книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Трэвис Баркер

Между панк-роком и смертью: Автобиография барабанщика легендарной группы BLINK-182

Посвящение

Моей семье – вы сделали меня тем, кто я есть. Я не горжусь всем, что написано в этой книге, – от некоторых воспоминаний у меня по коже бегут мурашки от стыда, но всё это правда. Я люблю вас.


Пролог

Я горю.

Я бегу со всех ног и при этом горю. Ночь темна, но я вижу, куда бегу, потому что моя собственная горящая плоть освещает дорогу. Никогда в жизни я не испытывал такой боли: такое ощущение, будто у меня внутри всё кипит и пытается вырваться наружу прямо сквозь кожу. Я срываю с себя одежду и бегу по траве, но по-прежнему горю.

Позади меня – смерть: там горящий самолет, а в нем трупы пилотов и двух моих хороших друзей. Меньше чем через минуту самолет взорвется. Передо мной дорога. Всё, что происходит, не то что нереально, но даже невозможно. Если я добегу до дороги, думаю я, то, может, выживу. Я слышу, как люди мне что-то кричат, но не разбираю слов. Всё, что мне нужно в этот момент, – выжить. Я хочу увидеть своих детей, жену, отца, сестер. В последние секунды жизни всё неважное сгорает в огне. С каждым шагом всё в моей жизни сгорает, кроме семьи. Я бегу быстрее, чем могу. Я бегу к дороге, которая спасет мне жизнь. Я бегу ради любви, ради своего будущего, ради своей жизни.

1. Почти знаменит

Зверь. Он был чистым оранжевым сумасшествием и моим героем. Он бесился, играл потрясающее соло на ударных, а потом ел тарелки. Когда я впервые увидел Зверя в «Маппет-шоу», мне тоже захотелось съесть тарелки. Я захотел стать барабанщиком. Мне было четыре года.

Родители устроили меня на занятия и водили туда без пропусков. Папа отвозил и привозил, а мама всегда сидела в комнате и записывала урок на пленку. Она научилась читать ноты и правильно держать барабанные палочки; если я чего-то не понимал, всегда мог у нее спросить. Она схватывала все на лету – когда я был маленьким, мы с мамой научились одинаково хорошо играть на барабанах. Только она не повторяла за Зверем и не засовывала тарелки в рот, как я.

Маму звали Глория Мэри Роуз Маккарти, но друзья называли ее Куки. Она родилась 10 сентября 1947 года в Чикаго. У нее были индейские корни племени осейджей. Ее сводная сестра Мэри Маккарти была актрисой и играла в оригинальной постановке «Чикаго» на Бродвее[1].

Куки познакомилась с моим отцом, Рэндаллом Леонардом Баркером (родился 12 марта 1942 года), в Фонтане, восточнее Лос-Анджелеса. Они поженились и стали жить вместе. У них родились две девочки, Рэндалай и Тамара, а потом 14 ноября 1975 года появился я, Трэвис Лэндон Баркер. Тамара на пять лет старше меня, а Рэндалай – на семь. Не знаю, как мама выбрала имя Трэвис, зато Лэндоном меня назвали в честь Майкла Лэндона, звезды сериала «Маленький домик в прериях». Мама была его большой поклонницей (как и группы Beatles, и Элвиса Пресли, и группы Police). Если бы это зависело от нее, она, вероятно, назвала бы меня Майклом Лэндоном Баркером. Я был очень тучным ребенком: в год весил уже шестнадцать килограммов. Мама пыталась купать меня в раковине, но я туда не помещался. Потом я похудел.

Я вырос в низших слоях среднего класса, но не знал об этом. У мамы и папы ничего не было. Папа построил наш дом сам, с близким другом семьи – он не хотел платить за готовое жилье. Он купил землю и заявил: «Я собираюсь построить этот дом своими руками». Когда мы только въехали, это напоминало жизнь в кемпинге: не было занавесок, ковров, даже ванны и водопровода. Мы спали на полу в спальных мешках. Чтобы нас помыть, мама грела воду в кофейнике.

Я был совсем малышом, когда папа строил дом. В возрасте год и три месяца я играл с его строительными материалами и сломал средний палец на левой руке, уронив на руку кучу досок. Родителям пришлось выбирать, сделать его прямым или оставить кривым. К счастью для меня, они оставили его кривым – если бы он был прямым, я не смог бы хорошо играть на барабанах и постоянно посылал бы людей направо и налево. Он до сих пор такой.

У меня была своя комната, а еще у нас были комната с телевизором, гостиная и кухня. Отец два года служил в армии и воевал во Вьетнаме. Вернувшись домой, он устроился на завод «Кайзер Стил» (производство стали – основная отрасль в Фонтане). Потом работал машинистом на разных складах и заводах. Папа был «синим воротничком» и трудился от сорока до шестидесяти часов в неделю. Он никогда не сидел сложа руки: когда возвращался с работы, то делал что-нибудь по дому, чинил машину или возился во дворе. И никогда не включал кондиционер или обогреватель – ни в жару, ни в холода.

Папа всегда одевался как бриолинщик, неделями не мыл голову: «Волосам нужен естественный жир». Он всегда носил с собой расческу и был опрятно одет: в кипенно-белую футболку и джинсы со стрелками. Папа вешал джинсы на специальную вешалку, чтобы стрелка сохранялась. Он носил черные мотоциклетные ботинки и ездил на «Харлее». Когда он возил меня в «Сирс», я сидел позади него и держался что есть сил – я это просто обожал.

РЭНДИ БАРКЕР (отец)

Я вырос в сталелитейном городке под названием Элизабет, недалеко от Питтсбурга. Когда мне исполнилось восемнадцать, семья переехала из Пенсильвании в Калифорнию, поближе к родственникам в Фонтане. Примерно в 1973 году меня призвали в армию, и я отслужил два года: год в Штатах и год во Вьетнаме. Меня обучали работе с радиоаппаратурой, но, когда я туда приехал, мне дали ключи от джипа и сказали: «Будешь водителем». В джипах должны были быть радиоприемники, но их убрали, потому что это якобы небезопасно: кто-нибудь на заднем сиденье может удариться о них головой. Так что в основном я водил машину. Я отправился туда с инженерным подразделением, а затем, примерно через два месяца, меня отправили в корейскую артиллерийскую дивизию с группой связи. Сначала я был не в восторге от службы в армии, но, думаю, через это стоит пройти каждому парню. Не через войну, конечно, – а просто пообщаться с людьми из разных штатов и с других наших территорий.

Когда я вернулся домой, мне хотелось только гулять и развлекаться. В первые же две недели мне выписали пять штрафов за превышение скорости. Патрульный гнался за мной до светофора. Он сказал: «Не знаю, с какой скоростью ты ехал, зато чертовски уверен, что ты превысил скорость. Я выпишу тебе штраф за 120 километров в час». Я согласился, потому что на самом деле ехал где-то сто сорок – сто шестьдесят.

Мой друг в Фонтане держал ресторан под названием «Ред Девил» – там подавали пиццу и разные итальянские блюда. Потом он его продал, но я всё равно туда ходил. Мне нравилась официантка Куки – такая хорошенькая и миниатюрная, весом всего сорок четыре кило. Она мне просто понравилась, и никто не мог меня переубедить. Мать и дядя Куки выкупили ресторан, но Куки с матерью не ладили. Как-то раз она просто сбежала домой. Я спросил ее мать: «Где Куки?»

«Ушла».

Я поехал и подобрал ее по дороге домой. В тот вечер мы катались часа четыре, разговаривали, узнавали друг друга. Потом это переросло в роман. Мы встречались то ли четыре, то ли шесть месяцев, а потом поженились. До этого я слонялся без дела, а перед свадьбой подумал, что лучше найти работу. Поэтому я трудоустроился в «Кайзер Стил» – начинал помощником в механической мастерской, а потом меня повысили. Мне всегда нравилась механика – не знаю, сколько раз я торчал под дядиной машиной и перебирал двигатель. Я хотел стать машинистом, как отец, он был для меня героем. (Он умер в шестьдесят два года от цирроза печени, когда Трэвису было около трех: заразился гепатитом C при переливании крови.)

Куки рассказала мне, что, когда я только начал ходить к ним в ресторан, ее мать говорила: «Почему бы тебе не найти такого же хорошего парня?» Конечно, как только мы стали встречаться, ей ничего не оставалось, кроме как постоянно меня понукать. Но через некоторое время она поняла, что я по-настоящему влюблен в ее дочь.

У Куки была сводная сестра Мэри Маккарти, актриса. Она занималась этим с детства, но мы ни разу ее не видели. Куки не желала никому навязываться: «Я не хочу, чтобы она решила, что мы пытаемся подружиться с ней, чтобы помочь детям».

Я тогда работал в «Кайзере», подхалтуривал укладкой ковролина, а по вечерам ходил в колледж изучать кондиционирование воздуха. Когда я возвращался с работы, Куки встречала меня у дверей с детьми и говорила: «Это ваш папа – он войдет, поужинает, переоденется и пойдет учиться. Потом он придет домой, когда вы уже ляжете спать». Дошло до того, что она сказала, что от чего-то придется отказаться. Я бросил колледж и свою халтуру, хотя время от времени подрабатывал.

На первое Рождество Трэвиса мы купили ему барабан. Как-то раз он сидел на полу и бил в этот барабан так, что искры летели. Жена посмотрела на него и сказала: «Знаешь, я думаю, он будет барабанщиком». На его четвертый день рождения мы подарили сыну целую ударную установку. Мы возили его на уроки игры на ударных: Куки была не в восторге от вождения, поэтому я сидел за рулем, а она записывала уроки на пленку. Потом она всю неделю занималась с Трэвисом под магнитофон. Когда он не слушался, мне приходилось проявлять строгость.

Я не разрешал девочкам уходить дальше чем на квартал, а Трэвису позволял свободно бегать по улицам. Я рассуждал так: когда-нибудь ему нужно будет зарабатывать себе на жизнь и содержать семью, а девочки будут полагаться на своих мужей. Значит, Трэвис должен научиться лучше ориентироваться в реальном мире.


Когда я рос, мама меня очень любила и всё время была рядом. Одно из моих первых воспоминаний – о том, как я засыпаю, а она гладит меня по голове. Она очень-очень много работала. В нашем доме мама устроила детский сад, так что там каждый день было от семи до двенадцати детей. Я любил своих сестер и много с ними играл, но пару раз они одевали меня в девчачий наряд. Было круто, что в детском саду были и мальчишки. Мы гуляли на улице, катались на великах и скейтах, играли в ковбоев и индейцев.

Я знал, где отец хранит свои армейские медали. Когда мне хотелось поиграть в полицейских и грабителей, я залезал к нему в шкаф и надевал его медали. Я обожал носить его значки, но все их растерял, пока бегал и играл. Он не сразу узнал об этом – но я-то знал, что наделал, и чувствовал себя виноватым. Еще у него была коробка с фотографиями из Вьетнама: когда я спрашивал его о войне, он особенно ничего не рассказывал. Но из-за войны он никогда не держал в доме оружие.

Мы с папой часто смотрели по телевизору бокс, а больше всего мне нравился рестлинг: это как мыльная опера, только для мальчиков. Мне нравились Железный Шейх, Родди Пайпер по прозвищу Рауди (что значит «буйный». – Прим. пер.) и Джордж Стил по прозвищу Зверь. Помойный Пёс (рестлер Сильвестр Риттер. – Прим. пер.) был одним из моих любимчиков: он носил на шее огромную цепь и выл, когда выходил на ринг. Однажды папа устроил мне сюрприз и взял с собой на турнир по рестлингу в Сан-Бернардино. Это лучшее воспоминание того лета. В тот вечер на ринге дрался Помойный Пёс, и, когда он выиграл бой, я протянул руку и дотронулся до него, и у меня на ладони остался его пот.

В общем, я был обычным мальчишкой. Я увлекался скейтбордом и BMX. Мне нравилось кататься по двору на игрушечной машинке и врезаться в заборы. Мне нравилось бросать камни. Я дрался с сестрами, а потом у меня были неприятности: я ругался с отцом и получал взбучку. Всякий раз, когда отец решал, что я вышел из-под контроля, он ставил меня на место. Мама могла бы простить мне хоть убийство, а папа строго следил за дисциплиной.

Я не хотел признавать ничью власть: когда мама пыталась заставить меня что-то сделать, я долго спорил и дерзил ей. Потом она начала тайком записывать меня на миниатюрный магнитофон, который держала в кухонном ящике. Когда папа возвращался домой, она не просто говорила, что я плохо себя вел, – у нее были документальные доказательства. Я научился бояться магнитофона.

ТАМАРА БАРКЕР (сестра)

Когда Трэвис закончил детский сад, он продолжал вставать и кивать головой, даже когда называли не его имя. Было очень смешно.

А еще он был настоящим говнюком. Наверное, он будет это отрицать, но я помню, как однажды он бросался в меня камнями на заднем дворе. Когда я пошла в дом и пожаловалась маме, он стал всё отрицать. Еще он как-то раз спрыгнул с каминной полки и упал на пол, а потом заявил, что это я его толкнула.

