книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джон Лайдон

Rotten. Вход воспрещен: культовая биография фронтмена Sex Pistols

Список лиц, внесших вклад в создание этой книги

Пол Кук, барабанщик

Кэролайн Кун, журналист

Джон Грэй, друг детства

Боб Груен, американский фотограф

Крисси Хайнд, The Pretenders

Билли Айдол, Generation X

Стив Джонс, гитарист

Джанет Ли, владелица магазина на Кингс Роуд

Дон Леттс, диджей регги

Джон Кристофер Лайдон, отец

Джон Лайдон, Джонни Роттен, певец

Нора, просто Нора

Марко Пиррони, Adam and the Ants

Рэмбо, футбольный хулиган из «Арсенала»

Зандра Роудс, модный дизайнер

Дэйв Раффи, The Rust

Стив Северин, Siouxsie and the Banshees

Пол Стэл, соулбой, превратившийся в панка

Джульен Темпл, режиссер

Говард Томпсон, человек из A and R


О Sex Pistols было написано многое. Большинство из этого – либо сенсационализм, либо истерика медиа. Остальное не стоит даже читать.

Эта книга настолько близка к правде, насколько возможно, если вернуться в то время и посмотреть на все события без прикрас. Все люди, упомянутые в книге, так же, как и я, были свидетелями тех событий, и их точка зрения может расходиться с моей. Это означает, что никакие возможные противоречия не отредактированы с целью ввести читателя в заблуждение, равно как и все положительные эмоции и комплименты. У меня нет времени на ложь и фантазии, и у вас его быть не должно.

Кайфуйте или сдохните…

ДЖОН ЛАЙДОН

Глава 1

Не обращайте внимания на ситуационистов[1]. Все это был лишь комедийный сериал

У вас когда-нибудь было такое чувство, будто вас надули?

У меня – было, и я говорил об этом прямо со сцены. Группа Sex Pistols прекратила свое существование так же, как и начала – полной катастрофой. Вообще все, что происходило в промежутках, не поддается описанию. Последний концерт в Винтерлэнд провалился с треском, и я знал это как никто другой.

В ночь перед фестивалем у меня даже не было комнаты в гостинице, где я мог бы переночевать. На следующее утро я снова не мог найти пристанище. Остановиться с группой возможности не было. Малкольм Макларен заявил мне, что не осталось комнаты ни для меня, ни для Сида. Поэтому Сид и я спали с нашей туровой командой в мотеле в Сан Хосе, в пятидесяти милях от Сан-Франциско.

Причина, по которой я оставался с Сидом Вишесом в автобусе во время тура по Америке, когда мы, вместо того чтобы летать самолетом, таскались за рулем из города в город, с фестиваля на фестиваль, заключалась в том, чтобы уберечь Сида от наркоты. По возвращении в Лондон Сид уже раздул эту проблему до вселенского масштаба. Моя задача была беречь его рассудок. Это бесило меня до невозможности.


Стоило мне на минуту упустить его из виду в Сан-Франциско, как он смывался и добывал где-то целую пачку героина.

Забавно, да? Кто-то сказал бы, что это совпадение. Но именно это его и доконало. Потому, дорогой читатель, шоу в Винтерлэнд обернулось полной задницей.


У нас никогда не было приличного звука на сцене. Я даже не помню, был ли у нас саундчек. Винтерлэнд вмещал пять тысяч человек и был самой большой площадкой, на которой мы когда-либо выступали. Нас превозносили как каких-нибудь новоявленных Rolling Stones. И это был натуральный кошмар. Как только в нашей жизни намечалось что-то важное, у Pistols все летело к черту, и даже не по нашей вине, а по вине слушателя, который начинал пристально за нами следить. Я не мог понять, зачем наш английский тур-менеджер Буги был за пультом и микшировал звуки. На музыкальном мероприятии такого уровня нам нужен был профессиональный звукорежиссер. Это был ужас, не так ли? Я стоял посреди сцены, в самом центре, и звук здесь был еще отвратительнее. Вам повезло, если были в зале, потому что вы были на расстоянии от этого кошмара. Я не слышал никого и ничего, кроме полностью расстроенной гитары Стива. Не слышать, что ты делаешь, – ужаснее некуда. Неописуемо. Мониторы на сцене не работали, абсолютно все фонило и трещало.

Подобная проблема обычно не является чем-то из ряда вон выходящим, но только не в ту ночь в Сан-Франциско. Люди ожидали от нас слишком многого. Билл Грэхем, наш промоутер, утащил весь аппарат со сцены и устроил афтепати. И мне сообщили, что мне туда вход заказан. Это на моем-то фестивале! Мне сказали, что я веду себя слишком плохо, поэтому должен свалить куда подальше.

В тот момент мы все друг друга ненавидели. Меня вообще бесил весь этот расклад. Это был какой-то фарс. Я понял это еще на первых репетициях группы в 1975 году. Еще тогда мне надо было уйти. Мы все периодически уходили, и этому не было конца. То уходили, то возвращались. Я в это время восстанавливался после серии слишком изматывающих концертов. Единственный человек, который никуда не уходил, был наш первый бас-гитарист Глен Мэтлок, которого потом заменил Сид. Как только Мэтлок свалил, все сразу стало гораздо лучше. Приход Сида добавил в нашу группу элемент хаоса, который мне нравился. Да, именно Глен создал то самое оригинальное звучание группы, если так можно выразиться. Он у нас был островком рациональности. Глен хотел превратить группу в нечто вроде Bay City Rollers[2], таких пареньков из Сохо. Представляете? Он именно так видел группу Sex Pistols: в кошмарных белых пластиковых ботинках, облегающих красных штанах. Жесть, жесть и еще раз жесть. Мы все традиционной сексуальной ориентации, знаете ли.


Кто же собрал группу Pistols вместе? На самом деле вовсе не Малкольм. Разве мог это сделать он, владелец магазина тряпок? О магазине можно упомянуть, я полагаю, лишь по той причине, что Глен там работал.


Чем бы они там ни занимались, они и близко не были тем, чем стали, когда к ним присоединился я. У них не было имиджа. Не было цели. Не было ничего. Они были пародией, жалкой имитацией группы Small Faces или репликой The Who. Они были полным дерьмом, очень низкопробным. Но мне они нравились.

Все они на первых репетициях причитали, что я не умею петь, что, собственно, было правдой. Я и сегодня петь не умею, да и не хочу. Те записи, которые мы делали с вокалом, если это вообще можно было назвать вокалом, были ужасными. The Faces была худшим вариантом группы, на которую можно было бы ориентироваться. Они вечно играли пьяными. На сцене они шатались.

Но Глена это прикалывало. Он думал, что это круто. Я не разделял его позицию. Я считал, что так может звучать только мерзкий рок, который исполняют в зачуханных пабах.

Они хотели исполнять прикольные поп-песенки. Надо было видеть их лица, когда я резко поменял характер лирики, представив песню Anarchy in the U.K.[3] Это было что-то! Жаль, у меня не было камеры. Песня God Save the Queen окончательно добила Глена, и он ушел. Он просто не мог терпеть такие песни. Он заявил, что мы фашисты. И я согласился, только чтобы избавиться от него.

Но не думаю, что реплики против королевской семьи делают тебя фашистом. Как раз наоборот. Тупой осел этот Глен, не так ли?

Но какого-либо прогресса у Pistols не было. Пока мы катались по Америке, у нас были большие промежутки времени, когда мы вообще ничего не делали. Тем не менее я постоянно что-то сочинял. Получилось так, что я написал очень много песен для своей следующей группы Public Image Ltd. Однако мне не удавалось заинтересовать Pistols. Они хотели вернуться обратно к тому чудаковатому имиджу The Who. Песни о религии их просто убивали. «Нельзя такое исполнять! Тебя арестуют!» Ну что ж, я, черт побери, надеюсь, что так и будет. Этого я и добиваюсь.

Единственный способ, которым Pistols выражали буйство и протест, была злость. И ничего больше. Сами они не были буйными. На наших фестивалях не было смертей. Одна лишь вещь злила меня в тот момент – все фанаты нашей группы стали выглядеть как клонированные в одной пробирке панки, наряженные в одинаковые шмотки. Это не вписывалось в суть того, мы имели в виду. Я вовсе не планировал питать почву для подобных вещей. Эти люди демонстрировали полное отсутствие чувства индивидуальности и понимания того, что мы делали. Мы абсолютно не хотели создавать из наших фанатов эту серую массу.

Во время американского тура Малкольм стал для нас разрушительным элементом. Он был очень негативно настроен, так как не видел ни цели, ни смысла того, что мы делали.


Мы сами по себе уже были скандалом, и нам не приходилось делать что-то особенное, чтобы провоцировать конфликт.


Быть может, из-за ощущения ненужности он изо всех сил пытался как-то компенсировать это чувство. Все разговоры о Французских Ситуационистах, о том, что они были панками, – это полная чушь. Это бред! Это сюжет для большой и красивой книги. Парижские бунты Движения Ситуационистов в шестидесятые – сказки для французских студентов. Никакой конспирации в этом нет, в том числе и в правительстве. Все это лишь спонтанность и хаос.

Хаос был моей философией. О, да. Никаких правил. Если люди вокруг тебя начинают выстраивать забор, сломай его или сделай еще что-нибудь. Ты должен быть как многоточие для людей, своеобразной недосказанностью; нельзя, чтобы тебя понимали до конца. Если тебя начнут понимать, то это конец. Я даже не думаю, что нужно ставить какие-то точки в своих мыслях, ведь мысли всегда меняются.

Я чертов ублюдок. И я был таким всегда. Я могу создать проблему, и мне в ней будет по кайфу. Если посмотреть на результаты моей учебы в школе, то все станет ясно. Сплошной неуд.

* * *

Последний гиг в Сан-Франциско был окончательным и бесповоротным концом. Нам заплатили за тот позор по 67 долларов, поэтому я считаю, что мы квиты как с публикой, так и друг с другом.

Дорожной команде нужно было уезжать на следующее утро, потому как тур завершился. У меня не было пристанища, поэтому я поехал в отель «Миако», где остановились Малкольм, Стив Джонс, Джейми Рид, Боб Грюэн и Пол Кук. Я не мог найти Малкольма. Я не знал, где он был, но мне все же удалось поговорить с Полом и Стивом. Они держались совершенно индифферентно по отношению ко мне. Пол и Стив, кажется, на тот момент не понимали, что происходило, и не хотели ничего обсуждать, только тот факт, что я что-то развалил. Но они не могли объяснить, что именно.

Я не знал, что они собираются поехать в Рио-де-Жанейро, чтобы снять фильм с Роналдом Биггсом, грабителем поездов из Великобритании. Я узнал это от Софи Ричмонд, секретаря Малкольма. Мне казалось, что затея с поддержкой старого воришки Роналда Биггса довольно дерьмовая. Сказать, что я офигел от этой новости, – ничего не сказать.


Я не мог себе представить, как можно воплощать идею с участием того, кто в 1963 году был замешан в ограблении, которое закончилось избиением машиниста до отключки, а затем кражей денег, принадлежавших, по сути, рабочему классу.


Все это происходило вовсе не так, как при ограблении банка. Это была платежная ведомость почтового поезда. Биггс сам не планировал это ограбление, он был лишь участником банды. Он прославился после того, как сбежал из тюрьмы в Великобритании в Рио. Я не знаю, какой срок ему дали, но едва ли слишком большой. Я слышал, что он жил в хибарке на одном из пляжей Бразилии. Я совсем не так себе представлял большой успех.

Это было совсем не весело, не остроумно и даже не забавно.

Это не имело ничего общего с Pistols. Даже наоборот, казалось подлостью, чем-то неприемлемым. В этом не было и сотой доли юмора, это как драться с кем-то из-за процесса, а не на результат. До этого дня я вообще не был в курсе всех подробностей намечавшегося проекта в Рио. Если судить по съемке Малкольма, то это были в основном Стив, Пол и Ронни Биггс на пляже.

Насколько я знал, группа распалась. Это случилось после того, как я высказал кое-что прямо со сцены. Я чувствовал себя обманутым, и мне вовсе не хотелось с этим мириться. Это был фарс. Сид уже практически потерял рассудок и человеческий облик. На тот момент все казалось дурацкой шуткой. Ситуация в «Миако» оказалась очень неприятной. Ни меня, ни Сида не пригласили провести время с остальными участниками коллектива. Сначала причиной стало то, что мы якобы не забронировали комнаты в отеле, и потому там не было места. Малкольм не внес деньги, поэтому никто не бронировал комнаты. Я остался на дополнительной кровати в комнате Софи. Я был настолько напряжен, что в ту ночь не мог спать. Малкольм не выходил из комнаты, и я не мог понять, каковы были его намерения. Он со мной не разговаривал, даже когда несколько человек, включая Софи и Буги, пытались уговорить его выйти и пообщаться. Со мной он ничего обсуждать не хотел.

Но затем он появился и сказал Полу и Стиву, что все это моя вина, потому что я бы никогда не согласился на такую идею, как съемка.


У меня не было денег. В кармане осталось 20 долларов. Я попытался дозвониться до Warner Brothers, американского звукозаписывающего лейбла Pistols, но они не поверили, что это я, потому что им сообщили, будто бы я покинул страну.


Я застрял в Америке без билета на самолет и с пустым кошельком.

Малкольм никогда бы не рассказал мне о поездке в Рио, потому что знал заранее, каков будет мой ответ. Я не люблю нарушать договоренности, а для группы туры – это основное. Вскоре после Америки был запущен еще один тур для Pistols, который должен был начаться в Стокгольме. Мы пообещали, что отыграем его. Люди уже покупали билеты, концерты были согласованы. Но для Малкольма брать нас с собой в Рио означало усложнить нам дорогу до Швеции. Хоть я и понимал, что группе конец, все же рассчитывал, что мы откатаем тур по Скандинавии. Но поездка в Рио была мечтой Малкольма, поэтому «к черту концерты, к черту группу, к черту все». Он опять думал только о себе и своем комфорте. Собравшись в Рио, он отменил тур и начал отстаивать свою точку зрения. Он был уверен, что мы стали скучной группой, поэтому поездка в Рио откроет для нас новые источники вдохновения.

Но договоренности со Стокгольмом и другими городами уже были в силе. Нельзя так просто взять и сорвать все только потому, что Малкольму хочется в Рио. Чтобы двигаться к успеху, нужно работать с людьми. В противном случае все это лишь фантазии.

Мои взаимоотношения со Стивом на момент распада группы были ужасными, особенно в тот период, когда они собрались в Рио. Я пообщался со Стивом и Полом в Сан-Франциско. Они думали, что я не хочу оставаться с ними в одном отеле, хотя это было не так. Но они меня даже не слушали, потому не поверили.

На следующий день Пол и Стив отправились с Малкольмом в Рио без меня. Я не думаю, что они были такими уж негодяями, просто они поехали туда, где, по их мнению, было больше денег. Им пришлось выбирать, ехать с Малкольмом или остаться со мной и посмотреть, что будет дальше. Джо Стивенс делил с Малкольмом комнату на протяжении всего тура. И именно он был тем, кто одолжил мне деньги на самолет до Лондона. В тот же вечер мы отправились в Нью-Йорк. Без его помощи я оказался бы в крайне затруднительном положении, потому что мне не отдали мой обратный билет. Эта поддержка была крайне любезной с его стороны, хоть он и был в банде Малкольма. Никто из них ни разу так мне не помог и не проявил такого уважения.

После Нью-Йорка я вернулся в Лондон. Снова приехал в свой дом в Гантер Грове, на покупке которого настоял как раз до того, как мы отправились в Америку. Я очень хорошо помню этот спор. Малкольм хотел оформить покупку на его имя, но я сказал: «Нет, нет и нет, давай деньги мне или покончим с этим». Ни у кого из Pistols на тот момент не было банковских счетов. Стив и Пол жили в квартире на Белл Стрит, принадлежавшей Малкольму. Поэтому им приходилось соглашаться со всем, что он им говорил. Чертов гад!

Sex Pistols просто растворились. Не было последней встречи группы после того, как мы расстались в Сан-Франциско. Не было крупных посиделок. Не было массового бегства. Оглядываясь назад, я понимаю, что Стив и Пол просто не хотели продолжать существование группы. И я тоже не хотел. На тот момент никто из нас на самом деле не хотел ехать в тур по Скандинавии. Сид…

Это была просто катастрофа. Я даже не припомню, видел ли его после Сан-Франциско. Его вид был до такой степени непотребным, что я держался от него как можно дальше.


С Sex Pistols случилось все то, чего я больше всего не хотел: они стали еще одной рок-н-ролльной шайкой, подкошенной наркотой. Все это полностью противоречило моим представлениям о том, какими должны быть Sex Pistols.


Стив и Пол на тот момент имели такое же мнение. Они были против тяжелых наркотиков. Стив подсел на наркоту долгое время спустя, я думаю, он просто хотел таким образом уладить свои проблемы. Пол никогда ни во что не вникал, но иногда мне казалось, что ему и не нужно было ничего знать, он просто принимал ситуацию как есть и плыл по течению.

Если Малкольму вдруг захотелось попробовать себя в роли подонка, то он точно знал, как это сделать. Именно поэтому позже я начал судебное разбирательство – Лайдон против Glitterbest. Меня в буквальном смысле выкинули, как ненужный багаж.

Я бы так не думал, если бы мне хотя бы отдали обратный билет.

Но Малкольм такой монстр, который ничего не забывает. Он пытался уклониться и даже заявил, что является обладателем моего имени Джонни Роттен. Мне не давали пользоваться моим именем долгие годы, пока я не отсудил это право обратно.

Двенадцать лет спустя, когда я наконец-то добрался до Рио, Ронни Биггс захотел, чтобы я пошел с ним на одно из его выступлений. Он оставил мне сообщение в номере отеля, в котором говорил, что Малкольм задолжал ему денег, и спрашивал, может ли он занять немного у меня. Речь шла об отчислениях за запись, которую они делали вместе. Интересно, как Ронни Биггс собирался заработать на этой записи? Я не думаю, что деньги были удержаны просто так. Все дело в непродуктивности Малкольма. Кто стал бы слушать беспросветное нытье Биггса?

Но надо отдать ему должное, это было забавно: Малкольм развел на деньги даже великого грабителя поездов.

Глава 2

Дитя пепла

Забавно, но даже с охранными системами невозможно полностью контролировать детей. Они всегда найдут какой-нибудь ход. И чем более совершенна система охраны, чем крупнее сторожевые собаки, тем больше дети хотят проникнуть на закрытую территорию. И я не был исключением. Мы очень часто пробирались на закрытые фабрики. Это были швейные мануфактуры и вообще абсолютно любые места, которые были закрыты ночью. Бегать по их территории было очень весело. Я тогда был юн, и нас, таких пройдох, было человек тридцать или сорок. Это была банда соседей из парка Финсбери, Северный Лондон, образовавшаяся еще в начале 1960-х. Она была организована с одной лишь целью: если дети из другого района проберутся на территорию, то можно устроить настоящую перестрелку камнями. Набираешь столько камней, сколько можешь удержать, и швыряешь до тех пор, пока одна из банд не сдастся и не убежит. Какая веселая забава!

Самой большой нашей радостью было проживание на окраине промышленного района. Мы воспринимали эти места как огромную площадку для игр. Мы портили токарные станки и возились с разными инструментами. Когда я был маленьким, у меня было не особо много игрушек. У нас никогда не было денег, поэтому мы постоянно обходились какими-то обломками, огрызками – все было не так, как у других детей. Некоторые мои сверстники приносили в школу просто умопомрачительные наборы игрушек, что доводило меня до безумия, но потом я понял, что они ничего не делали из того, что мог делать я.

Бенуэлл Роуд и Голлуэй Роуд в Парке Финсбери были улицами, по которым толпами бродили неряшливые дети всех возрастов.

У нас был предводитель, парень по прозвищу Смузи, тот еще шалопай. Для своей семьи он был настоящей костью в горле, но я считал его клевым.


Он представлял собой бескомпромиссный хаос, не следовал никаким правилам, его без конца то закрывали в специальном учреждении для трудных подростков, то выпускали оттуда.


Это учреждение называлось Борстал. Родители Смузи отправляли его на всевозможные курсы, пытаясь хоть как-то помочь ему и реабилитировать. Он был англичанином, поэтому денег у него было чуть больше, чем у нас, ирландских детей, живших на другой стороне улицы. Его родители считали, что именно мы, ирландские дети, плохо влияли на Смузи и из-за нас он так отвратительно себя вел. Но мне тогда было шесть лет, а Смузи двенадцать. Мне очень нравились те бои банда на банду, которые он устраивал. Поражения в этих битвах были до упада веселые, не то, что нынешние перестрелки и поножовщины. В этих боях не было подлости и предательства. Это были крики, бросания камнями, бег на всех скоростях с хихиканьем. А может быть, просто моя юность так раскрашивала реальность.

Летом у нас, в Англии, очень длинные дни. Темнеет только в половине десятого, а то и в десять вечера. Сейчас, когда я вспоминаю свое раннее детство в Англии, оно напоминает мне английские черно-белые фильмы, выходившие после Второй мировой войны. В этих фильмах можно увидеть полуразрушенные пустыри, разбомбленные здания и практически полное отсутствие уличных фонарей. Подобное можно было наблюдать даже в шестидесятые в некоторых удаленных домах. Автомобилей на дорогах тогда было немного. Улицы были украшены мишками Тэдди, и по ним расхаживали ловкие бандиты – обязательно чем больше и выше, тем лучше, – одетые в настолько отутюженные костюмы, что ими можно было порезаться. Помните Стива Макгарретта и как он выглядел в «Гавайи 5:0»? Черные костюмы были застегнуты на все пуговицы. А вокруг этих людей бегали мы, дети, одетые в рванину. Очень часто мы ходили босиком, что было абсолютно нормальным. Мы думали, что туфли – это неудобно, особенно так казалось моим братьям, поскольку им приходилось донашивать обувь за мной. Если бы я выбрасывал туфли, меня бы, конечно, за это отчитали, потому что они должны передаваться младшему. Поэтому легче было бегать босым.

Там, где я жил, все знали, кто такие братья-близнецы Крэи.

На них смотрели, как на героев. Были времена, когда за кирпич, брошенный в окно паба, тебе могли заплатить пять баксов. «Крэи хотели бы, чтоб ты сделал это! Вау!» Гангстерские группы концентрировались в большой части территории северного Лондона и далее на восток. Все они были взаимосвязаны. Именно на этой территории орудовали Крэи. Они пугали людей. Их показывали по телевизору как заядлых разбойников. Они выглядели такими суровыми и злыми, жесткими, не знавшими жалости и сострадания. Мне всегда казалось, что носить костюмы нужно именно так, как это делали братья Крэи, – с налетом агрессии, бескомпромиссности. Однако детям Крэи не казались такими уж всемогущими, сегодня их влияние равносильно, думаю, действию комиксов о Супермене. К моменту, когда тебе исполнялось десять лет, все это оставалось лишь фантазией. Ты смотрел все эти американские гангстерские фильмы и думал, как круто убивать людей, а самому не быть убитым. Крэи были просто манией.

У нас на дорогах были свои гангстеры. Квинслэнд Роуд, расположенная рядом с нашей квартирой в Бенуэлл Роуд, была самой суровой частью Лондона. Однажды мой брат Джимми пришел домой со словами: «Смотри, папа, что у меня есть!» Прошлой ночью недалеко от Квинслэнд Роуд был застрелен полицейский, и Джимми вбежал, таща его пистолет, с его шлемом на голове.

На углу улицы постоянно были схватки, перестрелки, банды, игравшие в азартные игры, и мы часто слышали стрельбу. Некоторые персонажи на улице были настоящими убийцами. У них было оружие и злые собаки.

