговение, прозвучавшее в его голосе. Геракл был величайшим нашим героем, а Филоктет – ближайшим его соратником, единственным из доселе живущих. Седовласый, толстые пальцы – сплошные жилы, и эта их жилистая ловкость выдавала в нем лучника. И вправду, не прошло и минуты, как он воздел к потолку лук, огромнее которого мне в жизни не доводилось видеть, из отполированного до блеска тиса, с рукоятью, обмотанной львиной шкурой.

– Лук Геракла, – провозгласил Филоктет, – который он подарил мне перед смертью.

В наших краях лук считался оружием трусов. Но никто не осмелился бы сказать такое об этом луке; стоило нам представить, какая сила потребуется, чтобы его натянуть, как в нас поубавилось спеси.

Тут заговорил следующий муж, с накрашенными, будто у женщины, глазами:

– Идоменей, царь Крита.

Он был строен, и когда поднялся с места, стало видно, что волосы доходят ему до пояса. Его даром было редкое у нас железо, обоюдоострый топор.

– Знак моего народа.

Своими движениями он напомнил мне танцоров, которых так любила мать.

За ним – Менелай, сын Атрея, сидевший подле своего грузного, медведеподобного брата Агамемнона. Волосы у Менелая были ослепительно рыжими, цвета раскаленной в горниле бронзы. Сильное тело ярилось мускулами, самой жизнью. Он привез богатый дар, прекрасно выкрашенную ткань.

– Хоть дева и не нуждается в украшениях, – улыбаясь, прибавил он.

Красиво сказал. Я жалел, что не умею выражаться так же остроумно. Среди всех собравшихся я был единственным, кому было меньше двадцати и кто не возводил свой род к богам. Светловолосый сын Пелея, наверное, был бы тут на своем месте, думал я. Но отец оставил его дома.

Муж следовал за мужем, их имена смешались у меня в голове. Я перевел взгляд на возвышение, где стоял трон, и впервые заметил, что рядом с царем Тиндареем сидят три женщины, на головы которых наброшены покрывала. Я во все глаза уставился на белую ткань, надеясь хотя бы мельком разглядеть сокрытые под нею лица женщин. Отец хотел, чтобы одна из них стала моей женой. Три пары рук, изящно украшенных браслетами, покойно лежали у них на коленях. Одна женщина была выше других. Мне почудилось, будто из-под ее покрывала выбивается темный локон. Я вспомнил, что Елена светловолоса. Значит, это не Елена. Я перестал слушать царей.

– Приветствую тебя, Менетий. – Я вздрогнул, заслышав имя отца. Тиндарей глядел на нас. – Мне горько узнать о смерти твоей жены.

– Моя жена здравствует, Тиндарей. Это мой сын приехал просить руки твоей дочери.

Наступила тишина, и я преклонил колени, голова шла кругом от множества лиц.

– Твой сын еще не муж.

Голос Тиндарея доносился словно бы издалека. Я не мог ничего в нем расслышать.

– И пусть. Я могу быть мужем за нас двоих.

Наш народ любил такие шутки, дерзкие, хвастливые. Но никто не рассмеялся.

– Ясно, – ответил Тиндарей.

Каменный пол впечатывался мне в кожу, но я даже не шелохнулся. Я привык стоять на коленях. Вот уж не думал, что обрадуюсь науке, усвоенной в отцовском тронном зале.

В тишине мой отец заговорил снова:

– Другие поднесли тебе вино и бронзу, масло и дерево. Я же подношу тебе золото, и это лишь малая толика моих богатств.

Я вдруг остро ощутил, что сжимаю прекрасную чашу, чувствую под пальцами фигурки героев истории: Зевс, возникший из льющегося света, перепуганная царевна, их совокупление.

– Мы с дочерью благодарим тебя за столь ценный, хоть и ничтожный для тебя дар.

Цари зашептались. Отца унизили, хотя он как будто бы этого не понял. Но мое лицо вспыхнуло.

– Елена будет царицей в моем дворце. Ты и сам знаешь, что моей жене не по силам править народом. Я богаче всех этих юнцов, а деяния мои говорят сами за себя.

– Я думал, ты сватаешь Елену за сына.

Услышав незнакомый голос, я вскинул голову. Этот муж еще не держал речь. Он был последним в ряду, сидел, развалившись на скамье, курчавые волосы поблескивали в свете очага. На ноге у него был рваный шрам – шов, схватывавший смуглую плоть от пятки до колена, оборачивался вкруг икры и уходил куда-то в тень, под хитон. Наверное, от ножа, думал я, или чего-то похожего, вспоровшего кожу, оставившего по себе перистые края, чья плавность никак не вязалась со злобой, которая наверняка стала причиной ранения.

Отец вспылил:

– Не помню, чтоб я давал тебе слово, сын Лаэрта.

Мужчина улыбнулся:

– Не давал. Я вмешался в твой разговор. Но тебе не стоит бояться моего вмешательства. В этом деле у меня нет личного интереса. Я всего лишь наблюдатель.

Я заметил какое-то мимолетное движение на помосте. Одна из фигур под покрывалами шевельнулась.

– Как это понимать? – Отец хмурился. – Если он приехал сюда не ради Елены, то ради чего? Пусть едет обратно, к своим скалам и козам.

Мужчина вскинул брови, но промолчал.

Тиндарей тоже отвечал мягко:

– Если, как ты сказал, сватается твой сын, так пусть говорит сам за себя.

Даже я понял, что настала моя очередь держать речь.

– Я Патрокл, сын Менетия. – Голос мой был высоким, скрипучим от долгого молчания. – Я пришел посвататься к Елене. Мой отец – царь и сын царей.

Больше мне было нечего сказать. От отца я не получал никаких наставлений, он и не думал, что Тиндарей даст мне слово. Я встал и отнес чашу к куче даров, поставил ее так, чтобы она не опрокинулась. Развернулся и пошел обратно к скамьям. Я не посрамил себя – не дрожал, не споткнулся, – и речь моя не была глупой. Но лицо у меня полыхало от стыда. Я знал, каким кажусь этим мужам.

Очередь из женихов двигалась дальше, до меня им дела не было. Стоявший на коленях муж был вполовину выше моего отца и вполовину шире. Позади него двое слуг придерживали громадный щит. Щит этот, доходивший ему до самой макушки, словно бы сватался с ним вместе: поднять такой щит было не по силам обычному мужу. Не был он и простым украшением: изломанные, иззубренные края щита свидетельствовали, что он повидал много битв. Этот великан назвался Аяксом, сыном Теламона. Речь его была краткой, без прикрас, он заявил, что ведет свой род от Зевса, и в доказательство того, что прадед по-прежнему ему благоволит, привел свою гигантскую мощь. В дар он принес копье, резное, прекрасное, из гибкого дерева. Кованый наконечник посверкивал в свете факелов.

Наконец дошла очередь и до мужа со шрамом.

– Ну, сын Лаэрта? – Тиндарей повернулся к нему. – И что же не имеющий личного интереса наблюдатель скажет нам об этой церемонии?

Тот устроился на скамье поудобнее.

– Хотел бы я знать, как ты удержишь проигравших от того, чтобы пойти на тебя войной? Или на этого счастливчика, избранника Елены? Как по мне, тут уже с полдюжины мужей готовы вцепиться друг в другу в глотки.

– Тебя это, похоже, забавляет.

Мужчина пожал плечами:

– Меня забавляет людское безрассудство.

– Сын Лаэрта насмехается над нами! – То был здоровяк Аякс, сжатый кулак – размером с мою голову.

– Сын Теламона, ни в коем случае.

– Что же тогда, Одиссей? В кои-то веки говори прямо. – Теперь даже я расслышал недобрые нотки в его голосе.

Одиссей снова пожал плечами:

– Ты заполучил и славу, и богатства, но то была рискованная игра. Каждый из этих мужей достоин руки твоей дочери, и каждому это известно. Так просто они не отступятся.

– Все это ты уже говорил мне с глазу на глаз.

Сидевший подле меня отец напрягся. Тайный сговор. Лицо омрачилось не у него одного.

– Верно. Но теперь я знаю, как разрешить это затруднение. – Он вскинул руки, в них ничего не было. – Я не принес тебе даров, и я не сватаюсь к Елене. Я, как уже было сказано, царь над камнями и козами. И за предложенное мною решение я жду лишь той награды, о которой уже тебя попросил.

– Говори свое решение, и награда твоя.

И снова еле заметное движение на помосте. Одна из женщин рукой задела подол соседки.

– Изволь же. Я думаю, Елене надлежит самой выбрать себе мужа. – Одиссей замолчал, ожидая, пока стихнут изумленные перешептывания: в таких делах мнения женщин не спрашивали. – Тогда никто не сможет ни в чем тебя упрекнуть. Но выбрать его она должна здесь и сейчас, дабы нельзя было обвинить ее в том, что она последовала твоему совету или наставлению. И еще, – он воздел палец кверху, – перед тем как она сделает свой выбор, все собравшиеся здесь мужи должны принести клятву: не оспаривать выбор Елены и встать на защиту ее мужа от каждого, кто на нее посягнет.

В зале стало неспокойно. Приносить клятву? Да еще по такому неслыханному поводу – женщина выбирает себе мужа. Это было подозрительно.

– Хорошо.

Тиндарей с непроницаемым лицом повернулся к сидевшим на помосте женщинам.

– Елена, ты принимаешь это предложение?

Голос у нее был низкий, красивый, и он разлетелся по всем уголкам залы:

– Да.

Больше она ничего не сказала, но сидевших рядом со мной мужчин охватила дрожь. Даже я, ребенок, и тот ощутил ее, а ощутив, подивился могуществу этой женщины, которая, даже будучи упрятанной под покрывало, могла воспламенить толпу.

Нам всем вдруг вспомнилось, что кожа ее, по слухам, золотистая, а глаза – темные и сверкающие, будто гладкий обсидиан, на который мы обменивали наши оливки. В тот миг за нее можно было отдать все дары, лежавшие в центре залы, и не только. За нее можно было отдать все наши жизни.

Тиндарей кивнул:

– Тогда быть посему. Все, кто пожелает принести клятву, пусть поклянутся сейчас.

Послышалось недовольное бормотание, чьи-то полусердитые голоса. Но никто не ушел. Голос Елены, покрывало, мягко вздымающееся с каждым ее вдохом, приковали нас к скамьям.

Мигом призвали жреца, который подвел к алтарю белую козу. Куда более подходящий выбор, чем бык, который мог неприглядно залить каменный пол хлещущей из горла кровью. Животное умерло легко, жрец смешал его темную кровь с золой кипарисовых ветвей из очага. В чаше зашипело, звук вышел громким посреди тишины.

– Ты первый, – указал Тиндарей на Одиссея.

Даже мне, девятилетнему, и то было понятно, как ловко он это придумал. Одиссей уже дал всем понять, что он слишком умен. Наши непрочные союзы держались только на том, что ни один человек не мог быть могущественнее другого. На лицах царей я увидел ухмылки, удовлетворение; Одиссей не избежит им же сработанной петли.

Одиссей скривил рот в полуулыбке:

– Разумеется. С превеликой радостью.

Но я догадался, что он говорит неправду. Пока приносили жертву, я смотрел, как он вжимался в тень, словно надеясь, что о нем позабудут. Но теперь он встал, подошел к алтарю.

– Но помни, Елена, – Одиссей протянул было жрецу руку, но остановился, – я приношу клятву как соратник, не как жених. Ты никогда себе не простишь, если выберешь меня.

Говорил он шутливо, по залу прокатились смешки. Мы все понимали, что лучезарная Елена не возьмет себе в мужья царя бесплодной Итаки.

Одного за другим жрец призывал нас к очагу, метил наши запястья кровью и пеплом, связывая нас будто цепью. Я проговорил нараспев вслед за ним слова клятвы, вскинув руку так, чтобы все ее видели.

Когда последний муж вернулся на свое место, Тиндарей встал.

– А теперь, дочь моя, делай свой выбор.

– Менелай.

Она сказала это безо всяких колебаний, поразив нас всех. Мы готовились к долгому напряжению, нерешительности. Я повернулся к рыжеволосому мужу, вскочившему со своего места с широкой улыбкой на лице. В приступе бурной радости тот молотил по спине своего молчаливого брата. На лицах остальных я заметил гнев, разочарование, а кое-где и горе. Но никто не потянулся к мечу, кровь толстой коркой засыхала у нас на запястьях.

– Значит, так тому и быть. – Тиндарей тоже встал. – Я рад принять в семью второго сына Атрея. Тебе достанется моя Елена, хоть твой достойный брат уже попросил руки моей Клитемнестры.

Он указал на самую высокую из женщин, словно приглашая ее встать. Та даже не шевельнулась. Может, не услышала.

– А что насчет третьей? – Это прокричал невысокий мужчина, сидевший рядом с великаном Аяксом. – Твоей племянницы. Можно она достанется мне?

Мужчины расхохотались, радуясь тому, что воинственности в зале сразу поубавилось.

– Ты опоздал, Тевкр, – ответил Одиссей, перекрикивая шум. – Она уже обещана мне.

Вот и все, что я тогда услышал. Отец ухватил меня за плечо, рывком стянул со скамьи.

– Нам тут больше делать нечего.

Тем же вечером мы отправились домой, на своего ослика я взгромоздился, исполненный огорчения: лица Елены, о котором слагали легенды, мне не довелось увидеть даже мельком.

Об этом нашем путешествии отец мой больше и словом не обмолвился, и стоило мне возвратиться домой, как моя память странным образом исказила все произошедшее. Кровь, и клятва, и полная царей зала – все это казалось далеким и блеклым, больше похожим на сказания аэда, нежели на то, чему я сам был свидетелем. Неужели я вправду преклонял перед всеми ними колена? И что за клятву я принес? Даже думать об этом было нелепо, словно о сне, который уже к обеду кажется глупым и несусветным.

Глава третья

Я был на лугу. В руках – две пары игральных костей, которые мне кто-то подарил. Не отец, ему бы такое и в голову не пришло. И не мать, иногда меня не узнававшая. Не припомню, чей же все-таки это был подарок? Заезжего царя? Знатного мужа, хотевшего подольститься к отцу?

Они были вырезаны из слоновой кости, с крапинками оникса, гладкие на ощупь. Лето близилось к концу, я удрал из дворца и тяжело дышал. После игр ко мне приставили наставника, которому надлежало обучить меня всем атлетическим искусствам: кулачной борьбе, владению мечом и копьем, метанию диска. Но я сбежал от него, разрумянившись от пьянящей легкости уединения. Впервые за многие недели я остался один.

И тут появился этот мальчишка. Его звали Клисоним, он был сыном вельможи, часто бывавшего во дворце. Старше меня, крупнее, отталкивающе толстомясый. Он углядел сверкнувшие у меня в руке кости. Осклабился, вытянул руку:

– Дай посмотреть.

– Не дам.

Мне не хотелось, чтобы он трогал их грязными, жирными пальцами. А я был хоть и невеликим, но царевичем. Неужели даже этого права у меня нет? Но эти знатные сыновья привыкли, что я склоняюсь перед их волей. Они знали, что отец за меня не заступится.

– Дай сюда.

Он не утруждал себя угрозами – пока. Я ненавидел его за это. Я должен быть достоин хотя бы угроз.

– Нет.

Он шагнул ко мне:

– А ну отдай.

– Они мои.

Я показал зубы. Я щерился, как псы, что дерутся за объедки с нашего стола.

Он попытался выхватить у меня кости, и я оттолкнул его. Он пошатнулся, и я обрадовался. Моего он не получит.

– Эй!

Он разозлился. Я был таким маленьким, поговаривали, что я дурачок. Отступись он теперь – опозорится. Раскрасневшись, он пошел на меня. Сам того не желая, я сделал шаг назад.

Он ухмыльнулся:

– Трус.

– Я не трус.

Я повысил голос, меня всего будто жаром обдало.

– А твой отец говорит, ты трус, – говорил он неспешно, будто смакуя каждое слово. – Он это моему отцу сказал, я сам слышал.

– Не говорил он такого.

Но я знал, что говорил.

Мальчишка подошел еще ближе. Вскинул кулак:

– Ты назвал меня лжецом?

И я понял, что сейчас он меня ударит. Он только ждал подходящего повода. Я мог себе представить, как отец это произносит. Трус. Я уперся руками мальчишке в грудь и толкнул что было сил. Наша земля – трава да колосья пшеницы. Упадет – не расшибется.

Я ищу себе оправдания. Земля наша – еще и камни.

Он глухо ударился головой о камень, вытаращил изумленно глаза. Земля вокруг него засочилась кровью.

Я в ужасе уставился на него, горло сжалось от содеянного. Раньше я не видел, как умирает человек. Быки, козы – да, бескровно задыхавшиеся рыбы. Я видел смерть на картинах, на гобеленах, на блюдах с выжженными черными фигурками. Но этого я прежде не знал: хрипения, удушья, скребущих по земле пальцев. Запаха опорожнившихся кишок. И я сбежал.