Больше всего на свете я любил барабанить. Каждый год в начальной школе я заполнял дневник, и там нужно было написать, кем хочу стать, когда вырасту, и я всегда писал, что хочу быть барабанщиком в рок-группе. Не было ни одного года, когда бы я мечтал стать футболистом или супергероем: мне казалось, нет ничего круче, чем быть барабанщиком. Я и всех остальных детей убедил в том, что собираюсь стать барабанщиком в рок-группе.

С того момента, как я впервые взял в руки барабанные палочки, мама всё время говорила мне, что я буду рок-звездой. Не знаю, хотела ли она сама когда-нибудь стать музыкантом или просто пыталась меня поддержать, но она постоянно твердила, что я буду ее любимым барабанщиком. Однажды на Рождество она заставила меня выучить песню «Маленький барабанщик» и всё время ее играть. Она включала ее на повторе, надеясь, что песня окажет на меня воздействие в долгосрочной перспективе. Она включала эту песню круглый год.

Если бы я мог, то всё время барабанил бы и катался на скейте, но мама придумывала мне занятия. Как только я приходил из школы, нужно было садиться за уроки. Затем я принимался за то, что мама называла «обучением», то есть дополнительные занятия, которые она сама для меня придумывала, чтобы я шел, опережая программу, не отставал от класса. (Ничто так меня не увлекало в школьные годы, как барабаны и скейтборд.) Она всегда старалась держать меня в тонусе.

Еще одно дополнительное занятие было у меня в классе катехизиса – я ходил в воскресную школу, где рассказывали о боге и католической церкви. В семь лет я впервые причастился. Мне в рот положили вафлю, и она оказалась противной на вкус, так что я ее выплюнул. Потом мне дали выпить винный пунш. Мне было очень интересно, какой он на вкус. Он оказался отвратительным, так что вино я тоже выплюнул. Получается, я пришел причаститься и отверг плоть и кровь Христа. Маме было стыдно, а папа пришел в ярость.

Примерно в то же время я понял, что смерть реальна. Не помню, посмотрел я какой-то фильм или просто услышал, как кто-то говорит об умершем. Но я вдруг понял, что родители могут умереть, и мне стало страшно. Я лежал на полу в своей комнате и истерически рыдал – я думал только о том, что они могут умереть в любую минуту. Мама с папой пытались меня успокоить и говорили, что ничего не случится. Но я не мог избавиться от этого чувства.

Первый раз я ввязался в драку в третьем классе – парень по имени Брэндон сказал, что Санта-Клауса не существует, поэтому я подошел и врезал ему. Хуже всего то, что в том же году родители сказали, что Санта-Клаус, возможно, подарит мне на Рождество настоящую ударную установку. Я барабанил на игрушечной установке из «Маппетов», на кастрюлях, на сковородках и на всём, что попадалось под руку. Я всё время выстукивал какие-нибудь ритмы: стучал, стучал и стучал. В канун Рождества я не спал допоздна, а потом прокрался в гостиную и обнаружил, как родители ставят там ударную установку. На следующее утро они говорят: «Смотри, что тебе принес Санта!»

А я говорю: «Вы мне врёте, ребята, – я видел, как вы сами ее сюда поставили ночью». Они аж рты открыли. И тогда я понял: я врезал тому парню ни за что! Санта-Клаус – это сказочки!

РЭНДАЛАЙ БАРКЕР (сестра)

Мы жили рядом с начальной школой. Когда мой брат туда ходил, он решил, что раз живет так близко, то может уходить из школы когда вздумается. Поэтому он ходил из школы домой в туалет: ему больше нравился домашний. Мама говорила: «Что ты делаешь дома?» – и ей приходилось отводить его обратно в школу. Он так постоянно делал.

Как-то он ходил к друзьям в гости с ночевкой, они жили то ли через дорогу, то ли в паре кварталов от нас. Он собирал вещи, мы его провожали, и он оставался там на ночь. Около двенадцати или часа ночи он звонил: «Мам, можешь меня забрать? Я просто хочу домой». И так было каждый раз. Он ни разу не ночевал у друзей. Когда я стала водить машину, то сама забирала его, чтобы мама с папой лишний раз не ездили. Даже не знаю, зачем родители разрешали ему ходить в гости с ночевкой: мы знали, что он всё равно попросится домой. У него была привычка спать в своей постели. Если друзья приходили с ночевкой к нему, то брат спал в своей постели, а друзья на полу.


Моего лучшего друга в начальной школе звали Рубен: мы оба играли на барабанах и начали тусоваться вместе. Мы обожали все фильмы про брейк-данс, особенно сам фильм «Брейк-данс», – мы считали, что похожи на главных героев, Озона и Турбо. Я часами тренировался перед зеркалом. Мы устраивали шоу брейк-данса. Рубену хорошо давались поппинг и локинг, а мне – нижний брейк. Мы ходили по улицам с бумбоксом и картонкой и устраивали представления прямо на обочинах дорог. Мы не особенно искали зрителей, но иногда нам сигналили машины, и это было круто – пожалуй, это самое веселое, чем можно было заняться у нас в районе.

Иногда мы устраивали баттлы с другими брейк-дансерами, особенно с ребятами с нашей улицы. Если они не знали какое-нибудь движение, которое мы выучили, они страшно злились и хотели нас побить.

Я обожал рэп: Run-D.M.C., The Beastie Boys, Doug E. Fresh, Slick Rick. Я был большим фанатом Whodini – до сих пор могу зачитать все их песни. Еще я невероятно увлекался металом. Я вешал на стену в комнате плакаты Slayer и King Diamond, а мама срывала их, потому что считала сатанинскими. Иногда я покупал плакат в «Саунд-Сити», местном музыкальном магазине, и он и сутки не мог продержаться у меня на стене.

В Фонтане было нечем заняться. В нашем районе было несколько частных домов слева и несколько многоквартирных домов справа, и в квартирах всё время случались какие-нибудь неприятности. Дальше по улице находилась автомойка и место под названием «Голден Окс Бургер». Город был суровый: в «Голден Оксе» были то перестрелки, то поножовщины. Позади нашего дома был старый дом, где жили байкеры и Ангелы ада[2]. Они были классными. По-моему, в нашем районе постоянно находились строительные бригады, которые возводили новые многоквартирные дома. После школы я приходил на стройплощадку и воровал доски, чтобы строить рампы для скейтов и BMX-ов. На этих стройплощадках почти всегда были горы глины, которые мы превращали в велотреки. Однажды я перелез через забор на стройке и спрыгнул с него прямо на доску с торчащим гвоздем. Гвоздь прошел через ногу насквозь и торчал сверху из ботинка. Доска оказалась ко мне прибита. Я испугался и пошел домой прямо с этой доской. Папа оторвал ее, а потом мне пришлось поехать в больницу и сделать прививку от столбняка.

Когда нам с Рубеном становилось скучно, мы ехали на скейтах в местный магазин «Сэвен-Илэвен», где еще были заправка и уголок с парой игровых автоматов. Еще там был автоматический насос со шлангом, которым можно было накачать шины за четвертак. Мы обнаружили, что у автомата сломана защелка. Поэтому мы доставали из аппарата все четвертаки и тратили на газировку, конфеты и видеоигры. Если четвертаков не было, то мы ждали, когда кто-нибудь зайдет в «Сэвен-Илэвен», а потом бежали к его машине и старались как можно сильнее сдуть ему шины, пока он не вышел. Каждый раз, когда в этот «Сэвен-Илэвен» кто-то приезжал, у него спускало по крайней мере одно колесо. Если у нас оставались деньги, мы покупали журналы – больше всего нам нравились «Circus», «BMX Plus!» и «Thrasher» – или ходили в магазин «Город велосипедов у Рика», где покупали наклейки на велики. Эта афера продолжалась около двух недель, а потом в один прекрасный день автомат починили, и наша сладкая жизнь закончилась.

У меня была странность – я сходил с ума от огня. От фейерверков, пиротехники, от взрывов по телевизору. У меня был друг по имени Ричи из обеспеченной семьи – они держали магазин хот-родов в соседнем городке. У него был самый красивый дом из всех, что я видел. Однажды днем я был у него в гостях, и мы играли с лаком для волос и зажигалкой, сделав из них домашний огнемет. И каким-то образом нам удалось поджечь шторы в гостиной. Сработала пожарная сигнализация, и горничная стала испуганно что-то кричать по-испански. Мы с Ричи сделали вид, что не имеем к этому никакого отношения, и почему-то нам это сошло с рук.

Примерно в то же время мама взяла нас с сестрами в Чикаго навестить семью. Папе нужно было работать, поэтому он остался дома. Я первый раз оказался в самолете и узнал, что мама боится летать. Она плакала, почти впала в истерику, и, когда я увидел, что ей страшно, мне тоже стало страшно. Так я стал бояться летать.

Когда мы приехали в Чикаго, то стали беситься вместе с двоюродными братьями. Первым делом я забросал всю округу туалетной бумагой. Потом мне захотелось что-нибудь поджечь, а рядом с домом, где мы гостили, была церковь. Я нашел лак для волос, как тогда, когда я спалил занавески у Ричи. Еще я нашел канистру бензина – искал что-нибудь легковоспламеняющееся – и пошел в церковь с двоюродными братьями. Они меня отговаривали, но я устроил поджог. Я выбрал эту церковь не по какой-то религиозной (или антирелигиозной) причине: просто она была большой и удобной. Ночью у церкви никого не было, поэтому я поджег траву и сорняки рядом с ней. Чтобы огонь разгорелся, я полил их лаком для волос, но трава и так была довольно сухой. Церковь быстро загорелась, и от мыслей «огонь, огонь, огонь» я перешел к «черт, она же горит». Я бросился наутек. Церковь не сгорела, но серьезно пострадала; приехали пожарные, и им пришлось ее тушить. Соседи собрались посмотреть, что случилось, а я сделал вид, что ничего об этом не знаю.

Перед отъездом из Чикаго я отключил электричество в доме своих двоюродных братьев. Два раза. Я все отрицал, но они знали, что это я, – такого не было, пока я у них не появился. Когда папы не было рядом, я творил что хотел, и мне хотелось узнать, что еще мне сойдет с рук. Как далеко я смогу зайти? Думаю, мама знала, что эти неприятности из-за меня, но никогда не говорила папе, потому что знала, что последствия будут ужасными.

Мама готовила отменные итальянские блюда, например ньокки и маникотти. И если я хорошо себя вел всю неделю, она поощряла меня пудингом из тапиоки – мы с отцом его очень любили. Примерно с десяти лет мне разонравилось мясо. Не из этических соображений – не думаю, что в том возрасте я на самом деле понимал, что ем корову или свинью. Мне просто не нравилась его текстура. Но я не хотел обидеть маму и не мог выйти из-за стола, пока моя тарелка не опустеет, так что мясо из тарелки я прятал в карманы, а потом тайком выбрасывал. Иногда я забывал про него и так и клал одежду в стирку. Тогда мама расстраивалась: «Что это мясо делает в стиральной машине?»

Каждый вечер мы ужинали в пять часов: мы с сестрами уже возвращались из школы, папа с работы, и мы все вместе садились за стол. Однажды папа не пришел домой. Мама немного подождала, а потом забеспокоилась и стала обзванивать больницы: «К вам не поступал Рэнди Баркер?» Мы боялись, что он попал в аварию на своем «Харлее», потому что он гонял как бешеный (по крайней мере, когда я с ним не ездил). И, конечно же, он и правда упал с мотоцикла, но упрямо не хотел звонить домой, чтобы мы узнали, что он в больнице.

Мама ненавидела этот мотоцикл: она до смерти боялась, что папа на нем разобьется. Иногда она выкатывала его во двор и вешала на него табличку «Продается». Папа говорил: «Черт побери, что ты делаешь? Это мой байк. Ты его не продашь». Конечно, он любил свой «Харлей-Дэвидсон».

В другой раз папа опоздал на ужин, и нам позвонили из больницы: «У нас ваш муж, Рэнди Баркер. У него случился сердечный приступ. Хотите приехать в больницу?» Но папа не хотел, чтобы мы приезжали: он настаивал, что у него всё хорошо, и отказывался идти к кардиологу. Папа всегда был как кремень.

Когда я учился в пятом классе, в нашем районе был парень, у которого во дворе был хаф-пайп. Я хотел у него покататься, и он поставил мне условие: или я научусь играть «Master of Puppets» группы Metallica с начала до конца, или он не пустит меня кататься с ним и его друзьями. За полторы недели я снял партию Ларса Ульриха и получил пропуск на тот задний двор.

Сначала я катался на старых скейтах своих сестер – таких маленьких, оранжевых и пластиковых. Потом родители купили мне скейтборд «Камикадзе» в магазине «Прайс Клаб», потолще и пошире. На этой доске я стал учиться делать трюки, но она была такая простецкая, что настоящие скейтеры поднимут тебя на смех, если появишься с ней в скейт-парке. Местный скейт-парк «Апленд Пайплайн» находился примерно в получасе езды на машине. Иногда папа меня туда возил. Там катались профессионалы. Мой первый настоящий скейтборд был без бренда, зато потом я покупал доски всё лучше и лучше. После этого я получил доску «Вижен Сайко» и с ума сходил от «Пауэлл Перальты». Мне так нравилось кататься на скейтборде, что я начал продавать барабаны и тарелки из своей ударной установки, чтобы достать денег на новые детали для скейта. Тогда никто из моих друзей не играл на музыкальных инструментах, так что я не знал никого, с кем можно было бы создать группу.