Я же был очень стеснительным ребенком, был склонен к уединению, почти ни с кем не общался и чертовски нервничал.


Я родился в Лондоне. Но, честно говоря, не уверен в этом. Есть какая-то странность с датой, указанной в моем свидетельстве о рождении, выданном два года спустя после того, как я родился.


Изначально свидетельство было утеряно. Мне было трудно получить паспорт, потому что в регистрационной службе я не числился. Великая загадка всех времен. Возможно, я незаконнорожденный, ублюдок, кем, собственно, от природы и являюсь.

Но из благих намерений я был выращен и воспитан как лондонец. Здесь я получил образование, но каждый год меня увозили в Ирландию, где родились мои отец и мать, на каникулы, продолжавшиеся шесть или восемь недель. Быть может, именно здесь я и родился. Но Ирландия совсем не то место, где я хотел бы жить. Нажраться тут вполне нормальное явление. Ты просыпаешься, и тебе нечего делать. Не очень-то целесообразно. Работать на ферме я бы никогда не смог. Единственное, против чего тут можно было бунтовать, – это коровы.

Именно моя ирландская половина придала моему характеру оттенок бесовщины. Как у Оскара Уайльда, моей философией стала фраза «Просто сделай это и смотри, что получится».


Неслучайно именно ирландцы придумали литературу в стиле «поток сознания». В этом была бесспорная необходимость. Бедность и отсутствие собственного языка придали этому особую важность.


Все благодаря долгосрочной памяти, свойственной кельтским племенам. Кельты были уверены, что если тебе необходимо написать собственную историю, то тебе не хватит ни ума, ни интеллекта, чтобы сделать это как положено. Американские индейцы тоже жили по такому принципу.

Еще до того, как у ирландцев появились центральное отопление и газовые печи, у них была одна традиция. Она называлась «Дитя пепла» – помню, как я про нее читал. Я был старшим сыном в семье, если так можно выразиться. В Ирландии эта традиция меня не коснулась, но зато коснулась, когда вернулся в Англию. Она состояла в следующем: ставишь своего ребенка напротив открытых горящих углей и просишь его потрогать огонь. Дети трогают либо пламя, либо пепел. Если они настолько глупы, что трогают пламя, они не настоящие гэлы. Если ты сунешь руку в огонь, то ты придурок. Если же начнешь тормошить пепел, то да, ты «Дитя пепла». И у тебя грязные пальцы. Правда, романтично?

Мне нравилось играть с пеплом, особенно раскаленной кочергой. Это мое первое воспоминание из раннего детства. Каждые выходные, когда я был еще совсем ребенком, мой отец давал мне кочергу, сажал меня напротив огня, и я совал ее в огонь, она раскалялась, и потом я окунал ее в кружку пива «Гиннесс». Алкоголь внутри начинал шипеть и нагреваться. Я думаю, жар убивал почти всю алкогольную составляющую. Потом можно было цедить пиво. Мне тогда было три или четыре года. Это был наш семейный ирландский ритуал. К несчастью, я не могу передать эту традицию кому-то еще. Гэльские времена в Лондоне канули в небытие.

Я рос в арендуемой трущобе рабочего класса. До одиннадцатилетнего возраста я жил в двухкомнатной квартире. Ванной не было. Туалет снаружи. Все это можно спокойно назвать хижиной или трущобой. Рядом с туалетом было бомбоубежище.

В нем жили крысы, что жутко меня пугало. Убежище было открыто, можно было спуститься и поиграть там.

Здание, построенное в викторианском стиле, умещало сорок или пятьдесят семей. У меня было три брата. Я старший, и родились мы практически один за одним. Откровенно говоря, я не знаю, сколько им лет. Не знаю, когда у них дни рождения, а они не знают, когда день рождения у меня. Мы не были полноценной семьей. Мы ничего такого не праздновали, нам не было до этого никакого дела. До недавнего времени я вообще не был близок с отцом. Не думаю, что я хотя бы раз с ним серьезно разговаривал до того момента, когда он вышвырнул меня из дома со словами: «Пора убираться отсюда и работать на себя, ублюдок!»

Потом все изменилось. Он начал говорить что-то вроде: «Привет, сынок! Как дела? Теперь ты о себе заботишься, да?» Он правильно сделал, что выгнал меня, потому что я наверняка вырос бы лоботрясом, который просто гонял бы балду на пособии по безработице.

История моей семьи крайне скудная. Мой отец был крещен под именем Джон Кристофер Лайдон. Я Джон Джозеф Лайдон. Большинство моих предков прибыли из Ирландии в Англию, чтобы найти работу.


Мой дед был настоящим кошмаром. Он был бабником. У него было прозвище «Старый парень». Мне кажется, мой отец его ненавидел.


Очень странная семейка, я бы сказал, но довольно колоритная. Даже слишком. Вдобавок любившая насилие, особенно это проявлялось со стороны двоюродных братьев и сестер. По выходным они вечно устраивали драки. Все эти люди собирались вместе и на заднем дворе дома выбивали друг из друга дерьмо. Мой отец родом из Гэлуэя. Он был машинистом подъемного крана. Это правда, что у всех ирландских работяг руки были как лопаты. Они, собственно, зачастую и использовали свои руки вместо лопат. Заниматься физическим трудом таким образом очень по-ирландски. Строители. Чертовы землекопы. Джон Лайдон – сын гребаного землекопа. Но в этом не было ничего предосудительного. Практически все воспитывались одинаково. Когда папаши таскали нас с собой на работу, это был страшнейший из кошмаров. Возможно, мой отец рассчитывал, что я пойду по его стопам и тоже стану гребаным землекопом. Я терпеть не мог этот кран, и сидеть в нем – тоже. Это была огромная, шумная, вонючая металлическая дура. Может быть, другим детям нравилось там сидеть, но этому ребенку, то есть мне, точно нет.

Я всегда думал, что я выше всего этого.

Мои родственники со стороны мамы – совсем другое дело. Мыслители. Моя мама родом из Корка. До того, как она вышла замуж за Джона Лайдона, ее звали Эйлин Бэрри. Ее отец был известен службой в ирландской независимой армии. Я знал его как дедушку. Помню, что у него была потрясающая коллекция оружия. Он терпеть не мог англичан и, возможно, ненавидел меня и моего брата Джимми. Мы говорили на очень грубом кокни, который он просто не мог выносить. Акцент же моей мамы был чисто ирландский.

У лондонцев не было выбора, кроме как принять ирландцев, потому что нас было много, и мы вливались в их общество куда лучше, чем ямайцы. Помню, как когда я был еще очень маленьким и ходил в школу, в меня кидались камнями английские семьи. Чтобы попасть в католическую школу, надо было миновать протестантскую территорию. Это был самый неприятный момент.

Я всегда старался быстро пробегать эти места, откуда доносилось: «Эй вы, грязные ирландские ублюдки!» Такое вот дерьмо. Сегодня они свои потоки злобы переметнули на черных или кого-то еще. Англичане всегда будут кого-то ненавидеть, потому что они ненавидящая нация. Рабочий класс по всему миру испытывает проблемы. Они пытаются выплеснуть свою ненависть на тех, кого считают ниже себя, вместо того чтобы цепляться к чертовски уязвимому среднему и высшему классу, который, наоборот, сравнивает их с плинтусом. Мы были для них ирландским быдлом. Но быть быдлом – это тоже весело.

Представьте себе. Женщины, вышедшие в тираж, без перспективы на личную жизнь, с завитыми волосами, тоскуют у окон.

Тосты с фасолью и жареными яйцами. Работа. Викторианских трущоб, расположенных на Бенуэлл Роуд, за пределами Голуэй-роуд, больше не существует. Их снесли. Сегодня в Великобритании арендовать подобные здания незаконно. Это были не дома, а две комнаты на первом этаже. Вся семья спала в одной спальне и кухне. В первой комнате жил бродяга, и эта комната была фасадом магазина. Вонь оттуда стояла невыносимая. Нас разделяла лишь дверь, и можно было слышать, как он пускал газы, отчего дышать было невозможно.

У нас была оловянная ванна, которую моя мама вытаскивала, когда требовалось. Ванны, сделанные из цинкового сплава, были неудобными, и касаться их ногтями пальцев рук и ног просто отвратительно. Эту ванну никогда невозможно было нормально нагреть, потому что у нас не было достаточно больших кастрюль и горшков для нагревания. У нас были только чайник и суповая кастрюля, и к тому времени, когда ванна была готова, вода в ней уже была ледяная. Я натирался Деттолем, дезинфицирующим средством, которое использовалось для мытья раковин, чтобы убить вшей и прочих насекомых. Жесткая туалетная щетка была просто кошмаром. Вот что тебя ждало, если тебе не везло, – Деттоль и щетка раз в месяц. Зимой это «удовольствие» можно было отложить примерно на шесть недель, если хватало ума. Просто говоришь: «Мам, мы сегодня в школе плавали». Уже тогда я оттачивал свои грязные трюки и умение изворачиваться.

Я всегда очень стеснялся своей семьи, того, как я относился к ним, и откуда я вообще родом. Был ли я с ними счастлив? Я помню, как хотел, чтобы у меня были другие родители. Меня очень впечатляли люди, которые имели большие красивые дома. Боже, ну почему я родился не здесь? Почему меня не продадут хозяевам этих домов? Эта мысль была естественна, но не настолько, чтоб я стал думать о ее воплощении. Будучи ребенком, я долго сидел, анализировал. Люди из приличных домов поражали мое воображение. Их дома не воняли едой, тогда как из нашего постоянно несло брюссельской капустой.


Еще я сталкивался с огромными крысами, которые выбегали из-под раковины. Шов на трубе разошелся, и они прогрызли себе путь. Огромные канализационные крысы. Я помню, потому что я видел, как они убили и растерзали кота.


Моей основной обязанностью в периоды, когда мама болела, – а болела она часто, – был присмотр за младшими братьями.

Я собирал их в школу. Готовил завтраки, потому что в те дни, когда с деньгами было туго, мой отец работал вдали от дома. Такими вот были ирландские дома. Сестер не было, спихнуть эти обязанности было не на кого, и я не мог сказать «нет». Я не понимаю, почему все подобные обязанности должны исполняться исключительно девочками. Я думаю, они должны выполняться тем, кто старший в семье, независимо от пола. Это твоя семья, и ты за нее отвечаешь.

Всему этому я научился у матери и отца. Еще были тети и дяди, которые принимали участие в нашем воспитании. Когда я был маленьким и мама была в больнице, за мной присматривала тетя Паулина. Тетя Агнес тоже помогала. У ирландцев есть особенность оставлять отпрысков на других членов семьи. И это неплохо. Это не портило твои взаимоотношения и не рушило связь с родителями. Наоборот, это даже заставляло ценить их. Это дает чувство индивидуальности и независимости. Проживание отдельно от родителей с родственниками в летний период было настоящим приключением – это куда лучше, чем ехать в какой-нибудь зачуханный детский лагерь. Просто представляешь, будто школа не закончилась, а продолжается.

Моя мама страдала от выкидышей в течение всего моего раннего детства. У нее было очень много неудачных беременностей. Мои родители, похоже, пытались плодиться, как кролики. Каждый год новый выкидыш. Я лишь вздыхал и говорил: «О, нет. Опять мне тащить ведро и убирать кровь!» Мне было шесть лет, но меня это не пугало, как и моего брата, потому что для нас это было нормой.


Иногда дети могут вытерпеть гораздо больше, чем взрослые. Они не понимают, что такая кровопотеря может привести к смерти. Это было просто: «Фууу, какая гадость, но хоть не пахнет!»


Но кому-то надо было это делать. Еще мелким я любил заниматься такими делами и осознавать свой уровень ответственности. Чем больше я этим занимался, тем больше мне нравилось. Чем больше была проблема, тем глубже я в нее погружался. Легкие нагрузки были не для меня. Я предпочитал каждый день балансировать на грани катастрофы. Одной из любимых моих задач было отправлять братьев в школу, особенно когда им вовсе не хотелось туда идти. Очень часто я был единственным, кто приходил на занятия. Учитель спрашивал: «Где Бобби и Джимми?» Я же отправлял их сюда за час до своего прихода и понятия не имел, где они. Моим братьям никогда не было интересно учиться. Школа была для них местом, где их мучили в течение нескольких часов. Английские католические школы были скучными и суровыми. Свобода с 16.00 была единственным плюсом.

Отсутствие отца в нашей с Джимми и Бобби жизни в тот момент, когда нам была необходима дисциплина, дало нам возможность испробовать все, что только можно. Пока мне не исполнилось семь лет, я даже не помню, чтобы я хоть раз ложился спать до одиннадцати или двенадцати часов ночи. Я бодрствовал до самой последней программы на ТВ. Я выходил на улицу и играл. Это были другие времена. На улицах не было насилия, психопатов-насильников и убийц-педофилов. Маленькие дети могли оставаться на улице достаточно долго. Но к моменту, когда родился мой младший брат Мартин, отец уже работал ближе к дому.

В доме Лайдонов еда марки «Хайнц» была основным блюдом на ужин. Пятьдесят семь разных продуктов, и я все пробовал. Открывал консервную банку чего-нибудь. В тот момент никто не беспокоился по поводу здоровой пищи – ели только то, что было дешево и доступно. «Хайнц» кормил британцев десятилетиями. Сегодня, наверное, эту компанию до чертиков бесит наше «поколение салатов». Мы ели все их супы, запеченную фасоль, тушеную говядину. В конце недели могли съесть вареную капусту и бекон, который готовился по ирландскому рецепту: весь день варился на медленном огне, пока не провоняет весь дом. Восемь часов спустя он напоминал по вкусу грязную тряпку.

Ежегодно мы катались на машине в Ирландию. Однажды по пути обратно через Уэльс на нас напали. Два уэльских парня, крупных, огромных, как два дома, пришли за моим отцом. Он вышел из машины и увидел, что на заднем сидении находятся еще двое. Когда мой отец вернулся к машине, я, Джимми и Бобби, выбежали, держа в руках бутылки с лимонадом. Мы кричали: «Давай, пап, ты же их не боишься, мы у тебя за спиной!»

Мы и правда были за его спиной.

Одно из моих худших детских воспоминаний – это походы в кинотеатр на сеансы ужасных фильмов: «Библия», «Мэри Поппинс», «Пиф-паф ой-ой-ой». У меня были неприятные воспоминания о кино, потому что я был слишком мал. Кинотеатр был для меня местом пыток. Фильмы, как мне казалось, длились бесконечно и были до тошноты детскими. Я никогда не был ребенком, меня никогда не интересовало ничто «детское». Никогда не понимал, почему дети были такими сентиментальными и так сходили с ума по такой фигне, как «Мэри Поппинс».

Я ненавидел школу. Я ее боялся, мне там совершенно не нравилось. Там я все время нервничал. В школе у меня было несколько конфузных случаев. Например, однажды я обделался и боялся попросить учителя разрешить мне выйти. Я просидел в обгаженных штанах целый день. В ирландской католической школе учителя были жестокими. Многие из них были монахинями, очень злобными монахинями. Они любили бить детей по рукам острыми линейками. Это было чертовски больно. Меня не интересовала арифметика. Я был художником. Мне нравилась геометрия, но только не ее математическая составляющая. Мне нравилось рисовать карандашом. Я любил историю, потому что никогда не верил в нее. У меня хорошая память на события, но с тех пор как я сам наблюдаю за собственной музыкальной историей, так профессионально проходящей в глюках и угаре, я вообще ничему и никому не верю. За двенадцать лет пресса превратила меня бог знает во что ради собственной выгоды. Что они, черт возьми, сделали с Наполеоном и прочими? Какую бы историю ты ни читал, чаще всего она рассказывается от лица победителя, вещающего о том, какие все остальные плохие.

Затем наступил первый этап, который привел меня на путь к Роттену.

Однажды утром мама и папа не смогли разбудить меня в школу. Когда я проснулся, то поднялся и поковылял, держась за мамину руку. Меня забрали в больницу. Сначала доктора отрицали, что со мной что-то не так. Такое оно, национальное здравоохранение. Помню, что все мои мысли были очень странными – какие-то непонятные, размытые грезы. Я будто смотрел кино, находился далеко-далеко от всего, это очень странное чувство.


От моих галлюцинаций не было лекарств, клянусь богом, за годы я перепробовал все, что можно. Черт возьми, я видел нечто неописуемое, шокирующее. До сих пор их помню – зеленых драконов, изрыгающих пожар изо рта. Я до сих пор чувствую, как меня обжигал этот огонь.


Должно быть, у меня в голове было слишком уж четкое изображение дракона. Думаю, все дети боялись драконов. Все это гребаный телевизор.

Менингитом спинного мозга можно заразиться от воды, в которой плещутся крысы. Других вариантов, как именно я его подхватил, у меня нет. Это болезнь мозга – что многое объясняет – в больнице я находился год, с семи до восьми лет. Я почти умер от менингита, на той стадии, когда жидкость из спинного мозга поражает головной. Галлюцинации продолжались, и я не мог фокусироваться на объектах. Ужасные, ужасные головные боли. Жар, отеки. Невозможно есть. Меня все время рвало. Затем я просто впадал в глубокий сон, в коматозное состояние. Меня подсадили на пенициллин, и я год провел в больнице. В течение шести-семи месяцев я то впадал в кому, то выходил из нее, после чего были еще несколько месяцев реабилитации.

Моя мама навещала меня, однако не могла проводить со мной больше часа за визит. Один час для ребенка – это ничто. Госпиталь Святой Анны в Хайгэйте находился рядом с католической церковью, и меня бесили чертовы священники, которые постоянно приходили туда. Лежишь и думаешь о том, как бы исчезнуть куда-нибудь, чтоб их не видеть.

«Я болен, бога ради, уберите подальше этих вампиров!» Уже в таком раннем возрасте я не доверял этим религиозным маньякам.

Госпиталь вмещал сорок койко-мест. Он был старомодный. Такие госпитали можно увидеть в фильмах о Второй мировой войне. Кровати с металлическими рамами. На них лежали дети всех возрастов. Медсестры нарушали их покой, каждые шесть часов мне кололи пенициллин. Уколы были очень болезненными. Дети боялись игл, а медсестры, бог свидетель, делали все, чтобы смягчить этот страх.

Они выкачивали жидкость из моего позвоночника, что было невыносимо больно. Я навсегда запомню эту процедуру, потому что она искривила мне спину. У меня появился небольшой горб. Все те идиосинкразии, странности, по которым вы меня знаете в Pistols, происходили со мной из-за треклятой больницы. Пристальный взгляд у меня возник из-за того, что село зрение – последствие менингита. Мне приходится фокусироваться на предмете, чтобы различить его очертания, при этом я очень хорошо могу читать в темноте. Я не могу выносить яркость. Это все части «Лайдоновского взгляда». Если бы я мог нарисовать на себя карикатуру, то она была бы похожа на портрет Ричарда Третьего в исполнении Лоуренса Оливье. Это так смешно. В этом портрете я вижу некоторые свои черты. Это здорово. Он был невероятным ублюдком! Со своим горбом, шекспировский Ричард был злым, психопатическим уродом, сочетавшим эти свои особенности с феноменально жестоким чувством юмора.

Последнее, что я помню перед первым приступом болезни, – это как я ел свиную котлету перед тем, как отключиться. С тех пор я не ем свинину. Я от всей души рекомендую всем, кто болен менингитом: если вы хотите убрать что-либо из своей диеты, составьте список того, что есть нельзя. И я клянусь, если вы прекратите есть то, что вам нельзя, переболев, вы больше не вернетесь к этому.

Когда мои родители пришли за мной, чтобы забрать меня домой, я их не узнавал.


Мне было страшно. Я не мог вспомнить, где мой дом, пока не ступил на его порог. О, это был самый несчастный в мире ребенок. Обратно в трущобы.


Думаю, при таких условиях ты начнешь сатанеть и выдумывать разные болезни, только чтобы сбежать. Знаете, ведь там была такая нищета, что и придумывать ничего не нужно было, одно лишь нахождение там тебя уже заражало.

До сих пор сохранились несколько моих детских фотографий, но я не люблю на них смотреть. Я ненавидел себя маленького. Я не хотел иметь ничего общего с тем ребенком. Ты смотришь на свои детские фотографии и задаешь себе один и тот же вопрос: ну почему, почему ты тогда не был хотя бы капельку умнее? Конечно, ты и не мог. Меня угнетают воспоминания о моем детстве. Все пугало меня до чертиков. Я ничего не хотел делать и постоянно чувствовал себя больным. Я до сих пор страдаю головными болями, но только бог знает, менингит тому причина или что-либо еще. Сегодня я могу справляться с этими болями куда лучше. Но от восьмилетнего парня ждать таких умений не приходится, потому как он еще не может контролировать происходящее.

Когда ты пропускаешь целый год школы, это настоящий ад, и тебе постоянно очень стыдно. Дети по-настоящему парятся из-за своего возраста. Они делают все возможное, чтобы быть как взрослые, и приходится удваивать нагрузку, чтобы догнать их. После болезни я вернулся в группу того же возраста, в каком я был на момент болезни, но сильно отставал, так как не понимал, что они делали. Мне пришлось догонять программу самостоятельно. Учителя мне особо не помогали. Может быть, с тех пор что-то поменялось, я не в курсе. Но я знаю, что обучение в английских школах – полный бред.

Когда я вернулся из больницы, мне так и не удалось наладить контакт с другими детьми. С того момента я чувствовал себя изолированно. Когда я вернулся в школу спустя двенадцать месяцев после больницы, я никого не узнавал.


Год коматозного состояния стер некоторые мои воспоминания. Я стал аутсайдером. Ранее я чувствовал себя вполне комфортно, хотя и ненавидел все и вся, потому что был чертовски застенчивым.


Медленно, но верно я стал задумываться о том, что вообще такое стеснительность. Ради бога, даже если я самое уродливое существо на этой планете, какое это имеет значение? Кому это важно? Я принял на заметку этот факт, и мне стало легче.

Мне нужно было возвращаться в эту отвратительную школу, к тому же старому, изнурительному режиму. В школе я никогда не проводил время весело. Я терпеть не мог физру. Для меня это был адский ад. Было куда веселее болеть и не принимать участия ни в футболе, ни в регби, ни в теннисе – во всех этих до чертиков скучных видах спорта. Опять же, все упиралось и в деньги. Католические школы заставляли тебя покупать все прибамбасы, и если они были не того цвета, то тебя не допускали к тренировкам. Но я и так не хотел принимать в этом участия. Я не был атлетом. Мышцы можно развить и разработать и другими способами, если ты очень этого хочешь.

РЭМБО: В 1969 году, когда мне было двенадцать, я был скинхэдом. Если в то время ты проживал в Парке Финсбери, у тебя просто не было выбора: все школьники этого возраста были скинхэдами. Нам приходилось носить обувь марки Dr. Martens шестого размера, потому что если ты, к примеру, носил четвертый размер, то модели такой обуви выглядели как подростковые. Потому я таскал ботинки на два размера большего своего. А размер рубашек марки Ben Sherman начинался от четырнадцатого, поэтому я носил четырнадцатидюймовую рубашку, хотя моя шея в обхвате была двенадцать дюймов. Мы занимались паки-башингом, или атакой иммигрантов с индийского субконтинента, чаще за пределами города. Этот процесс мы называли «роллингом». Мы грабили, потому что эти пришельцы не могли противостоять нашим нападениям. Я не злоупотреблял этим развлечением, потому что иногда все же получал в ответ, и тогда на руках оставались шрамы.