Уже потом меня нашли подле узловатых стоп оливкового дерева. Я был бледен и лежал распростершись в луже собственной блевотины. Игральные кости пропали, я выронил их, убегая. Отец гневно глядел на меня, оскалив желтоватые зубы. Он подал знак слугам, и те унесли меня во дворец.

Родня мальчика потребовала моего немедленного изгнания или смерти. Они были могущественными людьми, он был их старшим сыном. Царь мог жечь их поля, бесчестить их дочерей – что угодно, лишь бы потом заплатил. Но сыновья были неприкосновенны. Тронь их – и знать взбунтуется. Мы все знали эти правила, мы цеплялись за них, чтобы избежать анархии, от которой вечно были в одном шаге. Кровная распря. Говоря это, слуги перекрещивали пальцы, чтобы не накликать беды.

Всю свою жизнь отец всеми правдами и неправдами старался удержаться на троне, и он не собирался рисковать царством ради такого сына, как я, ведь и наследника, и чрево, что его родит, отыскать было нетрудно. И он согласился: я отправлюсь в изгнание, буду воспитываться при чужом дворе. Другие люди будут растить меня, пока я не возмужаю, в обмен на мой вес в золоте. Я останусь без родителей, без родового имени, без наследства. В наше время смерть была предпочтительнее. Но мой отец был человеком практичным. Пышные похороны, которые полагались мне по чину, обошлись бы отцу куда дороже моего веса в золоте.

Вот так, десяти лет от роду, я остался сиротой. Вот так я оказался во Фтии.


Крошечная, с самоцвет размером, Фтия – самая маленькая из наших земель – примостилась в северном закутке суши между морем и предместьями горы Отрис. Пелей, царь Фтии, был из тех, кому боги благоволят: сам не божественного происхождения, зато умен, храбр, хорош собой и в благочестии себе равных не имел. В награду боги дали ему в жены морскую нимфу. У них это почиталось наивысшей честью. В конце концов, какой смертный откажется возлечь с богиней и породить от нее сына? Божественная кровь очищала нашу низменную породу, создавала героев из глины и праха. Но союз с этой богиней сулил даже нечто большее: мойры предсказали, что ее сын превзойдет своего отца. Род Пелея получит славное продолжение. Но дар этот, как и все дары богов, был с подвохом: богиня не желала такого мужа.

Историю о насильственном браке Фетиды знали все, даже я. Боги привели Пелея в тайное место у моря, где любила сидеть Фетида. Они предупредили его, чтоб не тратил время на уговоры, – она никогда не согласится на брак со смертным.

Предупредили они его и о том, что случится, стоит Пелею ее поймать: нимфа Фетида изворотлива, как и ее отец, скользкий морской старец Протей, и умеет переплеснуть свою кожу в тысячи разных видов меха, пера и плоти. Но хоть клювы, когти, клыки, тугие кольца змеиных тел и жалящие хвосты будут терзать его тело, Пелей ни за что не должен разжимать рук.

Пелей был человек благочестивый, послушный и сделал все, как велели ему боги. Он дождался, когда она выйдет из сизых волн – волосы черные, длинные, будто конский хвост. Затем он схватил ее и, несмотря на яростное сопротивление, не отпускал, не разжимал рук, пока оба они – задыхаясь, с саднящей от песка кожей – не выбились из сил. Кровь из ран, которые она нанесла ему, мешалась с каплями потерянного девичества у нее на бедрах. Но теперь сопротивляться было бесполезно: лишив ее девственности, он все равно что связал их брачными обетами.

Боги заставили Фетиду поклясться, что она проживет со своим смертным мужем не менее года, и свое время на земле она отбыла, как отбывают повинность – молча, угрюмо, безразлично. Теперь, когда он прижимал ее к себе, она и не думала уворачиваться или отбиваться. Вместо этого она лежала застыв, не говоря ни слова, влажная и холодная, будто старая рыбина. Ее чрево нехотя выносило одного-единственного ребенка. Едва пробил час ее освобождения, как она выбежала из дворца и нырнула обратно в море.

Она возвращалась, только чтобы навестить мальчика, только ради него и всегда ненадолго. Все остальное время ребенок был на попечении у нянек и наставников, и еще под присмотром Феникса, советника Пелея, которому тот доверял более всего. Жалел ли когда-нибудь Пелей о таком даре богов? Обычная жена радовалась бы своему везению, достанься ей такой муж, как Пелей, – с легким характером, с морщинками от улыбок на лице. Но для морской нимфы Фетиды его нечистая, смертная посредственность была несмываемым позорным пятном.


Я шел по дворцу за слугой, чьего имени не расслышал. Может, он его и не называл. Залы тут были меньше, чем дома, словно бы их размеры ограничивала сама невеликость царства, которым отсюда правили. Стены и пол выложены местным мрамором, белее того, что встречается на юге. На их млечном фоне мои ноги казались черными.

С собой у меня ничего не было. Мои скудные пожитки отнесли в опочивальню, а присланное отцом золото уже отправилось в казну. Расставшись с ним, я почувствовал странную тревогу. Оно было моим спутником все эти недели странствий, напоминанием о том, какова мне цена. Содержимое откупа я знал наперечет: пять золотых кубков с резными ножками, скипетр с тяжелым набалдашником, ожерелье чеканного золота, две богато украшенные статуи птиц и деревянная лира с золочеными ручками. Последнее, я знал, было против правил. Дерево везде водилось в изобилии, оно было дешевым, тяжелым и отнимало вес у золота. Но никому не придет в голову отказаться от такой красивой лиры; она была частью приданого моей матери. Пока мы ехали сюда, я то и дело совал руку в притороченную к седлу суму и гладил отполированное дерево.

Я догадывался, что меня ведут в тронную залу, где мне надлежит встать на колени и рассыпаться в благодарностях. Но слуга внезапно остановился перед боковой дверью. Царь Пелей в отлучке, сказал он мне, вместо него я предстану перед его сыном. Я встревожился. Не к этому я готовился, когда затверживал почтительные слова, сидя верхом на осле. Сын Пелея. Я еще помнил темный венок на его светлых волосах, мелькавшие на дорожке розовые подошвы его ног. Вот каким подобает быть сыну.

Он лежал на широкой, покрытой подушками скамье, уперев себе в живот лиру. Лениво пощипывал струны. Он не слышал, как я вошел, ну или не захотел поворачивать головы. Тогда я впервые стал понимать, какое мне тут отведено место. До этого дня я был царским сыном, меня ожидали, о моем прибытии возвещали. Теперь же мной можно было пренебречь.

Я шагнул вперед, шаркая ногами, и он вяло перекатил голову набок, чтобы взглянуть на меня. За те пять лет, что я его не видел, он перерос детскую округлость. Я разинул рот, меня так и обожгло его красотой: глаза темной зелени, черты лица тонкие, как у девушки. У меня эта красота вызвала резкую, молниеносную неприязнь. Я изменился не так сильно, не в лучшую сторону.

Он зевнул, веки у него были набрякшие.

– Как тебя зовут?

Его царство было половинкой, четвертушкой, восьмушкой царства моего отца, я убил мальчика и оказался в изгнании, а он все равно не знал, как меня зовут. Я стиснул зубы и ничего не ответил.

Он снова спросил, уже громче:

– Как тебя зовут?

В первый раз моему молчанию еще можно было придумать оправдание: допустим, я его не услышал. Но не во второй.

– Патрокл.

Так при рождении меня – с надеждой, но необдуманно – нарек отец, и это имя отозвалось горечью у меня на языке. «Отцовская честь» – вот что оно значило. Я ждал, что он посмеется над этим именем, отпустит какую-нибудь остроумную шуточку насчет моего позора. Но он промолчал. Может быть, подумал я, он для этого слишком глуп.

Он перекатился на бок, поглядел на меня. Золотой локон упал ему на глаза, и он дунул на него, чтобы отбросить в сторону.

– Меня зовут Ахилл.

Я вскинул подбородок, самую малость – понятно, мол. С минуту мы глядели друг на друга. Затем он моргнул и зевнул снова, будто кошка, широко разевая рот.

– Добро пожаловать во Фтию.

Я воспитывался при дворе и умел по голосу понять, что во мне более не нуждаются.


В тот день я узнал, что не был у Пелея единственным воспитанником. Мелкий царек оказался богат ненужными сыновьями. Говорили, что он и сам когда-то был в бегах, а потому проявлял милосердие ко всем изгнанникам. Моя постель оказалась циновкой в длинной комнате, где все остальные мальчишки или отдыхали, или шумно мерились силами. Слуга показал, куда отнесли мои вещи. Несколько мальчишек вскинули головы, уставились на меня. Я уверен, что кто-то из них обратился ко мне, спросил, как меня зовут. Уверен, что я ему ответил. Они вернулись к своим играм. Ничего интересного. На негнущихся ногах я прошел к своей циновке и стал дожидаться ужина.

На закате нас позвали есть – откуда-то из недр дворца раздался грохот бронзового колокола. Мальчишки побросали свои игры и выскочили в коридор. Дворец был выстроен будто кроличья нора – сплошь петляющие проходы и внезапные закутки. Я чуть было не споткнулся о пятки мальчишки, бежавшего передо мной, – так боялся отстать и потеряться.

Трапезная находилась в передней части дворца, в длинной зале, окна которой выходили к подножию горы Отрис. Зала эта была такой большой, что могла многократно вместить всех нас: царь Пелей любил принимать и потчевать гостей. Мы сидели на дубовых скамьях за столами, хранившими вмятины от годами громыхавших по ним блюд. Кормили тут незатейливо, но щедро – соленой рыбой, толстыми ломтями хлеба и сыра с травами. Мяса – ни козьего, ни коровьего – не подавали. Оно полагалось только членам царской семьи или в дни празднеств. В другом конце залы огонь лампы высветил яркие волосы. Ахилл. Он сидел с компанией мальчишек, которые хохотали, широко раскрыв рты, над какой-то его шуткой или выходкой. Вот каким подобает быть царскому сыну. Опустив голову, я разглядывал кусок хлеба, грубые крошки которого царапали мои пальцы.

После ужина нам дозволялось заниматься своими делами. Несколько мальчишек сгрудились в углу, затевая какую-то игру.

– Хочешь сыграть? – спросил один из них.

Волосы у него еще торчали детскими кудряшками, он был даже младше меня.

– Сыграть?

– В кости.

Он разжал ладонь, показал их мне – обточенная кость с крапинками темной краски.

Я вздрогнул, отшатнулся.

– Нет, – ответил я, слишком громко.

Он удивленно заморгал.

– Ну как хочешь.

Он пожал плечами и убежал.

Той ночью мне снился убитый мальчик, снилось, как его череп раскололся, будто яйцо, ударившись о землю. Он преследует меня. Кровь растекается, темная, как пролитое вино. Глаза у него открыты, губы шевелятся. Я зажимаю уши. Говорят, голоса мертвых могут лишать рассудка живых. Я не должен его услышать.

Я проснулся в ужасе, надеясь только, что не кричал в голос. Точечки звезд за окном были единственным источником света, луны я не видел. В тишине мое дыхание казалось хриплым, камышовая циновка мягко потрескивала под моим весом, щекоча тонкими пальцами спину. Другие мальчики спали рядом, но мне не делалось от этого спокойнее: когда наши мертвые приходят за возмездием, им нет дела до свидетелей.

Звезды померкли, где-то прокралась по небу луна. Но стоило моим отяжелевшим векам сомкнуться, как убитый снова поджидал меня – окровавленный, с белым как кость лицом. Конечно, он меня поджидал. Какой же душе захочется раньше срока очутиться в бесконечном мраке подземного царства. Изгнанием можно утолить гнев живых, но им не умилостивишь мертвых.

Когда я проснулся, в глаза мне будто песку насыпали, ноги и руки были тяжелыми, вялыми. Вокруг вертелись остальные мальчишки, одевались, чтобы бежать на завтрак, радуясь наступающему дню. Слух о моей странности разнесся быстро, и тот мальчик, что помладше, больше не подходил ко мне – ни с костями, ни с чем-либо еще. За завтраком мои пальцы совали хлеб в рот, горло его проглатывало. Мне наливали молока. Я пил.

Потом нас вывели к пыльному солнцу тренировочных площадок, где учили владению мечом и копьем. Здесь-то мне и открылась в полной мере доброта Пелея: мы, его должники, обученные воинскому искусству, в свое время станем ему доблестными защитниками.

Мне дали копье, мозолистая рука поправила мой захват, затем поправила его снова. Я бросил копье и задел краешек висевшей на дубе мишени. Наставник шумно вздохнул и вручил мне второе копье. Я посматривал на остальных мальчишек, выискивая сына Пелея. Его здесь не было. Я снова навел копье на дуб с рябой, растрескавшейся корой в пробоинах, из которых сочилась смола. Бросок.

Солнце поднялось высоко, затем еще выше. Горело пересохшее горло, саднило от жгучей пыли. Когда наставники нас отпустили, почти все мальчишки сбежали на берег, где еще подрагивал легкий ветерок. Там они играли в кости и носились наперегонки, выкрикивая шутки – резко, раскатисто, как все северяне.

Глаза у меня закрывались сами собой, рука ныла от утренних упражнений. Я уселся в тени чахлой оливы, уставился на воду. Никто со мной не говорил. Меня легко было не замечать. Что здесь, что дома – невелика, по правде сказать, разница.


Следующий день был похож на предыдущий: утром изнурительные упражнения, затем долгие часы в одиночестве. Ломтик луны по ночам становился все тоньше и тоньше. Я глядел на нее до тех пор, пока ее желтый изгиб не начинал гореть у меня перед глазами, даже когда я смыкал веки. Я надеялся таким образом отогнать видения об убитом мальчике. Богиня луны наделена колдовским даром, властью над мертвыми. Стоит ей захотеть – и сны исчезнут.

Она не хотела. По ночам мальчик являлся мне снова и снова – с широко раскрытыми глазами, с размозженным черепом. Иногда он поворачивался и показывал мне дыру в голове, в которой перекатывалось месиво его мозга. Иногда тянул ко мне руки. Я просыпался, давясь ужасом, и до самого рассвета вглядывался в темноту.

Глава четвертая

Легче мне становилось только в сводчатой трапезной. Там на меня не давили стены, не лезла в горло уличная пыль. Пока рты жевали, стихал беспрестанный гул голосов. Можно было сидеть в одиночестве над своей едой и снова дышать.

Только тогда я и видел Ахилла. Его дни протекали отдельно от нас, в царственных заботах, в которых мы не принимали участия. Но ел он всегда с нами, присаживаясь то за один, то за другой стол. В просторной зале его красота горела как пламя, живое и яркое, невольно притягивая мой взгляд. Его рот был круглившимся луком, нос – благородной стрелой. Сидел он, не скособочившись, как я, – его тело сразу принимало идеальную позу, будто перед скульптором. Но примечательнее всего, пожалуй, было то, как непринужденно он держался. Он не дулся и не жеманничал, как другие красивые дети. По правде сказать, он словно бы и не замечал вовсе, какое впечатление производит на остальных мальчишек. Впрочем, как ему это удавалось, я понять не мог: ведь они ластились к нему, как щенки, вываливая языки.

За всем этим я наблюдал из своего угла, кроша хлеб в кулаке. Моя жгучая зависть казалась огнивом, еще искра – и вспыхнет пламя.

Однажды он сел ближе обычного, за соседний стол. Во время еды он возил грязными ногами по каменному полу. Ноги у него не были растрескавшимися и загрубелыми, как у меня, из-под слоя дорожной пыли проглядывала розовая и нежно-коричневая кожа. «Царевич», – насмешливо подумал я.

Он обернулся, будто меня услышал. На какой-то миг наши глаза встретились, и по мне пробежала дрожь. Я дернулся, отвел взгляд и принялся дальше крошить хлеб. Щеки у меня горели, кожу покалывало, будто перед грозой. Когда я наконец осмелился поднять голову, он уже отвернулся и разговаривал с сидевшими за его столом мальчишками.

После этого я старался быть похитрее и следил за ним, пригнув голову, чтобы чуть что – и отвести глаза. Но он все равно был хитрее меня. Во время трапезы ему хотя бы разок, но удавалось обернуться до того, как я успевал принять равнодушный вид. В эти секунды – доли секунд, когда наши с ним взгляды соединялись в одну линию, я впервые за весь день хоть что-то чувствовал. Внезапную пустоту в животе, ярость, струящуюся по венам. Я был рыбой, глядевшей на крючок.


На четвертой неделе моего изгнания я вошел в трапезную и увидел, что он сидит за столом, где обычно сидел я. За моим столом, как я уже привык думать, ведь ко мне почти никто не подсаживался. Теперь же, из-за него, набившиеся на скамьи мальчишки расталкивали друг друга локтями. Я замер, не зная, отступать мне или наступать. Победил гнев. Это – мое, и ему отсюда меня не прогнать, даже со всеми его мальчишками.