Мы облазили все соседние районы в поисках хороших мест для катания и хороших бордюров для трюков. Примерно в это время мы с моим другом Мэттом начали курить: мы подбирали не до конца сгоревшие окурки и курили их, чтобы испытать головокружение. Нам казалось, что мы такие крутые: мы целый день катались, а потом сидели и болтали о том, у кого какой трюк получился, и курили окурки.

Рядом с нашим домом был склад «Пик-энд-сейв» – распределительный центр магазина уцененных товаров, – и на участке была канава, в которой мы иногда катались. Это было очень популярное место у скейтеров, но оно было за забором, так что приходилось открывать ворота или снимать их с петель. Каждые две недели папа возил нас с друзьями к этому складу, что было просто супер, – он так рьяно поддерживал меня в занятии скейтбордом, что закрывал глаза на то, что мы вторгаемся на частную территорию. Мы загружались в наш «Бьюик» 79-го года с шестью-семью друзьями, а доски клали в багажник. Когда мы туда приезжали, в канаве уже каталось двадцать-тридцать человек. Иногда появлялись копы – они арестовывали людей, если тем не удавалось быстро унести ноги. Папа не стал бы ломать ради нас забор, но к бегству от полиции относился спокойно.

Катание на скейтборде – потрясающее занятие. Нам всегда казалось, что у скейтеров лучший вкус во всем. Я снова и снова пересматривал фильм «В поисках Энимал Чина». У меня на стенах висели постеры со скейтбордистами, я слушал скейт-рок 24/7[3]: я хотел полностью погрузиться в скейтбординг. Я не хотел носить ничего, кроме одежды для скейта: тогда в моде были длинные шорты, у которых нижняя половина была из другой ткани. Но они были чертовски дорогими, поэтому мама мне сама такие сшила. Мы купили ткань в магазине, а потом мама сделала их со своей подругой Твайлой, швеей. Мама никогда в жизни не пила и не курила, а Твайла курила постоянно. Если я приходил из школы и ощущал в доме запах сигаретного дыма, это значило, что у нас в гостях была Твайла, а у меня будет куча новых шорт.

Я писал фразы типа «скейт или смерть» или «скейт и жизнь» или названия групп вроде Faction на своих кедах, обычно фирмы «Vision Street Wear». Я редко носил крутую обувь, но однажды мама с папой купили мне новые «Эйр Джорданы». (Родители такие классные: всегда тратили на меня последние деньги.) Как-то раз я был в местном заведении «Бэйкерс», где подавали буррито, – за доллар и 7 центов можно было купить буррито, картошку фри и напиток. Пришли какие-то восемь чолосов и отняли у меня «Джорданы». Домой я ехал на велосипеде босиком. И больше никогда не хотел себе «Джорданы».

Родители хотели, чтобы я как можно больше занимался музыкой. Я пел в мадригальном школьном хоре три или четыре года вместе с сестрами, и там было довольно весело. Какое-то время я брал уроки игры на фортепиано – это единственный инструмент, на котором я учился играть, кроме барабанов: приходилось заниматься каждый день. Я катался на скейте на улице, а мама кричала: «Трэвис, иди домой, пора играть на фортепиано».

Я очень стеснялся: играть на барабанах было намного круче, чем на фортепиано. Это не настолько «мужской» инструмент. Когда я играл на ударных, я был круче всех. Я делал вид, что не слышу маму, или говорил друзьям: «Это она не мне, это сестре»[4]. Однажды моя сестра Рэндалай вышла на улицу и сказала, что мне пора заниматься фортепиано. Я так разозлился, что бросил скейт с рампы и попал Рэндалай прямо в ногу. А потом я испытал угрызения совести – не ее вина, что я ненавидел фортепиано.

Сколько себя помню, я всегда с ума сходил от девчонок. У меня была девушка по имени Тони: мы оба любили метал, от Slayer до Guns N’ Roses. Я вырезал ее имя у себя на ноге бритвенным лезвием, а она вырезала мое у себя. Это не было попыткой самоубийства – просто мне хотелось сделать себе какую-то отметку еще до того, как я начал набивать татуировки.

Когда мне было одиннадцать, я пошел на вечеринку к Рубену – у него была старшая сестра, и ей нравились Jane’s Addiction и крутое радио «КРОК». На этой вечеринке я пытался закадрить одну из подруг его сестры, которая была меня лет на пять старше. Я хотел произвести на нее впечатление, поэтому пил пиво и курил травку. И мне стало плохо – я весь позеленел. Это было ужасно. Маме с папой пришлось забрать меня с вечеринки, и, когда они спросили, почему мне плохо, я сказал, что перебрал газировки и чипсов.

Первый живой концерт, на который я попал, был в церкви неподалеку: там играли христианские метал-группы вроде Stryper. Меня взяли с собой сестры, и мне просто башню снесло. Я обожал смотреть, как барабанщики играют вживую, независимо от стиля музыки. Вскоре после этого я ходил на концерт Стэйси Кью, у которой был хит «Two of Hearts», – я был от нее без ума. Еще я был влюблен в Белинду Карлайл. Потом я побывал в клубе под названием «Кафе Спэнки» – по сути, это была панк-рок-площадка, и там я слушал группы Minutemen и 411.

Когда я перешел в среднюю школу, мы еще дружили с Рубеном. Еще мы стали больше времени проводить с другим другом, Диком. Он был крутой, и у него было много старших друзей. Нам было по тринадцать, а один из его друзей, Чаки, был крутым металлистом: длинные волосы, джинсовая куртка с нашивками Metallica, Оззи и Slayer. Иногда мы с ним катались на великах BMX. Стоило кому-нибудь косо взглянуть на Чаки, как Чаки затевал с ним драку. Ему было всё равно, победит он или нет, но в основном он побеждал. Я считал его по-настоящему храбрым: если то и дело затевать драки, никогда не знаешь, насколько хорошо дерется другой парень и какое у него может быть с собой оружие.

После школы я ходил к Дику в гости – его дядя сидел дома, слушал Оззи Осборна и курил травку. Мы брали его трубку, и он разрешал нам курить с ним. Даже не знаю, по-настоящему ли я затягивался, знаю только, что курил траву каждый день в шестом и седьмом классах.

К тринадцати годам я уже иногда не приходил домой ночевать. Мы с Диком, Рубеном и нашим другом Оззи (не Осборном) проделывали классический трюк: каждый из нас говорил родителям, что переночует у друга, а потом мы вместе катались автостопом и хулиганили. Иногда мы просто, как придурки, бросались камнями в машины. Однажды мы увидели ярко-желтый «Корвет» и покрасили его в черный цвет из баллончика[5].

Пару раз я не ночевал дома и попадался – солнце вставало примерно в то время, когда я ехал домой на скейтборде. Отец выходил около семи утра и находил меня в восьми километрах от дома. «Иди сюда! – говорил он мне. – Я тебя всю ночь искал! Почему ты не у своего друга?»

«Я только что оттуда, пап, и как раз шел домой». Когда я был подростком, я думал, что могу перехитрить любого взрослого.

Но с ним это не прокатывало. «Садись в машину!» А потом – бам! По пути домой он устраивал мне взбучку прямо в машине. Много раз, когда он бил меня по лицу за то, что я гулял всю ночь, я больно ударялся о пассажирское окно и при этом всё равно продолжал дерзить ему и врать о том, что я делал ночью. Каждый удар я заслужил.

Я был принцем седьмого класса. Ха-ха – нет, правда. Это не просто метафора: у нас было голосование, на котором среди семиклассников выбирали принца и принцессу для выпускного бала, и выиграли я и моя будущая девушка Эмбер. Я был без ума от Эмбер – она была суперкрасивой, у нее были удивительные зеленые глаза и уже появилась грудь. Скоро мы стали встречаться, но роман продлился недолго. У нас были очень милые отношения, мы просто целовались и строили друг другу глазки. Я чувствовал себя на вершине мира: у меня была классная девчонка, я всё время играл на ударных или катался на скейте с друзьями-девятиклассниками, которые одевались как пираты (казалось, они из команды Альвы), и жизнь казалась суперкрутой.

В средней школе я маршировал в оркестре – в этом возрасте инструмент довольно легкий по сравнению со старшей школой. Мы узнали, что в старших классах к марширующему оркестру относятся очень серьезно, поэтому начали готовиться заранее. Барабанщики у нас были очень крутые: мы просто жгли. Мы побеждали во всех соревнованиях и конкурсах для барабанщиков. Еще в средней школе я играл в своей первой рок-группе. Она называлась Necromancy: мы с моим другом Стивом играли метал-каверы, в основном на King Diamond[6]. Всю неделю мы планировали, как будем играть в субботу, а потом приносили инструменты к нам на задний двор и гремели на всю округу. У нас было несколько своих песен, но обычно мы играли каверы на Metallica, Slayer, Megadeth и тому подобное. Большую часть времени нас никто не слушал, но нам было все равно.

Еще я выступал с панк-группой без названия. С того самого момента, как я впервые услышал панк-рок в своих сборниках скейт-рока, я его полюбил, а потом как-то раз после школы ко мне подошли три скинхеда. Они были из девятого класса, на пару лет старше меня. Они знали, что я играю на барабанах, и спросили: «Можешь сыграть такой бит?» И показали самый простой ритм: бум-чик-бум-бум-чик. Да, я могу сыграть такой бит. «Можешь сыграть его быстро?» Ага, да. «Будешь играть в нашей группе?» Хорошо, конечно. У них была полная униформа скинхедов: ботинки «Доктор Мартенс» с двадцатью рядами дырок и подтяжки. Перед первым концертом, который должен был состояться на вечеринке у кого-то в квартире, у нас была одна репетиция. У меня не было ни таких ботинок, ни подтяжек, поэтому они сказали мне надеть джинсы и белую футболку. Я пришел на концерт и всё думал: надеюсь, эти парни просто одеваются как скинхеды и на самом деле они против расовых предрассудков, а не какие-нибудь там расисты, потому что, когда они поют, я ни хрена не разбираю слов. Но они оказались классными. Я выступал с ними всего пару раз, но было очень весело.

Если кто-то хотел, чтобы я сыграл в его группе на барабанах, нужно было просто попросить. Так я оказался в Jynx, метал-группе, на которую повлияли в основном Poison и Dokken. Мы играли в битве групп в «Спанки» – обычно мы неделями перед выступлением раздавали листовки. В тот вечер победила группа без контракта под названием No Doubt. Я по уши влюбился в Гвен Стефани, чем на восемь лет опередил остальные Штаты. В тот вечер я стоял у входа «Спанки», а она попросила у меня зажигалку.

Мне так хотелось завести с ней разговор, но пришлось сказать: «Я не курю».

«Я тоже», – сказала Гвен.

Я по-прежнему пел в мадригальном хоре, и там были ребята разных возрастов – я был в седьмом классе, а были и девятиклассники. Среди них была суперклассная чирлидерша по имени Лорелея. Я смотрел на нее на репетициях, а она постоянно говорила моим друзьям: «Трэвис такой милый» или «У меня есть кое-что для Трэвиса». Давать намеки яснее просто невозможно, а я почему-то думал, что она меня просто так подбадривает. Я знал, что мы с ней разные. Но мы начали писать друг другу письма, и она сказала, что я должен зайти к ней как-нибудь ночью, когда родителей не будет дома. Около двух часов ночи мы с Диком, Рубеном и Оззи приехали к ее дому на скейтах. Родители Лорелеи были дома, но у них на заднем дворе стоял трейлер, поэтому она выскользнула из дома, и мы пошли в трейлер, а другие ребята просто катались на скейтах на улице.

Мы с Лорелеей целовались целую вечность, а потом у меня был первый в жизни секс. Я понятия не имел, что делаю. В целом она просто мне подсказала: «Нет, вставь его сюда». Я тогда подумал: вагина на ощупь похожа на горячее желе. Все закончилось через пять минут. Помню, я был в изумлении – мне безумно нравилась эта девчонка. Она была такой горячей, да еще и старше меня, и я поверить не мог, что я ей тоже нравлюсь, не говоря уже о том, чтобы лишиться с ней девственности.

Мы с Диком, Рубеном и Оззи даже не ехали, а шли домой пешком, а доски несли в руках, мы болтали и смеялись всю дорогу, и я рассказывал им все грязные подробности. Помню, я подумал: «Черт возьми, я это сделал. У меня был секс! И ничего сложного – даже неважно, будет ли он у меня еще». Последнее, очевидно, было неправдой. Домой я пришел около пяти или шести утра, когда уже вставало солнце. Я никак не мог уснуть после того, что случилось. Я лежал в постели, уставившись в потолок, и не спал. Весь мир казался другим, за исключением того, что выглядел точно так же, как и раньше.

А потом, через несколько недель, я поступил с ней по-скотски. В общем, я просто больше с ней не разговаривал. Даже не знаю почему, но я ее больше не хотел. Я на нее не смотрел, мне было на нее совершенно наплевать. Я переключился на следующую девчонку. Я просто ею пренебрег. Она мне за это отомстила – написала мне письмо о том, что беременна, что я придурок, потому что не разговариваю с ней, и лучше бы мне с ней поговорить. Она и правда меня потрясла: я решил, что скоро стану тринадцатилетним отцом. Но это была просто злая шутка за то, что я вел себя как придурок. И я это заслужил.