ДЖОН: В Англии общеобразовательная средняя школа на самом деле является частной. Она называется «средней» или «общеобразовательной», потому что открыта для людей, которые могут купить их образовательные услуги. Стоит взглянуть на некоторых ее выпускников: из английских средних школ выходили малолетние снобы. Им прививали чувство собственного превосходства, что было для них пагубно. У них была привилегия общественного статуса, но в реальном мире эта привилегия по уровню значимости и смысла равняется дырке от бублика, это разве что может дать тебе фору в Англии, которая не живет в реальном мире.

В жизни эти люди были полными нулями, зато постоянно кичились этим абсолютно необоснованным чувством исключительности. В реальности снобизм прививается в жестоких мучениях.

У этих людей своя маленькая, узкая группа. Именно она управляет страной.

Помню, как я с родителями ходил на мессы. Запах церкви меня раздражал, и я постоянно чихал во время богослужений. Церковь была тем местом, где женщины носили мерзкие шляпки, а ирландские работяги, сидевшие за мной, воняли потом. Так я вижу религию. У меня никогда не было какого-то божественного мировоззрения, и я даже и не думал, что Бог имел хотя бы малейшее отношение к такому тоскливому явлению, как жизнь.

Мои родители таскали меня и братьев на мессы в церковь Девы Марии и Пресвятого Сердца. Эта церковь была соединена с начальной школой в Идэн Груве, в которую я ходил с пяти до одиннадцати лет. Когда мы переехали с Голуэй-роуд в Финсбери Парк, новая церковь родителям не понравилась. Этот собор в Финсбери был одной из тех современных построек, которые выглядят абсолютно голыми. Не было безвкусных статуй. Не было затхлого запаха. Это отпугивало моих родителей, поэтому церковь исчезла из нашей жизни. Полагаю, это исчезновение так же можно назвать архитектурным решением.

Когда мои родители потеряли интерес к церкви, мне и моим братьям тоже стало легче выражать полное отсутствие интереса к этой теме. Утром в воскресенье я просто исчезал из дома, как и все мои братья, и мы не возвращались, пока точно не понимали, что месса закончилась. Мои родители не были религиозными людьми. Дома у нас не было распятий и святой воды. Если кому и нравились причудливые иконы и религиозные символы, так это мне. В них есть что-то загадочное, вампирское, готическое, таинственное – и оно может не на шутку увлечь тебя.


Священник, с которым мы были знакомы, был арестован за контрабанду оружия. Он был симпатичным парнем, жиголо и был постоянно окружен милыми домохозяйками.


«Приветствую вас, миссис О’Бриен. Могу я быть чем-нибудь вам полезным?» Маленький грязный сноб! Я был рад, когда его арестовали. Мне кажется, с ирландскими священниками такое случается сплошь и рядом. Они занимались контрабандой оружия весьма часто, чтобы войти в контакт с авторитетными парнями. Это не сказки, это правда – они на полном серьезе имеют склонность к такому виду криминального поведения, не столько по политическим причинам, сколько из желания быть среди группы влиятельных ребят. «Может быть, я и священник, но стрелять я могу не хуже, чем другие!» Они что-то вроде Джимми Сваггерта[4]. Проповедуют одно, живут по-другому. В пабе они перепьют любого, но я ни разу не видел, чтобы хоть один священник заплатил за пинту пива. Иногда я слышал, как они заходились в приступах ярости, начинали клясться и громогласно рассказывать о панталонах какой-нибудь миссис Броди.

Оборот оружия был обычным явлением среди священников, которые путешествовали между Англией и Ирландией. Их можно было увидеть бегающими по ирландским улочкам в попытках собрать разные вещи «для друзей с севера». Нельзя было позволять им втягивать тебя в это дерьмо. Это напоминало битву двух мафий – Ирландская республиканская армия[5] против Ассоциации обороны Ольстера[6] и наоборот. Обе эти группировки занимались вымогательством, рэкетом и бесконечно стращали местных жителей. Как только британская армия покинула пределы Ирландии, они начали бегать по домам, приставлять пушки к головам людей и говорить: «Пожертвуйте добровольно в наш благотворительный фонд!» и так далее. Настоящая вилла Аль Капоне. У меня были друзья по обе стороны баррикад. Проблемы на территории Северной Ирландии были ужасными, и лишь невежество тех, кто проживал за ее пределами, является причиной того, почему эти проблемы не прекращаются. Здесь вовлечены политика, интерес и выгода: ирландцы должны воевать друг с другом, тогда у британцев все будет хорошо. Британское правительство ничего и никогда не делает без причины. Они не дают Ирландии стать промышленной территорией. Как вам такая фантастическая теория? Если ирландцы продолжат убивать друг друга, то никакие возможности развития не будут им нужны. У большинства протестантов шотландские предки, что непосредственно подтверждает их кельтские корни.

Все мы часть одной и той же гребаной расы. Нельзя принимать чью-то сторону. Нельзя оправдывать убийство людей или закладку бомб на парковках и в магазинах. Я еще ни разу не видел, чтобы насилие решило хотя бы одну проблему. История всегда возвращается к тому, с чего начинается. Ты либо ассимилируешься, либо исчезаешь с лица земли, причем и ты, и твой враг.


Культура – это мошенничество. Мы уже почти в двадцать первом столетии – кому она нужна? Культура – это то, что развивали и на что опирались люди, потому что боялись богов и демонов.


Люди использовали культуру как защиту от метафизических явлений. Печально, что мировая культура – это глиняные горшки и заскорузлые народные песни. Эти вещи так далеки от реальной жизни. Современный человек не может принять то, что предлагает культура. Кому нужны эти внешние атрибуты? Культура – это свод правил, и она идет рука об руку с милым религиозным невежеством.

В школе я был абсолютно неприметным человеком. Я не доставлял никому никаких неудобств, пока мне не исполнилось одиннадцать или двенадцать. Я досыта натерпелся издевательств. Все это было так себе. Я на самом деле не боец.

Я не люблю насилие, поэтому был легкой добычей. Мне нравилось читать, изучать разные вещи. Но тот метод, которым нам преподавали различные дисциплины, казался мне глупым и смешным. Если я пробовал делать что-то сам, школа этому всячески препятствовала, а я противился школе. Например, мне не нравилось, как преподавали английскую литературу. Учитель постоянно пытался нам сказать, что имел в виду тот или иной автор. Я выдвигал свое предположение, но нет. Автор совсем не это имел в виду. То, что я говорил, было неправильным, а если я вдруг осмеливался возразить, меня записывали в баламуты. Одно исходило из другого. Если тот факт, что ты задаешь вопросы, делает тебя баламутом, тогда да, я баламут. Так-то именно школьные учителя направили меня на этот путь. И я стал задавать вопросы еще настойчивее. Я старался срывать уроки настолько яростно, насколько возможно. Я задавал самые разные вопросы, особенно на занятиях по религии. Все, что там рассказывали, я находил оскорбительным. Они не учили нас вере, но навязывали свои доктрины и промывали мозги.

Возраст между одиннадцатью и тринадцатью годами – это период перехода из начальной школы в среднюю. Начало средней школы было для меня адом, поскольку мальчики постарше без конца дразнили младших. Я принес в жертву школе два года своей жизни, прежде чем научился маневрировать в таких условиях. Я решил, что наилучший способ справиться с проблемой – это применять чувство юмора. Я не мог найти другого выхода. Пока я не окончил начальную школу, меня без конца дразнили. Именно тогда я стал одиночкой. Мне было крайне тяжело вписаться в коллектив. Люди меня просто не запоминали. Боже, это был кошмар, это было так тяжко, но разве не все дети проходят через это? Ты нескладный. Ты беззащитный. Ты наивный, и дети постарше знают это, потому что они сами прошли через то же самое.


Они прекрасно знают, что сделать, чтобы обидеть тебя, досадить. И это не просто удар по носу, все куда изощреннее.

На тебя давят, тебе говорят, что ты не в тему, ты не вписываешься.


Дети в этом возрасте очень консервативны. Все они стремились быть одинаковыми и выступать против всех, кто не мог стать частью их группы. Я уверен, что учителя максимально этому способствовали. К счастью, средняя школа не продолжилась для меня слишком долго. Я тогда был как церковная мышь. Внутри я буквально кипел, оставалось только подождать, когда же бомба взорвется.

Я выбился из стада, когда мне было четырнадцать или пятнадцать лет. Тогда я и взорвался. К тому моменту я уже достаточно нахлебался школьного дерьма. Учителя сатанели от меня, потому что я мог побороть их изощренными методами. Я умел манипулировать их злобой, они приходили в бешенство, когда я смотрел на них не моргая в течение всего занятия. Это доводило их до белого каления. Отличная забава. Другие дети в классе – те, с которыми я играл, – были очень впечатлены таким моим поведением. Внезапно ты возглавляешь все и вся. А оттуда, сверху, можно уже сидеть и просто хихикать.

Я никогда не дружил со спортом. Я делал все возможное, лишь бы не посещать ни одно спортивное занятие. Я заболевал.

Я исчезал. У меня не было нужной формы, что было действительно веской причиной, поскольку требовалась одинаковая форма на теннис, футбол или крикет. Бедность отрезала путь к этим благам. И это было отличным оправданием.

«Я не могу себе позволить этого».

«Ну что ж, посиди на скамейке!»

«Урааа!»

Затем учителя стали умнее, это проявилось, когда мы вдруг массово устроили акцию протеста против участия в соревнованиях.

Я помню эти спортивные мероприятия. Нас всех отводили на территорию Болот Хакни, разделяли на команды. Три четверти класса внезапно отказались. Меня винили зато, что я был подстрекателем, что было правдой. Я оставался отдыхать с другими лентяями, у нас появлялось время на личные дела, пока другие бегали туда-сюда на изнуряющей жаре. И кто тут победитель? Было просто фантастически классно, когда жертвы спорта обещали побить нас палками. Отлично, вперед. Бах, бах, бах, я и еще двадцать детей поразили противников. Даже им наскучило с нами драться. На следующей неделе они к нам уже не лезли, а еще через неделю кафедра спорта в нашей школе стала фикцией.

Я терпеть не мог регби, и никакая сила в мире не могла заставить меня участвовать в этой совершенно идиотской игре. Бадминтон тоже был невыносимо ужасен. Вот зачем было надевать этот дурацкий белый спортивный прикид? Белые панталоны, белые носки, белые рубашки от Фреда Перри[7] с маленьким воланом. Это было такой чепухой. Ни за что, я решил; я делать этого не буду, хоть стреляйте. Полагаю, это был такой своеобразный тест на силу воли. Учителя не могли ко мне прицепиться, потому что я был достаточно умен.


Я не слушал ту чушь, которую учителя рассказывали о Шекспире. Я знал, что они несут бред, и доказал бы это несколько лет спустя, когда мне нужно было сдавать экзамены. Они исключили меня до того, как мне представилась эта возможность.


Я никогда не проваливал экзамены, за исключением древообделочных дисциплин. Это была смертная скука. Я был достаточно умен, чтобы не заниматься физикой и химией, – предметами, которые для меня не имели никакого смысла. Математика была терпима, пока учителя не начали объяснять логарифмы. Учителя не могли объяснить, зачем они нужны, поэтому логарифмы казались мне бредом. Еще была такая вещь, как двоичная система. Они должны были сказать нам, что это компьютерный язык будущего. Но учителя ничего не могли объяснить, чтобы мы хоть как-то поняли, в чем смысл этого. Это было слишком затруднительно для них. Плохие учителя не могут поддержать у учеников интерес к тем или иным дисциплинам и провоцируют у учеников негативное отношение к ним.

За пределами католических школ были еще и государственные школы. Католические родители отправляли своих детей в католические школы, потому что думали, что именно так и нужно было делать. Мои родители отправляли туда на занятия меня и Джимми. Два моих других брата, Бобби и Мартин, позднее пошли в светскую школу. В светской школе ты ассимилируешься лучше, ты не чувствуешь себя отрезанным от мира, как это происходит в католических учреждениях, где ты окружен священниками и монахинями, изолирующими тебя от внешнего мира.

Я никогда не был вором, и мне не нравятся люди, которые занимаются воровством, но однажды после школы я и Джимми вломились в один из гаражей неподалеку от нашего дома. Мы ничего не крали, просто развлекались. Мы смотрели, как все работает, лазали по полкам с инструментами, просто шумели. Воровства как такового здесь не было. Но полиция поймала нас и притащила домой. Мой отец открыл дверь.

«Это ваши сыновья?» – спросили они.

«Никогда их раньше не видел!» – ответил мой отец.

И хлопнул дверью прямо перед лицом полицейского. Они ничего не могли с нами поделать. Мы были несовершеннолетними, поэтому им пришлось нас отпустить. Сначала я был напуган, но потом понял, что это был самый умный поступок, который мой старик когда-либо совершал. Он безгранично впечатлил меня еще и тем, что никогда более не упоминал об этом случае. Я думал, мне придется без конца терпеть упреки и прятаться. Но нет. Он не упоминал. Поэтому урок был таков: не попадайся.


Жизнь моего отца была сложнее, чем жизнь любого человека, которого я знал. Его детство в Ирландии было адом на земле. Он жил с мачехой и отцом-алкоголиком. Детей было много, поэтому папа делал все, что было в его силах.


Он приехал в Лондон, когда ему было четырнадцать, и водил грузовик. Огромную хреновину. Потому мой старик и называл меня неженкой, когда я сидел дома и отращивал волосы.

Когда я смотрю на свадебные фотографии родителей из начала пятидесятых, я понимаю, почему мой папа носил кок[8] на голове – для того времени это было довольно радикально. Джон Лайдон, мой отец, был бунтарем. До того момента, когда я покинул отчий дом, я не понимал, что он сделал для меня. Он пытался добиться того, чтобы я был самостоятельным человеком, мог постоять за себя, чтобы меня никто не смог одурачить и я не стал ведомым. Он никогда не говорил мне, что в этой жизни будет легко. Что бы я ни делал, он называл это дерьмом. За это я его ненавидел, однако иногда меня это несколько провоцировало. Он никогда не хвалил ни меня, ни Джимми, ни Бобби, ни Мартина. Если мы что-то делали хорошо, то это воспринималось как должное. Но иногда мы все же не справлялись. После смерти мамы мы все садились в круг – братья и отец – и обсуждали это.

За последние несколько лет он сказал мне больше, чем за всю мою жизнь.

Позднее все, чему меня научил отец, весьма мне пригодилось, все это оказалось правдой, и я за это очень ему благодарен. Сегодня он ведет себя со мной так же жестко, как вел себя тогда. Но взгляд его немного смягчился, и я знаю, что он гордится мной, гордится тем, что я свободный и самостоятельный человек. Самым худшим кошмаром было бы, если б я вырос глупцом и отправился служить в армию.

Оглядываясь назад, я не могу не согласиться ни с одним решением, принятым моим отцом в отношении воспитания меня и моих братьев. Иногда мне хотелось, чтобы он был помягче, и меня здорово обижало, когда он не проявлял к нам никаких отеческих или дружеских чувств, как это делают другие отцы по отношению к детям, но он делал все, что должен был делать отец. Благодаря его воспитанию я неуязвим. Может быть, кто-то может меня зацепить, но правда всегда будет на моей стороне – и я не имею в виду насилие. Мой старик называет это терпением.

Однажды он попросил меня проконтролировать краны, когда мы вместе работали на площадке. Я должен был манипулировать педалями и рычагами одновременно. Я сломал лодыжку, и отцу пришлось увезти меня в госпиталь. Когда я вернулся домой, я не сказал маме, что произошло, мы с отцом решили, что это останется между нами. Это был не первый раз, когда я ломал лодыжку. Первый раз ее сломал мне отец, когда мне было пять лет. Мы смотрели по телевизору «Рифлмэна»[9]. Отец вошел в спальню и крикнул: «Ну-ка быстро в кровать!» Он бросил на постель лопату и черенком зацепил мне ногу. Так он дважды раскрошил мне одну и ту же лодыжку.

Субботы и воскресенья были кошмаром, потому что мой отец отправлял меня в гараж, где я проводил часы лежа под машиной и пытаясь понять, как устроен двигатель. Отец доводил меня до безумия. Он постоянно ронял на меня тяжелые предметы. «Почувствуй вес!» – приговаривал он. Мой отец не умел общаться, потому применял такие методы взаимодействия. Сначала я думал, что смогу выдержать все это, но я не смог. Я так и не вытерпел… пока не ушел из дома.

Моя мама была той еще штучкой. Ей нравилась музыка, которую я покупал. До того как я ушел из дома, она часто поднималась ко мне и спрашивала на своем суровом ирландском говоре: «Что ты там принес, парень, я слышала какие-то звуки, и они мне понравились!»

«Нет, мам, тебе не понравится, – говорил я. – Это первый альбом Hawkwind». Она садилась, слушала и врубалась. Ей искренне нравилось. Особенно песня «Дом смеха» группы the Stooges[10]. Крайне трудно бунтовать, когда твоя мама сидит рядом и слушает подобное. О, нет, срочно заберите меня из этой чокнутой семейки.

Я снова возвращался к старым мечтам. Почему я не родился в благополучной семье, которая просто оставила бы меня в покое? Тогда все было бы гораздо легче. Дети романтичны. Всем детям хочется думать, что их родители их не любят. Это чудесная мысль, которую требуют детские годы. Но это далеко от реальности.

Ты думаешь: «О боже, правда ли стоило мне быть таким грубым?»

И ты потом понимаешь, что да, потому что когда твои родители были детьми, они были такими же, как и ты.


Когда мне было десять лет, я как-то раз подрабатывал диспетчером в миникэбе. Я работал так год, потому что дома не было денег. Тяжелые времена.


Мне было легко работать, поскольку я знал территорию и хорошо понимал, куда направлять машинистов. Я умел развлекаться уже тогда. Но мне наскучила работа, потому что начальник был старым ирландским занудой. Он был эдаким тедди-боем, носил кок и драпированный пиджак, еще один монстр из прошлого. Одежду, которую покупал я, получив зарплату, он терпеть не мог.

«Ты, мелкий засранец, выглядишь как девчонка!»

«Но ведь пассажиры все равно меня не видят. Я сижу в специальном помещении!» Может быть, я не догадывался, но у него из-за меня могли быть какие-то проблемы с либидо. Наверное, поэтому он так пытался бороться с длиной моих волос.

Мой отец работал на нефтяных месторождениях в Норфолке, в местечке под названием Бэктон-он-Си. Я помню, что моя семья довольно долго оставалась в Истбурне, Хэстингс, Норфолк, – все это очень далеко от Лондона. Одну зиму мы прожили в лагере. Было очень холодно, и мы там были единственными. Был не сезон, поэтому лагерь в итоге был закрыт. Подобное существование вдали от всего было ужасающим, почти как в фильме «Сияние». Очень странно. Помню, что этот выходил окнами на Северное море, ветер постоянно. Мне нравилась причудливость этого места. Я часами бродил там, представляя себе, насколько лагерь оживлен летом, как тысячи людей бродят по нему. Помню пустой бассейн. Здорово.

Мои отец и мать постоянно играли в своего рода «игры разума». Отец любил разные странные местности и здания вдалеке от людей. Он никогда об этом не говорил, но я видел, что ему такое нравилось. «Боже, мы тут повеселимся на славу!» Это было замечательно, фантастически. Мама приговаривала: «Ммм, на ужин снова вареный картофель!» Моя семья любила черный юмор.

Отец рассказывал нам истории про призраков, которые нас очень будоражили. Сначала мы пугались, но конец таких историй, как правило, заставлял нас чувствовать себя глупо. «Кстати, все это вранье!» – неизменно говорил он в завершение.

Мне нравилась семья моей матери в Ирландии. Они были странными, чудаковатыми людьми. Любили рассказывать истории о призраках, а я любил их слушать. Мне кажется, они были простаками. Они напоминали югославских крестьян, добродушных и странноватых. Они почти со мной не говорили, просто садились

напротив и смотрели в упор. Их взгляд красноречиво говорил обо всем: я – часть их семьи, поэтому все в порядке. Иногда они переходили на гэльское наречие, и тогда я не понимал ни слова.

Учила ли меня мама гэльскому? Нет. Отец и мать, покинув Ирландию, приняли решение, что никогда не будут говорить на гэльском. На тот момент они поддались модным тенденциям и, возможно, стыдились своих ирландских корней. Надеюсь, они обрубили все эти связи, чтобы забыть все горе, через которое прошли, и чтобы я его не унаследовал. Однако я чувствовал себя немного потерянным.


Мне хотелось узнать о своих корнях, но когда я побывал в Ирландии, то увидел, что там все вовсе не так романтично, как описывается в книгах. Истина всегда посредственна. Интересно, как бы я использовал гэльский язык, проживая в Лондоне? Здесь этот язык бессмысленный.


Мои родители правы. Мне бы потребовалось много времени, чтобы переучиться.

Ирландская сторона моего отца придавала его характеру некоторую причудливость, потому что у него не было хоть сколько-нибудь респектабельной семьи. Наши приезды в Гэруэй не были такими уж приятными. Как только умер мой дедушка, мы встречались только с сестрой моего отца. Отец моего отца был здоровенным старым хрычом. Он все время курил, пил виски и «Гиннесс». Он жил с женщиной-разнорабочей по имени Молл и был отцом семнадцати детей. Наверное, моему папе приходилось нелегко. Они жили в пабе «Данки», и это название было донельзя органичным. Помню, как моя мама говорила: «О, опять пойдем в Данки!»

И вдруг, о чудо! Появлялся еще один ребенок моего дедушки по линии отца.

В конце концов, он умер, занимаясь сексом с проституткой стоя в дверях. Он упал на спину, сломал череп, что и привело к мгновенной смерти. Ему было 70 лет. Я ездил в морг со своей тетей.

Его вытащили, череп вскрыли, затем довольно небрежно вернули обратно. Нос дедушки был немного согнут. Гениталии отсутствовали. Но я помню, какой у него был пенис. Он был огромный. Ни в каких порнофильмах я не видел ничего подобного.

Моя тетя посмотрела на мертвого отца и закричала. Она не могла поверить в то, что было перед ней. Вы когда-нибудь видели гниющий пенис? Ничего отвратительнее не придумать. Когда мы вернулись в Данки в ту ночь, она спала в комнате напротив меня и постоянно кричала, потому что ей снились кошмары. В тот момент я думал про нее что-то вроде: «Эх ты, глупая корова. То был твой отец».


Сколько я себя помню, мне всегда можно было пить пиво. Мне было одиннадцать, когда умер мой дедушка. Пока я бодрствовал, я спокойно мог находиться со взрослыми и выпивать.


Кузены моего отца не жаловали такой подход к моему воспитанию. Они считали полнейшим неуважением тот факт, что я, одиннадцатилетний ребенок, был среди взрослых и потягивал Гиннесс. Все вокруг меня пьянели, а я был трезв. Говорят, алкоголь разрушает клетки мозга. Но я не чувствовал никакого вреда. Все, что могло меня убить, уже было подавлено моей болезнью. Остальное перестало иметь смысл.

Ирландцы любят свою страну и западную музыку, которую так дерьмово исполняют аккордеонисты и скрипачи. Их время вышло. Ферма моего дяди в Корке даже не была снабжена электричеством – там до сих пор были только свечи и газовая плита.

И местные жители не считали, что необходимо что-то менять, даже если насмерть замерзали. Католическая церковь до сих пор управляет ирландским правительством, поэтому они находятся в столь подавленном состоянии. Это именно то, что отпугивает протестантов в Северной Ирландии, но это меня не удивляет, и я не виню их. В католическом режиме нет никакой креативности, никакого творческого подхода, включая деторождение или развод. Это как велосипед без тормозов, катящийся вниз с холма. Если вы думаете, что меры, принимаемые против абортов в Америке, суровы и жестоки, то вы должны посмотреть на меры, принимаемые против разводов в Ирландии. Монашки с кирками на улицах настоящие стервы!