Я уселся на последнее свободное место, выставив плечи, будто перед дракой. Сидевшие за столом мальчишки красовались друг перед другом, трещали без умолку – о копье, о мертвой птице на берегу, о весенних состязаниях. Я их не слышал. Его присутствия, точно камешка, попавшего в сандалию, невозможно было не замечать. Его кожа была цвета свежеотжатого оливкового масла, и еще – гладкой, как отполированное дерево, без пятен и болячек, которыми пестрели все мы.

Ужин закончился, блюда опустели. Осенняя луна, круглая и рыжая, висела в сумерках за окнами трапезной. Но Ахилл все не уходил. Он рассеянно откинул падавшие ему на глаза волосы; за то время, что я провел здесь, они стали еще длиннее. Он потянулся к миске со смоквами, вытащил несколько штук.

Молниеносным движением он подбросил смоквы в воздух – одну, другую, третью – и принялся жонглировать ими так легко, что на их нежной кожице даже не осталось вмятин. Добавил четвертую, за ней – пятую. Мальчишки свистели и хлопали в ладоши. Еще, еще!

Взлетали плоды, цвета мелькали так быстро, что казалось, будто они вовсе не касаются его ладоней, будто вертятся сами по себе. Жонглированием зарабатывали себе на жизнь дешевые лицедеи и попрошайки, но он превратил это занятие в нечто совсем другое – в живой узор, выписанный прямо по воздуху, до того красивый, что даже я перестал изображать равнодушие.

Он следил за кружащимися плодами и вдруг резко перевел взгляд на меня. Не успел я отвести глаза, как он сказал – тихо, но отчетливо:

– Лови!

Смоква выскользнула из круга, описав изящную дугу в воздухе, прилетела ко мне. Упала в мои сложенные ковшиком ладони – мягкая, чуть нагретая. Мальчишки одобрительно завопили.

Ахилл поймал остальные смоквы – одну за другой, эффектным жестом бросил их обратно в миску. Все, кроме последней – ее он съел, разорвав зубами темный плод, обнажив розовую мякоть. Смоквы были спелыми, сок так и брызнул наружу. Недолго думая, я поднес брошенную мне смокву к губам. Она лопнула, мой рот наполнился зернистой сладостью, ворсистая кожица скользнула по языку. Когда-то я любил смоквы.

Он встал, мальчишки хором принялись с ним прощаться. Я думал, он взглянет на меня еще раз. Но он лишь отвернулся и ушел в свои покои, на другой стороне дворца.


На следующий день во дворец вернулся Пелей, и меня призвали в тронную залу, где едко дымили в очаге тисовые дрова. Я прилежно преклонил колени, поприветствовал царя, он же в ответ одарил меня своей знаменитой милостивой улыбкой.

– Патрокл, – ответил я ему.

Я уже почти привык к этому, к наготе моего имени, после которого более не следовало имени моего отца. Пелей кивнул. Мне он казался согбенным старцем, но ему, как и моему отцу, было не больше пятидесяти. Он не походил на человека, способного усмирить богиню или породить такого сына, как Ахилл.

– Ты здесь потому, что убил мальчика. Это тебе ясно?

О жестокость взрослых. Это тебе ясно?

– Да, – отвечал я ему.

Я многое мог ему рассказать – о снах, от которых я просыпался с осоловелыми, налитыми кровью глазами, о рвущихся наружу воплях, которые я сглатывал, раздирая себе горло. О том, как звезды каждую ночь все мигали и мигали над моим бодрствующим взором.

– Добро пожаловать к нам. Как знать, может, из тебя еще и выйдет добрый муж.

Он хотел меня утешить.


В тот же день, может, от самого царя, а может, и от подслушивавшего под дверью слуги мальчишки наконец узнали о том, что стало причиной моего изгнания. Я частенько слышал, как они сплетничают друг о друге; слухи тут были единственной разменной монетой. И все равно меня поразило, как резко они переменились, как, стоило мне пройти мимо, на лицах у них вспыхивал жадный интерес, страх. Теперь даже самые смельчаки бормотали молитву, доведись им легонько задеть меня рукой: чужое несчастье заразно, а эринии, шипящие богини мести, не слишком разборчивы. Мальчишки завороженно наблюдали за мной с безопасного расстояния. Интересно, а кровь они у него высосут?

Их перешептывания вставали у меня поперек горла, еда во рту становилась пеплом. Я отталкивал блюда, искал углы и пустые закутки, где можно было отсидеться, куда никто не заглядывал, кроме изредка пробегавших слуг. Мой узкий мирок сузился еще больше: до расщелин в полу, до резных завитушек на каменных стенах. Они чуть шершавились под моими пальцами.


– Мне сказали, что ты здесь.

Голос чистый, будто вода, бьющая с ледников.

Я вскинул голову. Я сидел в кладовой, втиснувшись меж двух сосудов с густым оливковым маслом, прижав колени к груди. Я воображал себя рыбой, выпрыгивающей из воды, серебрящейся на солнце. Волны растаяли и снова стали амфорами и мешками с зерном.

Надо мной склонился Ахилл. Лицо серьезное, взгляд зеленых глаз спокоен. Я виновато поежился. Мне нельзя было тут сидеть, и я об этом знал.

– Я искал тебя, – сказал он. Говорил он без всякого выражения, я ничего не мог прочесть в его голосе. – Ты не ходишь на утренние тренировки.

Я покраснел. На смену угрызениям совести пришел гнев, глухой, медленный.

Он был вправе меня отчитывать, но именно за это я его и ненавидел.

– Откуда ты знаешь? Ты тоже на них не ходишь.

– Наставник заметил и сказал об этом отцу.

– А он послал тебя.

Я хотел, чтобы ему стало стыдно за то, что он разносит чужие сплетни.

– Нет, я пришел по своей воле. – Ахилл говорил спокойно, но я заметил, как – почти незаметно – дрогнула его челюсть. – Я подслушал их разговор. И пришел узнать, не болен ли ты.

Я молчал. С минуту он разглядывал меня.

– Отец хочет наказать тебя.

Мы оба понимали, что это значит. Наказания всегда были телесными и, как правило, публичными. Царского сына, конечно, никто не станет пороть, но я больше не был царским сыном.

– Ты не болен, – сказал он.

– Нет, – тупо ответил я.

– Тогда это не оправдание.

– Чему?

Я так испугался, что перестал его понимать.

– Не оправдание тому, что тебя не было на тренировках. – Он говорил очень терпеливо. – Чтобы тебя не наказали. Что ты скажешь?

– Не знаю.

– Что-то сказать нужно.

От его настойчивости я вспылил.

– Это ведь ты царский сын, – огрызнулся я.

Он удивился. Склонил голову набок, будто любопытная птица.

– И что?

– Вот и поговори со своим отцом, скажи, что я был с тобой. Это оправдание придется ему по вкусу.

Сказал я это куда увереннее, чем подумал. Заступись я перед отцом за какого-нибудь мальчишку, того высекли бы просто назло мне. Но я не был Ахиллом.

Легкая морщинка пролегла меж его бровей.

– Я не люблю лгать, – сказал он.

Такие проявления невинности мальчишки обычно вытравляют из тебя насмешками; даже если ты и вправду так думал, говорить это вслух было нельзя.

– Тогда возьми меня с собой на занятия, – сказал я. – И не солжешь.

Он вскинул брови, оглядел меня. Замер – я и не думал, что люди могут стоять так неподвижно, уняв все, кроме дыхания и сердцебиения, – будто лань, что прислушивается к звуку охотничьего лука. Я понял, что и сам затаил дыхание.

Что-то переменилось в его лице. Решение принято.

– Идем, – сказал он.

– Куда? – настороженно спросил я: как знать, вдруг теперь меня накажут еще и за то, что я предложил ему солгать.

– Со мной, учиться играть на лире. Тогда, как ты и сказал, я не солгу. А потом мы поговорим с отцом.

– Прямо сейчас?

– Да. А что такого?

Он с любопытством глядел на меня. Что такого?

Я встал, тело заныло – я слишком долго просидел на холодном каменном полу. В груди у меня трепыхалось чувство, которому я никак не мог отыскать названия. Облегчение, тревога, надежда – все сразу.


Мы молча шли по извилистым коридорам, пока не добрались наконец до маленькой комнаты, где не было ничего, кроме сундука и пары низеньких табуретов. Ахилл жестом велел мне садиться. Сиденье для музыкантов. Кожа туго натянута на нехитрый деревянный каркас. Я видел такие только у аэдов, которые – впрочем, нечасто – забредали к нам во дворец и исполняли песни у отцовского очага.

Ахилл открыл сундук. Вытащил лиру, протянул мне.

– Я не умею на ней играть, – сказал я ему.

Он удивленно наморщил лоб:

– Совсем?

Странно, но отчего-то именно перед ним мне не хотелось ударить в грязь лицом.

– Отец не любил музыку.

– И?.. Твоего отца здесь нет.

Я взял лиру. Она была гладкой, прохладной на ощупь. Я провел пальцами по струнам, услышал гул зарождающегося звука; с этой лирой я и видел его в день приезда.

Ахилл снова склонился над сундуком, вытащил вторую лиру и уселся рядом со мной.

Он поставил лиру на колени. Резное, золотое дерево бережно начищали до ослепительного блеска. То была лира моей матери, которую отец, среди всего прочего, прислал в уплату за меня.

Ахилл ущипнул струну. Нота взмыла ввысь, теплая и звучная, сладостно чистая. Мать всегда садилась поближе к аэдам, когда те приходили, так близко, что отец хмурился, а слуги начинали перешептываться. Внезапно я вспомнил, как блестели в свете огня ее черные глаза, когда она наблюдала за руками сказителей. Выражение ее лица было сродни жажде.

Ахилл ущипнул вторую струну, прозвенела другая нота, более низкая. Он подкрутил колышек.

Это лира моей матери, чуть было не сказал я. Слова уже возникли во рту, а за ними теснились другие. Это моя лира. Но я промолчал. Что он ответит, заяви я об этом? Теперь лира принадлежала ему.

Я сглотнул, во рту пересохло.

– Красивая.

– Мне подарил ее отец, – беспечно ответил он.

Только то, как он держал ее, – очень бережно – помешало мне вскочить с места в приступе ярости. Он ничего не заметил.

– Хочешь подержать?

Дерево будет гладким, привычным под рукой, как моя собственная кожа.

– Нет, – ответил я, превозмогая боль в груди.

Я перед ним не расплачусь.

Он начал было говорить что-то. Но тут вошел учитель, мужчина неопределенно-среднего возраста. У него были загрубелые руки музыканта, и он принес свою лиру, сделанную из темного орехового дерева.

– Кто это? – спросил он.

Голос у него был резкий, громкий. Музыкант, но не певец.

– Это Патрокл, – ответил Ахилл. – Он не умеет играть на лире, но научится.

– Только не на этом инструменте.

Мужчина нагнулся, чтобы выхватить лиру у меня из рук. Я же инстинктивно вцепился в нее покрепче. Лира моей матери была, конечно, красивее, но у меня в руках сейчас тоже был царский инструмент. Отдавать его мне не хотелось.

Впрочем, мне и не пришлось. Ахилл перехватил его руку на полпути.

– Да, на этом инструменте, если ему так хочется.

Мужчина разозлился, но промолчал. Ахилл отпустил его, тот сердито уселся.

– Начинай, – велел он.

Ахилл кивнул и склонился над лирой. Я не успел даже подивиться тому, что он за меня вступился. Ахилл коснулся струн, и все мои мысли куда-то подевались. Звук был чистым и сладким, как вода, лимонно-ярким. Никогда еще я не слышал такой музыки. Были в ней и жар огня, и гладкая тяжесть отполированной кости. Она одновременно утешала и воспламеняла. Несколько волосков упали ему на глаза, пока он играл. Они были тонкими, как сами струны, и так же сияли.

Он прекратил игру, откинул со лба волосы, повернулся ко мне.

– Теперь ты.

Я помотал головой, музыка переполняла меня. Но теперь я не мог играть. Ни за что – если вместо этого можно слушать его.

– Лучше ты, – попросил я.

Ахилл вновь склонился над струнами, и музыка снова воспарила над нами. В этот раз он еще и пел, вплетая в свою игру чистый, звонкий дискант. Он слегка откинул голову, обнажив шею, гибкую, нежную, будто у олененка. Левый уголок его рта приподнялся в легкой улыбке. Сам того не осознавая, я подался вперед всем телом.

Когда наконец он перестал играть, в груди у меня сделалось до странного пусто. Я глядел, как он складывает лиры в сундук, опускает крышку. Он попрощался с учителем, тот ушел. Прошло много времени, прежде чем я опомнился, прежде чем заметил, что он меня ждет.

– А теперь пойдем к отцу.

Я не осмелился заговорить, только кивнул и пошел вслед за ним по извилистым коридорам к царю.

Глава пятая

Перед обитыми бронзой дверями, которые вели в приемную залу Пелея, Ахилл остановил меня.

– Жди здесь, – сказал он.

Пелей сидел в другом конце залы, на стуле с высокой спинкой. Пожилой мужчина, которого я и раньше видел с Пелеем, стоял подле него, они, похоже, совещались. Густо дымил очаг, в комнате было жарко и душно.

Стены были увешаны ткаными коврами и старинным оружием, которое – стараниями слуг – по-прежнему сияло как новенькое. Ахилл миновал их, преклонил колени у ног отца.

– Отец, я пришел просить твоего прощения.

– Да? – Пелей вскинул бровь. – Что ж, говори.

С моего места он казался мне недовольным, неприветливым. Внезапно мне стало страшно. Мы прервали его беседу, Ахилл даже не постучал.

– Это я позволил Патроклу не ходить на тренировки.

Мое имя в его устах прозвучало странно, я и сам едва его узнал. Старый царь сдвинул брови:

– Кому?

– Менетиду, – ответил Ахилл.

Сыну Менетия.

– А-а. – Взгляд Пелея скользнул по ковру, уперся в меня – я стоял, стараясь не переминаться с ноги на ногу. – Ах да, мальчишка, которого хочет высечь преподаватель боевых искусств.

– Да. Но он ни в чем не виноват. Я забыл сказать, что хочу его себе в спутники.

Θεράπων – вот какое слово он выбрал. Соратник царского сына, связанный с ним кровной клятвой и любовью. В войну спутники становились ему почетной стражей, в мирное время были ему ближайшими советниками. Занять это место считалось наивысшей честью, и потому-то мальчишки толпились вокруг Пелеева сына, похваляясь своими талантами. Каждому хотелось стать избранным.

Пелей сощурился:

– Подойди, Патрокл.

Я прошел по мягкому ковру. Опустился на колени, чуть спрятавшись за спиной Ахилла. Ощутил на себе взгляд царя.

– Я столько лет предлагал тебе разных спутников, Ахилл, но ты всех отвергал. С чего вдруг этот мальчишка?

Об этом его мог бы спросить и я. Мне нечего было предложить царскому сыну. Так почему же он тогда снизошел до меня?

И я, и Пелей – мы оба ждали его ответа.

– С ним интересно.

Нахмурившись, я вскинул голову. Если это и правда, так думает он один.

– Интересно, – повторил Пелей.

– Да.

Я ждал, что он скажет что-то еще, но Ахилл молчал.

Пелей задумчиво потер нос.

– Мальчишка – изгнанник и запятнал себя убийством. Он не добавит блеска твоей славе.

– Мне этого и не нужно, – ответил Ахилл.

Не гордо, не хвастливо. Честно.

С этим Пелей не стал спорить.

– Другие позавидуют, что ты избрал себе такого спутника. Что ты им скажешь?

– Ничего. – Ахилл отвечал не колеблясь, ясно и твердо. – Не им решать, что мне делать.

Пульс рвал мне вены, я боялся Пелеева гнева. Но тот не разгневался. Отец с сыном поглядели друг другу в глаза, и в уголке рта у Пелея затеплилась легкая усмешка.

– Встаньте, вы оба.

Я встал, пошатываясь.

– Вот ваше наказание. Ты, Ахилл, попросишь у Амфидама прощения, и ты, Патрокл, тоже.

– Да, отец.

– Это всё.

И он повернулся к своему советнику, отпуская нас.


Когда мы вышли за двери, к Ахиллу вернулась прежняя сдержанность.

– Увидимся за ужином, – сказал он и развернулся, чтобы уйти.

Еще час назад я был бы только рад от него избавиться, но теперь отчего-то это меня задело.

– Куда ты?

Он остановился:

– Тренироваться.

– Один?

– Да. Никто не должен видеть, как я сражаюсь.

Он отвечал быстро, будто говорил это уже не раз.

– Почему?

Он долго глядел на меня, будто что-то прикидывал.

– Мать запретила. Из-за пророчества.

– Какого пророчества?

Ни о чем таком я не слышал.

– Что в моем поколении не будет воина лучше меня.

Ребенок мог бы сказать такое, предаваясь грезам. Но он отвечал так просто, будто я спросил его имя.

Я хотел спросить: «А ты и впрямь лучший?» Но вместо этого, запинаясь, пробормотал:

– И когда было дано это пророчество?