Хотел бы я сказать, что она меня проучила, да только урок я не усвоил. Это вошло в привычку: я хотел какую-нибудь девушку, добивался секса с ней, а потом бросал ее и переключался на следующую. Не знаю, зачем я это делал, – может, мне просто нравилось бросать себе вызов? Может, это как с чипсами «Принглс» – попробовав раз, ем и сейчас? У меня было много девушек, которые сначала были по уши меня влюблены, а потом приходили к выводу, что я урод. Я считал себя крутым, потому что заполучил всех этих девчонок.

Была пара девушек, Тоуни и Миранда, которые нравились и мне, и Дику. Тоуни общалась с нами обоими, но ни одного из нас не считала своим парнем. По ночам я тайком выбирался из дома и шел к ней. Она выходила на улицу, и мы целовались. Однажды она позвонила мне днем, чего никогда не случалось: «Йоу, приходи». Я подумал, что здесь что-то не так, но всё равно сел на велик и поехал.

Как только я добрался до дома Тоуни, на меня набросились Чаки и его старшие друзья. Кто-то оглушил меня и сбил с ног. Меня пинали ногами, а потом кто-то поднял меня и ударил лицом о сетчатый забор. Дик просто стоял и смотрел на это, что разозлило меня еще больше, чем если бы он меня сам побил. Нужно было рассказать ему, что у нас с Тоуни, но я же не думал, что она его девушка. Очевидно, он был с этим не согласен. И она сама меня подставила, что меня вообще поразило. Больше я не разговаривал ни с Диком, ни с Тоуни, ни с Чаки. Когда я оказался на месте того, кого лупит Чаки, он уже скорее походил на психопата, чем на храброго задиру. Главное, что я вынес из всего этого, – нужно тщательнее выбирать, кому доверять. Или, может, вообще никому нельзя доверять.

Больше всего меня огорчало то, что меня дразнили качки. Одному парню было лет четырнадцать, но он уже был ростом метр девяносто, и у него росли усы. Он подходил сзади, бил меня по голове изо всех сил, а потом просто шел дальше. Я пошел к отцу и сказал ему, что надо мной издеваются; он сказал: «Ударь его в ответ», – но я даже не знал, как драться. Я написал у себя на скейтборде слово «качки», а потом перечеркнул его жирным крестом, чтобы показать, что я их ненавижу.

Некоторые из моих друзей-скейтбордистов начали тусоваться с качками, которые всегда надо мной издевались. Меня пригласили на вечеринку, где было много народу. Вся эта ситуация меня угнетала: ну, раз половина моих друзей идет, и все они, похоже, превращаются в футболистов, то и ладно, я тоже пойду потусуюсь. Что, черт возьми, может случиться? На вечеринке мы все плавали в бассейне, и трое из этих качков прыгнули на меня и чуть не утопили. Наверное, они решили, что мне нужно пройти инициацию, чтобы с ними общаться. Они били меня что есть сил и тянули вниз, а я отбрыкивался и снова глотал воздух. С меня хватило. После этого всех своих так называемых друзей, с которыми я вырос и катался на скейте, за исключением Рубена, я послал куда подальше.

Летом, перед тем как я пошел в старшую школу, мама узнала, что у папы роман на стороне. Она наняла частного детектива, который проследил за ним и подтвердил это, а потом всё полетело к чертям. Всю жизнь мне казалось, что у нас дома всё идеально, а теперь я лежал в постели ночью и слышал через стену, как родители ругаются. Я не спал всю ночь и слушал. Это было нереально – я поверить не мог, что это происходит в моей жизни. Всё это меня огорчало, злило и сбивало с толку.

Я сильно злился на папу. Мне было всего тринадцать, но я пытался сказать ему, что он не может жить с нами: «Теперь тебе сюда нельзя». Вскоре после этой новости мама заболела. Она думала, что просто болит шея, поэтому приложила грелку. Но лучше ей не становилось: у нее был упадок сил, во рту пересыхало и стало трудно говорить. Оказалось, что у нее синдром Шегрена – болезнь, при которой иммунная система атакует собственный организм. Когда это выяснилось, она легла в больницу. Мама не хотела, чтобы другие родственники узнали, что она в больнице: не хотела, чтобы ее навещали или жалели. В это время папа всё время проводил либо на работе, либо у мамы в больнице.

Наш белый «Бьюик» 1979 года стоял на подъездной дорожке, и я знал, где лежат ключи от машины. Я проехал на нем вокруг квартала, едва дотягиваясь ногами до педалей и еле-еле выглядывая из-за приборной панели. Ничего плохого не случилось, поэтому на следующий день я поехал в «Сэвен-Илэвен» и купил газировки. Я уезжал всё дальше от дома, и через неделю стал пересекать двухполосное шоссе.

Я вылез прямо в середину потока, и машины на шоссе ударили по тормозам. Шоссе я пересек, а позади чувствовался запах дыма, горящей резины, и было слышно, как машины врезаются друг в друга. Произошла крупная авария, и это была моя вина. Я поскорее умчался домой и больше так не катался. Я бунтовал и злоупотреблял своей новообретенной свободой – я бы так себя не вел, если бы не злился и не был убит горем. Я никогда в жизни так надолго не расставался с мамой.

Я думал, мама скоро вернется из больницы. Каждый день я ждал, когда откроется дверь и она войдет и скажет, что всё в порядке. Но она невероятно быстро угасала: ей не сразу поставили верный диагноз, и организм практически уничтожил собственные железы.

Всё лето мы с семьей ездили к маме в больницу. Было так больно видеть ее слабой и беспомощной. Мне хотелось ей помочь, но я ничего не мог поделать. Она перестала отвечать, и, когда я к ней приходил, я просто сидел и смотрел, как она то теряет сознание, то приходит в себя и просто лежит. За день до начала учебного года мы с семьей поехали ее навестить, а мне захотелось поехать на велике. Я сел на свой пляжный крузер «Швинн» и приехал где-то на час позже остальных. Когда я вошел в больничную палату, все истерически рыдали – я понял, что произошло, до того как кто-либо смог что-то сказать. Она умерла, а я опоздал. Моя мама умерла.

Ее хоронили в открытом гробу. Я не был готов увидеть маму вот так – холодную, с незнакомым запахом формальдегида. Я подошел к гробу, ощущая тяжесть в животе и пустоту в сердце, которых никогда раньше не чувствовал, поцеловал ее на прощание и коснулся ее руки. Ее тело было холодным. Весь день похорон мне хотелось кого-нибудь убить или умереть самому. Я сожалел о каждой нашей с ней ссоре и пытался не думать обо всём, что произошло. Я чувствовал себя как в плохом кино и не мог представить жизнь без нее.

Вся семья плакала, даже папа, а я ни разу в жизни не видел, как он плачет. У меня сердце разрывалось. Я весь день пытался сдерживаться, но потом ко мне подошла тетя Нэн, сказала: «Сожалею, Трэвис», – и я тоже разрыдался.

Одними из последних слов, которые сказала мне мама, были слова: «Несмотря ни на что, играй на барабанах. Продолжай этим заниматься и не слушай, что говорят другие. Не прекращай играть на барабанах, Трэвис. Следуй за своей мечтой».

2. What’s My AgeAgain

Мама умерла за день до начала учебного года. Я пропустил первый день в школе и появился на второй день, очень подавленный, бродил по коридорам словно в оцепенении.

Ранее я планировал играть на барабане в марширующем оркестре. Для этого нужно было заниматься всё лето. Они были очень строги в этом отношении: если не ходишь летом на репетиции, то тебя не пустят на прослушивание. Но мама всё лето была в больнице, и я ни пришел ни на одну репетицию и не взял ни одного нотного листа. В конце первого учебного дня я пошел в оркестр. Я рассказал, что всё лето провел с мамой в больнице, и попросил всё равно меня прослушать. Они вошли в мое положение и разрешили прийти на прослушивание. Я не играл на барабанах все лето и ни разу не делал упражнений, которые все учили, но мамины слова всё звучали у меня в голове: играй на барабанах, не прекращай, следуй за своей мечтой.

На следующий день объявили, кто что будет играть: я занял второе место, а это значит, что я обошел всех, кроме одного старшеклассника. Ребята в оркестре злились на меня, но меня это не волновало.

Примерно тогда я начал гордиться тем, что я одиночка. Мне было плевать, что говорят или думают окружающие. Были только я и мои барабаны. Несмотря на то что я словно ослеп от горя, я видел, что все ребята объединяются в компании. В старших классах никто не катался на скейтборде: в школе самыми крутыми были футболисты и другие качки. А если ты не качок, значит, ты гангстер, но я не вошел ни в одну из этих групп.

Я едва успевал сдавать экзамены – оценки у меня были паршивые. Единственная причина, по которой меня не отчисляли, – была в том, что учителя знали о смерти мамы и что из-за этого у меня такая плохая успеваемость. Я шел ко дну, но барабаны стали моей спасительной соломинкой. Ко всем окружающим я относился так: «Да пошли вы, я музыкант». Ребята надо мной издевались, учителя пытались заставить заниматься, и ничто из этого не имело для меня значения. Я чуть не начал думать о самоубийстве. Мне очень помогло то, что в мире было что-то, что я люблю, и я знал, что это никогда не исчезнет. Это моя любовь к барабанам.

Когда любишь заниматься музыкой, приходится жертвовать тем, чтобы быть крутым. Приходится пожертвовать тем, чтобы в старших классах у тебя была своя тачка, или стереосистема, или новые шмотки. Нужно быть готовым ходить на уроки в одежде, которую ты носишь уже два года, и чувствовать себя в ней нормально, и стараться изо всех сил. Когда ты чем-то увлекаешься, всё остальное тебя вообще не волнует – оно просто уходит из твоей жизни.

Во время игр или соревнований весь оркестр играл вместе, но всю неделю разные группы инструментов занимались отдельно. Это значит, что мы, двенадцать барабанщиков, много времени проводили вместе – были только мы и пара отличных инструкторов. Одним из инструкторов был мой двоюродный брат Скотт – мы с ним особенно не общались, потому что он намного старше, зато вместе играли на барабанах по праздникам, когда семья собиралась вместе[7]. Некоторые из моих родственников даже не пытались скрыть свое презрение ко мне. Вскоре после смерти мамы мы с семьей пришли на ужин к дяде, и один из родственников нес обо мне какую-то чушь. «Вы видели, что натворили Трэвис и его друзья? На бульваре Алдер вся стена исписана».

Я засмеялся: там были граффити, так почему он решил, что это именно я и мои друзья? «Ну, я просто предположил, что это те идиоты, с которыми ты водишься». Он смеялся над тем, как я одеваюсь, и всегда подозревал, что мы замышляем что-то плохое. Как будто решил научить меня, что мне лучше не общаться с родней.

Барабанщики были моей семьей. Барабанщики – нарушители спокойствия практически в любой ситуации, и мы всегда были вместе и веселились. Репетиции проходили интенсивно: иногда мы стучали по четыре часа подряд. Потом мы шли в крошечную репетиционную комнатку с моими лучшими друзьями из оркестра: Кевином, Ричардом, Брайаном и Джеем. Мы убирали инструменты, включали что-нибудь тяжелое вроде Slayer или King Diamond, выключали свет и начинали беситься в этой маленькой комнатке. Мы толкались и врезались друг в друга. Нам казалось, мы такие крутые.

Я не понимал, как сильно зависел от матери, до тех пор пока ее не стало. Я был маменькиным сынком и знал, что опираюсь на нее эмоционально, но никогда не думал, сколько всего она для меня делает. Через пару дней после ее похорон я проснулся, а на столе не было завтрака. Мне нужно было готовить его самому. Мама всегда стирала мне белье, помогала с домашним заданием, застилала постель – теперь я сам ее застилал, а папа приходил проверять. У него были военные стандарты – он хотел, чтобы покрывало лежало так ровно, чтобы по нему можно было прокатить четвертак. Он постепенно воспитывал из меня мужчину.

Мы с папой всю жизнь называли друг друга «приятель» – если только он на меня не злился. Когда мы разговаривали, он не спрашивал: «Как дела, Трэв? Как школа? Люблю тебя, приятель». Скорее было так: «Ты сделал уроки?» – а потом он уходил. Однажды я бросил ему вызов: «Можешь просто разговаривать со мной, не говоря мне, что делать? Например, ты мог бы спросить: «Как дела?», или «Как прошел день?», или просто «Чё как?» Каждый раз, когда ты со мной разговариваешь, ты на меня кричишь». Я знал, что папа меня любит, просто выражает это по-своему. Он был не очень разговорчив – но и я был не очень хорошим слушателем.

Я пошел в церковь и спросил священника, почему бог забрал маму. Я не понимал, почему это произошло и что мне делать: «Если у вас, ребята, все ответы записаны в Библии, почему я не получаю ответа?» Он так и не ответил на мой вопрос. Я по-прежнему верил в бога, но в церковь ходил только на свадьбы и похороны.

РЭНДАЛАЙ БАРКЕР (сестра)

Наша мать была мягким, добрым, общительным человеком. Помню, как она разговаривала по телефону со своими братьями и сестрами, – она всегда смеялась. У нее был счастливый, приятный смех. В отличие от смеха нашего папы, над смехом которого начинаешь смеяться сам, потому что тебе становится неловко. Это просто умора: папа, не смейся на людях.