БИЛЛИ АЙДОЛ: Моя мама родом из Корка, как и мама Джона. Когда я был маленьким мальчиком, мы ездили в Ирландию как минимум раз в год, чтобы повидаться с ее семьей. Они называли меня британским ребенком, потому что у меня был английский акцент. Везде, где я появлялся с этим акцентом, на меня смотрели как на инопланетянина. Когда мама натыкалась по телевизору на передачу об Ирландии, она причитала: «Ненавижу британцев!»

ДЖОН: Теперь вы понимаете, почему мои отец и мать не могли жить в Ирландии. Мы уезжали туда на шесть недель летом, затем возвращались в Британию, где «ничего не клеилось». Если бы сегодня я приехал на ферму своего дяди в Ирландии, то нашел бы лодку с дырами на прежнем месте, а дурацкая лошадь по-прежнему жевала бы дурацкую траву. Лошадь эта как будто была нарисована на открытке. Она никогда не двигалась. Как можно ощущать чувство принадлежности к тому, что никогда не меняется? У чего в буквальном смысле нет будущего.

Глава 3

Джон Грэй, друг детства

ДЖОН ГРЭЙ, ШКОЛЬНЫЕ ДНИ, СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН: Что касается стиля, Лайдоны копировали друг друга, но это было нормально. Когда Джон и я познакомились, мы ходили в одну и ту же католическую школу имени Уильяма Йоркского, которая тогда объединилась с колледжем Алоисиус в Гиффорде. Она располагалась в Ислингтоне, недалеко от тюрьмы Пентонвилль. Сегодня это большая промышленная зона.

Забавно, но Джон вернулся на репетиции с Public Image Ltd в Брэвери Роуд. Насколько же ироничен тот факт, что школа, которую так ненавидел Джон, теперь была репетиционной базой самых разных групп, готовившихся к гастролям!

Я жил в Кэмдэн Таун, который располагался в получасе ходьбы пешком, но на автобусе от школы, разумеется, добраться было быстрее. Дети в возрасте одиннадцати лет часто ходят друг к другу в гости. Именно так я впервые попал домой к Джону, жившему за пределами Голуэй-роуд. Его семья жила во фронтоне магазина, огромное витринное окно которого выходило на Бенвелл Роуд и было прикрыто изящной занавеской.


Мать Джона была очень гостеприимной и подавала нам бутерброды с помидорами и пряной ветчиной на белом хлебе – традиционное ирландское приветствие. Однако чего она не знала, так это того, что я был вегетарианцем, и, должно быть, выглядел странновато, когда она предлагала мне это блюдо.


Я не хотел обидеть ее, поэтому я взял хлеб, отложив ветчину в сторону. Я имею те же корни, что и Лайдоны, и потому я ненавижу ирландскую кухню и их методы приготовления пищи. Но если вдруг вы пришли к ирландцам в гости, то помните: отказываться от их предложений оскорбительно.

Лайдонский чай был некрепким и молочным. Джон и сегодня пьет чай именно в таком виде. Потягивая эту жижу, я думал о том, как бы мне сохранять вежливость. Перекусив, я и Джон выходили на футбольную площадку «Арсенала», которая находилась за углом от футбольного поля «Хайбери». Я не уверен, смотрели мы в тот момент матч или нет, поскольку футбол меня не интересовал. Обычно в таком возрасте на тебя оказывают давление, чтобы ты следовал за командой. В случае с «Арсеналом» я так и поступил. А вот Джон до сих пор преданный фанат «Арсенала». Я помню, как ходил с ним на матч в Ноттингеме и полтора часа стоял на холоде, пока он сам окончательно не задубел.

РЭМБО: Раньше я ходил на футбол с Джимми Лайдоном, младшим братом Джона. Джон обычно ходил с нами на футбол, но я стал другом Джимми еще до того, как познакомился с Джоном. Помню, что когда мы с Джимми ходили на футбол, у него была стрижка в стиле Дэвида Боуи[11]. Мне нравился Боуи, но меня всегда интересовало, как его воспринимали сверстники. Он был странноватым, но его охотно принимали фанаты. Они все были головорезами, однако носили прически в стиле Зигги Стардаста[12].

ДЖОН ЛАЙДОН: Профессиональный командный спорт был очень развит в наших местах. В то время как все школы поблизости хотели играть за свою команду, они посылали тренеров и скаутов в социальные клубы, потому что каждый мечтал стать футбольным героем, что вполне нормально, если ты молод. Я постараюсь вам объяснить, что конкретно я имею в виду, говоря о таком героизме.

Даже если кто-то со мной не согласится, я должен быть честным.


Я никогда не был физически развитым человеком. Я не люблю драться. Я не понимаю драки как таковые, ведь это больно, и, честно говоря, я не хочу ранить других людей, независимо от того, насколько они раздражают меня. Мое оружие – это мои слова.


Даже несмотря на то, что я стараюсь держаться подальше от футбольного беспредела, я все равно буду участвовать в этой гребаной игре, смысл которой больше психологический или гипнотический, типа «это домашний матч, а потому никому нас не победить!». Мне нравился элемент безумия и хаотичности в этой преданности. Правда, стоит подчеркнуть, что где футбол, там и анархисты, которых ни военные, ни полиция не могли остановить. Сначала они просто устраивали кулачные бои, в которых никто не страдал, однако когда британские лезвия и ножи замелькали в их маршах, все стало по-другому. Никакой гангстер не мог их остановить. Если им нужно было заполучить оружие, они его получали.

Футболисты притворялись, что не совершают насилия. Я уверен, что они высоко ценили внешнюю поддержку, когда играли на выезде, но клубы никогда не делали ничего, чтобы остановить футбольное насилие, кроме как нашпиговывали улицы полицией, что не являлось решением проблемы. Фанатов нужно увлекать игрой, делать их частью этой игры. Сегодня в Англии ношение цветов-символов любимой футбольной команды вообще не имеет ничего общего с насилием. Напротив, стоит обращать внимание на тех, кто не носит эти цвета, ведь именно они могут оказаться волками в овечьей шкуре.

РЭМБО: Я начал тусоваться с людьми из Финсбери-парка. Нам есть что вспомнить. В нашей группе было много темнокожих – в основном западных индийцев – вперемешку с белокожими людьми. С ними можно было ломать барьеры. Мы были из Финсбери Парк, но аналогичные группировки можно было встретить и в другой части Ислингтона, Хайбери. Там периодически вспыхивали расистские конфликты. Обитавшие там группировки тоже были фанатами «Арсенала», но мы никогда с ними не взаимодействовали. Обычно мы устраивали драки. У нас в группе были чернокожие, а у них только белые. Иногда мы бывали вместе, но в Финсбери Парк всегда поддерживали некоторое разделение. У нас было преимущество, и поэтому мы оказались на много миль впереди других регионов, потому как по умолчанию зависали с чернокожими, а также с греками, ирландцами и шотландцами. Ладить друг с другом было необходимостью выживания. Мы привыкли сражаться в Тоттенхэм Ройал против черных Тоттенхэма с участием темнокожих в нашей толпе против чернокожих из их банды. К 1973 году в составе «Арсенала» было мало чернокожих игроков.

ДЖОН ГРЭЙ: Все мы увлекались музыкой с очень раннего возраста, лет с девяти. Мы устраивались на работу, например, я по субботам трудился в супермаркете, а на вырученные деньги покупали записи. Я приобретал ранние сольные альбомы Леннона и тому подобное. Джон увлекался несколько иным направлением, он интересовался Капитаном Бифхартом и Кэном[13]. Быть может, в тот же момент, когда мы начали увлекаться этими захватывающими группами, нам стал нравиться и мейнстрим[14].

Мы были поклонниками Т. Rex и Гэри Глиттера. Я также начал ходить на концерты, причем я был первым в тусовке, кто стал посещать мероприятия с живым звуком. Сначала я увидел Марка Болана в «Раундхаусе», и это случилось еще до того, как «Ride а White Swan» стала хитом![15]

От «Раундхауса» было довольно легко добраться до того места, где мы с Джоном жили, поэтому мы каждое воскресенье ходили туда пешком. Там проходили концерты с участием шести групп, длившиеся целый день. Мы видели всех: от Артура Брауна до Кена. Диджей, ставивший все наши любимые записи, пускал их на всю громкость через акустические системы. И это было великолепно.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Когда я впервые увидел МС5 в местечке под названием «Фун Сити», у них были два гитариста, одетых в расшитые стеклярусом куртки. Ребята очень часто подпрыгивали во время выступления. Из всего того хиппи-дерьма эти музыканты были самыми взрывными и зажигательными.


Будучи подростками, Джон и я ходили в бар, чтобы пропустить по кружке Newcastle Brown. Я уверен, что сейчас законодатели назвали бы это распитием алкоголя несовершеннолетними, но в те дни мы пили все, что хотели, и когда хотели.


У нас были длинные волосы, и все, что в нашей жизни было от культуры, – это ходить на концерты, слушать записи и пить пиво – обычные подростковые занятия. Когда мы еще учились в школе, наш учитель хотел, чтобы мы соответствовали требованиям и следовали правилам. Это была католическая школа для мальчиков, помешанная на форме, религии и дисциплине. Я помню жуткий скандал со священником-преподавателем и свое изгнание из-за того, что слишком любил задавать вопросы. Джон любил раззадоривать озлобленных учителей еще больше.

Как-то раз нам приказали надеть галстуки, но Джон проигнорировал это требование.

«Вы можете вернуться завтра на занятие, только если наденете галстук!» – заявил священник в ультимативном порядке.

На следующий день Джон заявился в галстуке, пиджаке и брюках. Рубашки на нем не было. Учитель поинтересовался: «Почему вы без рубашки?»

«Вы сами сказали мне надеть галстук, в чем проблема?»

Я происходил из семьи, в которой было пятеро детей, Джон был из семьи с четырьмя детьми. У ирландцев не было лишних денег, чтобы расшвыриваться ими направо и налево, поэтому мы носили дешевые бейсбольные кроссовки, а учителя говорили нам, чтобы мы купили черные кожаные. Шагай домой и упрашивай родителей, сколько влезет, но знай, что все бесполезно. Родители Джона, кстати, старались выделять на детей больше денег, чем мои.

Так или иначе, я помню, как в школе меня отчитывали за то, что я обувал бейсбольные бутсы вместо кожаных ботинок. Учителя без конца приходили в бешенство от нашего внешнего вида.

«Почему вы не носите уставную школьную форму?»

Джону было около пятнадцати, и мы приближались к сдаче экзаменов уровня О. Тогда Джон испытывал терпение английского преподавателя, мистера Прентиса. Для него наступил критический момент. Нас, перешедших в шестой класс с таким уровнем, в тот момент было шестеро, и мы противопоставляли себя всей школе. В нашей группе были Дэйв Кроули, Тони Пар-сел и еще парочка ребят. Все мы были достаточно смышлеными, хотя еще не до конца понимали ту игру, в которую играла с нами образовательная система. Учителя вынуждены были цепляться за нас, потому что мы были единственными учениками, которые могли сдать экзамены такого уровня.

«Вы не будете допущены к экзаменам, пока не начнете как следует заниматься!» – угрожал нам один из учителей. В этот момент у Джона уже были очень длинные волосы, и он уже начинал ощущать ежедневный привкус опасности от хождения по краю.


В конце концов, он был исключен из школы, после чего учителя пригласили его родителей на беседу. Я помню, что его мама была крайне взвинчена, она вот-вот могла взорваться.


Думаю, если бы Джон на тот момент хоть немного отступился от своего поведения, ему могло бы многое сойти с рук, потому что его родители умоляли его прекратить трепать им нервы, но при этом они были в ужасе от того, как с ним обращались. Полагаю, между преподавателями и родителями Джона все же состоялся разговор, из которого следовало, что если он извинится и пообещает быть хорошим мальчиком, то ему разрешат вернуться в школу. Но к этому времени его мать и отец были настолько взбешены школой, что просто сказали: «Черт с ней!» Больше Джон туда не возвращался.

Оттуда он перешел в другой колледж, где познакомился с Вублом и Сидом. Мы встретились случайно. Я учился с Дэйвом Кроули, отличником. Джон был в колледже, сначала в «Хакни», затем в «Кингс-Кросс», где на тот момент работал. Фактически все пришло в норму. Я не закончил ни один из требуемых уровней в колледже. Курс «О» предполагался для ребят возрастом 17–18 лет. Джон продолжил учебу и закончил несколько курсов «О» немного позже, потому что его исключили в начале весеннего семестра. Ему пришлось подождать до следующего сентября, чтобы вернуться в колледж, так как сделать это в середине года было невозможно. Джон разочаровался в учебе еще до того, как его исключили из школы. В те дни мы должны были выбрать определенные предметы, которые хотели изучать, и это мешало Джону развивать свои таланты в искусстве и английском. Предметы подбирались таким образом, что любители искусства просто не имели возможности целиком отдаться его изучению. Мы с Джоном хотели изучать именно искусство, однако школа считала, что этот предмет можно изучать только детям со слабыми умственными способностями, они рассматривали искусство как своего рода отстранение от общеобразовательного комплекса предметов.

Нас заставляли изучать математику и естественные науки. Все это моментально разочаровало Джонни. Его сила была в живописи и литературе, и по иронии получалось так, что именно на этих занятиях у него было наибольшее количество стычек с учителями.

Мистер Джон Лайдон и его супруга Эйлин, должно быть, поняли, что совершили ошибку, отправив Джона в католическую школу в этом возрасте. Перед тем как его перевели в это учебное заведение, он ходил в начальную школу в Идэн Грув, которая прекрасно обучает маленьких детей. Будучи самым старшим мальчиком, Джон чувствовал, что увяз в католической школе. Его настигло еще большее разочарование после того, как родители отправили младших братьев в некатолические школы. Они, наконец, увидели, что в таких заведениях слишком много внимания уделяют религии, в то время как остальная часть учебного плана игнорировалась.

Мы с Джоном никогда не попадали в неприятности или в какую-либо криминальную ситуацию. Мы держались особняком и были слишком умны, чтобы быть пойманными как последние идиоты – как шайка провокаторов. Мы провоцировали поодиночке. Меня всегда наказывали за то, что у меня хватало наглости давать отпор учителям. У Джона же обычно были проблемы с отдельными ситуациями, при этом мы беспрекословно поддерживали друг друга. Был как-то один случай, когда мы в классе в отсутствие учителя рисовали на доске. Мы раскрошили весь мел и разбросали его по классу. Учитель вернулся и пришел в ярость: «Значит так, вы будете сурово наказаны за свое поведение!»

Я встал и с негодованием сказал, что я не разбрасывал мел и протестую против наказания.

Учитель угомонился, однако Джон вдруг поднял руку и сообщил: «Сэр, я тоже не разбрасывал мел!»


Все прочие двадцать девять детей также отказались от наказания. Учитель продул всухую. Были наказаны несколько детей. Однако я не сказал бы, что розги применялись слишком часто.


Помню, что за мной бежали по коридору с палкой за то, что я оскорбил кого-то, я даже уже не помню, кого именно. Но Джон на моей памяти никогда не подвергался такому наказанию, поскольку был слишком умен.

Помню, что у нас с Джонни был преподаватель по имени мистер Гарнетт, который был для нас ужасом на крыльях ночи. Если ты не мог сложить числа, он хватал тебя за воротник и бил башкой о доску. Мы обычно посещали его уроки, дрожа от страха. Это реальный опыт, который, вероятнее всего, и толкнул меня на то, чтобы стать учителем и при этом никогда не учить детей такими методами. Так или иначе, в этом классе мы начинали изучение математики с уровня В, всего было четыре уровня, обозначаемые латинскими буквами А, В, С и D. Ученики, демонстрировавшие знания на уровне D, считались безнадежными. С уровнем С у них еще был шанс. Уровень В считался средним – это значит, что ты неплохо соображал. А вот уровень А – выдающийся. В наш первый год нас определили в уровень В, но через пару месяцев стало очевидно, что мы попали не в тот класс. Поэтому нас определили в поток А. Мы были блестящими учениками! Мы могли писать, могли связывать предложения друг с другом. Однако мы не работали в поте лица, чтобы добиться высоких результатов. Нам все удавалось просто благодаря природным способностям.


В школе не было девочек. Теперь, конечно, мальчики тусуются за пределами школы для девочек, или девочки ходят в школу для мальчиков. У нас же не было ни одной школы для девочек на много миль вокруг. Единственные, кто у нас был, – мальчики из других школ, которые приходили, чтобы побить нас, спровоцировать насильственные столкновения между местными школами.


Это были веселые времена, когда вся школа находилась в осаде, во время обеда в окна бросали кирпичи, а через ворота детской площадки летели палки и ветки. Некоторые наши ученики из потоков С и D вскипали от беспредела и мстили.

РЭМБО: Финсбери Парк был одной из самых больших площадок, где собирались банды. В начале семидесятых мы были как раз такой бандой, в первые дни наша банда называлась в честь Голуэй – проулка, который простирался от Финсбери Парка. Джимми приходил со мной, да и Джонни время от времени был там, ему нравилось следить за игрой и общим настроением. Среди нас был один индус по прозвищу Serious – тощий маленький парень. Он страдал лунатизмом, а сегодня он один из лучших ветеринарных врачей. У него была привычка гулять с хирургическими ножами и скальпелями, с которыми он играл. Он любил выскочить из-за угла и напасть на какого-нибудь чудика с ножом, чтобы нанести порез, а теперь он один из самых тихих парней, гуляющих по Финсбери Парку. У нас были еще два паренька, мы звали их «Чудовища». У этих ребяток была удручающая репутация. Это были два чернокожих брата-близнеца, которые любили тусоваться с нами. Были еще один шизик по прозвищу «Док», а также «Цезарь» и его брат по прозвищу «Ромулус». Друг Джона Юлий ходил со мной в школу. Все это – красочные персонажи, ошивавшиеся в Финсбери Парке.

Нам нравились различного рода волнения и состояние эмоционального накала. Джон всегда был не против хулиганства, насилия, а еще увлекался футболом, что удачно сочетал с академическими интересами. Но участвовать в этом лично ему было неинтересно. Что до девочек, то мы никогда их не видели, пока Джон не оказался в Pistols, после чего они стали появляться на сцене.

Что касается музыки, в школе у нас были длинные музыкальные уроки, на которых мы учились петь хором. У нас был продвинутый учитель, который как-то раз приволок песню Tommy[16] группы The Who и пытался научить нас музыке по этой песне. Джон и я, конечно, не были фанатами The Who и тем более песни Tommy, но он все-таки заставил нас петь. Всякий раз, когда Джон преднамеренно исполнял песню, он визжал как кошка – кстати, это был первый раз, когда я услышал, как Джон поет. Учитель не вытерпел и крикнул: «Стоп! Хватит!»

Вместо того чтобы пытаться справиться с подростковым бунтом, католические школы использовали его как предлог, чтобы избавиться от этих самых «трудных» подростков. Ведь на самом деле, если вы имеете дело с подростками, вы должны адаптироваться к такому понятию, как бунт, потому что большинство подростков являются «трудными». Однако школы навязывали религию и униформу против всякой воли учеников, потому человек, обладавший интеллектом, непременно хотел вырваться из этих оков. Должен сказать, что я был более ассимилирован и имел более конформный[17] стиль, чем Джон, хотя я помню, что ходил на урок физики с фиолетовыми волосами. В колледже у Джона были зеленые волосы, и я не знаю, как мы вообще пришли к такой идее, возможно, на нас повлиял Дэвид Боуи. Мы покупали краску «Крэйзи Калэ», я отчетливо помню, что она была в тюбиках и продавалась где-то на Денмарк Стрит или рядом с Пикадилли. Мы специально туда ездили за ней. Я накладывал ее на макушку, и моя голова становилась фиолетовой.


Джон, который был натуральным блондином, хотел синюю макушку. Но синий и желтый цвет вперемешку дают зеленый, поэтому в итоге он получил этот странный ядовито-зеленый оттенок.


Мой отец пришел в ужас. Он не знал, что сказать, да я думаю, что и отец Джона не был в восторге от увиденного. Он мог бы подумать, что это забавно, потому что у него было больше чувства юмора, но возможно, тоже был шокирован. Эйлин Лайдон, однако, была другом для нас. Этим она отличалась от моей матери. Мы могли говорить открыто, она казалась моложе, чем была на самом деле, она не выглядела взрослой. Был период, когда она проявляла себя как человек с чрезвычайно широкой душой, что нетипично для женщины ее возраста и воспитания. Я был поражен, насколько близкой мне по духу она оказалась. Мы проводили бесконечные часы за разговорами на кухне.

Эйлин Лайдон носила очки и была низкорослой. У нее были типичные ирландские волосы мышиного цвета. Эйлин была очень приятной. Помню, как я думал про нее: «Какая же либеральная домохозяйка! Гораздо либеральнее, чем моя мать». Поэтому я проводил с ней целую вечность. Мне никогда нельзя было приводить друзей. В детском возрасте вы питаете особое уважение к родителям ваших друзей и, возможно, даже способны выстроить с ними хорошие взаимоотношения. Эйлин была чрезвычайно лояльна и поддерживала Джона в тот момент, когда у него появилась группа. О более покладистой матери и мечтать не приходилось. Она рассказывала мне истории о своих гинекологических проблемах. Однажды, когда Джон был в доме с мамой, у нее началось очень сильное кровотечение. Ему пришлось вызвать доктора. Даже сегодня ему больно вспоминать об этом случае.

Я помню, что его отец был землекопом на стройплощадках.

Я даже видел фотографии Джона, на которых он сидел на кране и убивал крыс. У Джона была особенная работа, связанная с истреблением крыс, и я помню, что он кайфовал, когда рассказывал о том, как ловил их и уничтожал. Его задача была не допустить попадания крыс в кабину машиниста крана. Мы также работали на летних каникулах с детьми в игровом дневном детском садике.

В ирландских семьях отношение к детям было такое: если ты не ходишь в школу, значит, ты должен работать. Болтаться по дому без дела, просто так тебе не давали: нужно было заниматься чем-то полезным, покаты не поступишь в колледж.

Работа Джона позволяла ему платить за многое. Для его возраста у него было достаточно денег. Он мог заработать сотни фунтов за один раз. На заработанные деньги он покупал тонны кассет. Он никогда не копил на черный день. Мы никогда не думали, что этот день наступит.

Когда мы окончили школу, то не стали рассчитывать на пособие по безработице, вопреки распространенным мифам. Возможно, какое-то время Джон и жил на это пособие, но я не уверен. Ему не так-то просто было получить пособие по безработице, ведь он работал на полставки и жил с родителями.


Существует популярное клише о панк-группах, которые жили на пособие по безработице, говоря, что для них это было ужасно. Но чтобы получать пособие, нужно было быть бездомным и без дохода.


Джон же всегда мог работать со своим отцом, и у него была семья, которая выручала его деньгами на карманные расходы в самом начале пути Pistols. Дома у него было все, что нужно.

ДЖОН ЛАЙДОН: У меня всегда были разные друзья, которые редко пересекались из-за разнообразия моих интересов. Например, банда Джона никогда не знала о том, что происходило в Финсбери до гораздо более поздней встречи, когда Sex Pistols соединили все возможные течения и направления, даже те, которые по ряду причин соединиться не могли. Это было еще до того, как Сид встретил Вубла, до того, как они познакомились с Джоном Грэем и Рэмбо. Когда они встретились, смесь оказалась верной, в противном случае игра могла бы стать опасной.