– Когда я родился. Прямо накануне. Матери сказала Илифия.

Илифия, богиня рожениц, по слухам, лично являлась женщинам, которым предстояло произвести на свет полубогов. Детей, чье рождение никак нельзя было оставить на волю случая. А я и забыл. Его мать – богиня.

– И многие об этом знают? – Я спрашивал осторожно, боясь показаться назойливым.

– Кто-то знает, кто-то нет. Но поэтому я иду один.

Но он не уходил. Он смотрел на меня. Как будто ждал чего-то.

– Тогда увидимся за ужином, – наконец сказал я.

Он кивнул и ушел.


Когда я пришел, он уже сидел за моим столом, как обычно – в окружении гомонящих мальчишек. Я и не верил, что он придет, что нынешнее утро мне не приснилось. Усевшись, я глянул ему в глаза – мельком, почти виновато – и тотчас же отвернулся. Лицо у меня, конечно же, заполыхало. Руки вдруг стали тяжелыми и неуклюжими, когда я потянулся за едой. Я чувствовал каждый свой глоток, каждый мускул на лице. Ужин в тот вечер был хорош – жареная рыба с лимоном и пряными травами, свежий сыр и хлеб, – и Ахилл ел с аппетитом. Мальчишки не обращали на меня внимания. Они уже давно перестали меня замечать.

– Патрокл.

Ахилл не комкал мое имя, как делали многие – сплевывая его, будто желая поскорее отделаться. Нет, он отчеканил каждый слог: Пат-рокл. Ужин подходил к концу, слуги убирали со столов. Я вскинул голову, и мальчишки затихли, уставившись на меня с интересом. Он редко к кому обращался по имени.

– Сегодня ты будешь спать у меня, – сказал он.

Я чуть было не разинул рот от удивления. Но нас окружали мальчишки, а меня как царевича с малых лет приучали не терять лица.

– Хорошо, – ответил я.

– Слуга принесет твои вещи.

Мысли других мальчишек я слышал так отчетливо, словно они говорили их вслух. Почему он? Это правда, Пелей частенько уговаривал Ахилла выбрать себе спутников. Но годы шли, а он не выказывал ни к кому особого интереса, хоть и был вежлив с каждым, как велело его положение. А теперь он одарил долгожданной почестью самого недостойного из нас, неблагодарного и, похоже, про́клятого коротышку.

Он встал из-за стола, и я последовал за ним, боясь запнуться, спиной чувствуя взгляды сидящих за столом мальчишек. Мы прошли мимо моей бывшей спальни, мимо приемной залы с высоким троном. Еще поворот – и мы очутились в незнакомой мне части дворца, в крыле, уходившем вниз, к воде. Стены были расписаны яркими узорами, которые блекли, едва свет факела проносился мимо.

Его покои были так близко к морю, что сам воздух казался соленым на вкус. Каменные стены – без всяких узоров – да мягкий коврик. Простая, но добротная мебель, вырезанная из темнозерненого дерева, которое явно привезли издалека. Возле стены лежала толстая циновка.

Он указал на циновку:

– Это твоя.

– А-а.

Говорить спасибо было вроде как неправильно.

– Спать хочешь? – спросил он.

– Нет.

Он кивнул, будто я сказал что-то умное.

– Я тоже.

Теперь кивнул я. Мы с ним были будто птицы – оба с настороженной вежливостью дергали головами. Молчание.

– Я буду жонглировать. Поможешь?

– Я не умею.

– Тут нечего уметь. Я тебя научу.

Я пожалел, что сказал, будто не хочу спать. Не хотелось перед ним позориться. Но он смотрел на меня с надеждой, и я решил не дичиться.

– Ладно.

– Сколько шаров сможешь удержать?

– Не знаю.

– Покажи руку.

Я выставил ладонь. Он прижал к ней свою. Я едва не вздрогнул. Его кожа была нежной и слегка липкой после ужина. Пухлые подушечки пальцев – горячими.

– Примерно одинаковые. Тогда лучше начать с двух. Держи.

Он взял шесть кожаных мячей, вроде тех, какими жонглируют уличные фигляры. Я послушно взял два.

– Когда скажу, бросишь один мне.

Раньше меня бы задело, вздумай кто-нибудь вот так мной командовать. Но отчего-то из его уст это не прозвучало как приказ. Он принялся жонглировать оставшимися мячами.

– Бросай! – сказал он.

Я швырнул ему мяч, и его без промедления затянуло в мелькающую круговерть.

– Еще, – сказал он.

Я кинул еще один мяч, и он присоединился к остальным.

– У тебя хорошо получается, – сказал он.

Я резко вскинул голову. Не смеется ли он надо мной? Но он выглядел искренним.

– Лови!

Мяч – точно смоква тогда за ужином – полетел в мою сторону.

Особой ловкости от меня тут не требовалось, но я с удовольствием втянулся в игру. После каждого удачного броска мы радостно улыбались друг другу.

Наконец он остановился, зевнул.

– Поздно уже, – сказал он.

Я поглядел в окно и с удивлением увидел висящую высоко в небе луну. Я и не заметил, как пролетело время.

Усевшись на циновку, я глядел, как он готовится ко сну – умывается водой из широкогорлого кувшина, развязывает кожаный шнурок, перехватывавший волосы. Вместе с тишиной вернулась и моя настороженность. Почему я здесь?

Ахилл загасил факел.

– Доброй ночи, – сказал он.

– Доброй ночи.

Слова показались мне непривычными, будто чужой язык.

Время шло. У другой стены в лунном свете угадывались очертания его лица: идеально-точеного. Он спал, приоткрыв рот, беззаботно забросив руку за голову. Во сне он был совсем другим, красивым, но холодным, точно лунный свет. Мне даже захотелось, чтобы он проснулся, – увидеть, как к нему возвращается жизнь.


На следующее утро после завтрака я вернулся в общую спальню, думая, что и все мои вещи снова окажутся там. Но их там не было, а с моей циновки сняли покрывало. Я проверил еще раз – после обеда, и еще раз – после упражнений с копьем, и потом снова, перед тем как идти спать, но моя постель так и осталась пустой, незастеленной. Но. Все-таки. К нему в покои я пробирался опасливо, ожидая, что меня вот-вот остановит слуга. Никто меня не остановил.

Я замер в дверях, замешкался. Он лежал на скамье, как и в нашу первую встречу, – развалившись, болтая ногой.

– Привет, – сказал он.

Удивись он, выкажи хоть каплю сомнения, и я бы ни за что здесь не остался – ушел бы и спал на голом тростнике. Но ничего этого я не заметил. Только, как и прежде, приветливый голос, пристальный взгляд.

– Привет, – ответил я и пошел к своей циновке.


Постепенно я ко всему привык: больше не вздрагивал, заслышав его голос, не боялся, что мне попадет. Я больше не ждал, что меня отошлют. После ужина я привычно шел к нему в покои и циновку, на которой спал, уже звал своей.

По ночам мне по-прежнему снился убитый мальчик. Но когда я просыпался – в поту, в ужасе, – луна сияла на воде за окном, и было слышно, как плещут о берег волны. В тусклом свете я различал его опутанные сном члены, видел, как легко он дышит. И мое сердце само собой начинало биться ровнее. Даже когда он спал, его не покидала какая-то живость, рядом с которой и смерть, и призраки казались глупостью. Вскоре ко мне вернулся сон. Кошмары снились все реже, а затем и вовсе перестали.

Выяснилось, что он не такой уж и важный, каким кажется. За его молчаливостью и невозмутимостью крылась другая личина – озорная, многогранная, будто искрящийся на солнце драгоценный камень. Ему нравилось соревноваться с самим собой – закрыв глаза, ловить разные предметы, перепрыгивать через невообразимые преграды из лежанок и стульев. Когда он улыбался, кожа в уголках рта у него морщинилась, будто поднесенный к пламени лист.

Он и сам был пламенем. Он полыхал, притягивал к себе взгляды. Очаровывал, едва проснувшись – с взлохмаченной головой и мутным от сна лицом. Его ноги вблизи казались ногами небожителя: идеально круглые подушечки пальцев, подрагивавшие, будто струны лиры, сухожилия. Пятки были мозолистыми – белое по розовому – оттого, что он везде ходил босиком. Отец заставлял его умащать их маслами, что пахли гранатом и сандаловым деревом.

Теперь перед сном он рассказывал мне, что случилось с ним за день. Поначалу я только слушал, но вскоре и у меня язык развязался. Я тоже начал делиться с ним историями – сначала о том, что произошло во дворце, а затем и крохами из прошлой жизни: о прыгавших по воде камушках, о деревянной лошадке, с которой я играл, о лире из приданого матери.

– Хорошо, что твой отец прислал ее с тобой, – сказал он.

Вскоре наши разговоры вышли из ночных берегов. Удивительно, сколько всего – и обо всем – нам нужно было сказать друг другу: о прибрежной полосе, об ужине, о том или ином мальчишке.

Я больше не опасался насмешки, затаившегося в его словах скорпионьего жала. Он говорил что думал и не понимал тех, кто поступал иначе. Кто-то, конечно, мог счесть его простаком. Но разве умение сразу во всем дойти до самой сути – не божественный дар?


Однажды, когда он собирался на тренировку, я поднялся было, чтобы уйти, но он сказал:

– Хочешь, пойдем со мной?

Говорил он как-то напряженно, не знай я, что такого быть не может, подумал бы – волнуется. Атмосфера, ставшая дружеской, вдруг снова сгустилась.

– Хорошо, – ответил я.

То были тихие послеобеденные часы, самое жаркое время, когда во дворце все отсыпались и оставляли нас в покое. К сараю, где хранилось оружие, мы пошли самым долгим путем – по извилистой тропинке, сквозь оливковую рощицу.

Я стоял в дверях, пока он выбирал оружие для тренировки – копье и слегка затупленный меч. Я нерешительно потянулся за своим:

– А мне надо?..

Он покачал головой. Нет.

– Я ни с кем не сражаюсь, – сказал он.

Я вышел вслед за ним во двор, на утоптанный круг песка.

– Никогда?

– Никогда.

– Тогда откуда ты знаешь, что…

Я осекся – он занял позицию в центре, меч у пояса, копье в руке.

– Что пророчество верно? Может, и не знаю.

В каждом богорожденном ребенке божественная кровь течет по-разному. От голоса Орфея плакали даже деревья, Геракл мог убить человека, похлопав его по спине. Чудом Ахилла была его скорость. С самого первого взмаха его копье двигалось быстрее моего взгляда. Оно вертелось, вспыхивало впереди, разворачивалось и затем мелькало уже сзади. Древко словно лилось из его рук, серый наконечник подрагивал, как змеиный язык. И сам Ахилл не останавливался ни на миг, барабаня по земле ногами, будто танцор.

Я глядел и не мог шевельнуться. Я почти не дышал. Его лицо было спокойным, отрешенным, а не искаженным от усилий. Его движения были столь точны, что я почти видел воинов, с которыми он бился, – они обступили его со всех сторон, десять человек, двадцать. Он взвился в воздух, орудуя копьем как серпом, другой рукой выхватывая меч из ножен. Он ударил с двух рук, двигаясь текуче, будто рыба в волнах.

И остановился, так же внезапно. В застывшем полуденном воздухе слышалось его – лишь слегка участившееся – дыхание.

– Кто тебя обучал? – спросил я.

Я не знал, что еще сказать.

– Отец, немного.

Немного. Мне почти стало страшно.

– И больше никто?

– Нет.

Я шагнул вперед:

– Сразись со мной.

Его фырканье было похоже на смех.

– Нет. Ну конечно же нет.

– Сразись со мной.

Я словно впал в транс. Его обучал отец – немного. А остальное – откуда? От богов? В этом было больше божественного, чем я видел за всю свою жизнь. Он сделал его прекрасным – это наше потное, мясницкое ремесло. Я понял, почему отец не разрешал ему тренироваться вместе со всеми. Как можно обычному человеку гордиться своим мастерством, когда в мире бывает такое?

– Не хочу.

– А я вызываю тебя на бой.

– У тебя и оружия-то нет.

– Раздобуду!

Он преклонил колени, сложил оружие в пыль. Встретился со мной взглядом.

– Нет. И больше не проси.

– А я попрошу! Ты мне не запретишь.

Я запальчиво рванулся вперед. Что-то вдруг полыхнуло во мне – уверенность, нетерпение. Я свое получу. Он мне уступит.

Лицо у него исказилось, мне даже померещился в нем гнев. Я обрадовался. Ну хоть что-то, я его раздразню. Тогда он со мной сразится. Опасность так и загудела у меня в нервах.

Но он просто взял и ушел, бросив свое оружие в пыли.

– Вернись! – крикнул я.

И затем, еще громче:

– Вернись! Что, боишься?

И снова этот странный полусмешок, он даже не обернулся.

– Нет, не боюсь.

– А надо бы.

Я думал свести все к шутке, но в застывшем воздухе это прозвучало совсем иначе. Я глядел ему в спину – неподвижную, недвижимую.

Я заставлю его на меня посмотреть, подумал я. Пять разделявших нас шагов промелькнули под ногами, и я врезался в его спину.

Запнувшись, он упал, и я вместе с ним. Мы рухнули на землю, от удара он резко выдохнул. Не успел я и слова сказать, как он вывернулся и ухватил меня за запястья. Я стал вырываться, не совсем понимая, как себя вести. Но теперь я хотя бы мог сопротивляться.

– Пусти!

Я дернулся, пытаясь высвободиться из его хватки.

– Нет.

Молниеносным движением он подмял меня под себя, прижал к земле, уперся коленями мне в живот. Я тяжело дышал, злился и в то же время был до странного счастлив.

– Никогда не видел, чтоб кто-то сражался так, как ты, – сказал я ему.

Признание или обвинение – а может, и то и другое.

– Много ты чего видел.

Говорил он мягко, но я все равно ощетинился.

– Сам знаешь, о чем я.

Взгляд у него был непроницаемый. Над нами тихонько перестукивались незрелые оливки.

– Может быть. Так о чем ты?

Я рванулся – что было сил, – и он меня выпустил. Мы сидели на земле – в пыльных, липнущих к спинам хитонах.

– Ну…

Я осекся. Я теперь стал злее, знакомый жар гнева и зависти занимался во мне как от удара кресалом. Но желчные слова исчезали, не успев родиться.

– Равных тебе – нет, – наконец сказал я.

Он поглядел на меня, помолчал.

– И?..

Что-то в его голосе лишило меня последних остатков гнева. Все это было важно – раньше. Но теперь кто я такой, чтобы об этом жалеть?

Словно бы услышав меня, он улыбнулся, и лицо его было как солнце.

Глава шестая

После этого дружба нахлынула на нас разом, будто весенние потоки с гор. Раньше и мне, и остальным мальчишкам казалось, что его дни проходят в обучении царскому и государственному делу, в метании копья. Но для меня уже давно не было тайной, что – кроме уроков игры на лире и тренировок – его дни проходили в праздности. Поэтому мы с ним могли пойти купаться, а на следующий день – лазать по деревьям. Мы сами выдумывали себе игры, боролись друг с дружкой, носились взапуски. Лежа на теплом песке, говорили: «Угадай, о чем я думаю?»

О соколе, которого мы видели из окна.

О мальчишке с кривым передним зубом.

Об ужине.

И пока мы плавали, играли или разговаривали, на меня то и дело накатывало какое-то чувство. Оно вскипало в груди, захлестывало с ног до головы – почти как страх. Почти как слезы, до того быстро оно появлялось. Но, в отличие от слез или страха, оно было парящим, а не давящим, радостным, а не унылым. Мне и до этого случалось знать довольство – краткими урывками, когда я предавался одиноким развлечениям: швырял скакавшие по воде камушки, играл в кости, грезил. Но, по правде сказать, тогда дело было не в том, что я чувствовал, а в том, чего не чувствовал, ведь только тогда страх отступал – когда рядом не было ни отца, ни мальчишек. Я был не голоден, не был болен, не хотел спать.

Это же чувство было совсем иным. Я вдруг понимал, что улыбаюсь во весь рот, да так, что ныли щеки, по голове начинали бегать мурашки, и мне казалось, что еще немного – и волосы взлетят в воздух. Язык, упиваясь свободой, переставал меня слушаться. Я говорил с ним – еще, еще и еще. Больше можно было не бояться сказать лишнего. Больше можно было не бояться, что я слишком тощий или слишком медленный. Еще, еще и еще! Я научил его швырять камушки, а он меня – вырезать фигурки из дерева. Я чувствовал каждый нерв в своем теле, каждое дуновение ветра на коже.

Он играл на лире моей матери, а я смотрел на него. Когда же наставала моя очередь, я путался пальцами в струнах, приводя наставника в отчаяние. Но мне было все равно. «Поиграй еще», – говорил я ему. И он играл до тех пор, пока я почти не переставал различать в темноте его пальцы.