Дома мы всё время смотрели мюзиклы и фильмы с Элвисом Пресли. И постоянно ждали шоу Лоренса Велка. Мы обожали музыкальные шоу вроде «Monkees» и «Семьи Партриджей». А еще «Стар Серч».

После смерти матери мы с Трэвисом какое-то время не ладили. Думаю, мы ненавидели друг друга. Мне, как старшей из детей, было трудно осознать, что теперь я должна стать им своего рода матерью, хотя мне было уже двадцать два.


Сестры всегда заботились обо мне после смерти мамы и даже возили меня на занятия по игре на ударных. У меня много времени ушло на то, чтобы понять, через что пришлось пройти всей нашей семье, – в тринадцать я видел только свою собственную боль, но ведь я не единственный, кто тогда страдал. Я слышал, что кто-то видел, как папа стоит на эстакаде. Не знаю, хотел ли он прыгнуть, но у него точно не всё было в порядке. По понятным причинам. Меньше всего на свете я хотел потерять и его.

Вскоре после смерти мамы папа перевез к нам свою подружку Мэри. Это было так больно – словно доказательство того, что мамы больше нет. Когда Мэри переехала к нам, они с папой рылись в мамином шкафу и думали, какие из ее вещей оставить. Я испугался. Я так боялся, что она будет носить мамину одежду, что взял из шкафа охапку вещей, вынес их из дома и выбросил в мусорный бак у ближайшей начальной школы. А потом поджег.

Я даже не злился на Мэри – я защищал мамину память. С деньгами было туго, и ситуация была ужасная. Мы с сестрами никогда не вступали в заговор против Мэри и даже не болтали о ней за спиной, но я не был готов ее принять – ни ее, ни кого-либо другого – в нашем доме.

Потом папа потерял работу. Они с Мэри работали в одном месте, и там поняли, что они встречаются. У них были правила, запрещающие сотрудникам встречаться друг с другом, и его уволили. Однажды вечером папа объявил, что мы можем переехать в Нью-Мексико: там должна быть работа. Мне пришлось ехать с ним и Мэри в Нью-Мексико узнавать насчет работы. Тогда я впервые провел с Мэри достаточно много времени: мы ехали на машине семнадцать часов. Оказалось, что она хорошая женщина. Хорошо, что мы узнали друг друга получше, но я всё равно ненавидел Нью-Мексико и дал папе это понять.

«Папа, если ты переедешь сюда, я перееду к тете Нэн. Здесь никто не играет. Всё, чего я хочу, – играть на барабанах, а здесь для этого не подходящее место. Я не могу здесь жить». Папа объяснил, что у него есть потенциально хорошее предложение работы, и если у семьи в скором времени не появятся деньги, то мы все будем жить на улице, в том числе я и моя ударная установка. Мы поселились на два дня в маленькой гостинице, пока папа проходил собеседование. Пейзаж состоял из пустыни и кактусов, и от этого весь город выглядел еще более суровым.

С работой в Нью-Мексико не срослось, так что мы вернулись в Калифорнию. Иногда Мэри оставалась у нас, потом сняла квартиру за углом, но всё равно много времени проводила с нами. Однажды вечером Мэри приготовила для всех ужин. Я пришел домой и увидел, что на ужин мясо. Я сказал: «Папа, я не ем мясо. Я поем где-нибудь еще». Он пришел в ярость, потому что я сказал это прямо при Мэри и задел ее чувства, так что он ударил меня по голове, и все мои сорок пять кило полетели в стену.

Спустя месяц учебы в старшей школе у меня начались серьезные отношения с девушкой по имени Мишель. Я был без ума от нее: она была очень горячей, и она стала ниточкой от меня к остальному человечеству. В тот период, когда я больше ни с кем в школе не хотел общаться, она изменила мой ритм. Тогда я впервые по-настоящему влюбился. Мы всё время были вместе и даже похожи друг на друга: люди говорили, что мы как брат и сестра. Я всегда носил прическу как у Тони Хока, с длинной челкой, а после смерти матери вообще перестал стричься. Я отращивал волосы, пока не стал похож на металлиста.

В старших классах я увлекался металом: Metallica, Slayer, Sepultura. Но по-прежнему любил и хип-хоп: я открыл для себя KRS-One, House of Pain, Pharcyde, N.W.A и Cypress Hill. В предпоследнем классе я узнал обо всём, что происходит в Сиэттле, и полюбил его музыку: Soundgarden, Alice in Chains, Screaming Trees, Mother Love Bone, Mudhoney. Мы с Мишель постоянно обменивались друг с другом кассетами.

Моя семья распалась, и я испытывал ужасную боль от потери матери. Музыка была для меня способом выразить свой протест, будь это хип-хоп или панк-рок. (Барабаны и скейт тоже помогали.) Во всей этой музыке бунтарская энергия, которая заставляет почувствовать, что ты крушишь всё вокруг себя. Я включал на полную громкость Descendents, Face to Face и Rage Against the Machine. Когда у тебя такая паршивая жизнь, как-то не хочется ставить, например, Билли Джоэла.

Все мои музыкальные вкусы сошлись воедино, когда я рос вместе с Beastie Boys, потому что они читали рэп, но в то же время были панками: иногда они играли на своих инструментах, а еще сделали кавер на песню Minor Threat. Когда я был помладше, я обожал песню «(You Gotta) Fight for Your Right (to Party!)», а по мере развития моего музыкального вкуса группа росла вместе со мной. Как раз во время выхода альбома «Check Your Head» (одного из лучших альбомов в мире) я познакомился с Джимом, и мы стали дружить.

Мы с ним решили, что мы Beastie Boys. Мы одевались как они, выучили всю их музыку, все группы, которые они перепели и которые упоминали в интервью. Мы ходили на все их концерты, куда нам удавалось попасть, – мне посчастливилось послушать их вживую десять раз. Они изменили мою жизнь: то, как я одеваюсь, какую музыку слушаю, мой взгляд на мир. Я частично сбрил волосы, как у Эд-Рока. До сих пор, когда я отращиваю волосы, там видна такая линия – они так растут потому, что когда-то я хотел быть похожим на Адама Хоровица.

Когда я слушал Beastie Boys, всё в жизни становилось веселее. Мы с Джимом ставили один из их альбомов и читали рэп. Мне нравилось исполнять партии Майка Ди, а он всегда был за Эд-Рока. А потом, когда я стал постарше, моим любимцем стал Яук. Они даже на мою игру на ударных положительно повлияли, потому что я пытался повторять их ударные партии: Джим предлагал мне сыграть песню вроде «Hey Ladies» – там было много сложных вещей, но да, у меня и правда получалось.

Мы с Мишель встречались примерно два года, и то расходились, то снова сходились, но потом разошлись насовсем. Это еще мягко сказано. Вообще-то, я вел себя как урод: я ей изменял. Много. Я начал спать с ее лучшей подругой, и это было жестко. Мы тусовались дома у Мишель все втроем. У Мишель создалось впечатление, что я терпеть не могу ее подругу, а ее подруга заставила ее думать, что ненавидит меня. Но когда Мишель засыпала, мы спускались вниз и целовались, а потом занимались сексом. В конце концов Мишель догадалась, и на этом наши отношения закончились. Она уехала в колледж и нашла парня, который относился к ней лучше. Я не пропускал ни одной юбки. Когда я окончил школу, у меня было уже пятнадцать девушек.

Фонтана во многих отношениях была расистской. Исторически в этом городе жили исключительно белые рабочие. С годами в нем стало расти латиноамериканское население, и некоторые белые испугались и озлобились. Всякий раз, когда я брил голову, когда еще был подростком, скинхеды давали мне свою чертову литературу. Когда я был маленьким, каждый год в центре Фонтаны проходил парад в честь дня города, и члены Ку-клукс-клана открыто маршировали по улицам города прямо в капюшонах. Меня это бесило до тошноты[8].

В школе учились разные дети: были чиканосы, белые, черные. Из социальных групп были гангстеры, укурки и готы. Я одинаково любил и мексиканских друзей, и чернокожих, а хип-хоп любил так же сильно, как и панк-рок. В старшей школе у меня не было большой компании друзей, зато я тусовался то с одной компанией, то с другой, и со всеми мне было хорошо. В школе было много противостояний, но мне это никогда не казалось расовой войной – просто дети как дети.

Моей семьей были музыканты. Я был техником по ударным в группе Voyce: я считал их величайшими рок-звездами в мире, потому что они выступали на концертах, люди знали их песни, и у них была демозапись. Я был слишком мал, чтобы ходить в клубы, где они играли, поэтому устанавливал ударные, а потом ждал снаружи, когда закончится концерт. Я занимался этим бесплатно – просто хотел посмотреть, как всё устроено.

Я продолжал вступать и создавать рок-группы. Я играл в группе под названием Poor Mouth, и это было круто. Мы звучали как ранние Soundgarden – немного похоже на Alice in Chains, но больше всё-таки на Soundgarden. На концертах мой друг Дориан надевал на голову бумажный пакет, выходил на сцену и танцевал с нами. Мы неплохо ладили, но через пару лет рассорились. Я хотел найти больше музыкантов, с которыми можно было бы играть, но сначала не понимал, как это делается. Я расклеивал листовки в местных музыкальных магазинах и размещал объявления в изданиях вроде «Ресайклера» – бесплатной местной газеты. На это мне давали деньги сестры, или я просто брал немножко из папиного бумажника. Потом дома начинал звонить телефон. Все остальные в семье спрашивали: «Откуда у них наш номер?» Я отвечал, что разместил объявление в газете «Ресайклер», потому что хочу собрать группу. «Ну, спасибо, Трэв».

Благодаря этим объявлениям я нашел несколько классных друзей: один из них был гитаристом из Лос-Анджелеса по имени Марио – ему было под тридцать, но он приходил ко мне, и мы вместе играли метал. Еще я играл с басистом по имени Рэнди Стюарт. Он был на четыре года старше, и в итоге мы с ним вместе играли в разных группах. Иногда по выходным мы катались на «Мустанге» Рэнди, слушали Jane’s Addiction и Danzig, кидались яйцами и камнями во всё, что попадалось под руку. Однажды мы проезжали мимо дома мэра. Рэнди сказал: «Гляди». Он заехал к нему во двор, сделал несколько кругов прямо на траве, и мы умчались оттуда. Через десять минут нас остановили копы и арестовали. Я впервые оказался в обезьяннике. К счастью, полицейские, которые меня арестовали, учились в школе с моей сестрой Тамарой, поэтому они позвонили ей, а не отцу, чтобы она меня забрала. Однако папа узнал о моем аресте и, конечно же, не обрадовался.

Первую татуировку я набил в шестнадцать лет. Это была моя кличка – Bones («Костлявый». – Прим. пер.): люди звали меня так, потому что я был очень худым. Вторая татуировка появилась через неделю: это был символ Dag Nasty, хардкор-группы из Вашингтона, которую я обожал. Отец не хотел, чтобы я делал татуировки, особенно на видном месте. «С такой внешностью тебя никто не возьмет на работу, – говорил он мне. – Плюс татуировка, минус работа. Тебе не на что будет опереться».

Меня словно током ударило. Когда он это сказал, я подумал: точно. Я не хочу ни на что опираться. Чем больше у меня татуировок, тем меньше у меня внешней опоры. В идеале я никогда и нигде не смогу найти нормальную работу, и мне придется играть на барабанах.

Никогда не оставляй себе путей к отступлению.

Когда я ходил на встречи по профориентированию, консультант всегда спрашивала, чем я планирую заниматься после школы.

«Я буду барабанщиком», – отвечал я.

«Нет, господин Баркер, это не реалистично. Вы не думали пойти в местный колледж?»

«Я не собираюсь туда идти. У моей семьи нет на это денег. И к тому же я собираюсь стать барабанщиком». Я не рассчитывал стать рок-звездой: мне было достаточно зарабатывать этим на жизнь и еду. Консультант из-за меня очень расстраивалась. Не лучше было и то, что я чуть не завалил все предметы. Я занимался ровно столько, чтобы получить тройку, и на большее учителям рассчитывать не приходилось.

Папа хотел, чтобы у меня был план Б на случай, если с музыкой не получится. Поэтому я делал всё, что мог, чтобы никакого плана Б у меня не было. Я решил отрезать все пути к отступлению.

В конце выпускного класса я много времени проводил со своим другом Джоном Санчесом, который набил мне первую татуировку. Я околачивался в тату-салоне «Эмпайр» каждый день, иногда по восемь часов в день, слушал его веселые шутки и ждал, когда у него появится окно в расписании. Я был магазинной крысой. Я убивал время, слушал музыку, иногда болтал с девчонками и впитывал всё, что происходило в тату-салоне. И, как только посетителей не было, я запрыгивал в кресло и просил сделать мне татуировку. Я всегда знал, что еще хочу набить.

Сегодня два факта о татуировках просто сводят меня с ума: их можно свести, а еще можно нанести специальный крем, чтобы набивать их было не больно. Это печально: я скучаю по старым добрым временам, когда нужно было быть разбойником или храбрецом, чтобы сделать татуировку.

Папа часто говорил мне: «Твоя мама так злилась бы сейчас на тебя». И, когда речь шла о татуировках, он был совершенно прав – она вообще не одобрила бы эту затею. Если бы она увидела, сколько у меня татуировок, она бы меня убила. Впрочем, если бы она была жива, не думаю, что у меня были бы такие татуировки.