Я оставался в школе, пока мне не исполнилось 18 с половиной лет, но учеба давным-давно перестала меня интересовать. Некоторое время я занимался работой с молодежью. В колледже в Хакни и Кингсвей в Принстоне мы встретились с Вублом и Сидом. Тогда у нас был еще более тесный круг друзей. Мы дистанцировались от определенных групп в школах, потому что они были очень скучными. И когда у нас образовывалась тусовка, мы ходили на концерты, слушали музыку, интересовались модой.

Мы могли работать только по вечерам и в периоды каникул каждые июль и август. Но мы не чувствовали себя защищенными. Я работал в Килберне, в молодежном центре, который находился на полпути между моим домом и домом Джона. В конце концов я смог наладить отношения с боссом игрового центра и порекомендовал ему Джона, которому на тот момент нужна была работа, поэтому они взяли его на летние каникулы на все шесть недель.

Детям предлагали довольно интересную программу. У них были игровые площадки, экскурсии и залы искусств. Также в программу был включен обед. В каждом районе Лондона имеется специальный обучающий центр для лепки, деревообработки, и это было довольно сложно для нас, потому что мы собирали детей из пяти разных школ, которые посещали эти центры в разное время. Джон был преподавателем по деревообработке с понедельника по пятницу.

Детей было слишком много, поэтому работать было непросто. Если бы пять дней в неделю мы проводили с одними и теми же ребятами, у нас не было бы проблем, но эти забитые битком автобусы, прибывающие утром из одной школы, а днем – из другой – это, конечно, было жестко. Джон пытался придумать что-то действительно интересное, чтобы дети всегда были заняты. Даже в такие загруженные дни он умудрялся делать резьбу на тотемных столбах с произведениями искусства американских индейцев. Он просил детей вырезать рисунки вилками внизу столба – сегодня подобный сувенир можно купить в лавке.

Он также учил их конструировать самолеты. Нужен бесконечный поток идей, чтобы дети были заняты. Однажды с визитом сюда приехал начальник – мистер Катбаш (сейчас он уже умер).

Он не был плохим человеком, но Джон не хотел преклонять перед ним колени. Когда начальник выразил недовольство, Джон дал ему отпор, и тогда директор моментально выгнал его с работы.

В то время Джон носил зеленые волосы и бейсбольную кепку задом наперед. На нем были мешковатые армейские брюки и футболка. Сегодня можно быть учителем и носить футболки, вас будут воспринимать как творческого и артистичного человека. Но в то время тебя бы приняли за идиота. Это было несправедливо, потому что он терпеть не мог, когда о нем судили по внешности.

Джон невероятно артистичен и практичен, но он левша, что затрудняет положение. Я не думаю, что у него когда-либо был шанс стать скульптором, но я видел некоторые объекты, которые он сделал, и это было неплохо. Однако его главным увлечением была живопись. Он пожертвовал бы рукой, лишь бы у него была возможность стать художником.

Глава 4

Джон Кристофер Лайдон, мой отец

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН, ФИНСБЕРИ ПАРК, СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН: Я, урожденный Джон Кристофер Лайдон, родом из города Туам, Ирландия. Это маленький городок недалеко от Гэллоуэя. Поскольку это место очень музыкальное, нам там было нечем заняться, кроме как присоединиться к духовому оркестру. Мой отец играл на скрипке, и Джонни, как, собственно, и я, – его копия. Моя мама умерла, когда мне было пять лет. В 12 лет у меня уже было ирландское водительское удостоверение. Сначала я водил грузовик, груженный сахарной свеклой, потом поехал в Шотландию, откуда ездил на грузовике из округа Денди. Мне было всего 14, когда я приехал в Лондон. У меня есть сводный брат по имени Би Джей Лайден, который 23 года проработал в ирландской армии в качестве инструктора музыкальной группы. Он все еще там и никогда в жизни не видел оружия. Вы знаете, что такое армейская музыкальная группа?

У них масса интересных дел: исполнение маршей, футбольных матчей и крупных шоу. Моя сестра вышла замуж в городке Каслбар, Ирландия, который находится в Майо. Ее муж – профессиональный музыкант, он играл на саксофоне с шоу-группами, все его братья занимались примерно тем же самым. Одна из жен брата была профессиональной певицей в музыкальном коллективе. Забавно, не правда ли? Музыка у ирландцев в крови, по крайней мере, в крови нашей семьи – точно. В итоге я научился всему понемногу.

Я слушаю музыку, говорю по-гэльски, я автомеханик, водитель грузовика и такси, машинист крана, ныряльщик.

Когда Джон и его брат были маленькими, мы любили смотреть телевизор. Как только включается музыка, они увлекаются и полностью переносятся в другой мир. Глядя на то, как они пели, танцевали и бесились, я думал, что они ненормальные. Моя жена Эйлин тоже была увлечена музыкой, мой брат познакомил меня с ней в ирландском пабе, когда я работал поблизости. Эйлин любила музыку. Ее семья состояла из простых селян, которые жили в маленькой деревушке под названием Кэрригрохэн, рядом с Корком, в Южной Ирландии, и Эйлин очень любила традиционную ирландскую музыку.


Мы поженились, когда мне было 17 лет, поэтому я, можно сказать, вырос вместе со своими детьми.


В течение четырех лет я был машинистом крана на нефтяных вышках в Северном море. Здесь я также работал ныряльщиком и впервые встретился с американцами. Я проработал на нефтяных вышках 12 лет, пока моя семья жила в Лондоне. Моя жена умерла в 1979 году. Фактически все шесть месяцев до ее смерти я еще находился на работе. В тот период я еще работал, но пока дети были маленькими, по выходным я был дома. Я сажал их всех в кэб и отвозил на море. Дети спали или смотрели в окно.

Мы проводили день на море и возвращались назад. Очень часто, пока я работал на месторождениях, моя семья оставалась в Лондоне. Я летал туда и обратно на вертолете, мой рабочий график составлял три рабочих недели и десять дней отдыха. Я работал с американцами на трубопроводах, когда они впервые пришли в страну. Я работал с оборудованием для сварщиков и машинами с огромными гусеничными колесами.

Фирма часто привозила сюда американских сварщиков печных труб, потому что английские сварщики боялись работы. Я проработал на «Уильям Пресс и Ко» в течение 27 лет. До настоящего времени я также работал в «Пресс Интернешнл». Я трудился на начальника нефтеперерабатывающих заводов в этой стране и большую часть газовых работ выполнял в роле крановщика. Также я периодически устанавливал топливные баки для самолетов. Когда я длительное время оставался на вышке, я привозил с собой семью, чтобы в течение года не расставаться с ними.

У меня была работа на южном побережье Истборна, где мы снимали дом во время отпуска и каникул. Он располагался рядом с кладбищем. Там было пусто и жутковато, особенно в зимнее время, когда вокруг не было ни одной живой души. На такие периоды мы арендовали комнату в летнем лагере. Вот так моя семья научилась путешествовать со мной.

Как-то раз мы возвращались домой из Ирландии. Джимми, Джонни и моя жена сидели в машине. Позади нас на шоссе мигали фары. Какое-то время я терпел, но внезапно полностью потерял эмоциональный контроль. Я остановился посреди дороги, выпрыгнул из машины и ринулся к мигавшим фарам. Там сидели четыре парня из Уэльса. Джонни и Джимми выскочили из машины и со своими бутылками лимонада ринулись ко мне, после чего мы все вместе атаковали их прямо там, на шоссе. Джонни тогда было около восьми лет. Я не мог себе даже представить, что их в машине будет четверо, но они мало что знают о наших ирландских нравах.

Противостояние – нормальное явление в семье Лайдонов.

Я помню Бобби; однажды я пришел домой с работы и увидел жену в дверном проеме с ребенком. У бедного парня все лицо было изрисовано узлами и крестами. Я спросил, что с ним случилось, и почему у него такой глупый вид. «Не обращай внимания! – ответила жена, – заходи в дом!»

Через некоторое время, когда я снова задал вопрос, что произошло, она сказала мне, что Бобби побил ребенка в лифте, потому что тот назвал его ирландским ублюдком или кем-то в этом роде. Бобби схватил его и нарисовал ему на лице узлы и кресты.

Особняки на Бенвиль-роуд – это место, где родился Джонни. Они находятся в самом конце Голуэй-роуд, рядом с футбольным полем «Арсенала». Джонни был помешан на футболе – он и сейчас является фанатом. У нас было мало денег, точнее, их было достаточно, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы покупать какие-либо прибамбасы. Поэтому мама Джонни вязала для мальчиков перчатки и шарфы в цветах «Арсенала», в которых они шли на футбольные поля, чтобы увидеть, как играет их любимая команда. Даже сегодня Джон подпрыгивает, когда слышит слово «Арсенал», он любит их. Когда он был ребенком, его реакция, конечно же, была еще более эмоциональной.


Джонни был крепким орешком. Если бы кто-то свистнул его шарф, он непременно свистнул бы чей-нибудь в отместку. Его невозможно было сломать. Если его поставить в угол, он найдет способ, как оттуда выбраться. Он далеко не трус.


Когда Джонни было восемь лет, у него начался менингит. Ему было очень плохо, у него началась боль в затылке, а потом он потерял память. Джонни лечился в больнице Уиттингтона, ему сделали уколы в спину, брали жидкость, чтобы ослабить давление на позвоночник и чтобы она не попала в мозг. Я приходил в больницу по вечерам, так как врачи не могли делать ему уколы в течение дня, поэтому мы привязывали его к кровати и делали инъекции в позвоночник. Я был единственным, кто мог сдержать его. Сегодня Джонни не переносит уколов, и, вероятно, прыгнет в окно, увидев любого, кто попробует сделать ему инъекцию. Более того, Джонни не принимает наркотики, так как панически боится игл. Из-за болей от менингита он терял память и сознание, именно поэтому некоторые события, происходившие в школе, стерлись из его воспоминаний. Как только жидкость попадает в мозг, начинает двоиться в глазах. Когда Джонни вышел из больницы, он не узнавал никого, даже нас, родителей. Он не мог произнести по буквам слово «кот». Поэтому его мама говорила с ним каждую ночь. Лгать не буду, у меня на это терпения не хватало.

Но моя жена не спала ночами, пытаясь вернуть ему память. Мама научила его всему, что знала сама.

Джонни тогда потерял все. Что касается образования, его знания ограничены тем, что рассказывала ему мать. Она была ирландской девушкой с выдающимися математическими способностями. Спустя несколько лет Джон стал очень одаренным и грамотным. Я полагаю, что если ты оказываешься в такой ситуации, как Джонни, тебе придется учить все заново. Пока он не выздоровел, он походил на бледную фарфоровую куклу, и дети в школе, разумеется, не понимая происходящего, дразнили его: «Дурак! Дурак! Дурак!»

Джонни был крайне застенчивым парнем в течение многих лет. Очень часто, если кто-то приходил к нам в гости, он просто убегал наверх. Он предпочитал ни с кем не общаться. Будучи постарше, он немного освоился и уже мог присматривать за другими детьми, если мы с мамой собирались сходить куда-нибудь выпить. У меня есть фотография маленького Мартина, сидящего на коленях у Джонни. Джонни также работал со мной по выходным. Мы вместе ремонтировали машины. Я делал все, что только мог. Мои руки кормили меня. Джонни был таким же, но как только он занялся музыкой, перестал беспокоить себя каким-либо физическим трудом. Он без ума от музыки и слушает ее постоянно, даже во время разговора.

Иногда я работал на строительной площадке в Лондоне, на большом мобильном кране. Я халтурил во всех газовых компаниях и на нефтеперерабатывающих заводах, откуда меня среди ночи могли вызвать на работу. Мне было в некотором роде не до воспитания детей, потому что я находился в режиме ожидания.


Примерно в то время, когда Джон впервые начал слушать музыку, однажды вечером я пришел домой и увидел, что у него длинные волосы до плеч. В тот вечер я сказал ему, что хочу видеть его постриженным, и тогда он пошел и выкрасился в красный цвет.


Я ушел и попытался забыть об увиденном на какое-то время.

А однажды вечером, вернувшись с работы, я застал его наверху за прослушиванием музыки. Он сидел в одиночестве практически круглые сутки. В конце концов, он спустился. Войдя в комнату, поинтересовался: «Ну, пап, как я выгляжу?»

Его волосы были выкрашены в зеленый! Это было презабавно.

У нас тогда был волнистый попугайчик, и он был одного цвета с макушкой Джонни. Я не мог смотреть на него. Мне пришлось отвернуться. Я тогда чуть не умер, но что я мог сказать? Никогда не думал, что такое возможно. Джонни творил то, что находилось за пределами моего понимания!

Англичане очень чувствительны. Джонни был очень тихим и восприимчивым ребенком. Пока он рос, он выбрал для себя музыку, которая его полностью изменила. Предполагаю, что со школьными учителями у него были проблемы. У меня есть основания считать, что если учитель был очень агрессивным, то Джонни изрядно мотал ему нервы.

Как-то раз в воскресенье утром раздался звонок в дверь.

Я открыл ее и увидел на пороге кардинала, или кто там у них еще бывает, из католической церкви. Священник, архиепископ? Он был в красной шапочке, и я сначала подумал, что он еврей. Между нами состоялся следующий диалог:

– Доброе утро! Мистер Лайдон?

– Доброе утро. Он самый. А вы кто?

– Я кардинал.

Я пригласил его в дом, предложил чашку кофе, а потом он сказал, что хотел бы вернуть моего сына в школу. Сначала я не понял, что он имел в виду.

– Вы о чем? Его исключили? – поинтересовался я.

– Совершенно верно.

– Я ничего об этом не слышал, – честно признался я.

Идея отправить Джимми и Джонни в католическую школу оказалась провальной. Моего сына-подростка исключили из школы, он не посещает занятия в течение девяти месяцев, а я даже не в курсе. Я поблагодарил кардинала за информацию, взглянул на жену, затем на сына, и тогда Эйлин сказала мне, что ей не нравится эта чертова школа.

В любом случае Джонни никогда ни с кем не ругался. Я наблюдал за ним, пока он рос. Он был тихим ребенком, пока ему не исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет. Вот тогда его и исключили. Он отказывался глотать то дерьмо, которым его пичкали. Он всегда говорил то, что думал, информируя напрямую: «Если вы не принимаете меня таким, какой я есть, то не принимайте меня вообще!»

Таким Джонни является и сегодня.

Если вам когда-либо доводилось видеть огромные строительные инженерные приспособления, то вы имеете представление о том, чем именно я управлял. Джонни помогал мне в работе, направляя кран так, чтобы я ни во что не врезался. Он справлялся с поставленной задачей на все сто. Однажды ему довелось работать на поле орошения. Работа заключалась в уничтожении крыс, а также в том, чтобы удерживать их подальше от кабины.

Мы управляли огромным драглайном[18] с ковшом. Он выглядит как кран, только управление в нем осуществляется ногами. Кабина такого драглайна больше, чем дом. Как только я выполнял маневр и выбрасывал ковш, Джонни направлял меня и контролировал одновременное снижение экскаватора. У меня есть фотография Джонни на крыше драглайна. Он умел управлять этой махиной не хуже меня.

Как-то раз пришлось нам выгребать отстойник. На первый взгляд он был похож на обычное поле, но чем глубже мы копали, тем больше убеждались, что внизу все кишит крысами. Они выбегали буквально толпами. У Джонни как у рукоятчика была задача отпугивать их. Он орудовал огромным острым крючком. Мы выбрасывали ковш, и в этот момент крысы начинали взбираться по тросу на вершину крана. А пока мы спускали ковш и копали почву, крысы бегали вдоль троса. Джонни их отпугивал, отгонял, уничтожал – делал все, чтобы они не взбежали по крану и не напали на меня. Если бы это произошло, они бы меня просто сожрали, поскольку мои руки и ноги были заняты управлением, и я не смог бы от них отбиться. Работенка была адская, но пока Джонни был на каникулах, он хотел подработать, ведь тех карманных денег, которые мы ему давали, не хватало, потому что ему было важно покупать записи. Поэтому я обеспечил ему подработку на тот период, когда он делал перерывы в учебе. Когда я управлял машиной, а Джонни был моим рукоятчиком, то часто бывало так, что я говорил ему: «Я пошел в туалет. Давай, вперед, управляй!»

Суть в том, что ноги на педалях удерживают ковш. Впереди шесть рычагов, вы пользуетесь локтями и вообще всем телом.

Я грузил ковш, после чего запихивал сына в кабину и оставлял его наедине с машиной. Он кричал: «Папа, папа, я тут погибну!»

Когда вы управляете таким краном, ваши мышцы постоянно напряжены. Икры становятся «железными», как у лошади. Джонни тогда было только четырнадцать лет.

«Папа, я сейчас сдохну от боли! Черт возьми! Мои мышцы!»

Но я просто пинал его ботинком по ноге. «Хватит ныть! – приговаривал я. – Давай, рули!» И пинал его, пока он не начинал управлять. Так Джонни всему и учился. Однажды у нас был случай, когда один парень схлопотал сердечный приступ во время аналогичной работы, но на другом кране. Он думал, что у него несварение желудка, но я знал, что это был инфаркт. Мы усадили его в столовой. Джонни был со мной, и я сказал ему, чтобы он пошел и поработал за парня на его машине.

«Но пап, я никогда…»

Я его не слушал. Я закрыл дверь и завел двигатель. Именно так я выработал в Джонни тот подход и к жизни, и к музыке, которым он сегодня известен.

Будучи очень смышленным, он поступил на учебу в колледж «Кингсуй», как и Сид В и шее.


Но Сид был другим. Ему не хватало внимания, и ради этого внимания он был готов абсолютно на все. Посреди занятия он мог внезапно полоснуть себя чем-нибудь острым, вам пришлось бы отвлечься от всего остального и посмотреть на него, на Сида, который ни петь, ни играть, ни делать что-либо еще не умел.


Сид и Джон учились вместе, но Сид откровенно хромал в учебе.

КЭРОЛАЙН КУН: Сид казался открытым, но очень уязвимым. Причиной тому было воистину мазохистское детство. В подростковом возрасте я была такая же, отрешенная от мира. Чаще всего молодые люди типа Сида неспособны противостоять взрослым, которые агрессивно ими манипулируют, и если ты остаешься в подвешенном состоянии из-за своей уязвимости и подверженности манипуляциям, это ведет тебя к саморазрушению.

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН: Одежда и стиль всегда имели значение, даже если Джонни носил эту одежду немного иначе, чем остальные. Например, он ходил в школу с длинными волосами, однако учителя были категорически против этого: они были словно типичные сержанты-майоры, без конца отдававшие распоряжения, что и кому носить. Когда Джонни был маленьким, он носил в школу форменный блейзер[19], который ему очень не нравился. Позже, когда он уже стал известным, я и жена купили ему прекрасный костюм, в том числе рубашку с кружевом. Он сказал: «Мама, папа, так красиво, спасибо!» После этого он отправился наверх, чтобы надеть костюм, а когда спустился, мы увидели, что он порезал его от и до. Мы потратили целое состояние на этот наряд, а он просто срезал рукава с рубашки – все было порвано в клочья. Джонни выглядел как пугало. Он спросил: «Ну как? Что скажете?» Ручаюсь, что на тот момент, если бы у нас в полу была дыра, я бы провалился туда к чертям собачьим.

САНДРА РОДОС: Панк-движение со всей его рваниной и булавками, если его обозначать как творческое направление, родилось на улице. Представители движения на самом деле привыкли проявлять творческий подход ко всему, что было им доступно. Эти люди не стремились быть элегантными, они пошли в совершенно ином направлении. Если бы вы отрезали один рукав совершенно нового костюма с кружевной рубашкой, разорванной на кусочки, и при этом какая-нибудь собака еще и жевала бы эту рубашку целую неделю, это было бы модно и круто, а вовсе не стремно.

Глава 5

Оборванец и жертва моды

Я считаю себя рабочим классом. И да, мы – ленивые ублюдки, бездарные, абсолютно пассивные, и никогда не примем ответственности за собственную жизнь. Поэтому мы всегда будем подавлены, и, как мне кажется, нам это страдание только в кайф. Нам нравится, когда нами командуют и ведут за собой, словно баранов на убой. Я не принимал британскую систему государственных школ, страстно желая понять, какого черта я не могу учиться там, где хочу, только потому что у меня нет денег, а у кого-то они есть.

И хотя у выпускников школ есть чувство превосходства, а ученики старших классов имеют все необходимые связи, после того, как они оканчивают школу, они паразитируют на населении. Их друзей вы не найдете среди рабочего класса. Такая же история и внутри самого рабочего класса. Если вы добились каких-либо успехов в работе, ваши ближайшие соседи или ваши лучшие друзья мгновенно отвернутся и возненавидят вас. «Вы уже не рабочий класс!» Как только вы становитесь успешным, вас более не причисляют к нему.

Пока я был маленьким мальчиком, это меня изрядно беспокоило. «О, Боже, я обречен, я остался без классовой принадлежности!» Сегодня мне по барабану, что они думают. Я всегда причислял и причисляю себя к рабочему классу, хотя рабочий класс меня к себе не причисляет. Вот так сложились звезды. В школе ситуация была аналогичной. Если вдруг ты прочел какую-либо книгу, да еще вдруг понял, что в ней написано, то тебя моментально начинали считать снобом и зазнайкой. Отлично, я готов принять оба ярлыка, если вам так удобно. Я думаю, что быть чуть умнее – куда лучше, чем быть пивным алкашом, жизнью которого, как жизнью барана, всегда кто-то управляет.

В четырнадцать лет музыка приобрела для меня огромное значение. Я начал покупать записи, и это было для меня самым забавным делом – никуда не ходить, а просто сидеть дома и проигрывать треки для себя. У меня никогда не было желания стать музыкантом.


Я и сегодня не музыкант и рад этому. Я – шумный структуралист. Если я пошумел и через некоторое время повторил этот шум, то да, вот моя музыка.


Я не думаю, что вам надо забивать себе голову музыкальной теорией, если вы не играете в классическом оркестре. Я начал слушать классическую музыку гораздо позже, когда мое сознание сформировалось в слегка более позитивную сторону. Но мое детское сознание классику не воспринимало.

Я отчетливо помню те ужасные времена, когда школа отвозила нас в Фэрфилд Холл и мы должны были слушать эти унылые оркестры час за часом. Неизбежно мы натыкались там на ребят из других школ, и под звуки увертюры к опере «Вильгельм Телль», исполняемой оркестром, там разражалась великая битва с участием пяти сотен школьных воинов-раздолбаев.

Дуд-дуд-дуд. Дуд-дуд-дунт. Дуд-дуд-дун-дунт-дунт – слышались звуки оркестра.

Трах! Бах! Ба-бах! – раздавались звуки великой битвы.

Конечно, свою любовь к музыке я никоим образом не ассоциирую со школой. Музыкальные уроки в католической школе были просто фарсом. Репертуар был насквозь тухлым. Мы исполняли какое-нибудь «Лебединое озеро» и прочий нафталин. Нам раздавали маленькие металлические треугольники. На тот момент мы уже были тринадцатилетними лбами и с этими треугольниками чувствовали себя пациентами психушки. Такие вот они, католические школы моего прошлого. Конечно же, треугольников на всех не хватало. На класс из сорока детей школа могла наскрести лишь шесть треугольников, поэтому они кочевали по кругу. Были еще пластиковые флейты, всего две. От вас ожидали, что вы купите свои собственные, однако позволить себе приобрести эти флейты никто не мог, поэтому все это было какой-то бессмыслицей. Еще нас постоянно заставляли петь хором. Естественно, задача была в том, чтобы петь как можно хуже, чтобы всеми способами избежать последующего облачения в те одеяния, в которые выряжали девчонок, чтобы направить в церковь на песнопения. Мне кажется, что католическая школа пыталась из всех нас сделать священников. Чтобы держаться в стороне от этого фарса, нужно было проявлять нехилые умственные способности.