Я понял, до чего я переменился. Меня больше не заботило, что я проигрывал, когда мы бегали наперегонки, проигрывал, когда мы плавали к скалам, проигрывал, когда мы метали копья или швыряли камушки у воды. Уступить такой красоте – что ж тут позорного? Мне хватало того, что я видел, как он побеждал, видел, как мелькают в вихре песка его стопы, как вздымаются и опадают его плечи, рассекающие соль. Мне этого хватало.


В самом конце лета, когда со дня моего изгнания прошло уже больше года, я наконец рассказал ему, как я убил мальчика. Мы сидели в ветвях росшего во дворе дуба, за лоскутным занавесом его листьев. Здесь, далеко от земли, прижавшись к мощному стволу, говорить было как-то проще. Он молча выслушал меня, а затем спросил:

– Почему же ты не сказал, что защищался?

Как это похоже на него – спросить то, о чем я даже не подумал.

– Не знаю.

– А еще ты мог солгать. Сказать, что он уже был мертв, когда ты на него наткнулся.

Я вытаращился на него, оторопев от самой простоты предложенного. Я мог солгать. И тут меня осенило: солги я, и остался бы царевичем. Я оказался в изгнании не из-за того, что убил, а из-за собственного простодушия. Теперь-то я понял, отчего отец глядел на меня с таким отвращением. Сын-недотепа, с ходу во всем признавшийся. Я вспомнил, как играли желваки у него на скулах, пока я говорил. Он недостоин быть царем.

– Ты бы не солгал, – сказал я.

– Нет, – признал он.

– А как бы ты тогда поступил? – спросил я.

Ахилл побарабанил пальцем по суку, на котором сидел.

– Не знаю. Мне и представить-то сложно. То, как этот мальчишка с тобой говорил. – Он пожал плечами. – Никто еще не пытался что-то у меня отнять.

– Ни разу? – В это не верилось.

Я о такой жизни и помыслить не мог.

– Ни разу.

Он задумался, замолчал.

– Не знаю, – наконец повторил он. – Но я бы, наверное, разозлился.

Он закрыл глаза и прислонился к дубовой ветви. Зеленые листья увенчали его волосы будто корона.


Теперь я часто видел царя Пелея, нас иногда призывали на советы, на пиры с заезжими царями. Мне дозволялось сидеть за столом подле Ахилла, а захоти я – то и говорить. Мне не хотелось; я довольствовался тем, что молчал и разглядывал сидящих вокруг мужей. Σκώψ – вот какое прозвище дал мне Пелей. Филин – за большие глаза. Он умел одаривать такой лаской – ненавязчивой, ни к чему не обязывающей.

После того как мужи разъезжались, мы сидели с ним у огня, слушая рассказы о днях его юности. Нынче седой, увядший старик рассказывал нам о тех временах, когда он сражался бок о бок с Гераклом. Я рассказал, что видел Филоктета, и Пелей улыбнулся:

– Да, хранитель великого лука Геракла. А тогда он был копьеносцем, и мужа храбрее его еще нужно было поискать.

Такие похвалы тоже были в его духе. Теперь-то я понимал, отчего его казна ломилась от даров, преподнесенных ему в честь заключенных союзов и перемирий. Промеж наших куражащихся, бахвалящихся героев Пелей выделялся своей скромностью. Мы слушали его, а слуги подбавляли в огонь полено за поленом. И заря, бывало, уже наполовину занималась, когда он наконец отсылал нас спать.


Я разлучался с Ахиллом, только когда он ходил повидаться с матерью. Уходил он поздно ночью, а то и на рассвете, задолго до того, как пробуждался дворец, и возвращался раскрасневшийся, пахнущий морем. Когда я спрашивал его об этих встречах, он ничего от меня не утаивал, говоря до странного невыразительным голосом.

– Вечно одно и то же. Она спрашивает, чем я занят, здоров ли. Рассказывает, какая обо мне идет слава среди людей. А под конец всегда спрашивает, хочу ли пойти с ней.

– Куда? – с жадным интересом спрашивал я.

– В пещеры на дне моря.

Там жили морские нимфы, так глубоко, что туда не проникал даже луч солнца.

– И что, ты пойдешь?

Он покачал головой:

– Отец не советует. Говорит, смертному, который там побывает, уже никогда не стать прежним.

Когда он отвернулся, я сделал знак, подсмотренный у крестьян, – оберег против зла. Страшновато было, когда он вот так спокойно говорил обо всем этом. В наших легендах, если боги сходились со смертными, ничем хорошим это не заканчивалось. Но она же мать ему, успокаивал я себя, да и сам он – полубог.

Время шло, и встречи с ней стали для меня очередной его странностью, с которой я свыкся, как, например, с дивом его ног или нечеловеческой ловкостью его пальцев. Теперь, заслышав, как он поутру влезает в покои, я бормотал спросонок: «Как она?»

И он отвечал: «У нее все хорошо». Иногда прибавлял: «Рыбы нынче полным-полно». Или: «Вода в заливе теплая, как в купальнях».

И мы с ним засыпали.


Шла моя вторая весна у Пелея, и как-то утром Ахилл вернулся от матери позже обычного, солнце уже почти встало из-за воды, и с холмов доносился перезвон козьих бубенцов.

– Как она?

– У нее все хорошо. Она хочет тебя видеть.

Во мне всколыхнулся страх, но я подавил его.

– Что скажешь, мне нужно пойти?

Я и представить не мог, чего ей от меня надо. Я знал, как она ненавидит смертных.

Он отводил глаза, вертел туда-сюда найденный камушек.

– Хуже не будет. Она сказала, завтра ночью.

Теперь до меня дошло, что это приказ. Боги до просьб не снисходят. Я уже так хорошо его знал, что понял – ему стыдно. Раньше он никогда не говорил со мной так сухо.

– Завтра?

Он кивнул.

Мне не хотелось, чтобы он видел мой страх, хотя обычно мы с ним ничего не утаивали друг от друга.

– Надо ли… надо ли мне принести ей дары? Вина с медом?

В дни празднеств мы лили его на алтари богов. То было одно из щедрейших наших подношений.

Он покачал головой:

– Она этого не любит.

На следующую ночь, когда все во дворце уснули, я вылез из окна. Света половинки луны мне хватило, чтобы пробраться по камням, и я не брал с собой факела. Он сказал, что мне нужно встать в полосе прибоя и тогда она появится. Нет, уверял он меня, говорить ничего не надо. Она сама все узнает.

Волны были теплыми, вязкими от песка. Я переминался с ноги на ногу, глядя, как маленькие белые крабы шныряют в набегающей на песок воде. Я вслушивался, думая, вдруг услышу плеск волн под ее ногами. Подул легкий ветерок, и я с благодарностью закрыл глаза. А когда открыл их, она стояла передо мной.

Она была выше меня, выше любой женщины. Черные волосы струились по спине, кожа – до невозможного бледная – сияла серебром, словно впитала в себя лунный свет. Она стояла так близко, что я чуял ее запах, запах морской воды, приправленный темным медом. Я не дышал. Не смел.

– Ты Патрокл.

Я вздрогнул, заслышав ее голос, хриплый, скрипучий. Я ожидал звона колокольчиков, а не перестука камней в воде.

– Да, госпожа.

Она поморщилась от омерзения. Глаза у нее были нечеловеческие – целиком черные, с золотистыми крапинками. Я не мог заставить себя в них поглядеть.

– Он будет богом, – сказала она.

Я не знал, что отвечать, поэтому ничего и не ответил. Она склонилась ко мне, и у меня даже промелькнула мысль – неужто дотронется. Но она, конечно, не стала.

– Тебе ясно?

Щекой я чувствовал ее дыхание, совсем не теплое, а ледяное, как сама морская пучина. Тебе ясно? Он говорил, что она не любит ждать.

– Да.

Она склонилась еще ниже, нависла надо мной. Ее рот был красной раной, будто вспоротый живот жертвенного животного – окровавленный, пророческий. За ним поблескивали зубы, острые, белые будто кость.

– Хорошо.

Беззаботно, словно себе под нос, она добавила:

– А ты скоро умрешь.

Она развернулась и нырнула в море, не оставив даже кругов на воде.


Я не сразу вернулся во дворец. Не мог. Вместо этого я пошел в оливковую рощу, присел среди узловатых стволов и падалицы. Она была далеко от моря. Сейчас я хотел скрыться от запаха соли.

А ты скоро умрешь. Она сказала это равнодушно, как нечто безусловное. Она не желала меня ему в спутники, но я не стоил того, чтобы меня убивать. Что такое для богини несколько десятилетий человеческой жизни – их даже и помехой не назовешь.

Ей хотелось, чтобы он стал богом. Она сказала это так просто, как нечто само собой разумеющееся. Бог. Этот образ у меня с ним совсем не вязался. Боги были холодными, далекими – далекими как луна, у них не было ничего общего с его яркими глазами, с теплым озорством его улыбок.

Она вынашивала честолюбивые замыслы. Даже полубога непросто сделать бессмертным. Такое, правда, уже случалось – с Гераклом, Орфеем, Орионом. Теперь они восседали в небе, воцарившись в созвездиях, наслаждаясь амброзией за столом у богов. Но эти мужи были сыновьями Зевса, их крепкие жилы полнились чистейшим божественным ихором. Фетида была меньшей из меньших божеств, всего-навсего морской нимфой. В сказаниях таким божествам приходилось пробивать себе дорогу с помощью изворотливости и лести, с помощью милостей от богов посильнее. Сами они ничего особенного не могли сделать. Только жить – вечно.


– О чем задумался?

Меня нашел Ахилл. В тихой рощице его голос прозвучал громко, но я даже не вздрогнул. Я почти ждал, что он придет. Я этого хотел.

– Ни о чем, – ответил я.

Это была неправда. Наверное, на такой вопрос и нельзя ответить правдой. Он уселся рядом, ноги босые, запыленные.

– Она сказала тебе, что ты скоро умрешь?

Я с изумлением взглянул на него.

– Да, – ответил я.

– Прости, – сказал он.

Ветер разносил над нами серые листья, слышались мягкие шлепки – падали оливки.

– Она хочет, чтобы ты был богом, – сказал я ему.

– Знаю.

Он поморщился от стыда, и вопреки всему на сердце у меня стало легче. Это было так по-мальчишески. И так по-человечески. Родители везде одинаковы.

Но вопрос по-прежнему ждал своего часа, и я не нашел бы себе места, пока не узнал ответ.

– Ты хочешь быть… – Я замолчал, борясь с собой, хоть и дал себе слово не колебаться. Я сидел в рощице, ждал, когда он меня найдет, и повторял этот самый вопрос. – Ты хочешь быть богом?

В полумраке его глаза казались темными. Не было видно золотых крапинок в зелени.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Я не знаю, что это такое или как это бывает.

Он оглядел свои руки, обхватил колени.

– Мне хорошо здесь. Да и потом, когда это еще будет? Скоро?

Я растерялся. Я не знал, как становятся богами. Я был всего лишь смертным.

Он нахмурился, заговорил громче:

– Неужто правда есть такое место? Олимп? Она даже не знает, как ей это удастся. Только делает вид, будто знает. Думает, если я прославлюсь, тогда… – Он умолк.

Это я хотя бы мог понять.

– Тогда боги сами вознесут тебя.

Он кивнул. Но на мой вопрос он не ответил.

– Ахилл.

Он повернулся ко мне, с гневом, с каким-то сердитым замешательством во взгляде. Ему только недавно минуло двенадцать.

– Ты хочешь быть богом?

На этот раз вопрос дался мне легче.

– Пока нет, – ответил он.

Тяжесть в груди, о которой я и не подозревал, стала чуть легче. Значит, пока что я его не потеряю.

Он подпер подбородок ладонью, черты его лица нынче казались тоньше обычного, будто высеченными из мрамора.

– А вот героем я бы стал. И наверное, сумею. Если пророчество верно. Если будет война. Мать говорит, я превзошел даже Геракла.

Я не знал, что ему ответить. Я не знал, правда ли это или материнская предвзятость. Меня это пока что не заботило. Пока нет.

Он помолчал. И вдруг резко обернулся ко мне:

– А ты хотел бы быть богом?

Там, посреди мха и оливок, меня это только насмешило. Я рассмеялся, и через миг рассмеялся и он.

– Вот уж вряд ли, – сказал я ему.

Я встал, протянул ему руку. Он ухватился за нее, вскочил на ноги. Наши хитоны были пыльными, ноги у меня легонько покалывало от подсыхавшей на коже морской соли.

– На кухне есть смоквы. Я сам видел, – сказал он.

Нам было всего по двенадцать лет, мы были еще слишком малы, чтобы долго печалиться.

– Спорим, я съем больше твоего?

– Кто первый добежит?

Я расхохотался. Мы припустили во весь дух.

Глава седьмая

Следующим летом нам исполнилось тринадцать, сначала ему, а затем и мне. Наши тела вытягивались, выкручивая изнемогающие, ноющие суставы. Я почти перестал узнавать себя в сверкающем бронзовом зеркале Пелея – долговязый, тощий, ноги как у аиста, заострившийся подбородок. Но Ахилл все равно опережал меня в росте и, казалось, возвышался надо мной. Потом мы с ним сравняемся в росте, но он взрослел быстрее, с поразительной скоростью – наверное, сказывалась божественная кровь.

Взрослели и остальные мальчишки. Теперь из-за закрытых дверей до нас то и дело доносились чьи-то стоны, чьи-то тени проскальзывали мимо нас, возвращаясь на заре в свои постели. В наших землях было принято, чтобы мужчина брал себе жену, не успев еще и бороды отрастить. Выходит, служанку себе в постель он брал еще раньше. Ничего необычного в этом не было, через это проходили почти все мужчины, перед тем как взойти на брачное ложе. Кроме разве что совсем неудачников: слабаков, которым не под силу было тягаться с другими, уродов, которые не могли никому приглянуться, да бедняков, которым такое было не по карману.

Во всех дворцах, согласно обычаю, хозяйке дома прислуживали женщины благородного происхождения – и не один десяток. Но у Пелея жены не было, поэтому почти все женщины, которых мы видели, были рабынями. Они были куплены, или захвачены в бою, или рождены от таких же рабынь. Днем они разливали вино, натирали полы, хлопотали на кухне. По ночам – становились добычей воинов, мальчишек-приемышей, гостящих во дворце царей, а то и самого Пелея. Округлившийся же затем живот рабыни ни у кого не вызывал стыда, ведь то была чистая прибыль – еще один раб. Союзы эти не всегда порождались насилием, случались они и ко взаимному удовольствию, а когда и по любви. Так, по крайней мере, думали хваставшиеся ими мужчины.

Что Ахиллу, что мне было бы просто – легче легкого – затащить такую девчонку в постель. В тринадцать мы с этим считай что припозднились, особенно он – ведь царевичи обычно похотливы. Но вместо этого мы молча смотрели, как другие приемыши усаживают рабынь себе на колени и как после ужина Пелей велит самой пригожей идти к нему в покои. Однажды царь даже предложил такую красавицу сыну. Тот, почти застенчиво, ответил: «Я устал нынче». Потом, когда мы возвращались в его покои, он старательно избегал моего взгляда.

А что же я? Я был тих и робок со всеми, кроме Ахилла, я и с другими-то мальчишками с трудом мог завести разговор, что уж там говорить о девушках. Впрочем, мне, как спутнику царевича, наверное, и говорить бы не пришлось – хватило бы жеста, взгляда. Но мне такое и в голову не приходило. Чувства, что пробуждались во мне по ночам, до странного не вязались у меня с девушками-прислужницами, с их покорностью и опущенными глазами. Я смотрел, как мальчишка лезет служанке под юбку, а та с потухшим взглядом наливает ему вина. Себе я такого не желал.


Однажды вечером мы допоздна засиделись в покоях Пелея. Ахилл растянулся на полу, подложив руку под голову. Я же сидел на стуле, в более строгой позе. Дело было не только в Пелее. Я еще не свыкся с новой долговязостью моих рук и ног.

Глаза у старого царя были полуприкрыты. Он рассказывал нам историю.

– Не было в те дни воина сильнее Мелеагра, но и не было его горделивее. Для себя он хотел только самого лучшего, и это лучшее он получал, потому что народ любил его.

Я покосился на Ахилла. Тот легонько поводил пальцами в воздухе. Он так часто делал, сочиняя новую песню. Наверное, догадался я, про историю Мелеагра, которую рассказывает отец.

– Но однажды царь Калидона сказал: «Почему Мелеагру столько причитается? Есть в Калидоне и другие достойные мужи».

Ахилл повернулся, хитон натянулся у него на груди. В тот день я слышал, как прислужница шептала подружке: «По-моему, царевич посмотрел на меня за ужином». Говорила она с надеждой.

– Слова царя дошли до Мелеагра, и он пришел в ярость.

В то утро он запрыгнул ко мне на циновку, прижался носом к носу. «Доброе утро», – сказал он. На коже запечатлелся жар его тела.

– Он сказал: «Тогда я больше не буду за тебя биться». И ушел домой искать утешения в объятиях жены.