Больше всего папу расстраивала татуировка у меня на предплечье, потому что ее было хорошо видно. Но, как только он увидел, что она сделана в честь мамы, он вынужден был согласиться, что это красиво. Ему понравилось.

РЭНДИ БАРКЕР (отец)

Трэвис не слишком любил школу. Утром его было трудно поднять. У меня в старших классах было то же самое: мне там было скучно. Как-то я сидел на уроке технического черчения. Я написал записку о том, что мне нужно уйти, подписал ее именем отца и отдал учителю. Я ушел и ни разу туда больше не ходил.

Я всегда говорил Трэвису: «Если придешь домой с татуировкой – тебе придется ехать в больницу, чтобы вынуть мою ногу из своей задницы».

Однажды мы с младшей дочерью сидели в комнате и смотрели телевизор, и она сказала: «Папа, знаешь, у Трэвиса татуировка».

«Я не знал, – ответил я. – А кто за нее заплатил?»

«Я».

«Ты же знаешь, как я отношусь к татуировкам». Я был не в восторге и сказал Трэвису: «Когда-нибудь ты пожалеешь». Он носил длинные штаны, чтобы спрятать татуировку, а как только понял, что я знаю, снова стал ходить в шортах. Я не возражал против татуировок на тех местах, где их не видно, но когда он явился домой с татуировкой на шее, я на него набросился: «Что это за гангстерское дерьмо?!»


Примерно в то время, когда я тусовался с Джоном Санчесом, его брат Крис был членом банды. Однажды я пришел к ним в гости, а у них все окна разбиты, а в стенах дыры от пуль. Всего за несколько минут до моего прихода кто-то обстрелял их дом из машины. Через неделю, когда я сидел у Джона, случилась еще одна история: вдруг из окон посыпалось стекло. Кто-то лег на пол, кто-то пошел на улицу отстреливаться.

ДЖОН САНЧЕС (друг)

Мой дом и раньше обстреливали, так что мы сразу поняли, в чем дело. Дом находился на тупиковой улице, и мы жили в самом конце, поэтому видели всех, кто по этой улице ездит. Когда мы услышали выстрелы, то уже были на улице и отстреливались. Оказалось, что большинство наших пуль попали в соседний дом. У моего соседа по комнате была мощная винтовка, так что, думаю, пули прошли прямо через машину, когда она уезжала, и попали в другую машину, стоящую неподалеку. Это было жестко. Весь дом был в дырах.


Крис был чертовски крут и, когда он тусовался с нами, то был обычным счастливым парнем: он приходил на барбекю и на панк-рок-концерты. Мы всегда хорошо проводили время вместе, сколько я его знал. К сожалению, через две недели после того, как их обстреляли, его убили в квартале от дома.

Такое случалось часто. Пара моих приятелей были активными членами банд, и многие из них носили оружие. Мы с друзьями ходили по клубам, веселились – а потом вдруг кто-то начинал стрелять на парковке. Многие вечера заканчивались тем, что мы лежали под машинами, чтобы не попасть под пули.

Знаю, большинство людей так не считает, но мне кажется, жить в такой обстановке – довольно поучительно. Мне повезло, что я не попадал в настоящие неприятности и никак не пострадал, – но, когда вокруг меня умирали люди, я понял, как сильно не хочу умирать сам. (Еще я знал, что если и умру, то снова увижу маму.) Я очень любил своих друзей, но, очевидно, я не много бы потерял, если бы уехал из города.

Я всегда говорю, что не ходил на собственный выпускной. На самом деле я ходил, только не надевал шапочку и мантию и не получал аттестат вместе с одноклассниками. Я приехал на скейте и торчал за забором, наблюдая, как остальные идут по полю к подиуму. В тот момент я думал совсем о другом. Я всегда знал, что мир гораздо больше Фонтаны.

3. Чужие пикапы

Когда я закончил школу – в 93-м году, – казалось, что все одноклассники разъезжаются по колледжам. Мне было семнадцать. Я всё время слушал музыку, часами играл на барабанах и мечтал играть в группе. Я по-прежнему размещал объявления в «Ресайклере» – иногда в одной и той же газете было три моих объявления с разными именами и разными музыкальными влияниями. «Барабанщик ищет группу в стиле King Diamond», «Барабанщик ищет группу в стиле Minor Threat», «Барабанщик ищет группу в стиле Descendents». Из Лос-Анджелеса приезжали гитаристы, и мы вместе играли. Я хотел только играть.

Я играл в группе под названием Psycho Butterfly с друзьями из школы. Деннис был вокалистом, Джон играл на гитаре, Джейсон играл на гитаре и пел, а Маркос играл на басу. Это был чистый рок-н-ролл: мы играли каверы на Led Zeppelin и песню «Train Kept A-Rollin’». Мы слушали много гранжа: наша музыка напоминала Soundgarden, Alice in Chains и Mother Love Bone. Ребята в группе были по-настоящему талантливыми музыкантами, и мы давали много концертов на местных площадках – по всей Внутренней империи, куда бы нас ни позвали.

Через несколько месяцев после выпуска из школы группа распалась – по личным разногласиям, как обычно. Я не расстроился, потому что знал, что могу начать всё сначала. Каждый раз, когда я играл в группе, а потом она распадалась, я создавал новую группу с самым талантливым парнем из прошлой.

Примерно в то же время мы с другом начали печатать бутлегерские футболки. У его отца в гараже была мастерская по печати на футболках, и, пока он спал, мы делали футболки с изображением группы, которая должна была выступать в «Блокбастер Павильон», – например, Spin Doctors. Мы шли на концерт с коробками и сумками футболок и старались продать как можно больше, пока полиция их не конфискует или не выгонит нас оттуда.

У меня была работа в музыкальном магазине «Wherehouse»[9]. Я работал в отделе видео и зарабатывал 4,25 доллара в час. Они продавали видеокассеты – DVD тогда еще не изобрели, – и у них был видеопрокат. В отделе видео я встречал много интересных женщин: иногда женщины старше меня приходили за фильмами для взрослых, флиртовали со мной, а потом оставляли мне свои номера. Я переспал с одной замужней, и это было очень жестко. Ее муж пришел в магазин, чтобы вернуть кассету, – а я решил, что он пришел надрать мне задницу, потому что двадцать четыре часа назад я был у него дома и занимался сексом с его женой, – но он и понятия не имел, что произошло. Стремно, конечно.

Моя сестра Тамара купила мне мопед, чтобы я ездил на нем на работу. Это был мопед AMF: по сути, велосипед с мотором. Если крутить педали во время работы двигателя, скорость может достигать двадцати пяти – тридцати километров в час. Он не был зарегистрирован как транспортное средство, поэтому мне приходилось держаться подальше от главных улиц, чтобы не попасться полицейским, и я случайно заезжал в какие-то сомнительные районы. Однажды вечером я ехал по боковой улице и проехал открытый гараж, где было полно выпивающих и веселящихся хулиганов. Они решили, что нет ничего смешнее, чем белый парень на мопеде. Они побежали за мной, бросая в меня бутылки и крича: «Пошел ты, Пи-Ви Герман! Верни мне мой велик!»

Работая в «Wherehouse», я много нового узнал о музыке. Нам нужно было ставить разную музыку, чтобы клиенты были довольны, так что я слушал много всего, чего раньше не слышал. Раз или два в неделю нужно было переписывать все компакт-диски и расставлять их в алфавитном порядке. Я научился ценить все музыкальные стили. Иногда мне нужно было оформлять витрину: например, у группы Aerosmith вышел новый альбом, и я взял кучу плакатов и постарался сделать так, чтобы витрина выглядела круто.

Этот магазин был странным местом, но у нас был классный коллектив. Нас объединяла ненависть к менеджеру, сорокадвухлетнему чуваку, одержимому Диснейлендом. Он был такой странный – он ел, спал и дышал Диснеем. Как будто хотел стать Микки Маусом. В конце дня, если менеджера не было, мы с моим другом Джимом доставали картонные коробки, включали радио погромче и по очереди танцевали брейк-данс, как на баттле. Мы исполняли старомодные трюки вроде вращений, вращений на коленях и флэров – закрытие магазина было лучшим событием дня.

На парковке постоянно случались драки, а нас всё время грабили. Когда кто-то приходил нас грабить, нужно было просто отдать им всё, что они просят. Однажды пришли какие-то парни с банданами на лице – они достали пушки и велели отдать им все деньги. Помощник менеджера, Маленький Шон, опустошил для них кассу. Маленький Шон был очень крутой – он потом стал полицейским. Когда он отдал грабителям деньги, ему стало не по себе. Он не мог просто оставить всё как есть – он пошел на улицу поговорить с ними. Они запросто могли его убить – повезло, что они просто уехали.

Папа научил меня водить. Он учил очень строго, но хотел сделать как лучше: он старался научить меня как следует, и поэтому сейчас я классно вожу. Я учился на большом синем пикапе «GMC» с удлиненной кабиной, ему был всего год или два. Наша семья всегда покупала автомобили GM: в основном «Шевроле», а иногда «Кадиллаки», когда мы могли их себе позволить. Я блестяще сдал экзамен – на 100 процентов. На свою зарплату я не мог позволить себе новую машину, поэтому папа помог мне достать подержанный пикап «Шевроле» за три штуки. У него был 8-цилиндровый движок на 3,5 литра, и он жрал бензин как тварь, но был крутой. Мы с папой вместе им занимались – грунтовали и красили.

Вскоре после того, как мы купили этот пикап, я отдал его в мастерскую – кажется, починить тормоза. Я хотел поехать в «Серкит Сити» посмотреть магнитолы: я мечтал слушать в машине Nas или Tha Alkaholiks. Впервые в жизни папа сказал, что разрешает мне водить свой пикап. После всего напряженного обучения было здорово узнать, что ему нравится, как я вожу. Я поехал в Сан-Бернардино, примерно в двадцати минутах езды по трассе 66. Я хорошо знал этот город: у меня там была девушка.

Через дорогу от «Серкит Сити» находился магазин инструментов «Гитар Центр», и первым делом я посмотрел ударные инструменты, на которые еще не зарабатывал. Потом я пошел в «Серкит Сити» и смотрел автомобильные динамики. На них мне тоже не хватало денег, так что в основном я просто разглядывал витрины, но всё равно отлично провел день. Было здорово ездить на отцовском пикапе, а не крутить педали на мопеде.

Я вышел из магазина, открыл дверцу машины и сел. Когда я закрывал дверь, какой-то парень открыл пассажирскую дверцу, сел рядом, захлопнул дверцу и приставил мне к голове пистолет. «Поехали, ублюдок», – сказал он мне.

Он был постарше, и от него несло алкоголем. Я испугался до смерти, но сохранял спокойствие. «Тебе нужен пикап? – удивился я. – Просто забери его».

«Поезжай, ублюдок. Мне не нужен твой пикап», – отрезал он.

Он велел мне выехать на шоссе 215. Я нажал на газ и поехал на север. Он ничего не говорил. Когда я пытался заговорить с ним или повернуться к нему, он бил меня по голове своей пушкой. «Не смотри на меня, ублюдок», – сказал он. Не то чтобы он меня бил, скорее просто тыкал мне в голову стволом, чтобы я смотрел вперед и ехал куда говорят.

Так мы ехали минут двадцать, а потом он велел съехать с шоссе. Я решил, что он выведет меня на пустошь и застрелит. Но он заставил меня подъехать к какому-то обшарпанному многоквартирному комплексу и припарковаться. «Не смей, мать твою, шевелиться. Я зайду туда на минуту. Если двинешься с места, клянусь богом, я вышибу тебе мозги».

«Я никуда не уеду».

Он ткнул меня в щеку пистолетом. «Я буду тебя видеть. И я за тобой слежу. Так что, если попытаешься свалить, я тебя пристрелю».

«Я понял, мужик», – ответил я.

Он подвинулся в сторону, по-прежнему целясь в меня, чтобы я на него не смотрел. Как только он вылез из пикапа, я ударил по газам так, что шины завизжали. Меня даже не волновало, стрелял ли он в пикап. Я находился в режиме выживания и понимал только то, что к моей голове больше не приставлен пистолет.

Сердце бешено колотилось, а я мчался прямо домой, и это была самая лучшая поездка в моей жизни – я был так рад, что выбрался оттуда живым. Я прокручивал случившееся в голове и пытался понять, не совершил ли я ошибку, но не было ни одного момента, когда я мог бы что-то сделать по-другому. Я даже не заметил, как этот парень подошел к машине. Вернувшись домой, я рассказал обо всём отцу и сестрам, а потом сам испугался: когда я говорил об этом, всё казалось более реальным. После этого я старался осознаннее относиться к тому, что я делаю и куда иду, чтобы больше не попадать в такие ситуации.

Мне нужны были деньги на бензин, поэтому я устроился на выходные в «Пицца Хат». Когда я пришел первый раз, я думал, меня будут учить готовить пиццу. Не-а, мне пришлось работать в доставке. С большими расходами на бензин мне едва удавалось что-то заработать. Первые несколько доставок прошли хорошо, а потом мне дали заказ в неблагополучном районе Фонтаны. Я старался держаться подальше от сомнительных мест, но у пиццы были свои планы. Я вошел в многоквартирный дом, и там на меня напали семеро парней с ножами: они хотели забрать пиццу. Если бы я начал возникать, они бы точно меня зарезали и даже глазом не моргнули. Я отдал им пиццу, вернулся в машину, приехал в «Пицца Хат» и уволился.