Быть может, сегодня школы хоть немного, но изменились.

Но ранее они никогда не поощряли никаких дискуссий. Все было до невозможности примитивно – прочти, сформируй мнение, но класть они хотели на это мнение! Детям задается вектор мышления, а потому старомодное обучение уже миллион раз доказало свою неэффективность. Привилегированность учителей – это сплошная беллетристика, помноженная на стандартизацию. Они работают, чтобы унижать тебя и заставлять бить челом и преклонять колени. Хотите – верьте, хотите – нет, но есть люди, которые пытаются вернуть эту систему в школу снова. Так они видят закон и порядок в обществе будущего!

Католические школы в Британии были очень геттообразные.

Им приходилось быть такими, потому что большинство из них не принадлежат государству, а это значит, что они финансируются из независимых источников. Конечно, когда в классе сорок человек, почти невозможно сохранить какую-либо организацию или дисциплину. Но не дисциплиной единой жива школа – образовательный процесс должен быть интересным, чего католическая школа сделать не могла. Их девиз был таков: «Закрой рот! Тебя должны видеть, но не слышать!»

Вот тут-то все и катится к черту.


Тогда-то мелкие тихони вроде меня превращаются в бунтарей. Ты начинаешь видеть изъяны системы и можешь применить свои знания, когда власть имущие начинают демонстрировать слабость; вода, как известно, точит камень, и даже то, что кажется несгибаемым, однажды все равно согнется.


Я чувствовал себя совершенно незнакомым человеком, когда вернулся из больницы, в которой провел год, после тяжелого менингита. Мне пришлось много работать, чтобы догнать школьную программу. Но как только я догнал ее, я сразу выбрал другой путь. Я вовсе не стремился быть лучше других, просто хотел идти собственной дорогой. Все мои друзья сами выбрали свой путь.

У меня не так много друзей, но все они сами нашли свою судьбу, все они индивидуалисты. И никак не вписываются в припудренную и прилизанную систему.

Я люблю сумасшедших людей, особенно тех, кто не боится рисковать.

Школа была настоящей тюрьмой. Они пытаются применять систему притеснения и унижения, чтобы прессовать учеников. Чтобы ассимилироваться в толпе, где тебя обязательно дразнит какой-нибудь кретин, нужно его подкупить. Чем мы и занимались. Каждому надо было объяснять, что ты делаешь и зачем ты это делаешь. Если ты показываешь, что прилагаешь усилия, чтобы добиться результатов, то они воспринимали это как изворотливость. Может быть, мне просто везло. Наши обидчики были вменяемыми. Я был ловок и умен, и цеплять меня им не удавалось.

Фишка была в том, что каждого, кто пытался меня обидеть, я титуловал как «Сэр», «Ваше Величество». Помню, как бесило меня обращение «сэр» или «мисс» к учителям. Обращение «Сэр» полагает раболепное подчинение, чему я противился. Я не понимаю, почему образование – это синоним слову «подчинение». Конечно, можно уважать учителя за то, что он знает больше, чем ты. Твоя задача – получить максимум знаний, чтобы повысить свой уровень образованности, а не чувствовать себя существом второго сорта. Слово «учитель» предполагает именно такое значение. Тогда мои друзья думали, что я идиот. «И что с того, все это делают», – говорили они. Но это же бред!


Я никогда не думал, что стану исполнителем, кроме как в школе, где нам давали уроки драмы один раз в год. Тогда они проводились в Уильям Йорк и нравились мне только потому, что наша учительница была потрясающе красива. Других таких в нашей школе не было.


Ее звали Салли. У нее были длинные черные роскошные волосы, длинные ноги и мини-юбка. Хммм… ну да. Я бы мог стать актером с такой учительницей. Мне нравилось, что можно было примерить маску другого человека и почувствовать себя кем-то иным. Учительница хотела, чтобы мы посещали кружки драмы и собрания поздно вечером. Именно тогда я потерял интерес к драмкружку, потому что там не было мест для людей из рабочего класса. Снова ограничения. Урок актерского мастерства ограничивался четырьмя стенами, и тебя судили по знаниям, а не по таланту. Оглядываясь назад, могу сказать, что сама идея сдачи какого-то экзамена, после которого ты можешь стать актером, казалась мне полной чушью.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что у меня была достаточно прогрессивная семья. Но тогда, конечно, я этого не ощущал. Своим воспитанием они не причинили мне вреда. Моя мама всегда смягчала напор отца: «Оставь его в покое, он разберется!» Моя мама была благоразумной ирландкой. Я использую этот термин, потому что были еще и неблагоразумные ирландцы, которые вели себя как монстры по отношению к детям. Была такая семейка Холи Джо. Всякий раз, когда в их семье ребенок совершал проступок, они открывали свой бездонный религиозный ящик, в котором хранили разные виды наказания: от зажигания свечей до приказа немедленно перецеловать все статуи и изображения.

Как-то раз меня поймали за мастурбацией. Мой младший брат Мартин сообщил об этом маме. Я забыл закрыть дверь в туалет.

Он закричал: «Мама, папа, Джонни сидит на унитазе наоборот и делает что-то смешное!» Это был ужас. Позорище. Но мои родители никогда об этом не говорили. Они просто велели Мартину заткнуться. Он тогда был еще совсем маленьким. Можете себе представить этот подход к воспитанию в стиле «Папа лучше знает»[20] – в конце пятидесятых по телевидению шел такой американский ситком. Должен признаться, меня не притесняли. В семьях среднего класса как раз наоборот детей всегда унижают за то, что считается нормальным явлением.

Меня за плохое поведение наказывали не столь часто, как моего младшего брата Джимми. Вот он-то был проходимцем. Я был тихим и себе на уме. Я не делал ничего ни хорошего, ни плохого.

На рождественских вечеринках я всегда сидел в темном углу. Мой брат же всегда вытанцовывал под аплодисменты родственников. Забавно, что, в конечном счете, именно я занялся танцульками на сцене.

Но все же я был вышвырнут из католической школы в возрасте пятнадцати лет за неприемлемое поведение. Я был гвоздем в заднице – настоящим антагонистом.


Я пялился в упор на людей, и меня ненавидели. Я ничего не вкладывал в свой взгляд, просто веселился. Однако во мне видели будущего маньяка-психопата или массового убийцу.


Если бы меня отправили к психотерапевту, я бы с треском провалил все тесты. Мне бы сказали, что я притворяюсь, хотя я и притворство – понятия несовместимые. Моя учеба в школе была безоблачной, но в итоге превратилась в нечто такое, что все эти люди терпеть не могли. Я раздражал всех до невозможности.

Однажды я опоздал на урок, зашел в класс и сел читать то, что было у меня с собой. Я сделал это специально, чтобы позлить учителя. Он назвал меня антикатоликом и выгнал из класса. Его звали мистер Прентис – я называл его «Мистер Пятна Мочи», потому что он носил этот отвратительный костюм с принтом «собачий зуб»[21].

В области промежности у него было пятно темно-желтого цвета, присушенное утюгом. Когда позже я узнал, что он умер, я помочился на его могилу.

После того, как «Мистер Пятна Мочи» выкинул меня из школы, я пошел домой и рассказал об этом моим родителям. «Со школой покончено навсегда!» – отсылка к Элису Куперу[22].

Они направились прямиком к директору, и он сказал, что я не смогу вернуться в школу ни при каких обстоятельствах. «Джон вызывает слишком много проблем, решать которые мы не хотим», – заявили моим родителям. «Нам не нравится его внешний вид. Вы только взгляните на его длинные волосы и потрепанную одежду!» – причитали преподаватели католической школы. Я не носил католическую школьную форму, что для них было смертным грехом. У меня не было ничего общего с модой. Мода в таком контексте так же омерзительна, как и католическая униформа. И у меня, черт возьми, не было денег на покупку ваших облачений, потому что вы, дражайший учитель, имеете дело с бедными людьми.

РЭМБО: У Джона были длинные волосы, и он носил уличную шляпу наподобие тех, что носят хулиганы. А на следующий день я встретил его уже с синими волосами. Он начал менять свой образ еще давным-давно, но делал это весьма своеобразно. Вообще если у тебя синие волосы, то наверняка у тебя может быть много друзей, особенно в Финсбери Парке. Как-то раз я был в уличном кафе и увидел Джона, проходящего мимо. За ним тащились три идиота и пытались всеми возможными способами вывести его из себя. Но Джон был непреклонен и никого не боялся. В какой-то момент я увидел, как Джон врезал одному из них, и тогда я моментально выскочил из кафе. Вместе мы их напрочь раздолбали. Двоих просто уложили, а еще двое испугались и смылись, только пятки сверкали. Джон был маленьким и худым. Он казался беззащитным, но всегда мог постоять за себя.

ДЖОН ЛАЙДОН: В Англии вам придется учиться до шестнадцати лет. Католики более не хотели иметь со мной дела, потому мне пришлось отдать себя в руки государства. Мне пришлось проучиться на год больше. Выгнать меня за тупость католики не могли, поскольку тупым я не был. Мне пришлось идти в то, что они называют спецшколой. Хакни и Стоук Ньюингтон колледж. Там должно было продолжиться мое образование.

Школа Уильям Йорк отправляла нас в географическую экспедицию в Бокс-Хилл. Две недели мы должны были провести в диком Эрнст-оф-Гилдфорд. Предполагалось, что мы должны научиться применять компасы и воспринимать географию с радостью. И скажу вам еще кое-что: вместе с Джоном Грэем и Дэвидом Кроу мы научились искать пабы, которые они по глупости оставили на картах как ориентиры. Удивительно, но мы научились пользоваться этими ориентирами. Бармена больше всего интересовал цвет наших денег. К тому же во всей сельской местности именно эти ребята были первыми, кто открывался с утра и наливал выпивку.

Иногда бывали и тяжелые времена, особенно это касалось некоторых учителей физкультуры. Они могли прикалываться над тобой, пока ты мылся, или настаивали на том, что дадут полотенце только если помоешь подмышки. Подобные ситуации я нахожу крайне подозрительными. Смешно, но многие мальчики, кажется, не возражали против того, что я считаю вопиющим оскорблением. Хулиганские мальчики – это особая каста, которую в Америке называют подвидом «качков». Естественно, я был застенчив, но в этой застенчивости скрывалось больше причин, чем могло показаться на первый взгляд. Я никогда не доверял парням-мачо с большим количеством мышц, которые то и дело попадались мне на глаза. Подобный образ жизни казался мне подозрительным. Учителя брали под крыло некоторых детей, но со мной никто никогда не нянчился. Большую часть моей ранней жизни я не был привлекательным. С самого раннего возраста я не позволял моим родителям приближаться ко мне. Я всегда вел себя так, чтобы ко мне не приближались, оставили в покое – и заботился о себе сам.

Во младенчестве я не кричал.


Когда моя мать впервые услышала Sex Pistols, она была в шоке. О существовании этой части моей личности она не подозревала.


Я был очень тихим ребенком, она, вероятно, думала, что вырастила идиота. Позже я доказал, что она правильно думала. Я всегда поддерживал определенную изоляцию, я чувствую себя в большей безопасности, когда люди не обступают меня со всех сторон.

С моей женой Норой все по-другому, но и в ее случае мне потребовалось время, чтобы привыкнуть. Стандартный секс я мог вынести, но двух минут и пятидесяти секунд едва ли достаточно людям, которые влюблены друг в друга, которые стремятся остаться друг у друга в памяти. За последние годы ситуация улучшилась, теперь я понимаю, что изоляция – это возможность угомонить разбушевавшиеся чувства, эмоции, прийти в состояние равновесия.

Я никогда не был о себе высокого мнения. Быть может, если бы у меня не было семьи, я погрузился бы во что-то психопатическое и антисоциальное. Однако я научился тому, как именно нужно действовать, думать и жить.

Моя позитивная сторона заключается в том, что я учусь у людей. Когда я вижу тех, кто поступает правильно, я хочу знать, почему я так не поступаю.

В то самое время, когда я работал в игровых центрах, присматривая за детьми, мы увлекались охотой на вампиров. Дейв Грол интересовался репортажами на эту тему по телевидению и вампирскими книгами на кладбище Хайгейт. Джон Грэй не поверил, конечно, в тот факт, что я читал эти книги, а читал я предостаточно. В этих книгах было особенное, скрытое очарование. Мне нравятся хорошие фильмы ужасов. Мне нравится состояние страха.


Когда нам было по шестнадцать или семнадцать лет, и мы ходили в школу в Хокни, мы часто навещали склеп, где тела лежали на полках. Мы открывали гробы и смотрели, какие тела не испортились.


Это так по-вампирски, не правда ли? А вот это вот тело, оно ведь вампирское, верно? Многие люди занимались этим, это был такой своеобразный фан-клуб. В склепе можно было увидеть много психов, бегающих вокруг гробов с осиновыми колами, факелами и чесноком. Но мне осточертело такое развлечение; мы ходили в паб через дорогу, выпивали и возвращались обратно ночью.

У меня были деньги, потому что я работал на своего отца, я считал, что у меня все в порядке, и поэтому мы могли совершать разные глупости, что в те времена было очень необычно для детей.

Иногда мы покидали свой район и выбирались в дальние уголки Лондона, чтобы потанцевать в ночных клубах или поохотиться на вампиров. Люди все еще были ориентированы на деревню и редко приезжали в другие регионы. Определить их было легко по тому, как они ходили, говорили или одевались. Обычно это приводило к стычкам и конфликтам. Мне нравились наши слегка чокнутые прикиды и прически. Может быть, мы бесили людей тем, что все ребята из нашей банды не были похожи друг на друга, как куриные яйца. Я был весьма счастлив, когда из католической школы наконец-то попал в светскую. Я мог делать все, что хотел, никто не давил на меня, не говорил, что делать. Мне нравилось огромное разнообразие людей, включая внушительный ямайский контингент в школе. Это было изумительно, потому что я действительно любил регги, и танцы были чертовски классными. Я мог свободно тусоваться со своими длинными блестящими волосами гребаного красного цвета! Были у нас общественные мероприятия, в которых мне хотелось участвовать, не прибегая к детским способам противодействия учителям. Здесь-то я и сдал все экзамены. Я сдал их всего лишь за полгода, и это было легко.

СТИВ ДЖОНС: Я познакомился с Полом Куком, когда мы оба ходили в школу Кристофера Рена на Блю-Фонтан-авеню в поместье Уайт-Сити Истэйт, Шепердс-Буш. До знакомства мы ходили в разные школы, но мы все время пересекались то там, то здесь. Мы первыми стали скинхедами, как только возникло это движение.

Нам нравились футбольные матчи, мы одевались на них, как положено, и поэтому выглядели круче, чем другие. Всю свою одежду я воровал, поэтому у меня всегда был хороший гардероб.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я был классным вором и знал, как обчистить магазин, взяв то, что мне нужно. Грабить магазины стоит только после футбольных матчей. Что мне нравилось, так это полный хаос и анархия. Списать все на футбольное хулиганство и оттянуться таким образом было отличным выходом, если тебя что-то расстраивало. Я бы не назвал себя крутым парнем, но определенно относился к уличным ребятам. Торчать дома я не любил, поэтому в 15 лет я смылся, чтобы научиться на своем опыте, как постоять за себя. Мы постоянно ошивались вокруг рынка «Шепердс-Буш». Маркет. Мы поддерживали рейнджеров «Квин Парк», «Челси», «Фулхэм», но это была не столько игра, сколько постановка. Мы не смотрели матчи, а просто прогуливались по территории, пытаясь хорошо выглядеть.

В государственной школе я и мои товарищи начали развивать предпанковский образ, и это именно то, что Малкольм Макларен и прочие осознали позже. Они не могли врубиться, что мы делали.

Именно в государственной школе я встретил Сида.

Сид был абсолютным раздолбаем. Мы подружились через пару недель после того, как я поступил в эту школу. Я назвал его Сидом в честь своего питомца – самого мягкого, пушистого и милого хомяка на планете. Он жил в клетке в спальне моих родителей.


Как-то раз, когда Сид-хомяк крутился в колесе в своей клетке, моя мама вытащила его и прижала к себе. Мой отец вошел в комнату и сначала подумал, что это крыса. Когда он взял хомяка в руку, тот его укусил. После этого Сида прозвали Вишесом, что значит «злобный».


Настоящее имя Сида Саймон или Джон Беверли; он сам точно не знал, как его звали. Этот вопрос стоило задать его матери.

Она была типичной хиппи. Сид был абсолютно тупым ребенком с волосами Дэвида Боуи, окрашенными в рыжий цвет на макушке. Его отец, очевидно, был в гренадерской гвардии или что-то вроде того. Если бы королева только знала, что за отпрыск был у одного из солдат в этой гвардии! В течение нескольких лет Сид воспитывался на Ибице, побережье Испании. Это завораживало меня, потому что я не имел ни малейшего представления о том, как выглядели экзотические страны.

Его семья жила около государственной школы в Хакни. Они были бедными и без конца перемещались с места на место по приказу консульства. Сид занимался теми же уроками, что и я.

Сид был таков, что всегда находил, с чего бы поржать. Он прикалывался и над собой, и над всеми остальными. Это нравилось мне, потому что я чувством юмора не обладал, поэтому учился у него кое-каким фишкам.

«Клевый юмор, – думал я. – Надо запомнить!»

Сид был жертвой моды – худшей из всех, кого я когда-либо знал. Все в нем было аляповато, негармонично, коряво. Он зачем-то покупал этот дурацкий журнал Vogue. Там он пытался изучать фотографии моделей и копировать их образы. Это было ужасно, потому что он все воспринимал шиворот-навыворот. До него не доходило, что идея жизни не в том, чтобы следовать, а в том, чтобы «вести». Он раздражал людей, потому что воспринимал все слишком серьезно. Он пользовался лаком для ногтей и считал, что он – вне конкуренции. Он носил сандалии без носков, даже если на улице лежал снег, чтобы показать лак для ногтей на ногах. Эту фишку он спер у Дэвида Боуи. После того, как однажды я разнес его за такое поведение, он пошел и завил волосы в парикмахерской Марка Болана. В результате Сид стал выглядеть как старуха. Он был простоват, даже уродлив, но при этом считал себя потрясающе красивым. Он хотел стать моделью. Да, представьте себе, Сид корячился в качестве модели в колледже Святого Мартина в Лондоне. Это было прекрасно, это дало ему повод пойти домой и сунуть голову в духовку, чтобы подержать волосы вверх тормашками, после чего получалось гнездо а-ля Дэвид Боуи. Он в принципе тащился от Боуи. Безнадежная жертва моды. Ничего из того, что он носил, в действительности ему не шло. Не он носил одежду, а одежда «носила» его.

ДЖОН ГРЭЙ: Вместе мы проводили довольно много времени. Сид был безумным парнем, одержимым Дэвидом Боуи.


Тогда Сида практически не интересовала выпивка. Не так, как нас, во всяком случае. Как-то раз он принес старомодный металлический шприц в кастрюле с водой. Предварительно стерилизовав его, он вводил себе в вену сульфат амфетамина.


Я был в ужасе первый раз, когда увидел это, и спросил его, где он взял этот шприц. Он сказал, что взял его у матери.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сид частенько оставался в нашем доме. Моя мама считала, что он немного отсталый. У него был такой способ шокировать. Если снаружи очень холодно, он ни за что не наденет куртку, потому что только что купил новую рубашку или еще что-нибудь. Он будет стоять у двери, стучать зубами и вопрошать: «Дж-дж-джоон д-д-д-дома?»

Свое первое в жизни похмелье я пережил после того, как мы с Сидом смешали напитки «Сазерн Комфорт», «Чинзано Бьянко» и «Мартини Росси». Ни к одному из этих напитков я более не прикасался.

Моя мать не была знакома с матерью Сида. Эта женщина была немного странной и вечно готовила какие-то дикие блюда типа почек или еще какой-то туфты. Моя семья – это мафия печеных бобов и вареного бекона. Стряпня мамы Сида казалась мне очень странной. Меня ужасало, как можно приготовить какую-то хрень, положить ее на тарелку и съесть. Господи, она точно была хиппи!

Со всеми вытекающими. «О, привет, Сид! – говорила она, как только мы появлялись в дверях. – Я только что приготовила квише». Я понятия не имел, что это за чертово квише. Для меня это звучало так: «Привет, Сид, я только что покрасила галстук и рубашку, садись!»

С музыкальной точки зрения я был влюблен в Элиса Купера, Hawkwind и слегка – Т. Rex. Немного Боуи, но не слишком. Я никогда не считал его чересчур интересным. Его музыка напоминала что-то отдаленное и монотонное, что-то вроде мастурбации.

Когда мне было шестнадцать, девушек вокруг было крайне мало. Наш образ привлекал девчонок, но не особо интенсивно. Лишь однажды я был очарован девушкой. Я таскался за ней, как раб, носил ее учебники. Ее звали Сильвия Хартлэнд. Когда я вспоминаю о ней, я чувствую себя абсолютно униженным. Я был у нее в подчинении, а она была высшим классом. Это меня бесило, потому что я действительно ненавидел людей, которые считали себя элитой. Но тогда все казалось мне абсолютно захватывающим, как роман Барбары Картленд. Сейчас эти воспоминания вызывают у меня слезы: какая вопиющая банальщина!

Пока я не пошел в государственную школу, у меня не было особого интереса к девчонкам, потому что раньше мы учились отдельно друг от друга. А потом я пришел в новую школу. Тогда-то все и расцвело. Я думал, что это было великолепно. До сих пор не понимаю, почему у них есть однополые школы. Ведь это бессмыслица. С девчонками в классе атмосфера куда лучше, вы узнаете намного больше, потому что разнообразие делает вещи более интересными, а если в классе были непослушные и непоседливые девчонки, то можно было и приходить пораньше.

Я верю, что вменяемое представление о сексе у тебя начинает формироваться к семнадцати годам. Так было со мной, но все же я не вступал в интимную близость до двадцати одного года. Тогда я подумал: «Да, вот теперь я понимаю, как именно я отношусь к сексу. Вот теперь-то я знаю, как и что делать. Раньше мне это не нравилось, но теперь я знаю, чего хочу».

Когда тебе шестнадцать, ты думаешь, что ты умнее всех на свете. А позже понимаешь, что ни хрена ты не знал. Любой, кто вспомнит свои шестнадцать лет, начнет краснеть. В то время ты высокомерен, это необходимая часть взросления. В Pistols высокомерия мне не требовалось. Поскольку у нас было так много «остановок и стартов» и ссор, было непросто быть высокомерным. Pistols были прямой противоположностью высокомерию. Мы не были высокомерными, воинственными, асексуальными – ничем из того, с чем ассоциируют нас люди.

В юном возрасте секс кажется грязным, ужасным, третьесортным понятием. «Увидимся позже!» – шепчешь ты, выбегая из кустов с ухмылкой на лице, а потом просыпаешься на следующее утро с мыслью: «Боже мой, я надеюсь, что не подцепил какую-нибудь заразу!» Почему жизнь так жестока? Почему вечно нужно ощущать вину и страх за секс с незнакомцем? Я не могу предоставить вам список тех, кого мне довелось трахать.

Но поверьте, список невелик. До Pistols у меня вообще практически не было секса. Секс в молодые годы меня не интересовал.