Кто-то дернул меня за ногу. Лежащий на полу Ахилл ухмыльнулся.

– У Калидона были непримиримые враги, и когда они услышали, что Мелеагр более не будет биться за Калидон…

Дразнясь, я пододвинул ногу чуть ближе к нему. Он ухватил меня за лодыжку.

– Враги напали на Калидон, и город понес страшные потери.

Ахилл дернул, и я чуть было не свалился со стула. Чтобы не упасть, я обеими руками вцепился в деревянный каркас.

– Тогда жители пришли молить Мелеагра о помощи. И… Ахилл, ты слушаешь?

– Да, отец.

– Нет, ты не слушаешь. Ты мучаешь беднягу Филина.

Я постарался принять мученический вид. Но чувствовал я только одно – прохладу там, где на лодыжке еще миг назад были его пальцы.

– Что ж, и ладно. Меня уж в сон клонит. Конец расскажу в другой раз.

Мы встали и пожелали старику доброй ночи. Но едва мы хотели уйти, как он сказал:

– Ахилл, ты бы присмотрелся к той русоволосой девице с кухни. Говорят, она давно караулит тебя под дверями.

Это падавший от очага свет так переменил его лицо? Трудно было понять.

– Как-нибудь в другой раз, отец. Спать хочется.

Пелей хохотнул, будто услышал шутку.

– Уж она-то тебя точно разбудит.

И замахал рукой – идите, мол.

Пока мы шли в покои, я почти бежал, чтобы поспеть за Ахиллом. Мы молча умылись, но во мне засела боль, будто от гниющего зуба. Я не мог все так оставить.

– Эта девушка… Она тебе нравится?

Ахилл обернулся ко мне:

– А что? Она нравится тебе?

– Нет, нет, – покраснел я. – Я не об этом.

Так неуверенно я чувствовал себя только на заре нашей дружбы.

– Я хотел узнать, ты хочешь…

Он подбежал ко мне, толкнул на лежанку. Склонился надо мной.

– Меня уже тошнит от разговоров о ней, – сказал он.

Жар взметнулся по шее, облапил лицо. Его волосы окутали меня, и я чувствовал только его запах. Зернь его губ была, казалось, в волоске от моих.

И вдруг, точно так же, как и утром, он исчез. И уже в другом конце комнаты наливал себе последнюю чашу воды. Лицо у него было безучастным, спокойным.

– Доброй ночи, – сказал он.


По ночам, в постели, мной завладевают видения. Они начинаются во сне, принося с собой ласки, от которых я, дрожа, просыпаюсь. Но даже наяву они не оставляют меня – рябь от огня на шее, влекущий за собой изгиб бедра. Руки – крепкие, нежные – касаются меня. Я знаю эти руки. Но даже там, укрывшись во тьме под веками, я не могу облечь в слова то, на что надеюсь. Днем я теряю покой, не нахожу себе места. Но сколько бы я ни расхаживал туда-сюда, сколько бы ни пел, сколько бы ни бегал, отделаться от этих видений я не могу. Они завладели мной, и их не остановить.


Лето, один из первых погожих дней. Мы пообедали и лежим у моря, привалившись к выброшенной на берег коряге. Солнце в зените, воздух горяч. Лежащий подле меня Ахилл переворачивается, задевает мою ногу своей. Она прохладная, в розовых ссадинах от песка, кожа нежная, после зимы, проведенной во дворце. Он что-то напевает себе под нос, отрывок песни, которую сегодня исполнял.

Я поворачиваю к нему голову. Лицо у него гладкое, без пятен и прыщей, от которых уже страдают остальные мальчишки. Его черты нарисованы твердой рукой – без искажений и неровностей, без преувеличений – все точно, все вырезано острейшим ножом. Однако в облике его нет никакой остроты.

Он оборачивается, замечает, что я гляжу на него.

– Ты чего? – спрашивает он.

– Ничего.

Я чувствую его запах. Ахилл пахнет маслами, которыми он умащивает ноги, сандаловым и гранатовым, солью чистого пота, гиацинтами, по которым мы шли сюда, – их аромат прилип к нашим ногам. А под всем этим – его собственный запах, и с этим запахом я засыпаю, и это он будит меня утром. Описать его невозможно. Сладкий, но не совсем. Сильный, но не слишком. Какой-то миндальный – впрочем, и это неточно. Иногда, после наших с ним занятий борьбой, и моя кожа пахнет так же.

Он опирается на руку. Мускулы круглятся на ней, с каждым его движением то появляются, то пропадают. Его взгляд – зеленая глубь.

Я не могу понять, отчего так учащенно бьется мое сердце. Он глядел на меня тысячи, тысячи раз, но теперь в его глазах я вижу что-то иное, незнакомое мне прежде напряжение. Во рту у меня пересохло, и я громко сглатываю.

Он смотрит на меня. И кажется, чего-то ждет.

Я подаюсь к нему – самую, самую малость. Но это все равно что прыгнуть с водопада. До этого я и сам не знал, как поступлю. Я наклоняюсь, и наши губы неуклюже сталкиваются. Они словно толстые тельца пчел, мягкие, округлые, одурманенные пыльцой. Я вкушаю от его рта – он горяч и сладок от меда, что мы ели после обеда. По животу пробегает дрожь, под кожей разливается теплая капля наслаждения. Еще.

Сила моего желания, скорость, с какой оно расцветает во мне, пугает меня – я вздрагиваю, отстраняюсь. У меня есть миг, всего один миг на то, чтоб увидеть его лицо в полуденном свете – губы чуть приоткрыты, еще удерживают остатки поцелуя. Глаза широко распахнуты от удивления.

Мне очень страшно. Что я наделал? Но попросить прощения я не успеваю. Он встает, отступает. Лицо у него становится непроницаемым, далеким и непостижимым, и все объяснения застывают у меня на языке. Он отворачивается и убегает – самый быстроногий юноша на всем белом свете, – мчится по берегу, скрывается из виду.

Его отсутствие холодит мой бок. Кожа будто вот-вот лопнет, и я чувствую, что лицо у меня красное и нагое, как ожог.

«О боги, – думаю я, – только бы он меня не возненавидел».

Но не стоило мне взывать к богам.


Едва я свернул с садовой тропы за угол, как увидел ее – резкую, сверкающую как острие. Синее платье влажно липло к ее коже. Она вперилась в меня темными глазами, вцепилась ледяными, нечеловеческими пальцами. Ноги у меня стукнулись друг о друга, когда она оторвала меня от земли.

– Я все видела, – прошипела она.

Будто грохот волн о камни.

Я не мог говорить. Она держала меня за горло.

– Он уедет. – Теперь глаза у нее стали совсем черными, темными, будто промокшие от морской воды скалы, и такими же колючими. – Давно надо было его отослать. Не вздумай последовать за ним.

Теперь я не мог даже дышать. Но сопротивляться – не сопротивлялся. Это я хотя бы помню. Она замолчала, и мне показалось – скажет что-то еще. Но она ничего не сказала. Разжала пальцы, и я упал на землю, обмяк.

Воля матери. В наших землях ей грош цена. Но она – богиня, всегда и прежде всего.

Я вернулся в наши покои уже затемно. Ахилл сидел на постели, уставившись себе под ноги. Едва я показался в дверях, как он – почти с надеждой – вскинул голову. Я молчал, еще свежа была память о черных, горящих глазах его матери, о его пятках, когда он убегал от меня. Прости, я это зря. Вот что я, может, и осмелился бы сказать, если б не она.

Я вошел, уселся на свою постель. Он заерзал, то и дело взглядывая на меня. Он был похож на нее не так, как дети обычно походят на родителей, – линией подбородка, формой глаз. Что-то этакое было в его движениях, в его сияющей коже. Сын богини. Чем же еще, по-моему, все могло кончиться?

Даже отсюда я чувствовал, как от него пахнет морем.

– Я завтра должен уехать, – сказал он.

Вышло почти как обвинение.

– А-а, – сказал я.

Мой рот будто бы распух, онемел, стал слишком неповоротлив для слов.

– Теперь меня будет обучать Хирон. – Он помолчал и добавил: – Он учил Геракла. И Персея.

Пока нет, сказал он мне. Но его мать решила по-другому.

Он встал, стянул хитон. Было жарко, самый разгар лета, и мы обычно спали обнаженными. Луна осветила его живот, гладкий, мускулистый, покрытый рыжеватыми волосками, которые ниже пояса становились заметно темнее. Я отвел взгляд.

На следующее утро он поднялся на рассвете, оделся. Я не спал, не сомкнул глаз. Но притворялся спящим, наблюдая за ним из-под опущенных ресниц. Изредка он поглядывал на меня, и в полумраке от его кожи исходил бледный, ровный свет, как от мрамора. Он перекинул суму через плечо и уже в дверях остановился в последний раз. Помню его – силуэт в каменном проеме, растрепанные после сна волосы. Я закрыл глаза, и миг был упущен. Когда я открыл их снова, он уже ушел.

Глава восьмая

Уже за завтраком все знали, что он уехал. Когда я шел к столу, мальчишки перешептывались и провожали меня взглядами, не унимаясь, даже пока я ел. Я жевал и глотал, хоть хлеб и падал в желудок камнем. Мне хотелось сбежать из дворца, хотелось воздуха.

По высохшей земле я отправился в оливковую рощицу. Я смутно размышлял, не нужно ли мне теперь, когда он уехал, вернуться к мальчишкам. Смутно гадал, заметит ли кто-то, вернусь я или нет. И смутно надеялся, что заметят. «Ну, выпорите меня», – думал я.

Я чуял запах моря. Он был везде, у меня в волосах, на одежде, в липкой влаге пота. Даже тут, в рощице, среди земли и лиственной прели, меня настигла нездоровая солоноватая гниль. На миг желудок скрутило, и я привалился к струпчатому стволу. Грубая кора царапнула по лбу, привела в чувство. Скрыться бы от этого запаха, думал я.

Я пошел на север, в сторону дворцовой дороги – пыльной ленты, выглаженной колесами телег и лошадиными копытами. Почти сразу за воротами она раздваивалась. Одна ее половина уходила на юго-запад, через луга, валуны и низкие холмы – этим путем сюда приехал я, три года назад. Вторая половина дороги, извиваясь, вела на север, к горе Отрис, и дальше, к горе Пелион. Я пробежался по ней взглядом. Дорога огибала поросшие лесом предгорья, а затем скрывалась среди деревьев.

С летнего неба на меня обрушивалось жаркое, немилосердное солнце, словно желая загнать меня обратно во дворец. Но я все не уходил. Говорят, они красивые, наши горы – кипарисы и грушевые деревья, льдистые ручьи. Там будет тень, прохлада. И не будет ни ослепительных пляжей, ни сверкания моря.

Можно ведь уйти. Внезапная, очень заманчивая мысль. Я вышел на дорогу, думая только сбежать подальше от моря. Но передо мной открылся путь, ведущий к горам. К Ахиллу. Моя грудь резко вздымалась и опадала, будто я старался дышать в такт мыслям. У меня и вещей-то не было, ни хитона, ни сандалия – все принадлежало Пелею. Даже в дорогу собираться не надо.

Только материнская лира, лежавшая в сундуке в одном из дворцовых покоев, удерживала меня. Я помешкал, раздумывая, не стоит ли вернуться и забрать ее. Но был уже полдень. Времени на дорогу оставалось всего-то до вечера, потом меня хватятся – льстил я себе – и пошлют погоню. Я оглянулся на дворец – никого. Стражники куда-то ушли. Сейчас. Если уходить, то сейчас.

Я побежал. Прочь от дворца, по дороге, ведущей в лес, обжигая стопы о выжженную солнцем землю. Я клялся, что буду все свои мысли держать при себе, только бы еще хоть раз его увидеть. Теперь-то я знал, чем заплачу за несдержанность. От боли в ногах, от дыхания, взрезавшего грудь, я чувствовал себя лучше, яснее. И потому я все бежал.

Капли пота скользили по груди, падали на дорогу. Я становился все грязнее и грязнее. Пыль и обрывки листвы липли к икрам. В мире не осталось ничего, кроме шлепанья ног и пыльного отрезка дороги впереди.

Наконец – через час? два? – я больше не мог бежать. Я сложился пополам от боли, яркое полуденное солнце пошло черной рябью, и меня оглушило звоном крови в ушах. По обеим сторонам дороги теперь густо росли деревья, дворец Пелея остался далеко позади. Справа от меня возвышалась гора Отрис, а сразу за ней – Пелион. Уставившись на ее вершину, я попытался прикинуть, далеко ли еще до нее. Десять тысяч шагов? Пятнадцать? Я пошел дальше.

Шли часы. Ослабевшие ноги подкашивались, заплетались. Солнце уж давно миновало зенит и теперь скатывалось в западную часть неба. Стемнеет часа через четыре, может, пять, а до вершины по-прежнему было еще далеко. Тут я понял, что не доберусь до Пелиона даже к ночи. У меня не было ни еды, ни воды, ни надежды найти пристанище. У меня не было ничего, кроме сандалий и промокшего от пота хитона.

Теперь я понимал, что не догоню Ахилла. Он уже давно сошел с дороги, спешился и начал пеший подъем в гору. Опытный следопыт осмотрел бы придорожный лесок, нашел бы примятый или сломанный папоротник, который указал бы ему, куда направился Ахилл. Но я не был опытным следопытом, и придорожный кустарник везде казался мне одинаковым. В ушах стоял глухой перезвон: жужжание цикад, пронзительные птичьи вопли, мое собственное хриплое дыхание. В животе ныло, как бывает от голода или отчаяния.

И было еще кое-что. Еле слышный звук, почти недоступный уху. Но я его уловил и весь похолодел, несмотря на жару. Я знал, что это за звук. Кто-то старался остаться незамеченным, пробираясь по лесу украдкой. Один неверный шажок, и дрогнул всего-то какой-нибудь листочек, но я услышал.

Я весь обратился в слух, страх подкатил к горлу. Откуда этот звук раздался? Я оглядел перелесок по обеим сторонам дороги. Я боялся пошевелиться, любой звук тотчас же разлетится по предгорьям. Бежал я, даже не думая об опасности, но теперь мысли о ней так и роились в голове: Пелей послал воинов в погоню за мной, или это сама Фетида, ее белые, холодные, как песок, руки хватают меня за горло. Или разбойники. Я знал, что они часто подкарауливают путников на дорогах, и припомнил рассказы о похищенных мальчиках, которые умирали в неволе от дурного обращения. Я стиснул кулаки так, что побелели костяшки, пытаясь не дышать, не двигаться, ничем себя не выдать. Я заметил густой куст цветущего белоголовника, за которым можно было укрыться. Давай. Беги!

Сбоку, среди деревьев что-то шевельнулось, и я обернулся. Поздно. Что-то – кто-то – набросился на меня со спины, толкнул. Под весом чужого тела я рухнул на землю, лицом вниз. Я закрыл глаза в ожидании удара ножом.

А дальше – ничего. Тишина, чьи-то колени придавили меня к земле. Спустя несколько мгновений я сообразил, что колени не такие уж и тяжелые и удерживают меня так, чтобы не причинить боли.

– Патрокл.

Пат-рокл.

Я замер.

Нападавший убрал колени, осторожно перевернул меня. Надо мной склонился Ахилл.

– Я надеялся, что ты придешь, – сказал он.

Желудок у меня свело, сразу и от тревоги, и от облегчения. Я вбирал его в себя – яркие волосы, уголки рта, мягко рвущиеся кверху. Я так сильно обрадовался, что не смел даже дышать. Не знаю, что я бы тогда сказал ему. Прости, наверное. А может, и что-то еще. Я раскрыл рот.

– Мальчик ранен? – раздался низкий голос позади нас.

Ахилл обернулся. Он заслонял собой говорящего, и с моего места были видны только ноги его лошади – темно-рыжие, с запыленными щетками.

Голос продолжал – размеренно, неторопливо:

– Полагаю, Ахилл Пелид, я поэтому так тебя и не дождался у себя на горе?

Я с трудом понимал, что происходит. Ахилл не пошел к Хирону. Он ждал, здесь. Ждал меня.

– Приветствую тебя, наставник Хирон, и прошу меня простить. Да, именно поэтому я и не пришел.

Он говорил с ним голосом царевича.

– Ясно.

Мне хотелось, чтобы Ахилл встал. Я чувствовал себя глупо, лежа под ним в пыли. Кроме того, мне было страшно. В голосе Хирона я не услышал гнева, но и доброты – тоже. Говорил он ровно, серьезно и бесстрастно.

– Встань, – сказал он.

Ахилл медленно встал.

Не сожмись у меня горло от ужаса, я бы закричал. Вместо этого я издал полузадушенный писк и попытался отползти подальше.

Мускулистые лошадиные ноги перерастали в плоть – в не менее мускулистый мужской торс. Я во все глаза глядел на это невероятное сопряжение лошади с человеком, гладкой кожи с лоснящейся рыжей шкурой.

Стоявший подле меня Ахилл склонил голову.