Еще я уволился из музыкального магазина. Жалованье было паршивое, а начальник, помешанный на Микки-Маусе, казалось, с каждым днем всё больше сходит с ума. Как только я узнал, что мне осталось отработать две недели, я как ошпаренный стал воровать диски и хватал всё, что мне понравилось. После этого я чувствовал себя ужасно. Джим, мой лучший друг в этом магазине, тоже воровал диски. Я сказал Джиму, что надеюсь, что нас не поймают, но в любом случае по карме нам должно было вернуться много нехорошего.

У меня был большой ящик с компакт-дисками, их там было сотни три – те, что я украл, и те, которые я покупал на свои деньги еще в старших классах. Вскоре после того, как я ушел из магазина, я положил этот ящик на крышку, которая закрывала грузовую зону машины, и забыл его там. И так и поехал, а значит, потерял не только украденные диски, но и диски из своей личной коллекции. Такова карма: всё проходит полный круг, хотя и не всегда так же быстро.

Я стал устраиваться на странные временные подработки в специальном агентстве. Они давали мне только адрес: я никогда точно не знал, что там за работа, пока туда не приезжал. Скажем, я приходил на склад и слышал: «О’кей, разгрузи эти два грузовика». Вот как компании искали постоянных сотрудников: им нужны были голодные парни, которые бы разгружали эти грузовики как заведенные. Я довольно крепкий для своего размера, но я не огромный качок, поэтому таскать коробки было тяжело. Я надрывался по восемь часов подряд. Но было круто: благодаря этой работе у меня оставались деньги на диски и барабанные палочки.

Мечты не работают, пока ты сам не работаешь.

Иногда я выходил в ночную смену и работал с двух ночи до десяти утра. При таком графике по выходным я не мог спать по ночам. Как-то в выходной я сказал папе: «Я ухожу вечером, и меня не будет всю ночь».

К моему удивлению, он ответил: «Знаешь что? Ты молод – иди гуляй. Когда-то я тоже гулял всю ночь и веселился – иногда я не спал по два дня». У него были моменты, когда он спокойно воспринимал то, что я делаю: думаю, отчасти из-за того, что я становился старше, а отчасти потому, что он видел, как я тружусь, и уважал это.

После того как он это сказал, я стал развлекаться чаще. Для жизни нет никакой инструкции: во всём нужно разбираться самому. Прошло четыре года с тех пор, как умерла мама, и я ощутил готовность исследовать мир. Я знакомился с людьми и валял дурака. Иногда мы с друзьями просто садились в машину и катались по городу. Иногда мы оказывались на ночных уличных гонках.

В Фонтане такие гонки всегда были опасными – проводили их обычные ребята, которые не сильно заботились о безопасности. Иногда кого-то сбивали, иногда кого-то подстреливали. Обычно гонщики соревновались за документы на машину, то есть, по сути, за саму машину, но иногда проигравший говорил: «Пошел ты, я не отдам тебе документы!» – и люди дрались или доставали пушки.

Однажды вечером мы с Джимом поехали в Ньюпорт-Бич. Имея автомобиль, можно было добраться до Тихого океана. Когда я был маленьким, я всё время уговаривал папу отвезти меня на пляж. Иногда он меня возил, но, будь моя воля, я бы занимался бодибордингом и серфингом каждые выходные.

Мы колесили по городу и встретили пару местных девушек: мы показались им крутыми только потому, что были не местными. Мы с ними тусовались, и девчонкам захотелось алкоголя. Мы сказали: «Хорошо, без проблем», – и они показали нам дорогу к магазину с алкоголем. С нашей стороны это были только разговоры – мы были несовершеннолетние, и у нас даже не было поддельных документов, так что мы не думали, что кто-то нам что-то продаст, – но девчонки и правда хотели выпить. Мы решили, что будем блефовать.

Нам повезло, потому что у входа в магазин стоял парень, явно старше двадцати одного года. Я спросил его: «Эй, парень, купишь нам выпивку? Я дам тебе лишнюю двадцатку – мне нужна одна упаковка пива». Он отнесся к этому спокойно: взял деньги и вернулся с пивом. Когда мы уходили, из кустов выскочила целая куча копов. Не так уж нам и повезло: тот парень оказался копом под прикрытием, и, очевидно, он следил за магазином, потому что там продавали много алкоголя несовершеннолетним. Это была подстава.

Нас арестовали. У Джима с собой были спиды, но он вел себя спокойно и выбросил их до того, как его стали обыскивать. Девчонки ждали нас в машине, но, когда увидели, что происходит, сразу же убежали. Это было унизительно. Я попытался объяснить копам, что мы даже не планировали пить пиво – мы купили его для девочек. Они сказали, что это не имеет значения: мы купили пиво у копа под прикрытием. Они отвезли нас в полицейский участок и заперли в камере. Это было ужасно – единственным утешением было то, что Джим успел выбросить спиды, иначе мы по-любому оказались бы в заднице.

Я был достаточно взрослым, так что им не пришлось звонить отцу, чтобы он приехал меня забирать. Пришлось просто посидеть в камере и выйти на следующий день. Одним из условий моего освобождения было то, что я буду каждый день ходить на собрания анонимных алкоголиков пару недель. Эти собрания открыли мне глаза: у меня были неприятности только потому, что я хотел купить девчонкам выпить и развлечься с ними. А у этих людей были настоящие проблемы. Перед собранием некоторые из них выпивали, а потом блевали в туалете. Я решил впредь быть умнее и больше никогда не просить полицейского под прикрытием купить мне алкоголь.

Как-то раз мы с Джимом пересекли мексиканскую границу и отправились в Тихуану на концерт группы Tool. Я впервые побывал в Мексике, и концерт был просто улетный. Группа играла в темноте, на сцене были только странные синие огоньки. В зале были местные и люди из Сан-Диего. Охрана выглядела серьезно, так что надо было быть осторожнее. Двое пьяных американцев подрались, и помню, как я подумал, что эти парни сегодня вечером окажутся в мексиканской тюрьме, и это будет совсем не весело.

На концерте мы познакомились с американскими девчонками, и они пригласили нас к себе на ночь в Сан-Диего. Мы тусовались с ними, пили и обсуждали, какой был крутой концерт. Я сказал что-то вроде того, что Мэйнард – вокалист группы Tool – так разошелся на сцене, что трясся словно в припадке. Одна девчонка обиделась: она сказала, что сама страдает припадками. Я извинился, но решил, что она преувеличивает. А потом у нее начался настоящий припадок. Ее подруга знала, что делать, и всё уладила, но вечер на этом закончился. Я чувствовал себя ужасно. Когда эту девчонку трясло, она смотрела прямо на меня, как будто пытаясь сказать: «Чертовски вовремя, чувак».

Я был просто одержим девушками. У меня не было проблем с тем, чтобы уложить девушку в постель, – зато проблемы начинались из-за того, что я не мог удержать своего дружка в штанах и принимал ошибочные решения. Друзья называли меня секс-машиной, потому что я трахал всех подряд. Как-то раз я пошел на вечеринку с Джоном Санчесом, моим другом-татуировщиком. Вечеринка была не очень – пиво закончилось уже к тому времени, как мы туда пришли, и там было мало девчонок. Я болтал с Джоном и своими приятелями Рикардо и Уилмером, курил и думал, чем бы еще заняться. Потом я услышал, как девушка разговаривает с парнем, который привел ее на вечеринку: «Мне нужно домой».

«Я не могу сесть за руль, – ответил он ей, – я пьян».

«Я могу отвезти ее домой, – сказал я. Я решил, что отвезти классную цыпочку домой хотя бы веселее, чем торчать на этой вечеринке. – Только я приехал со своим другом Джоном, и у меня нет машины».

«Хочешь, поведешь мой пикап?»

«Да, без проблем. Я хорошо вожу, только возьму свою музыку». Мы друг друга особо не знали – он был знакомым знакомого и решил, что я норм. «Ладно, бро, отвези ее домой», – сказал он. Я не знал точно, что между ними. На полпути к ее дому мы остановились на светофоре, и она начала меня целовать. И пошло-поехало. Пятнадцать минут спустя мы занимались сексом в пикапе. Мы два часа целовались и трахались. Примерно через час тот чувак стал названивать мне на пейджер и присылать кучу сообщений со своим номером телефона.

Я высадил девчонку и позвонил Джону, чтобы узнать, что мне делать. «Эта девчонка запрыгнула на меня сразу же, как мы уехали», – признался я ему.

«Чувак, ты серьезно? – рассмеялся он. – Он очень сердится. Он решил, что ты катаешься на его пикапе».

«Это неправда, богом клянусь! Скажи ему, что я просто занимался сексом с той телкой».

Я вернулся на вечеринку, и друзья говорят: «О боже, чувак, ты влип». Я подошел к тому парню и вернул ему ключи.

«Чувак, вот презерватив», – сказал я и показал ему использованный презерватив. Я был абсолютно серьезен – я не хотел, чтобы он на меня злился, и решил, что он будет меньше злиться из-за девушки, чем из-за того, что я катался черт-те где на его машине. Все засмеялись, но он отреагировал спокойно. Если она и была его девушкой, то уже перестала ей быть. «А, ну и к черту эту шлюху», – сказал он. Со мной постоянно случалось что-нибудь подобное.

Я стал более открыто приводить девчонок домой, не пряча их от отца. Я приводил какую-нибудь девчонку к себе в комнату, и мы развлекались, а он стучал в стену и просил вести себя потише. Была одна очень горячая девчонка, просто ненормальная – она была нимфоманкой и меня превратила в секс-зависимого. Если я звонил ей среди ночи, она ловила машину и приезжала. Я тихо проводил ее в дом, мы начинали заниматься сексом, и папа снова стучал в стену.

Однажды папа решил установить правила. «Ты не можешь продолжать приводить сюда девушек вот так», – сказал он мне. Я решил, что он злится, потому что мы слишком шумим по ночам, когда ему нужно спать, но дело было в другом. Он сказал: «Приятель, одна из них в конце концов забеременеет. И ты окажешься в жопе. У тебя нет хорошей работы, нет гребаных денег, ты слишком молод, чтобы заводить ребенка. Тебе нужно притормозить, приятель».

Он заботился обо мне. Он дал хороший совет, но я не обратил на него особого внимания. Во всяком случае, я всегда пользовался презервативами. Я думал только о том, что мне девятнадцать и у меня есть член. Какое-то время я встречался с девчонкой-скинхедом – и как-то раз, когда папы не было, мы тусовались у нас дома вместе с ее лучшей подругой и Джимом. Мы хотели сыграть в покер на раздевание, но это оказалось слишком хлопотно, поэтому мы решили просто бросать монетку, чья очередь раздеваться. Если выпадала решка, то девчонка-скинхед должна была снять один предмет одежды. А если орел, то я. Мы с Джимом стали бросать монетку, и, независимо от того, что выпадало, мы говорили, что выпала решка. Мы убедили ее, что восемь раз подряд выпала решка, так что очень скоро она сидела голой у меня в гостиной. А еще через какое-то время мы вместе оказались голыми у меня в спальне.

Папа собирался жениться на Мэри, а я не хотел идти на свадьбу. Тетя Нэн усадила меня поговорить – после смерти мамы она была одной из трех родственниц, кого я слушал. (Еще двое – мои сестры.) Тетя Нэн сказала: «Твоей мамы больше нет. Это ужасно, но ты должен это принять. Тебе нужно поддерживать отца и всё, что делает его счастливым».

Я ответил: «Хорошо, я это принимаю, но я просто к этому не готов. Я не возражаю – Мэри не сделала мне ничего плохого, – но я не могу туда пойти. Это слишком тяжело».

Так что я остался дома и зависал со своим другом Джимом. И пригласил девчонку. Она была белой и любила хип-хоп – мы познакомились на панк-рок-концерте в Сан-Бернардино. К этому времени у меня было несколько девчонок, которые приходили ко мне развлечься, и их не волновало, встречаемся мы официально или нет. Я думал, может, она приведет подружку, но она не привела. Джим был не против побыть один – он дал нам уединиться. Я включил Снуп Догга – тогда только вышел альбом «Doggystyle», и я решил, что это романтично.

Так вот, мы с ней трахались у меня в комнате, и я выглянул в окно. У нас на заднем дворе не было ни бассейна, ни сада – просто сорняки и грязь. Джиму стало скучно, поэтому он поехал на своем автобусе «Фольксваген» на задний двор и кружил по траве. Он увидел, что я смотрю в окно, и показал мне большой палец. Я засмеялся и тоже показал ему большой палец. Мы с девчонкой всё еще занимались сексом, поэтому она спросила: «Что ты делаешь?»

«Показываю Джиму большой палец, чтобы он знал, что у нас всё в порядке».

За это время я успел поиграть в нескольких группах. С одной из них мы распечатали листовки для первого концерта, но группа распалась еще до концерта. Некоторые группы даже до этого не доходили: обычно я просто играл с приятелями у кого-нибудь в гараже. У нас с друзьями Шейном Галлахером и Энтони Селестино была панк-рок-группа под названием Doyt. Шейн играл на гитаре, а Энтони на басу. Мы играли в стиле Husker Du, Minor Threat, Operation Ivy и особенно Descendents. Ни с одной группой у меня не было такой сильной связи, как с Descendents (и их ответвлением All), с точки зрения музыки и слов. Я обожал панк-рок, а они пели обо всём, с чем я сталкивался в жизни: о проблемах с девушками, о том, каково это, когда тебя называют неудачником. Как только я открыл для себя их музыку, она осталась со мной навсегда.