Вы можете назвать меня отсталым или уродом с замедленным развитием, но это правда. Секс – это то, чего ты не можешь или не хочешь избегать. Ты всегда можешь прийти к какому-то заключению, к результату, но никогда не будешь им удовлетворен, что бы ты ни делал. Свет не сошелся клином на сексе. Просто так поют в поп-песнях, и все ведутся.


Мой отец иногда был в шоке от тех девушек, которых я приводил в дом. Думаю, у каждого отца тем или иным образом проявляются гордость и высокомерие перед подружками сыновей. Но нас никто никогда не ограничивал.


Мы могли прийти когда угодно и остаться на ночь в любое время, когда нам было семнадцать лет. Я едва ли знал еще кого-либо, кто был так откровенен перед родителями. Я думаю, откровенность и честность – это хорошо, потому что это бережет тебя от шатания где попало и с кем попало. Ты можешь быть избирательным и самостоятельно выбирать подходящее место. Я же всегда приводил экстравагантных гостей. Была среди моих друзей одна длинноволосая ирландка, страдавшая дрянным поведением, но она была действительно забавной, у нее был ирландский акцент. Как-то раз я решил пошутить и представил ее папе: «Смотри, это мой личный слуга!» Думал, после этой шутки папа улыбнулся, но повел себя абсолютно безразлично. Они болтали об Ирландии. Это было весело. Мой старик, оказывается, куда более открыт и разговорчив, чем старался казаться. Игра стоила свеч.

РЭМБО: В семидесятые футбольное насилие не контролировалось так серьезно, как сегодня. Это было массовое насилие. Тысячи против тысяч. Две-три тысячи детей, дерущихся друг с другом. Нас редко упоминали в газетах. Футбол в семидесятые был массовым безумием.

В 1971 году «Арсенал» выиграл Лигу чемпионов на стадионе «Тоттенхэм Хот Спур». Мы тогда разнесли весь стадион. «Арсенал» занял всю площадку по периметру внутри и снаружи. Толпа была по обе стороны. Некоторые начали носить белые халаты, как у мясников, с вышитым названием команды. Все мы встречались у Джордж Роби. Три-четыре тысячи детей пешком проходили четыре-пять миль до матча. Обратно мы возвращались на грузовике от Финсбери Парка до Тоттенхэма. Джимми и Джон Лайдоны были со мной. Мы пели:

Хэй-хо, хэй-хо,

Мы парни «Арсенала»,

Хэй-хо, хэй-хо, мы – парни «Арсенала».

А если ты фанат «Тоттенхэма», сдавайся или умри,

Мы идем за «Арсеналом»!

ДЖОН ЛАЙДОН: После того как я сдал экзамены уровня О, я был выброшен отцом из дома из-за моих длинных волос, которые на тот момент были уже до середины спины. Это было самой раздражающей вещью, которую я мог сделать в то время. Старик настаивал, чтобы я постригся, поэтому я продал свои длинные волосы. Я долго думал и все-таки решил сделать это. После этого покрасил волосы в ярко-зеленый цвет, что в те дни было просто неприемлемо. Эти краски не предназначались для волос, и потому я выглядел, как капуста.


«Проваливай нахрен из моего дома и кочан на башке прихвати с собой!» – кричал мой отец. Тогда я ушел к Сиду. У того не было вообще ничего.


Сид и я даже вместе продолжили обучение в колледже на уровне А в суверенной части Кингс-Кросс в Хай Холборне. Там мы встретили Вубла, который позже со мной образует группу Public Image Ltd. Однако на занятия он не ходил. Это не было ему нужно. Такая вещь, как табель успеваемости, просто отсутствовала. В колледже задача была не проконтролировать вашу успеваемость, а улучшить вашу жизнь. Если вам по барабану на собственную жизнь, это не проблемы колледжа. Это была в некотором роде прогрессивная школа. Иностранные студенты должны были платить, чтобы учиться по обмену, но я попал туда, потому что я вырос в Англии, я изучал английскую литературу и искусство. Мне понравилась поэзия Теда Хью. Мы также должны были изучать Китса, но мне это по вкусу не пришлось, и тогда я открыл для себя Оскара Уайльда. Какое у него было отношение к жизни! Его литературным произведениям я предпочитал написанные им письма. «Как важно быть серьезным!» – пьеса достаточно серьезная, но мне больше понравились комментарии к ней. Главным героем выступает мужчина, обиженный своей матерью, потому вся его жизнь была посвящена отмщению ей. Он оказался самым веским подтверждением того, каким может быть человек и как он может вести себя и принимать решения, казавшиеся для того времени неприемлемыми. Гений! Ни Рембо, ни Бодлер не впечатляли меня. Их произведения читались как банальщина, были слишком предсказуемы, а потому ни заинтриговать, ни одурачить меня не могли.

В период занятий на уровне А в Кингс-Кроссе мы практически никогда не ходили на уроки. Сид вообще не появлялся. Я тогда довольно часто зависал с Вублом. Большую часть дня мы проводили в пабе неподалеку. Я зарабатывал достаточно денег на строительных площадках со своим отцом и вовсе не прочь был завести собутыльника на вечер. Львиную долю своих знаний от учителей

я получил именно в пабе. Я сидел там с ними во время обеденного перерыва, иногда они не ходили на занятия.

Это был первый раз, когда я увидел слабость школьных учителей. Слегка поддав, они начинали заваливать меня явной и скрытой информацией. Мы много говорили о Шекспире. Читая его произведения, я находил его характер живым. Тогда они мыслили совсем по-другому, куда более эмоционально и куда менее логично. Мне нравилась Макбет – прекрасная злодейка. Персонажи делали то, что чувствовали, и не только потому что они были злы, но и просто потому что не склонны были вести себя как-то иначе. Они соответствовали своему времени. Вдобавок в то время убийство воспринималось как самое простое решение проблемы.

Когда я был подростком, язык Шекспира казался сложным, пока он не был должным образом объяснен. Об этом говорил мистер Прентис. В колледже «Кингсвэй» мне объясняли, что модернизировать этот язык – бессмысленное занятие. В какой-то момент, когда я стал вникать в поэзию, я начал понимать этот язык. По той же причине панк-рок семидесятых неприменим в нынешние девяностые. Сегодня он недействителен и не имеет отношения к происходящему. Нужно понимать, каковы были его идея и мечта, нужно зрить в корень и первопричину.

Я предпочитал сидеть с учителями в баре и слушать их там, а не в классе. Я слушаю их мнение, делюсь своим. Я считаю, что формат уроков в виде дискуссий даст вам куда больше знаний.


В возрасте шестнадцати лет я уже общался с Сидом, и он тогда начал продавать спиды. Какое-то время мы жили на эти деньги, однако это был очень дешевый образ жизни.


Не было такого места, куда мы хотели бы пойти, мы просто хотели все время быть на ногах. Так что после того, как я ушел из дома с зелеными волосами, мы с Сидом стали завсегдатаями заброшенных зданий. Возвращаться в колледж «Кингс-Кросс» мы больше не хотели. Когда я переехал к Сиду, гребаная школа оказалась слишком далеко, чтобы туда ежедневно кататься. Вставать по утрам, о чем-то беспокоиться было невыносимо скучно. Почему меня это парило? Да потому что в нашей школе вдруг появилось много симпатичных парней, тедди-боев, потому что в то время наблюдалось возрождение рок-н-ролла, от которого меня откровенно тошнило. Шестнадцатилетние парни слушали Бадди Холли и Элвиса Пресли. Я считал, что это просто позор. Не надо обожествлять ничьего дедушку. Их жизнь им не принадлежала. Они жили в чьем-то адовом кошмаре.

Согласно закону, если жилье не сдается, а у тебя к нему есть доступ, то ты обладаешь правами на проживание там. Учитывая мой опыт малолетнего взломщика, доступ себе обеспечить я мог. Вот я, Джонни, как же круто находиться в фешенебельном здании и не платить за него. В этом было что-то такое «хиповатое». Увы, но ко всему этому меня привело отсутствие денег. В Англии незаконные проникновения в помещения снова стали набирать обороты.

Мы закончили тем, что незаконно проникли во многие места Хэмпстеда, в котором пафосный средний класс окружал себя миллионерами. Сид нашел здание. Он знал кого-то из колледжа, кто привел его в это дело. Некоторые люди здесь – реально забавные и сумасшедшие. Они были хиппи, полностью съехавшими с катушек из-за наркоты, и именно отсюда у меня презрение к сумасшествию. Эти персонажи были карикатурами на людей, которые постоянно накрывали разные предметы красивыми платками, чтобы все выглядело симпатично. Запах фимиамовых палочек. Все они сидели на подушках на полу.

ДЖОН ГРЭЙ: Мне не нравилось жить в таких местах, и я точно не стал бы жить с Вублом, Сидом и Чокнутой Джейн. Она была одной из первых подружек Сида, и я был очень дружелюбен с ней. Сид же тогда распинал кошек и резал себя крышками от консервных банок.

Забавно, но это здание было похоже на то, в котором я жил и воспитывался в первые дни своей жизни – викторианские трущобы. Они официально были признаны непригодными для проживания, но правительство не торопилось их сносить. Электричества не было. Сантехника была, но без горячей воды. Уже тогда школа потеряла актуальность. Почему? Потому что добраться до нее стоило денег. Однако это не совсем правда. У меня было крайне мало знакомых, которые хотя бы платили за метро. Легче было перепрыгнуть через турникет. Действительно, я не могу припомнить никого, кто платил бы за метро, кроме американских туристов.

ДЖОН ЛАЙДОН: До того времени, как мы стали сквоттерами, у меня было немного денег. Я работал на стройках летом, мой папа давал мне за работу 25 фунтов в день, много денег, поэтому я в них и катался. Даже выстроил канализационную систему. Надеюсь, что люди в Гилфорде оценили мой поступок. Я, Джонни, построил вашу канализацию.

Я работал с инженерами на площадке и многому научился, проводя измерения и обслуживая стройку.


Здесь, с зелеными волосами, я чувствовал себя комфортно. Работягам абсолютно по барабану, какого цвета твои волосы, а ирландцам – особенно.


Это твоя жизнь, так что разбирайся с этим сам. Если умеешь владеть лопатой так же хорошо, как и все остальные, возражать против твоей прически никто не будет.

Я не был бы против поработать учителем. Бросив колледж, я устроился на работу в игровой центр недалеко от того места, где я жил в Кингсбери Парке. У меня были друзья, которые работали со мной там, и они порекомендовали мне эту работу. Она была интересной, но настолько плохо оплачивалась, что нужно было быть святым, чтобы там оставаться. Я работал в игровом центре, приглядывая за пятилетними детьми, во время весенних и летних каникул в Англии. Как раз перед тем, как присоединиться к Sex Pistols, я работал там в течение нескольких месяцев и смотрел за детьми, родители которых целый день были на работе. В Америке это называется детским садом. Первая работа, которую они мне поручили, – это забота о трех- и пятилетних детях. В этом балагане мне было не сильно весело, поэтому меня определили в класс резьбы по дереву. Мне очень хорошо удавалось обучать девятилетних детей моделированию самолетов. Я показывал им, как вырезать крылья самолета из дерева. Дети были по-настоящему трудными, все из соседских округов, и потому я никогда не давал им в руки ножи, поскольку они моментально начинали друг друга резать. В моем классе не было ни одного инцидента, чтобы дети подрались или поранили друг друга. Я не пытался их запугать, потому они и не дрались. Главой центра был мистер Катбуш. Боже, как же мне хотелось «обрезать его куст», он был таким невыносимым уродом. Он приходил в наш класс резьбы по дереву и, помахав мне рукой, говорил: «Так не пойдет. У всех детей ножи!»

Тогда я объяснил ему: «Ну да, ножи, но вы разве не видите, что никто не ранен?»

Он рассказывал, что ранее были прецеденты с поножовщиной. Но пока я был учителем, ничего подобного не происходило.

А затем состоялось увольнение. На самом деле это было даже хуже, чем увольнение. Меня хотели отправить в образовательное учреждение, где мне дали бы мастер-класс, как правильно учить детей и как учитель должен себя вести. Я счел это оскорблением. Если вы имеете дело с детьми, вы должны интуитивно понимать, что происходит, в противном случае вы не признаете их личность. Я все еще чувствую, что мог бы стать учителем, потому как работа по дереву мне удавалась, и кроме того, я учил детей картографии. Зеленые волосы усугубили ситуацию, либо родители жаловались, что я странный, а может, могу сотворить с детьми что-нибудь плохое. Но родители так и не поняли, что дети любили меня именно за оригинальность и зеленые волосы. Я обнаружил, что дети дисциплинируют себя, если их интересы и хобби поддерживают. Если вы слишком прессуете детей, то будьте уверены, что в будущем у вас вырастут извращенцы.

Но вернемся к сквоттеру. По всему району располагались чудесные григорианские дома-террасы, где проживали представители высшего сословия. Соседи нас ненавидели до пены изо рта. Другие сквоттеры тоже нас ненавидели из-за того, как мы выглядели – коротко стриженые волосы и старые костюмы – вот когда Сид начал увлекаться модой. Я подарил ему его первую приличную стрижку в стиле панк. Мы просто выстригали волосы как попало, ведь наша задача была не в том, чтобы постричься стильно, а в том, чтобы все это выглядело как можно более хаотично.

Сид и я часто тусили с ожогами от сигарет. В основном, это был я. Не знаю, что именно на меня нашло. Наверное, незащищенность. Я узнал об этом из фильма Майкла Кейна, где его мучают сигаретами. Я думал, что ничего болезненного в этом нет. Я вполне смогу с этим справиться.


Единственное, если затушить окурок у вены, будет немного больно. У меня были шрамы по всей руке. Остановился я лишь тогда, когда шрамы дошли до уровня плеча. Все это такая чушь, начатая из жалости к себе.


Я не искал внимания. Есть куда более интересные вещи, чтобы заполучить это внимание.

Я привык играть на станциях метро с Сидом на акустической гитаре. Мы постоянно пели песню Элиса Купера «I love the dead»[23]. Мы пели одну и ту же песню снова и снова, Сид не умел играть на гитаре, а я – на скрипке, но нам было очень весело. Вместе мы делали тонны таких вещей. В то время пение в переходах было распространено, но в основном можно было услышать ребят, исполняющих песни Донована. Люди иногда бросали нам два шиллинга, чтобы заставить нас замолчать: «Все, хватит, мы наслушались, у вас есть другая песня?» «Поезд опоздал, и вы все полчаса играете одно и то же. Пожалуй, я вас сейчас прибью!» Песня «I love the dead» – одна из наших любимых. Еще мы пели «I don t love the dead». А еще была другая под названием «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско», однако мы эту песню пели типа «Я оставил свое сердце на дурацком Диско!» Песня, собственно, из этих слов и состояла.

Все это смешно.


Я только недавно читал о дискотеках в Англии, и один умник написал, что панк зародился на танцполе.


Автор писал, что был такой клуб «Лейси Лейди» в Илфор, и вспомнил, как видел на танцполе этого клуба двух панков. Все это он хорошо помнит, но Джонни Роттен украл у него все! Теми панками были я и мои друзья: Сид, Вубл, Джон Грэй, Дэйв Кроу и Тони Парсел – настоящая шайка. Мы ходили в этот клуб каждый день, потому что кое-кто жил там поблизости.

ДЖОН ГРЭЙ: Мы ходили в «Лейси Лейди» и танцевали как сумасшедшие. Кроме того, что мы увлекались рок-музыкой, нам нравились Black Beats и Дональд Биде, а также Ohia Players и другие танцевальные и соул группы. Большинство посетителей пили водку и апельсиновый сок. Мы танцевали посреди танцпола. У нас были прически-ежики, джинсы с завязками вокруг ног, бейсбольные ботинки. Диджей все еще говорит о нас, он помнит Джона и меня. Было странно, что люди образовывали круг вокруг нас. Иногда мы оставались у Тони на всю ночь, хотя спать на полу было неудобно. Обычно мы садились на ночной поезд. Как только мы полностью исследовали этот клуб, то начали посещать «черные клубы» и слушать регги.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нам нравилось ходить в гей-клубы, потому что там мы могли быть самими собой, никто нас не беспокоил. Никто к вам не пристанет, пока вы сами не попросите. Там всегда было полно девушек по той же причине, по которой мы туда приходили – они хотели спокойно отдохнуть без домогательств пьяных придурков. В пабах мужчины быстро распределяют девчонок по принципу «десять на одну», поэтому девушка становится жертвой весьма быстро.

В гей-клубах всегда была самая лучшая музыка. Со сцены звучали хаус и рэйв. Экстремальные двенадцатидюймовые миксы, которых в магазинах не достать. Найти такие записи можно было только в подпольных магазинах, и то их продавали не всем. То же было и с регги в Финсбери Парке. Я старался изо всех делать так, чтобы в моей коллекции были только лучшие записи, потому что мне это было очень интересно. Большинство детей, вероятно, купят Tamla или Motown[24], но мне это никогда не нравилось. Я очень тщательно следил за всеми записями, чтобы сохранить их в первозданном виде.

Если Боуи был важен, то для Сида. Но до меня не доходило, что такого в нем было. Сид считал его Богом, а меня поражало, что даже прибабахнутые футбольные фанаты считали его своим кумиром. Боуи смог объединить разные типы и сословия людей. Концерт Боуи был бы настоящим событием для всех слоев общества, не признать его влияние на общество невозможно. Я не думаю, что в Лондоне кто-то всерьез считал Дэвида Боуи геем. Это ничего не значило. Он грамотно себя подавал. Ведь на свое искусство он потратил многие годы. Я считаю, что то, как судят о панке сегодня, – это несправедливо. О нас судили так же, как о тех, кто долгие годы развивал свое искусство. И нам не давали никаких поблажек за то, что мы были молоды.

Когда я вспоминаю своих старых друзей, это напоминает мне о том, как сильно меняются люди, но так и должно быть. Джон Грэй теперь учитель. Дэйв Гроу – тоже учитель. Вубл стал серьезным бас-гитаристом и лидером группы. Тони Парсел – бухгалтером. Были и другие в нашей команде. Но не знаю, что с ними в итоге случилось. Кто-то в тюрьме, потому что парочка из них была крайне злобна и агрессивна. Мы всегда бесили парней в тяжелых ботинках, потому что выглядели по-другому. Так, как мы, не выглядел никто. Нас нельзя было отнести к какому-то течению и движению. А еще их выбешивало то, что мы могли постоять за себя. Это производило на них неизгладимое впечатление. Когда ты можешь за себя постоять, ты начинаешь вызывать уважение. Если бы панки не стояли за себя, они не зашли бы так далеко.

Панк был бы еще одним мимолетным течением или помутнением рассудка определенной группы в обществе.

Те десяти- и двадцатилетние парни и были главным источником панк-культуры. У нас не было ничего общего с такими, как Малкольм Макларене и прочие участники Pistols. Мы сформировали свое общество и течение задолго до того, как Pistols появились и вышли на сцену – задолго до того, как я присоединился к группе. Приняв меня, Sex Pistols купили у меня этот имидж. Они получили меня и образ панков со всеми причиндалами.

Глава 6

Я хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, детка

Судьба! Верите ли вы в судьбу? Все, что происходит, происходит лишь потому, что вы даете этому предпосылки. Нет такого понятия, как судьба или рок. Для Sex Pistols все казалось невозможным, в том числе и собственная аудитория. В дни расцвета нашей славы кто только не посещал наши концерты – представители всех сословий и группировок. Особенно мне нравился рабочий класс. А вот Малкольм Макларен был не в восторге от этого, потому что его друзей работяги моментально вытесняли в конец зала. Это были дни безумия и хаоса. Но единственное насилие, которое могло приключиться на концертах, – это насилие, исходившее от людей в форме или тех, кто тусовался снаружи.

Обычные же мальчики в ботинках, футбольные фанаты, никогда не требовали жертв. Они держались злобными группами, ходили толпами по улицам, пьяные в хлам и искали приключений на задницу. Их могло быть пятнадцать, а ты один, и они с удовольствием тебя обступали. В 1976 году был пик их так называемой бурной деятельности, но они были слишком заняты драками между собой, чтобы интересоваться кем-то еще. Праворадикалы мутузили леворадикалов. Это было скорее модой, чем серьезным явлением, ведь настоящее движение скинхедов возникло и исчезло задолго до появления нас – между 1966 и 1969 годом. Они были бандой, носившей агрессивную одежду и уйму острых предметов. В семидесятые все это возродилось в другой форме. Они стали выглядеть так же, как и панки, стащив у них образ и добавив к нему «форменную одежду». Мне всегда не нравилась сама идея формы. Если хочешь принадлежать к подобным течениям, то от формы нужно избавляться.

Малкольм владел магазином, в котором продавались различные прибамбасы и неформальная одежда, что, конечно, весьма привлекало подростков, стремившихся обрести декадентский вид. Магазин Малкольма продавал все, что нужно для такого образа.


У меня тоже была вещь из его магазина: облегающая водолазка с длинными рукавами и высоким воротом. Я делал бритвой надрезы на шее и груди, затем вырезал отверстия для сосков, что выглядело круто, хотя и неприлично.


Малкольм как раз «попал в струю». Он смотрел, как развивается эта культура, потому что у него уже был магазин, продававший такой товар, однако ранее его покупателями были только извращенцы с Кингс Роуд. Магазин тогда назывался «Секс». Позже он нашел способ манипулировать этим названием с помощью футболок «Sex Pistols». На них были изображены два ковбоя со спущенными штанами, на картинке они почти что касались своих причиндалов. А прочие парни вообще были голыми. Мерзкая картинка, которая, однако, работала просто отлично. Это были, можно сказать, майки насильников из Кембриджа. Я понимал, зачем он это делает, и знал, что он даже работает с Вивьен Вествуд. Думаю, что именно она и придумала этот дизайн.

БОБ ГРЮЕН: Когда я ходил в мазгазин «Секс», Малкольм продавал брюки с поясом между ног. Как он говорил, это для того, чтобы вы могли связать свои ноги вместе. Но, черт возьми, кому и зачем это делать? Шесть месяцев спустя дети по всей Англии прогуливались по улицам со связанными до колен ногами, и тогда я подумал: «Боже, он все-таки продал это!»

ДЖОН ЛАЙДОН: До «Секса» Малкольм и Вивьен продавали сексуальные прибамбасы разным людям, это были шмотки для жиголо и тедди-боев и отороченные блузки в стиле Дэвида Боуи.

Были также тряпки в стиле пятидесятых – брюки с булавками и крючками и гладкие ботинки. Разрез на брюках был такой же, как в пятидесятые, но под таким углом, что брюки были розовыми, а не черными, а туфли – золотыми, а не коричневыми или синими. Я покупал вещи в магазине от случая к случаю, но они были лишь дополняющими элементами к полному образу. Я находил шмотки в разных местах, что сильно раздражало Вивьен и Малкольма.

КРИССИ ХАЙНД: Вся эта непотребная одежда не должна была стимулировать вас в сексуальном смысле. Это было что-то вроде самоутверждения, якобы мы на две головы выше всего вашего Истеблишмента. У них были футболки с изображениями насильников в резиновых масках, как будто отражающие что-то из культуры, живущей в нас. Поэтому когда дети-панки ходили в майке со свастикой, это не означало, что они поддерживали нацизм или Национальный Фронт садомазохизма. Они просто были подростками, которые говорили: «Идите нахрен!»

ДЖОН ЛАЙДОН: Когда мне было 17 лет, я носил костюмы, в которых соединял два разных элемента при помощи безопасных булавок. Конечно же, на улице за такой прикид из меня выбивали дерьмо. Трудно объяснить, но я всегда имел определенное чутье того, как бомжи одеваются в Лондоне.