– Наставник Кентавр, – сказал он. – Прости, что я задержался. Я дожидался своего спутника.

Он встал на колени, перепачкав чистый хитон в пыли.

– Покорно прошу меня простить. Я давно хотел стать твоим учеником.

Лицо этого мужа – кентавра – было столь же серьезно, как и его голос. Он был уже в летах, с аккуратно подстриженной черной бородкой.

Он оглядел Ахилла.

– Не нужно преклонять предо мной колени, Пелид. Но твоя учтивость мне нравится. И кто же он, твой спутник, который заставил ждать нас обоих?

Ахилл обернулся ко мне, протянул руку. Я ухватился за нее, пошатываясь, поднялся.

– Это Патрокл.

Наступило молчание, и я понял, что настал мой черед говорить.

– Господин, – сказал я и поклонился.

– Я не господин, Патрокл Менетид.

Заслышав имя отца, я резко вскинул голову.

– Я кентавр, наставник мужей. Меня зовут Хирон.

Я сглотнул, кивнул. Спросить, откуда он знает мое имя, я не осмелился.

Он осмотрел меня с ног до головы.

– По-моему, вы слишком утомились. Вам обоим хорошо бы поесть и утолить жажду. До моего дома на Пелионе путь далекий, пешком вам его не осилить. Значит, придется изыскать другие средства.

Он развернулся, и я, глядя, как движутся его четыре ноги, изо всех сил старался не разевать рта.

– Поедете на мне верхом, – сказал кентавр. – Обычно при первом знакомстве я такого не предлагаю. Но нужно делать и исключения. – Он помолчал. – Вас ведь, наверное, обучали езде на лошадях?

Мы быстро закивали.

– Какая незадача. Позабудьте все, чему вас учили. Я не люблю, когда мне стискивают бока или когда меня дергают за гриву. Тот, кто сядет впереди, обхватит меня за пояс, а другой пусть держится за первого. Как поймете, что падаете, кричите.

Мы с Ахиллом быстро переглянулись. Он шагнул вперед:

– А как мне?..

– Я опущусь на колени.

Лошадиные ноги подогнулись, он опустился в пыль. Его широкая спина чуть блестела от пота.

– Обопрись на мою руку, – велел кентавр.

Держась за его руку, Ахилл уселся.

Настала моя очередь. Хорошо хоть не придется сидеть впереди, там, где кожа переходит в рыжую шкуру. Хирон протянул мне руку. Рука у него была большая, мускулистая, покрытая густыми черными волосами – ничего общего с цветом его лошадиной части. Сидеть было неудобно, мне с трудом удалось обхватить ногами широкую спину.

– Теперь я встану, – сказал Хирон.

Двигался он плавно, но я все равно вцепился в Ахилла. Ростом Хирон был вполовину выше обычной лошади, и ноги у меня болтались так высоко от земли, что голова кружилась. Ахилл слегка приобнял Хирона за торс.

– Будешь еле держаться, свалишься, – сказал кентавр.

Мокрыми от пота пальцами я цеплялся за грудь Ахилла. Я боялся разжать их даже на мгновение. Шел кентавр не так ровно, как лошадь, да и дорога была ухабистой. Я опасно елозил по скользкой, потной шкуре.

Никакой тропинки я не видел, но Хирон шел уверенным ходом, не сбавляя шагу, и мы стремительно пробирались сквозь деревья к вершине. Если мне случалось из-за тряски ненароком ударить кентавра пяткой в бок, я всякий раз вздрагивал.

Во время пути Хирон – таким же ровным голосом – рассказывал о том, что нас окружало.

Вон гора Отрис.

Тут, на северной стороне, кипарисы гуще растут, сами видите.

Этот ручей впадает в реку Апидан, что течет через всю Фтию.

Ахилл, изогнувшись, улыбаясь во весь рот, обернулся ко мне.

Мы взбирались все выше и выше, и кентавр, помахивая густым черным хвостом, отгонял от нас мух.


Хирон резко остановился, и меня рывком прижало к спине Ахилла. Лес поредел, и мы оказались в рощице, с одного боку подпертой скалистым взгорьем. Еще не вершина, но мы были от нее недалеко, и над нами сияло голубое небо.

– Добрались.

Хирон снова опустился на колени, и мы слезли с него, слегка пошатываясь.

Мы очутились перед входом в пещеру. Но это слишком грубое для нее название, потому что стены ее были не из темного камня, а из бледно-розового кварца.

– Входите, – велел кентавр.

Проем в камне был до того высок, что даже Хирону не пришлось наклоняться, чтобы войти. Мы пошли за ним и, оказавшись внутри, заморгали – там царил сумрак, но от кварцевых стен было куда светлее, чем мы ожидали. В одном конце пещеры бил небольшой источник, который, казалось, просачивался прямиком в камень.

По стенам висели предметы, которых я прежде не видел: странные приспособления из бронзы. На потолке нарисованные точки и линии складывались в созвездия и движения небесных тел. На выдолбленных в стенах полках стояли десятки глиняных горшочков, испещренных косыми пометками. В одном углу висели лиры и флейты, а рядом с ними были сложены разные инструменты и кухонная утварь.

Постель была всего одна – человеческих размеров ложе, устланное звериными шкурами и приготовленное для Ахилла. Ложа кентавра я так и не увидел. Возможно, он не спал вовсе.

– Садитесь же, – сказал он.

Внутри стояла приятная прохлада – то, что нужно после палящего солнца, и я с благодарностью повалился на подушку, указанную Хироном. Он наполнил две чаши из источника и подал нам. Вода была пресной, свежей. Пока я пил, Хирон возвышался над нами.

– Завтра будешь валиться с ног, – сказал он мне. – Но если поешь, будет не так плохо.

Над костерком в дальнем конце пещеры побулькивала густая похлебка с крупными кусками мяса и овощей, и Хирон разлил нам ее по мискам. Было и сладкое, круглые красные ягоды, которые он держал в выдолбленном камне. Я набросился на еду – удивительно, до чего я проголодался. То и дело я поглядывал на Ахилла, и по мне пробегало пьянящее облегчение. И все-таки я сбежал.

Осмелев, я указал на развешанные по стенам бронзовые инструменты:

– А это что?

Хирон сидел напротив, подогнув лошадиные ноги.

– Это для хирургии, – сказал он.

– Хирургии? – Такого слова я не знал.

– Для врачевания. Вечно я забываю, как невежественны люди внизу. – Говорил он ровно и спокойно, как о чем-то бесспорном. – Иногда нужно отнять конечность. Вот этими режут, этими – сшивают. Иногда спасти целое можно только усечением части.

Он смотрел, как я разглядываю инструменты, изучаю острые, зубчатые края.

– А ты хочешь обучиться врачеванию?

Я покраснел.

– Я совсем в этом не разбираюсь.

– Ты ответил не на тот вопрос, что я задал.

– Прости, наставник Хирон.

Мне не хотелось его сердить. Он меня отошлет.

– Нечего тут просить прощения. Отвечай, и все.

Я ответил, чуть запинаясь:

– Да. Хочу. Это ведь полезно, да?

– Весьма полезно, – согласился Хирон.

Он поглядел на слушавшего наш разговор Ахилла:

– А ты, Пелид? Думаешь ли ты, что врачевание полезно?

– Конечно, – ответил Ахилл. – Но прошу, не зови меня Пелидом. Здесь я… Я просто Ахилл.

Что-то промелькнуло в темных глазах Хирона. Искорка, которую легко можно было принять за смех.

– Будь по-твоему. Не хочешь ли и ты о чем-то спросить?

– Вот об этом. – Ахилл указал на музыкальные инструменты: лиры, флейты и семиструнную кифару. – Играешь ли ты на них?

Во взгляде Хирона ничего не дрогнуло.

– Играю.

– И я тоже, – сказал Ахилл. – Говорят, ты обучал Геракла и Ясона, хоть оба они и толстопалы. Правда ли это?

– Правда.

На миг я словно бы очутился в другом мире: он знал Геракла и Ясона. Знал их еще детьми.

– Научи и меня тоже, вот чего я хочу.

Суровое лицо Хирона смягчилось.

– Поэтому тебя и прислали сюда. Чтобы я обучил тебя всему, что знаю сам.


На закате Хирон провел нас по горам возле пещеры. Показал, где логова у горных львов и где течет неспешная, прогретая солнцем речка, в которой можно плавать.

– Если хочешь, можешь искупаться.

Он сказал это, глядя на меня. Я и позабыл, какой я чумазый, весь в поту и дорожной пыли. Я провел рукой по голове, нащупал песок в волосах.

– Я тоже окунусь, – сказал Ахилл.

Он стянул хитон, и миг спустя я последовал его примеру. В глубине вода была холодной, но то была приятная прохлада. А Хирон с берега продолжал учить нас:

– Эти вот гольцы, видите? А это – окунь. Вон там – сырть, дальше к югу она уже не водится. Ее легко узнать – рот кверху и брюшко серебристое.

Любую неловкость, которая могла бы возникнуть между мной и Ахиллом, сглаживали слова Хирона, вплетавшиеся в звук журчащей по камням воды. Было что-то в его лице – твердом, спокойном и донельзя всесильном, – от чего мы снова вернулись в детство, когда весь мир сводился к игре и предвкушению ужина. Рядом с ним все произошедшее тогда на берегу вспоминалось с трудом. Рядом с его мощью даже наши тела и те как будто уменьшились. И с чего это мы взяли, что выросли?

Мы вышли из воды невинными и чистыми, вертя мокрыми головами, чтобы поймать последние лучи солнца. Стоя на коленях у воды, я скреб камнями хитон, чтобы отчистить его от пота и грязи. Пока не высохнет, придется ходить голышом, но я и не думал смущаться – таково было влияние Хирона.

Отжатые досуха хитоны мы перекинули через плечо и вместе с Хироном вернулись в пещеру. Изредка тот останавливался, показывая нам следы зайцев, коростелей, ланей. Он сказал, что мы будем на них охотиться и еще – научимся читать следы. Мы слушали, наперебой задавая вопросы. Во дворце из наставников был один угрюмый преподаватель игры на лире да сам Пелей, вечно засыпавший на полуслове. Мы ничего не знали ни о жизни в лесу, ни о других умениях, о которых рассказывал Хирон. Я вспомнил о висевших на стенах предметах, о травах и инструментах для врачевания.

«Для хирургии» – вот как он сказал.

В пещеру мы вернулись почти затемно. Хирон дал нам простые задания – собрать хворост, разжечь костер в прогалине у входа в пещеру. Когда пламя занялось, мы не спешили уходить – воздух стал заметно холоднее, и мы радовались теплу огня. Наши отяжелевшие от трудов тела охватила приятная усталость, наши ноги и руки уютно переплелись. Мы говорили о том, куда пойдем завтра, но вяло, нега делала наши слова неспешными, неповоротливыми. На ужин снова была похлебка и тонкие лепешки, которые Хирон выпекал на бронзовых листах. На сладкое – ягоды и горный мед.

Пламя угасало, и я сомкнул веки в полудреме. Мне было тепло, я лежал на мягком мхе и листьях. Не верилось, что утром я проснулся во дворце Пелея. И эта полянка, и мерцающие стены пещеры казались не в пример живее блекло-белого дворца.

Раздался голос Хирона, и я вздрогнул.

– Твоя мать, Ахилл, просила кое-что передать.

У сидевшего рядом Ахилла напряглись мускулы на руке. У меня сжалось горло.

– И?.. Что она сказала? – Он говорил ровно, тщательно подбирая слова.

– Сказала, если Менетид-изгнанник последует за тобой, я должен не допустить вашей встречи.

Я рывком сел, дрему как рукой сняло.

Голос Ахилла беззаботно прозвенел в темноте:

– А она сказала почему?

– Нет.

Я закрыл глаза. По крайней мере, Хирон не узнает, что произошло тогда на берегу, я не опозорюсь перед ним. Но это было слабое утешение.

Хирон продолжал:

– Я полагаю, ты знал ее волю. Не люблю, когда меня обманывают.

Хорошо, что в темноте не было видно, как я покраснел. Голос кентавра стал куда строже.

Я откашлялся, в горле пересохло, голос вдруг перестал мне повиноваться.

– Прости, – сказал я. – Ахилл ни в чем не виноват. Я пришел по собственной воле. Он не знал, что я приду. Я не думал… – Я осекся. – Я надеялся, она не заметит.

– Глупо было так думать. – Лицо Хирона скрывала глубокая тень.

– Хирон… – храбро начал было Ахилл.

Кентавр вскинул руку:

– Так уж вышло, что эту весть от нее я получил нынче утром, когда вас тут еще не было. Так что хоть вы и поступили глупо, но обмануть меня – не обманули.

– Ты все знал? – Это сказал Ахилл. У меня бы духу не хватило говорить так смело. – И все уже решил? Ты не выполнишь ее приказ?

В голосе Хирона послышалось грозное недовольство:

– Она богиня, Ахилл, а кроме того – твоя мать. Ее желания так мало тебя заботят?

– Я почитаю ее, Хирон. Но тут она ошибается. – Он так крепко сжал кулаки, что вздувшиеся жилы были видны даже в полумраке.

– И в чем же она ошибается, Пелид?

Я глядел на него сквозь тьму, в животе все так и сжималось. Я не знал, что он ответит.

– Ей кажется, что… – на миг он замешкался, и я почти перестал дышать, – что раз он смертен, то недостоин быть моим спутником.

– А ты думаешь, достоин? – спросил Хирон.

В его голосе не было ни единого намека на то, какого ответа он ждет.

– Да.

Щеки у меня запылали. Ахилл, вскинув подбородок, выпалил это слово без всяких колебаний.

– Ясно. – Кентавр поглядел на меня: – Что скажешь, Патрокл? Достоин ли ты этого?

Я сглотнул.

– Я не знаю, достоин ли. Но я хочу остаться. – Я замолчал, снова сглотнул. – Прошу тебя.

Наступила тишина. Затем Хирон сказал:

– Когда я привез вас сюда, то еще не решил, как поступить. Фетида везде видит изъяны, и что-то из этого и впрямь можно счесть изъяном, а что-то – нет.

Я снова ничего не мог прочесть в его голосе. Во мне поочередно вспыхивали то надежда, то отчаяние.

– Но она молода, и ее роду свойственны предрассудки. Я старше и льщу себе тем, что лучше разбираюсь в людях. Пусть Патрокл остается твоим спутником, я не возражаю.

Мое тело вдруг показалось мне полым, облегчение пронеслось по нему как буря.

– Она будет недовольна, но мне не впервые противостоять гневу богов. – Он помолчал. – А меж тем уже поздно, и вам пора спать.

– Благодарю тебя, наставник Хирон.

Ахилл говорил бойко, искренне. Мы встали, но я замешкался.

– А можно… – Я дернул рукой в сторону Хирона.

Ахилл все понял и скрылся в пещере.

Я повернулся к кентавру:

– Я уйду, если тебе будет грозить беда.

Наступило долгое молчание, мне даже показалось, что он не услышал. Но наконец он ответил:

– Не стоит отдавать без боя то, чего ты достиг сегодня.

На этом он пожелал мне доброй ночи, и я вошел в пещеру вслед за Ахиллом.

Глава девятая

На следующее утро я проснулся от негромких звуков у входа – Хирон готовил завтрак. Ложе было мягким, я хорошо выспался. Я потянулся и невольно вздрогнул, задев спавшего рядом Ахилла. Я взглянул на него – румяные щеки, ровное дыхание. Что-то во мне дернулось, под самой кожей, но тут Хирон вскинул руку, приветствуя меня, я робко махнул ему в ответ, и чувство это ушло.

В тот же день после еды мы начали помогать Хирону. Работа была легкой, радостной: мы собирали ягоды, ловили рыбу к ужину, ставили силки на куропаток. Так мы начали учиться, если это можно было назвать учением. Хирон предпочитал обучать не на уроках, а на примерах. Если бродившие по горам козы заболевали, мы учились смешивать слабительное для их прохудившихся желудков, а когда они выздоравливали – готовить припарки от клещей. Когда я свалился в расщелину, сломал руку и рассадил колено, мы научились накладывать лубок на перелом и промывать раны, а заодно узнали, какие травы не дают лихорадке попасть в кровь.

На охоте, после того как мы ненароком вспугнули коростеля из гнезда, он показал нам, как двигаться бесшумно и как читать каракули птичьих следов. И как лучше прицелиться из лука или пращи при встрече со зверем, чтобы его смерть была быстрой.

Если нам хотелось пить, а бурдюка с водой у нас не было, Хирон показывал нам, в корнях каких растений можно отыскать капли влаги. Непогодой валило эвкалипт – и мы учились плотничать, стесывали кору, шлифовали и остругивали обломки ствола. Я сделал рукоять для топора, Ахилл – древко для копья; Хирон пообещал, что вскоре мы сможем выковать к ним и лезвия.