Уличные бродяги, оборванцы, люмпены – как хотите, так их и называйте, – имели вкус и умели носить свои шмотки. Если не считать грязь, мне казалось, что они выглядели стильно. Они носили костюмы и шляпы под причудливым углом.


Я даже ощущал некое пижонство и в том, как именно они подавали свою одежду. Это был не «Акваланг», а скорее «Акваскутум»[25].

Мне нравилось, как они носили мешки-вкладыши для мусора. Мне казалось, что они сверкали и блестели лучше, чем кожа. Просто пришей пару рукавов, и получится шедевер. Что я и делал.

«Джон, ты выглядишь как бомж!»

«Даа, пап, стиль что надо!»

В то время мы не представляли собой ничего, просто банда людей, которым было очень скучно. Мне кажется, нас объединило отчаяние. Для нас не было надежды. Это было всеобщее проклятие. Не было смысла искать работу, потому что работа была бы просто ужасной. Выхода не было. У нас не было вдохновения, ни музыкального, ни какого-либо еще, пока мы не запустили группу. До Pistols мы с ребятами прогуливались по улице Кингс Роуд, где люди покупали всякие абсурдные модные побрякушки. И среди них были мы, уродливые монстры. Это был самый модный и фешенебельный центр Лондона.

ДЖОН ГРЭЙ: Когда я и Джон впервые начали бродить по улице Кингс Роуд, мы носили одежду, купленную на блошиных рынках и распродажах, а не кожаные куртки или брюки прямого покроя. Их либо не было в продаже, либо мы не могли себе их позволить. Мы носили расклешенные брюки, которые, на наш взгляд, выглядели довольно нелепо. Иногда мы обменивались брюками с Джоном. У меня не было денег на одежду, поэтому я носил его старые ботинки на платформе и топ от Вивьен Вествуд. Должно быть, мы выглядели странно и неуместно, но мы чувствовали себя нормально, потому что мы сделали все, что могли, из того, что у нас было.

ДЖОН ЛАЙДОН: Волосы мы тоже носили по-особенному, это были частично шипованные прически, частично прически а-ля Зигги Стардаст. Мы покупали много вазелина, особенно Сид. Нельзя было давать ему спать на вашей подушке, потому что на ней могли остаться жирные пятна.


У меня в то время могли быть розовые волосы, которые внезапно становились сиреневыми. Это была краска «Крэйзи Калэ», и ее цвет не соответствовал заявленному на упаковке.


Сначала такими «модными» изысками страдали только мальчики, девочки подобным не занимались. Вы знаете, какие они, эти девочки, они хотят выглядеть красивыми, чтобы потом работать секретаршами. Однако постепенно они к нам присоединились. Первыми стали представительницы Bromley, а также Siouxsie and the Banshees и тому подобные. Они просто очень хотели выглядеть модно. Ранее они были ближе к утонченной элегантности Roxy Music, и в конце концов им это надоело, поэтому они начали использовать в качестве предметов гардероба рыболовные сети, а мы – пластиковые вкладыши для мусорных баков. Название Bromley было позаимствовано у одного пригородного паба в Южном Лондоне. После концерта Pistols они пригласили всех нас на домашнюю вечеринку. Для меня она закончилось как дискуссия, в то время как остальные танцевали под своего дурацкого Боуи. Мы обсуждали, как следует подходить ко всему этому, как стоит себя позиционировать. Я не согласен, что это был какой-то план. Мы определенно указали окружающим направление, но, конечно, противостоять моде тоже стало модным течением. Тогда и пришло время продолжать или что-то менять.

КЭРОЛАЙН КУН: Это был первый раз, когда в панк-движении женщины выступили равными партнерами мужчинам. До того времени женщин-скинхедов или тэдди просто не было.

Еще интереснее было видеть женщин, стоящих бок о бок с мужчинами. В контексте того, чем мы занимались, для меня это был огромный шаг вперед. Лично я считаю настоящим прогрессом исчезновение эти мерзких женщин-хиппи, которые только и делали, что вышивали. Джонни Роттен использовал свои собственные булавки, скреплявшие его одежду. Женская работа больше не требовалась. Джонни Роттен разрывал одежду, потому ему не надо было идти домой и просить любовницу ее зашить.

ДЖОН ЛАЙДОН: Панк начинался вовсе не с музыки. Берни Родс заметил меня в моей футболке «Я ненавижу Pink Floyd» на Кингс Роуд и попросил меня вернуться чуть позже, ночью, чтобы встретиться с Малкольмом, Стивом Джонсоном и Полом Куком в пабе на Кингс Роуд. Я не собирался идти один. Я мог бы пойти с Вублом, но пошел с Джоном Грэем. Черт, тогда все это выглядело для меня как подстава. Майкл спросил меня, хочу ли я быть в группе, я понял, что они, должно быть, шутят, причем очень цинично. И это действительно разозлило Стива. Он был немного агрессивен и не слышал, что я говорил. Пол же просто сидел и все время ухмылялся. Когда паб уже закрывался, Берни Родс, наконец, решился и сказал: «Давай вернемся в магазин и посмотрим, сможешь ли ты что-то исполнить или сымитировать несколько песен!» Я возразил, что имитировать я могу, но выдавить из себя хотя бы ноту у меня не получится. Я знал наизусть песни Элиса Купера, но что слушал Малкольм, я понятия не имел. В его репертуаре была музыка шестидесятых, которую я не переваривал. Я мог имитировать лишь песню «18» Купера. Но Малкольм что-то увидел во мне, хотя Пол до последнего думал, что он прикалывается. Стив же был взбешен и постоянно причитал: «Я не буду работать с этой гребаной телкой! Он же вечно ноет и злится!»

СТИВ ДЖОНС: Я впервые встретил Джона в магазине Макларена. Он пришел с зелеными волосами. Мне показалось, что у него было интересное лицо. Мне нравилось, как он выглядел.

На нем была майка «Я ненавижу Pink Floyd», скрепленная булавками. В нем было что-то особенное, и как только он начал говорить, мы сразу оценили тот факт, что он чертовски умен.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я признаю, что вел себя как козел, когда впервые встретил Стива и Пола, я правда тогда очень нервничал.

Они создали эту ситуацию, а я не знал, чего они от меня хотели. Они не дали почти никаких объяснений. Когда мы сидели в «Робаке», они просто смотрели на меня, и было ужасно ощущать этот пристальный взгляд. Я настолько чувствителен и чужд лжи, что если вижу нечестную игру, становлюсь жутким хамом. И другие представители Pistols определенно не были честны со мной в ту ночь. Они были высокомерны, чванливы и жутко гордились своей маленькой уютной группой. И они не хотели менять ничего, если это могло хоть как-то угрожать этой группе. Мое отношение к этому было аналогичным: «Нет, так нет, мне тоже оно не надо, катитесь в ад!» Стив был зол и раздражен, потому что думал, что Пол уже сформировал в своем сознании очередную группу и то, как именно она должна звучать – как Род Стюарт и The Faces. Такой рок-н-ролльчик, знаете ли. Я сказал им, что это дорога в никуда, слишком много подражателей уже делали что-то похожее. В любом случае, это было скучно, а мое отношение к музыке было совершенно противоположным. «Нет, – отрезал я, – я не буду пародировать Maggie May!» Но Стив не сдавался. Он был заинтригован, хотя не мог понять, почему я не иду ему навстречу в этом отношении.

По этой причине он воспринял меня неправильно, но я, признаюсь честно, вовсе не пытался ему угодить. Я был бы рад сказать что-то вроде: «О, да, я так и планировал!» Но это было не так. Тогда я ушел из бара крайне разочарованным. Это была одна из самых странных встреч в моей жизни. Мне не хотелось бы когда-либо снова пройти через подобную чушь. Все мои друзья очень отличались друг от друга. Один мог быть хулиганом, другой ханжой, но все они были преданы своим идеалам. Меня всегда можно было найти там, где происходило безумие.


Большинство моих друзей звали Джонами – Джон Грэй, Вубл, Вордл. Казалось, этим именем помечали всех чокнутых детей, которым суждено было стать индивидуалистами.


РЭМБО: До того, как появился Зигги Стардаст, у нас в качестве эталона был «Заводной апельсин»[26]. Как только вышел этот фильм, все сразу стали одеваться как его главный герой. Мы носили белые котелки, практически у всех, кто поддерживал «Арсенал», были комбинезоны. Мы уже были в строю, но потом вышел фильм и задал еще одну модную тенденцию. Когда мы играли в «Тоттенхэме» у всех, кто поддерживал «Арсенал», был пунктик на «Заводной апельсин». Можно было написать слово «Арсенал» на обратной стороне комбинезона, либо имя менеджера команды. В те дни мы носили красные шарфы и ходили с тростью, пока не надоест.

Но зонтики были проблемой: фанаты «Арсенала» из Бетнал Грин тоже одевалась в комбинезоны. А поклонники команды из Борхэм Вуд все как один имели татуировки. Фанаты из Нью Касл же одевались, как Элис Купер, носили черный макияж и экипировку. А те, кто из Ман Юнайтед, одевались, как Дэвид Боуи.

ЗАНДРА РОУДС: Панк был антидизайнерским движением.

Да и вообще разве панк-движение не является продолжением фильма «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика, который появился немного раньше? Это антикоммерциализация, и в зависимости от того, с какой стороны пропасти вы находитесь, вы воспринимаете это или как дизайнерское, или как антидизайнерское движение.

РЭМБО: Каждый воскресный вечер мы встречались группами на фоне пейзажей Вест-Энда. Цезарь постоянно приходил с вешалкой для пальто. Он брал вешалку, сгибал ее, после чего поднимал и просовывал внутрь голову. Юлиус видел «Заводной апельсин» двадцать раз, я – где-то восемь или девять. Каждый смотрел его хотя бы по паре раз точно.

ДЖОН ЛАЙДОН: Находились ли Sex Pistols под влиянием персонажей фильма «Заводной апельсин»? Конечно нет! Фильм Стэнли Кубрика сосредоточен вокруг менталитета банды, а не индивидуальности. Все выглядели и думали одинаково. Все четыре Джона никогда не интересовались этим фильмом. Мы, скорее, выглядели, как Банда Пинки из «Брайтонского леденца» Грэма Грина[27]. Вот почему эта книга настолько увлекательна для меня. Она сильно отличается от других книг, она очень странная. И при этом она не объясняет, как Пинки, будучи настолько молодым, мог собирать вокруг себя столько странных ребят куда старше его. Я общался с людьми, которые без конца спорили со мной. Это был постоянный вызов. Ассоциировать друг с другом «Заводной апельсин» и панков было бы слишком просто. Это аналогия, она уже готова и упакована, но это не реальность.

СТИВ ДЖОНС: Каждый утверждает, что сказал свое слово в музыке. К примеру, Малкольм не имел права голоса в том, что касалось музыки, но тогда каждый говорил, что имел. Джон утверждает, что он сделал все. Но каждый из нас сыграл свою роль, и это создало Sex Pistols такими, какими они стали. Каждый по отдельности может сказать, что он что-то сделал, но все равно нужна команда. Я также думаю, что это сработало, потому что мы все были настолько разноплановыми.

ДЖОН ЛАЙДОН: В конце концов репетиция была назначена.

Я договорился встретиться со Стивом и Гленом, и никто из них не явился и даже не позвонил. На следующий день я связался с Малкольмом и послал его к черту. А потом они позвонили мне и попросили о встрече через неделю, чтобы назначить другую репетицию. Через две недели я снова переехал из Финсбери Парка, и они пытались связаться со мной через моего отца. Когда мы встретились в следующий раз в пабе, они извинились. Именно Малкольм приложил усилия, чтобы соединить нас, в то время как Стив и Пол все еще не шли на контакт. Думаю, что болезненное любопытство все-таки взяло верх. Я был заинтригован, и плюс такая настойчивость тешила мое эго.

Я приехал на метро. В студии я чувствовал себя еще более неловко, чем на первой встрече. Стив меня презирал. Мы вместе поднялись вверх по ступенькам на второй этаж небольшого паба в Чисвике. Там не было звукоизоляции, просто казалось, что стены сделаны из картона, вокруг стоял запах несвежего пива. Первый день прошел ужасно, это было так неловко, у нас даже не было подходящей звуковой системы, мой голос исходил из гитарного усилителя. Я не мог удержать ноту своим тоскливым мертвым голоском. У меня не было понятия, как петь мелодии. Даже когда я играл дома записи, я никогда не пел вместе с ними. Я никогда не мог сравнить себя с Элвисом Пресли или The Beatles, так как мысль о том, что я могу стать певцом, никогда не приходила мне в голову. У меня было мало музыкальных героев. Однако идея погрузиться в атмосферу этой группы заинтриговала меня, поэтому я действительно настаивал на работе. Мы начали ежедневно репетировать, чтобы увидеть, как мы будем прогрессировать после недели репетиций.

В этот момент Глен Мэтлок уперся рогом и решил уйти. Пол тоже сдался – он не видел в этой затее никакой надежды. Стив вернулся, потому что я уже к тому времени писал тексты песен. И тогда он сказал: «Давайте дадим ему шанс!» Никто из них никогда не писал песен, поэтому они решили, что я могу быть им полезен.


Трудности начались, когда они попытались превратить меня в кого-то типа участников Bay City Rollers. Мол, будь милым, сладким и пой, пой старые песни, которые, конечно же, я петь не хотел. Я вцепился зубами в свою идею, а если я во что-то вцепился, то уже от этого не откажусь.


Даже если придется воевать. Мне кажется, моей основной мотивацией было именно презрение. Я решил не давать этим придуркам шанса командовать мной. Я мог доказать, что я лучше их. Я знал, что они не могли писать песни, потому что когда я попросил показать, что у них есть, они вообще ничего не могли мне предоставить, даже трех связных предложений. Это было грустно, ведь они говорили мне, что репетируют два года. Поэтому я стал предлагать собственную лирику. Почему бы не спеть об анархии? Возможно, это было связано с тем, что я много об этом читал, потому что других причин не было. «Деструктивный» элемент вписался довольно хорошо, многие люди и сейчас считают, что Sex Pistols – абсолютно отрицательные персонажи. Согласен, и что, черт возьми, с этим не так? Иногда самые позитивные вещи, которые происходят в скучном обществе, как раз и являются самыми негативными. Это помогает. Если ты не можешь выражать негатив, ты слаб, так что не лезь со своей точкой зрения. Всегда нужно придерживаться своих идеалов до конца.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Первоначально меня привлекли свирепость и оригинальность Pistols. Но не как музыкантов, скорее, они подкупили меня отношением, которое демонстрировали. Можно принимать лишь одну сторону, если вы говорите о Sex Pistols и их важности. Они были больше, чем просто группа. Это было театральное представление. Шокирующий, круто спроектированный театр. Невероятная злость, пробуждавшая силу, уходящую корнями в годы задолго до появления рок-н-ролла.

КЭРОЛАЙН КУН: То, что Джонни делал в Pistols, было драматической яростью, которую всегда неправильно понимали.

Я определяла Pistols как театр ярости. Сцена была прекрасным местом, чтобы выразить агрессивные эмоции, что, однако, привело к ошибочному представлению о том, что панк был жестоким. Но причина в том, что в панк-движении насилие кроется совсем в другом. Это не имеет ничего общего с сутью того, чем является панк. Джонни больше всего нравилось выражать ярость в формате рок-н-ролла.

ДЖОН ЛАЙДОН: В то время Ник Кент, британский журналист, время от времени играл с группой. Так сказал мне Стив. Они никогда не делали его участником коллектива, хотя он считал себя таковым. С той поры он не написал обо мне ни одного доброго слова. Когда я пришел в группу, я взглянул на него и сказал: «Нет, этот должен свалить!» Они ответили мне, что он и так не в группе, так или иначе, они никогда не писали ни одной песни вместе.

Я знаю, что окружающие часто говорили о Глене как парне с сочинительским талантом и мелодичностью, говорили, что без него нам не удастся написать ни одного хита. Черт возьми, кого волнуют хитовые синглы? Это неуместно и, кроме того, лживо. При всей мелодичности Глена, он не так уж и много успел сделать до того, как ушел, не правда ли? Я не думаю, что люди в полной мере понимают, что в группе все должно быть гармонично и целостно.

СТИВ ДЖОНС: Мэтлок определенно был неплохим музыкантом, было легче, чтобы Мэтлок был в группе, но им не нравился он как человек. Он был таким хорошим мальчиком, таким чистым, выглядел так, как будто никогда не выходил из дома, не поев. Его всегда кормили, за ним ухаживали, что в принципе нормально.

Но когда ты в группе с кем-то таким, он тебя раздражает. У него было такое помпезное лицо, по которому хотелось съездить. Глен постоянно пытался показать мне свои сложные аккорды, что бесило меня еще больше. Мне не были интересны его аккорды а-ля The Beatles. Я не мог играть то, что он пытался показать мне. Если бы мы играли эти аккорды, мы бы звучали как Dr. Feelgood или еще какая-нибудь из подобных групп.


ДЖОН ЛАЙДОН:Первая песня, которую я написал для группы, так и не была выпущена. Это была песня о Мэнди, которая хотела убить своих родителей. Название скучное, а сюжет потрясающий.

Едва ли я помню текст, но он звучал так, будто на ковре кровь… Кровь на лестнице, и у дорогуши Мэнди кровь на волосах! Это была такая чушь, что Глен не мог с этим справиться: «Почему нужно, чтобы все было так негативно?» Поэтому мы стали играть каверы типа What you gonna do about it?

Я был в очень смешанных чувствах, когда услышал свой голос из динамика. Это был просто мрак. Я думал, что обречен. Мне пришлось по-настоящему работать, однако было приятно, что группа все же решила продолжать. До сих пор не понимаю, как они могли быть настолько отчаянными, что решили мириться со мной. Ведь это было все равно, что пытаться научить глухого общаться с немым.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Ситуационизм – направление в западном марксизме, возникшее в 1957 году как ветвь троцкизма. Активно проявило себя во время Майских событий 1968 года во Франции. Критика капитализма и партийной бюрократии привела к сближению ситуационистов с анархистами. Существенной предпосылкой социальной революции объявлялась революция сознания. Субъектом революции становилась творческая молодежь. Современный капитализм воспринимался, прежде всего, как общество потребления, которое противоположно производству – сущностной черте человека.

2

Бэй Сити Роллере (англ. Bay City Rollers) – шотландская поп/рок-группа, одна из самых коммерчески успешных в первой половине 1970-х годов в Великобритании, продавшая в общей сложности (по данным ВВС) более 70 миллионов пластинок. К началу 1975 года The Bay City Rollers стала самой популярной группой Британии. Но развернувшаяся по всей стране «rollermania» – массовая подростковая истерия, невиданная со времен The Beatles, – с приходом панк-рока закончилась так же быстро, как началась. В 1978 году группа (изменив состав) переименовалась в The Rollers, а еще три года спустя прекратила свое существование окончательно.

3

«Анархия в Соединенном Королевстве» (англ. Anarchy in the U.K.) – дебютный сингл панк-рок-группы Sex Pistols, выпущенный 26 ноября 1976 года. Это второй вышедший в Великобритании панк-роковый сингл после «New Rose» The Damned. Слова песни нигилистичны, а Великобритания сравнивается с рядом существовавших в то время экстремистских организаций: MPLA, UDA, IRA. Журнал Rolling Stone поставил песню на 53 место в списке 500 величайших песен всех времен.

4

Джимми Сваггерт – американский пятидесятнический евангелист, пианист, пастор и автор христианских книг.

5

Ирландская республиканская армия – ирландская военизированная группировка, целью которой является полное освобождение Северной Ирландии от Великобритании.

6

Ассоциация обороны Ольстера – запрещенная протестантская военная группировка Северной Ирландии. В ЕС, США и Великобритании считается террористической.

7

Fred Perry – английская компания, занимающаяся спортивной одеждой.

Основана английским теннисистом Фредом Перри в 1952 году.

8

Кок – взбитый вихор, прическа стиляг.

9

Рифлмэн – Стрелок – солдат пехоты, вооруженный нарезным длинным ружьем. Также это телесериал, который шел по английскому телевидению с 1958 по 1963 год.

10

Студжис (The Stooges) американская рок-группа, фронтменом которой является Игги Поп. Стиль The Stooges определяют как гаражный рок, прото-панк, глэм-рок.

11

Дэвид Боуи – британский певец и автор песен. На протяжении пятидесяти лет занимался музыкальным творчеством и часто менял имидж, поэтому его называют «хамелеоном рок-музыки».

12

Зигги Стардаст (англ. Ziggy Stardust) – вымышленный персонаж, созданный Дэвидом Боуи и являющийся центральной фигурой его концептуального глэм-рок-альбома The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars. Имя «Stardust» было дано персонажу под впечатлением от рока-билли-музыканта по имени Legendary Stardust Cowboy.

13

Captain Beefheart (Кэптэйн Бифхарт, Капитан Бифхарт – дословно «Капитан Бычье Сердце») – американский музыкант-экспериментатор, саксофонист и художник, работавший с группой The Magic Band.

14

Мейнстрим (англ, mainstream – «основное течение») – преобладающее направление в какой-либо области (научной, культурной и др.) для определенного отрезка времени. Часто употребляется для обозначения каких-либо популярных, массовых тенденций в искусстве для контраста с альтернативой, андеграундом, немассовым, элитарным направлением, артхаусом.

15

Ride the White Swan – сингл английской группы T-Rex, вышедший в 1970 году.

16

Tommy – рок-опера, написанная английской группой The Who в 1969 году (дата образования коллектива: 1964 год), первая из попавших в Топ-5 в США. Группа приобрела огромный успех за счет неординарных концертных выступлений и считается одним из самых влиятельных музыкальных коллективов 1960-х и 1970-х годов и одной из величайших рок-групп всех времен.

17

Конформность – свойство личности, выражающееся в склонности к конформизму (от позднелат. conformis – «подобный», «сообразный»), то есть изменению установок, мнений, восприятия, поведения в соответствии с теми, которые господствуют в данном обществе.

18

Драглайн (англ, dragline), тянуша – одноковшовый экскаватор (ОЭ) с канатно-блочным оборудованием (со сложной канатной связью).

19

Блейзер – разновидность мужского пиджака.

20

«Папа лучше знает» – американский ситком.

21

Собачий зуб (англ, dogtooth print) – аналог принта «гусиная лапка».

22

Элис Купер (англ. Alice Cooper) – американский певец, шок-рокер, родился в 1948 году, оказал огромное влияние на формирование рок-музыки различных направлений и жанров.

23

«Я люблю мертвых» (англ. I love the dead») – песня с альбома Элиса Купера Billion Dollar Babies.

24

Таила и Мотаун – американская звукозаписывающая компания, англ.

Motown Records, Tamla and Motown. Лейбл специализировался на производстве и продвижении музыки чернокожих исполнителей. В 1960-х годах здесь было разработано своеобразное мотаунское звучание ритм-энд-блюза.

25

Акваскутум (лат. Aquascutum) – британский производитель и продавец роскошной одежды. Бренд популярен среди известных актеров, членов королевской семьи и политических деятелей.

26

«Заводной апельсин» (англ. Clockwork Orange) – американский фильм режиссера Стэнли Кубрика 1971 года в жанре драма-детектив. Фильм анализирует причины преступности среди молодежи, нетерпимости молодежи нового поколения к моральным устоям и ценностям современного общества.

27

Грэм Грин (Graham Green) – английский писатель и сотрудник Британской разведки. Автор множества произведений, журналист, посетил большое количество стран, в том числе и горячих точек. Литературный жанр Грэма Грина – проза, в которой рассматривались общественно-политические и религиозные настроения мира. В частности, упоминаемый здесь «Брайтонский леденец» – триллер о 1930-х годах в Брайтоне.