По утрам и вечерам мы помогали ему с приготовлением еды, сбивали жирное козье молоко для сыра и простокваши, потрошили рыбу. Нас, царевичей, прежде не допускали до такой работы, и теперь мы с охотой на нее набросились. Следуя указаниям Хирона, мы с восторгом глядели, как у нас на глазах густеет масло, как шкворчат и застывают фазаньи яйца на раскаленных в костре камнях.

Прошел месяц, и как-то за завтраком Хирон спросил нас, чему бы мы еще хотели научиться.

– Вот этому. – Я указал на висевшие по стенам инструменты.

«Для хирургии» – вот как он сказал. Он снял их со стены, один за другим, показал нам.

– Осторожно. Тут очень острое лезвие. Это для того, чтобы вырезать гниль из плоти. Если нажмешь на кожу вокруг раны, услышишь похрустывание.

Затем он велел нам очертить кости на собственных телах, нащупать друг у друга на спине цепь выпуклых позвонков. Он и сам тыкал пальцами, показывая нам, где под кожей располагаются внутренние органы.

– Для каждого из них рана в конце концов может обернуться смертью. Но быстрее всего смерть приходит сюда.

Он постучал пальцем по еле заметной впадинке у Ахилла на виске. Я содрогнулся, увидев это прикосновение – к хрупкой заслонке, за которой скрывалась жизнь Ахилла. И обрадовался, когда мы заговорили о чем-то другом.

По ночам мы лежали на мягкой траве у входа в пещеру, и Хирон показывал нам созвездия, рассказывал их истории: вот Андромеда съежилась от ужаса перед разверстой пастью морского чудовища, и Персей спешит к ней на помощь; распростер крылья бессмертный конь Пегас, родившийся из шеи Медузы, когда ей отсекли голову. Рассказывал он и о Геракле, о его подвигах и о безумии, овладевшем им. В припадке безумия он принял за врагов детей и жену и убил их.

Ахилл спросил:

– Как же он не узнал собственную жену?

– Такова природа безумия, – ответил Хирон.

Его голос звучал глубже обычного. Он ведь знал этого мужа, вспомнил я. Знал его жену.

– Но как же на него нашло это безумие?

– Боги решили покарать его, – ответил Хирон.

Ахилл нетерпеливо мотнул головой:

– Но она была наказана больше его. Так несправедливо.

– Нигде не сказано, что боги должны быть справедливыми, Ахилл, – сказал Хирон. – Да и, наверное, нет ничего горше, чем остаться на земле одному, когда другого уже нет. Что скажешь?

– Наверное, – признал Ахилл.

Я слушал и молчал. В свете пламени глаза Ахилла сияли, дрожащие тени резко вычерчивали лицо. Я узнаю его во тьме, в любом обличье, говорил я себе. Я узнаю его, даже если сойду с ума.

– Ну ладно, – сказал Хирон, – я вам рассказывал легенду об Асклепии, о том, как он узнал тайны врачевания?

Рассказывал, но нам хотелось услышать ее снова, историю о том, как герой, сын Аполлона, пощадил змею. В благодарность змея облизала Асклепию уши, чтобы тот мог услышать секреты всех трав, которые она ему нашептала.

– Но на самом деле врачеванию его обучил ты, – сказал Ахилл.

– Я.

– И тебе не обидно, что все почести получает змея?

В темной бороде Хирона блеснули зубы. Улыбка.

– Нет, Ахилл, мне не обидно.

Потом Ахилл играл на лире, а мы с Хироном слушали. На лире моей матери. Он взял ее с собой.

– Знать бы мне сразу, – сказал я, когда он показал ее мне. – Я ведь чуть было не остался там, потому что не хотел ее бросать.

Он улыбнулся:

– Так вот что нужно, чтобы ты всюду следовал за мной.

За зубцами Пелиона садилось солнце, и мы были счастливы.


Время на горе Пелион текло быстро, скользили один за другим идиллические дни. Теперь, когда мы просыпались по утрам, в горах было холодно, и воздух лениво нагревался в жидком солнечном свете, сочившемся сквозь умирающую листву. Хирон выдал нам меховые накидки и завесил шкурами вход в пещеру, чтобы не выходило тепло. Днем мы собирали хворост для зимнего очага или засаливали мясо. Животные вот-вот попрячутся в свои логова, говорил Хирон. По утрам мы дивились морозному травлению на листьях. О снеге мы слыхали из песен и историй, но видеть его – никогда не видели.

Как-то утром, проснувшись, я не застал в пещере Хирона. Я не удивился. Он, бывало, просыпался раньше нашего – подоить коров или набрать плодов к завтраку. Я вышел из пещеры, чтобы дать Ахиллу поспать, и уселся на полянке поджидать Хирона. Угли от вчерашнего костра были белыми, холодными. Я вяло ворошил их палкой, вслушиваясь в окружавший меня лес. В подлеске клекотала куропатка, где-то стенала горлица. Прошелестела сухая трава – то ли от ветра, то ли от неосторожной лапы животного. Сейчас я принесу хвороста и снова разожгу костер.

Что-то странное началось с того, что у меня по коже забегали мурашки. Сначала смолкла куропатка, за ней – горлица. Замерли листья, утих ветерок, в лесу больше не слышно было животных. Тишина стала похожа на затаенное дыхание. На кролика, съежившегося под тенью орла. Удары сердца я ощущал всей кожей.

Я напомнил себе, что Хирон, бывало, не чурался мелкого волшебства, божественного трюкачества – согревал воду или успокаивал животных.

– Хирон? – позвал его я. Голос мой чуть дрогнул. – Хирон?

– Хирона тут нет.

Я обернулся. На краю поляны стояла Фетида, ее белая как кость кожа и черные волосы горели, будто прочерки молнии. Платье туго охватывало ее тело, переливалось, как рыбья чешуя. Дыхание умерло у меня в горле.

– Тебя не должно было здесь быть, – сказала она – острые камни проскребли по дну корабля.

Она сделала шаг, и под ее ногами трава словно бы увяла. Она была морской нимфой, земные творения ее не любили.

– Прости, – выдавил я, голос казался мне сухим листом, трепыхавшимся в гортани.

– Я тебя предупреждала, – сказала она.

Чернота ее глаз будто бы пролилась в меня, подкатила к горлу, сдавила его. Решись я закричать – не сумел бы.

За спиной у меня что-то зашелестело, и в тишине прозвучал громкий голос Хирона:

– Приветствую тебя, Фетида.

Тепло вновь хлынуло мне под кожу, дыхание вернулось. Я чуть было не кинулся к нему. Но ее немигающий взгляд пригвоздил меня к земле. Было ясно, что я по-прежнему в ее власти.

– Ты пугаешь мальчика, – сказал Хирон.

– Ему тут не место, – ответила она.

Губы у нее были красными, как свежепролитая кровь.

Хирон хлопнул меня по плечу.

– Патрокл, – сказал он. – Иди обратно в пещеру. Я с тобой потом поговорю.

Я послушался и, пошатываясь, встал.

– Ты слишком долго прожил среди смертных, кентавр, – услышал я, перед тем как опустить за собой закрывавшую вход шкуру.

Я бессильно привалился к стене, горло саднило, во рту было солоно.

– Ахилл, – позвал я.

Он открыл глаза, и не успел я и слова сказать, как он уже был рядом.

– Что с тобой?

– Твоя мать здесь, – сказал я.

Он весь напрягся.

– Что она с тобой сделала?

Я помотал головой – ничего, мол, умолчав о том, что она хотела сделать. И сделала бы, не приди Хирон вовремя.

– Я пойду к ней, – сказал он.

Шкуры зашуршали, затем снова схлопнулись у него за спиной.

О чем они разговаривали, я не слышал. Или они говорили тихо, или вообще куда-то ушли. Я ждал, водя пальцем по утоптанному земляному полу, рисуя спирали. За себя я больше не тревожился. Хирон решил меня оставить, и он был старше ее, он уже был стар, когда боги еще лежали в колыбелях, когда сама она была лишь зародышем во чреве моря. Но было что-то еще, чему не так просто подыскать имя. Какая-то утрата, или, скорее, угасание, которым может обернуться ее появление.

Вернулись они уже к полудню. Сначала я впился взглядом в Ахилла, всматриваясь в его глаза, в складку у рта. Но я не заметил ничего особенного – кроме разве что легкой усталости. Он шлепнулся на шкуры рядом со мной.

– Есть охота, – сказал он.

– Еще бы, – ответил Хирон, – уже и время обеда прошло.

Он уже готовил нам еду и, несмотря на свои размеры, с легкостью сновал по пещере.

Ахилл повернулся ко мне.

– Все хорошо, – сказал он. – Она только хотела поговорить со мной. Повидаться.

– И она снова придет поговорить с ним, – сказал Хирон. И, словно бы прочитав мои мысли, прибавил: – Как и должно. Она его мать.

Сначала богиня, а потом уже мать, подумал я.

Но пока мы ели, мои страхи немного улеглись. Я смутно опасался, не рассказала ли она Хирону о том дне на берегу, но его отношение к нам никак не переменилось, да и Ахилл вел себя по-прежнему. Спать я улегся если не успокоившись, то хотя бы приободрившись.

Как и сказал Хирон, теперь она стала приходить чаще. Я научился слышать ее приход – тишину, которая обрушивалась завесой, – и тогда держался поближе к Хирону и пещере. Она почти не мешала нам, и я уверял себя, что и мне до нее нет дела. Но когда она уходила, я всякий раз радовался.


Настала зима, и речка замерзла. Мы с Ахиллом, то и дело поскальзываясь, пробовали лед на прочность. Потом пробили в нем отверстия и стали ловить рыбу. Ведь свежего мяса было не достать, в лесу остались одни мыши да какая-нибудь редкая куница.

Хирон обещал нам, что выпадет снег, и снег выпал. Мы лежали под летящими с неба снежинками и дули на них, растапливая снег дыханием. У нас не было ни обуви, ни теплой одежды, одни шкуры, которые нам дал Хирон, и нам было хорошо в теплой пещере. Даже Хирон, и тот нацепил косматую рубаху, сшитую, по его словам, из медвежьей шкуры.


Мы отсчитывали дни от первого снегопада метинами на камне.

– Как дойдете до пятидесяти, – сказал Хирон, – затрещит лед на реке.

Утром пятидесятого дня мы услышали странный звук, будто где-то упало дерево. По замерзшей воде – почти от берега до берега – побежала трещина.

– Теперь весна не за горами, – сказал Хирон.

Вскоре снова начала расти трава, из своих укрытий повылезали поджарые, тощие, как веточки, белки. А вслед за ними и мы стали завтракать на свежевымытом весеннем воздухе. И однажды таким вот утром Ахилл попросил Хирона научить нас сражаться.

Не знаю, почему это пришло ему в голову. То ли потому, что он за зиму засиделся в пещере, то ли потому, что неделей раньше приходила его мать. А может, дело было вообще в чем-то другом.

Ты научишь нас сражаться?

Помедлив – всего какой-то миг, я даже подумал было, что мне это померещилось, – Хирон ответил:

– Научу, если желаешь.

Днем он отвел нас на другую поляну, выше в горах. В углу пещеры нашлись два копейных древка и два затупленных меча. Он попросил нас показать ему свои умения. Я медленно выполнил все приемы, которым обучился во Фтии: защиту, удары, движения ногами. Краем глаза я видел, как рядом, сливаясь в сплошное пятно, мелькают руки и ноги Ахилла. Хирон, держа в руках окованный бронзой посох, то и дело вклинивался в наши движения, замахивался, проверяя нашу реакцию.

Казалось, этому не будет конца, от бесконечных выпадов и ударов мечом у меня ныли руки. Но вот Хирон велел нам остановиться. Мы с жадностью приложились к бурдюкам с водой и повалились на землю. Я дышал тяжело, Ахилл – по-прежнему ровно.

Хирон молча возвышался над нами.

– Ну, что скажешь? – нетерпеливо спросил Ахилл, и я вспомнил, что до Хирона лишь три человека видели, как он сражается.

Не знаю, какого ответа я ждал от кентавра. Но уж точно не такого.

– Мне нечему тебя учить. Ты знаешь все, что знал Геракл, – и даже более того. Сильнее тебя воина нет и не было – ни сейчас, ни прежде.

На щеках у Ахилла вспыхнули пятна румянца. Был это стыд или радость, я не знал – может, то и другое разом.

– Люди прослышат о твоей силе и захотят, чтобы ты сражался на их войнах. – Хирон помолчал. – И что ты им ответишь?

– Не знаю, – сказал Ахилл.

– Сейчас сгодится и такой ответ. Но не потом, – сказал Хирон.

Наступило молчание, воздух вокруг словно бы сгустился. Я впервые – с тех самых пор, как мы сюда пришли – видел Ахилла таким серьезным и усталым.

– А обо мне что скажешь? – спросил я.

Темные глаза Хирона встретились с моими.

– Ты никогда не прославишь себя в битве. А ты думал услышать что-то другое?

Он сказал это так спокойно, что моя обида почти сразу улеглась.

– Нет, – искренне ответил я.

– Однако умелый воин из тебя еще может выйти. Ну что, хочешь учиться?

Я подумал о том, как потускнели тогда глаза мальчишки, как быстро его кровь напитала землю. Я подумал об Ахилле – величайшем воине нашего времени. Я подумал о Фетиде, которая отняла бы его у меня, будь на то ее воля.

– Нет, – ответил я.

И на этом наши уроки военного дела закончились.


Весна перешла в лето, леса стали теплыми и щедрыми, плодов и дичи было не счесть. Ахиллу исполнилось четырнадцать, и гонцы принесли ему дары от Пелея. Странно было видеть их здесь, в одеждах дворцовых цветов. Они разглядывали меня, Ахилла, а больше всего – Хирона. Сплетни во дворце были на вес золота, когда они вернутся обратно, их встретят с царскими почестями. Когда они ушли, взвалив на плечи пустые короба, я только обрадовался.

Дары оказались ко времени – сменные струны для лиры и новые хитоны, сотканные из тончайшей шерсти. Был среди даров и новый лук, и стрелы с железными наконечниками. Мы пробовали металл на ощупь, острые точки, которыми добудем себе обед.

Другие вещи были не такими нужными – жесткие плащи с золотой нитью, которые выдадут владельца за пятьдесят шагов, усыпанный самоцветами пояс, до того тяжелый, что в обычной жизни его и не наденешь. И еще была там обильно расшитая попона – под стать коню царевича.

– Надеюсь, это не мне, – вскинув бровь, заметил Хирон.

Мы разодрали попону и наделали из нее жгутов, повязок и тряпок для обтирания – такой грубой тканью хорошо было отмывать засохшую кровь и грязь.

В тот вечер мы лежали на траве у входа в пещеру.

– Мы здесь уже почти год, – сказал Ахилл.

Ветерок холодил нашу кожу.

– А кажется – совсем недолго, – ответил я.

Меня клонило в сон, взгляд затерялся где-то в синем крене вечернего неба.

– Скучаешь по дворцу?

Я подумал о дарах его отца и взглядах слуг, о сплетнях, которые они шепотом разнесут по дворцу.

– Нет, – ответил я.

– И я тоже, – сказал он. – Я думал, что буду скучать, но не скучаю.

Шли дни, а за ними месяцы, и так минуло два года.

Глава десятая

Была весна, нам было по пятнадцать лет. Зимний лед простоял дольше обычного, и мы радовались, что можно снова выбраться наружу, к солнцу. Мы сбросили хитоны, легкий ветерок покалывал кожу. За всю зиму я ни разу не разделся, было так холодно, что мы снимали с себя шкуры и накидки, только чтобы быстро ополоснуться в углублении в скале, служившем нам купальней. Ахилл потягивался, разминая одеревеневшие от долгого сидения в пещере руки и ноги. Все утро мы плавали и гоняли по лесу дичь. Я ощущал приятную усталость в мышцах, радуясь, что снова могу пользоваться ими в полную силу.

Я глядел на него. Зеркал на горе Пелион не было – одна зыбкая речная гладь, так что себя я мерил по переменам в Ахилле. Руки и ноги у него были по-прежнему худыми, но теперь стало видно, как с каждым его движением перекатываются под кожей мускулы. Черты лица сделались тверже, плечи – шире.

– Ты повзрослел, – сказал я.

Он замер, обернулся ко мне:

– Да?

– Да, – кивнул я. – А я?

– Подойди-ка, – сказал он.

Я встал, подошел к нему. Он оглядел меня.

– Да, – сказал он.

– Как? – хотелось мне знать. – Сильно?

– У тебя лицо изменилось, – сказал он.

– Где?

Он коснулся правой рукой моей челюсти, провел по ней пальцами.

– Вот здесь. У тебя лицо стало шире.

Я вскинул руку, чтобы самому нащупать разницу, но что кость, что кожа – мне все казалось прежним. Он взял мою руку, прижал к ключице.

– И здесь ты тоже стал шире, – сказал он. – И здесь.

Он легонько дотронулся пальцем до нежной выпуклости, которая проступала теперь у меня из горла. Я сглотнул, и от этого движения его палец скользнул вниз.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.