Группа была вроде как экспериментальной, и, если бы мы нашли вокалиста, у нас была бы отличная группа. Мы репетировали у меня в гараже, а потом в середине песни дверь открывалась: папа приезжал домой. Он заезжал в гараж на своем «Харлее» и опрокидывал усилитель Шейна. Никто не говорил ни слова. Папа наводил страх на всех моих друзей.

У меня была теория, что групп много не бывает, так что, когда Рэнди (тот самый, который кружил на машине по газону мэра) сказал, что им нужен барабанщик, я стал играть и с ними. Группа называлась Feeble, в честь скейтбордистского трюка «фибл грайнд»: это была крутая панк-рок-группа в Лагуна-Бич в часе езды от нас, и все ее участники были из Фонтаны.

Спустя два года с тех пор, как я окончил школу, папа выдвинул мне ультиматум. «Твои сестры могут жить здесь, – сказал он мне. – И им не нужно платить за аренду. (На самом деле они помогали ему платить за аренду, потому что они классные.) Но ты теперь мужчина, и правила изменились. Либо ты найдешь настоящую работу, где будешь работать по шестьдесят часов в неделю и платить мне за жилье, либо забирай свои барабаны и съезжай».

Я подумывал пойти в армию. Всю свою жизнь я мечтал играть, но пока ничего серьезного не получалось. Я начал думать, что папа был прав: играть в группе – просто мечта. Он всегда говорил, что армия сделает из меня мужчину: «Тебе пора повзрослеть и стать мужчиной. Нельзя оставаться маленьким мальчиком в мире мужчин». В Фонтане можно было записаться в армию в торговых центрах, прямо рядом с магазинами «Всё по 99 центов». Я зашел взять брошюру, но в ту минуту, как я туда вошел, я понял, что это не для меня. Я очень уважал папу и то, что он делал, но я хотел двигаться дальше.

Мне по-прежнему было некуда идти, так что я стал искать постоянную работу и устроился на склад «Таргет». Нужно было работать около шестидесяти пяти часов в неделю, и зарплата была приличная. Но тогда у меня не останется времени играть на барабанах. Я рассказал Ноэлю Пэрису, вокалисту группы Feeble, о своих планах: мне нужно найти работу, или мне будет негде жить, а это значит, что мне придется перестать играть, по крайней мере на какое-то время.

Ноэль ответил: «Чувак, мне кажется, ты совершаешь большую ошибку. Ты слишком талантлив, чтобы бросать сейчас. Ты мог бы спать у меня на диване. Если ничего не получится, через пару лет можешь снова попытаться получить эту дурацкую работу. Но кто знает, будет ли у тебя снова такая же хорошая возможность играть? Грустно будет через пять-шесть лет оглянуться назад и пожалеть об этом, понимая, что стоило продолжать играть».

Он был прав. Я сказал: «Папа, ты просил съехать, и я съезжаю». Я погрузил барабаны в пикап и переехал в Лагуна-Бич.

Ты тот, кем выбираешь быть. Будь тем, кем, как тебе говорят, ты быть не можешь.

4. Лучший друг на одну ночь

Я переехал к Ноэлю с барабанной установкой и спальным мешком. Он любезно предоставлял мне свой диван – или пол, в зависимости от того, ночевал ли у него еще кто-нибудь. Утром я сворачивал спальный мешок и убирал в угол. Мы жили в однокомнатной квартире на трассе 1, которая проходит вдоль тихоокеанского побережья, рядом с рестораном «Роял Тай».

Ноэль нашел мне работу мусорщика в Лагуна-Бич. Работа была классная – у меня была униформа из рубашки «Дикис» на пуговицах и брюк «Дикис». Я и сам одевался примерно так же, так что чувствовал себя очень комфортно. В первую неделю работы на мусорном баке возле бара я нашел стодолларовую купюру. Должно быть, кто-то подумал, что у него в кармане просто смятая бумажка, и выбросил ее – я был в восторге.

Весь отдел был классный. Все ребята из Feeble работали мусорщиками, и мы здорово веселились. Чего только мы не творили. Мы придумали, как сделать так, чтобы на большом грузовике жидкость стеклоочистителя разбрызгивалась не на стекло, а в сторону – большой струей. Мы катались по пляжу и брызгались в людей, которые ходили по песку. Целыми днями мы тусовались вместе или болтали по телефону, обсуждая, что будем делать дальше. Иногда мы ходили в «Кинко», когда были на дежурстве, чтобы сделать листовки для следующего концерта. Мы давали концерты в местных барах – «Хеннесси» и «Сэндпайпер» – прямо в униформе мусорщиков. Мы гордились тем, что мы мусорщики, и мы были местными звездами – во всяком случае, в компании друзей.

НОЭЛЬ ПЭРИС (вокалист группы Feeble)

Я вырос в Фонтане, и единственное, чего я хотел от жизни, – свалить из Фонтаны к чертям. Сразу после школы я пошел в художественную школу в Лагуне и нашел работу в городе. Моей целью было устроить всех своих друзей из Фонтаны на работу, чтобы они тоже могли свалить.

В то время я был сосредоточен на живописи, поэтому музыкальная группа была скорее развлечением. Но благодаря Трэвису у нас появилось ощущение, что мы настоящая группа. Он поднял наш уровень, и мы стали чувствовать себя гораздо увереннее на концертах, потому что на самом деле стали хорошо звучать. Это была радикальная перемена.

Барабанщики приходили на наши концерты, только чтобы посмотреть на Трэвиса. Им было плевать на группу – они просто сидели и смотрели, как он играет. Много раз мне тоже хотелось повернуться к залу спиной и смотреть на него – он был неудержим.

А еще его обожали девушки. Мы все думали: «Какого черта?» Он был такой маленький и тощий, но красотки на него просто вешались. Это было невероятно: девушки стучали в окно нашей крошечной студии на побережье среди ночи или сидели в машинах на парковке, надеясь, что он скоро проснется. С тех пор я ничего подобного не видел.

РЭНДИ СТЮАРТ (басист группы Feeble)

Когда Трэвис стал играть с нами, у нас изменился стиль. Очевидно, что он талантливый барабанщик, но, кроме того, он очень хорош в аранжировке. У него всегда было целостное представление о том, как должна звучать песня: вот здесь гитара будет громче, вот здесь Рэнди сыграет соло. И он научил меня играть на басу. Я и раньше играл на гитаре, но это совсем другое. Мы репетировали каждый день и давали концерты три-четыре раза в неделю. Для группы без контракта мы довольно много работали.

Как-то вечером мы играли в клубе в Риверсайде, и у нас была суровая аудитория. Один из наших друзей ввязался в драку с одним из вышибал, и те начали его дубасить. А потом началась настоящая драка: люди бросали столы, били друг друга стульями, кого-то вышвыривали на улицу. Я посмотрел на Трэвиса: он бросался палочками в вышибал, при этом не переставая играть. Он бросал палочку, потом брал запасную из небольшого мешочка сбоку установки и продолжал.


Однажды вечером у нас был отличный концерт в «Хеннесси». Мы играли быстрый мелодичный панк-рок, и звучали чисто, а у меня была возможность сыграть несколько отличных соло. В зале была девчонка, которая не могла оторвать от меня глаз. Казалось, она находится в состоянии шока, и я не мог ее не заметить. Спустя какое-то время я понял, что это парень. Когда концерт закончился, он подошел ко мне и сказал: «Чувак, ты отличный барабанщик. Ты станешь великим». Я такой: спасибо, чувак, или спасибо, детка, – я не был уверен на 100 процентов. Но оказалось, что это Тейлор Хокинс, который стал барабанщиком в Foo Fighters. Он был из Лагуна-Бич и уже играл профессионально – в то время он гастролировал с Аланис Мориссетт. Я привык, что барабанщики вечно соревнуются друг с другом и не говорят друг другу комплиментов, поэтому его слова меня здорово мотивировали.

В этот период я был помешан на девушках как никогда. Я был без ума от одной девчонки, которая работала в «Хеннесси», и однажды вечером после концерта Feeble я отвез ее домой. Feeble даже написали о ней песню под названием «Best Friend for a Night» («Лучший друг на одну ночь». – Прим. пер.). Девушки в Лагуна-Бич, казалось, из другой лиги по сравнению с теми, с кем я рос, – и теперь, когда я окончил школу, я встречался и с девушками постарше.

Мой дневной маршрут проходил мимо офиса юридической фирмы. Я увидел, когда одна секретарша адвоката паркует машину, винтажную «Импалу». Я всегда восхищался старыми «Шевроле», поэтому мы разговорились о ее машине и хорошо пообщались. Довольно скоро мы стали брать длинные перерывы на работе и встречались днем. Я загонял мусоровоз к ней в гараж, чтобы меня никто не нашел, и мы часами целовались и занимались сумасшедшим сексом. Потом я возвращался в управление и выдумывал какой-нибудь рассказ о том, где я был: «Я был на Лагуна-Каньон-Роуд, собирал мусор». В конце концов меня поймали. У меня забрали грузовик и отправили дежурить в центр. Мне пришлось собирать окурки и вытряхивать пепельницы мусорных баков – но оно того стоило.

Было и правда классно. Парни из Feeble были мне как старшие братья, которых у меня никогда не было. Они научили меня серфингу и скимбордингу. Один из их приятелей был профессиональным игроком в пляжный волейбол – если он выигрывал что-то крупное, мы всегда приходили к нему на барбекю. Ни у кого не было много денег, но мы были молоды и отлично проводили время. Все, чего я хотел от жизни, – зарабатывать достаточно, чтобы покупать диски и обедать в «Рыбных тако Ваху». Я подружился с парнями, которые там работали. Я всегда говорил владельцу этого заведения по имени Винг: «Если я когда-нибудь заработаю денег, Винг, то я открою «Рыбные тако Ваху».

«Конечно, Трэв»[10].

Все в Feeble стриглись сами. Я научился стричься у Ноэля, не то чтобы там была какая-то особая техника: я просто хватал ножницы и отрезал волосы. Они у меня постоянно были разной длины, и у меня получалась сраная панковская стрижка. Лучшее, что можно было о ней сказать, – волосы и правда стали короче, чем раньше. Так я и стригся, пока не купил себе электробритву и не стал бриться налысо. Когда у меня появилась бритва, я стал брить голову каждые три недели, а оставшиеся волоски красил.

Нет ничего плохого в том, чтобы выглядеть не так, как все остальные. Просто представь, что всё это время все ошибались.

Я рассказал Джиму, своему лучшему другу из Фонтаны, как прекрасно живется в Лагуне, и он тоже переехал. Мы каждый день ходили на пляж. Квартира Ноэля находилась в трех километрах от воды, поэтому мы вместе шли туда пешком или ехали на скейтбордах. По выходным мы иногда по четыре-пять раз на дню ходили из квартиры на пляж и обратно.

Однажды мы отправились на серфинг, и там были чудовищные волны: не такие большие, как на Гавайях, но от метра до двух высотой. Мы с Джимом были в восторге, но прилив был очень сильный. Когда мы зашли в воду, течение оказалось таким мощным, что нас тянуло и тянуло от берега, – мы уже перестали различать, что на нем находится. Дома превратились в крошечные точки. Мне так страшно еще никогда не было. Мы оба поскальзывались и падали, но в конце концов поняли, что у нас нет другого выбора, кроме как грести к берегу. На это у нас ушел примерно час – когда мы туда приплыли, все друзья уже ушли, и мы с Джимом просто лежали на песке, измученные, но довольные тем, что мы живы. Сразу было видно, что мы не местные.

В Лагуне-Бич большое сообщество геев. Я ничего не имею против геев, но, когда я рос, я с ними особо не общался, поэтому для меня это было в новинку. (Или, может, я и был с ними знаком, просто они не афишировали свою ориентацию.) В Фонтане не было гей-клубов, а в Лагуне был большой и очень популярный ночной клуб под названием «Бум-бум-рум». Когда я совершал свой дневной обход, мне приходилось подбирать использованные презервативы возле этого клуба: это было отвратительно.

Джим устроился на работу в кафе на пляже, но из всех работников был единственным гетеросексуалом. Каждый раз, когда он наклонялся, чтобы что-то поднять, один из официантов становился сзади и делал вид, что его трахает. Я это видел, когда проезжал мимо кафе на скейте, – Джим так бесился, но было очень смешно.

Мы с Джимом купили билеты на летний музыкальный фестиваль «Эпитаф Саммер Нэшенелс», где участвовали почти все группы лейбла «Эпитаф». Это был самый классный концерт: он был квинтэссенцией всего, что тогда происходило в музыке, и как раз начали появляться самые крутые группы. Мы видели Total Chaos, мы видели SNFU, мы видели Rich Kids on LSD. Я впервые увидел Rancid вживую – я стоял в первом ряду. Тим Армстронг иногда плюется, когда поет, и один раз он плюнул прямо на меня. Мне было всё равно – это были лучшие выходные в моей жизни.

В первом ряду на этом концерте я словно стоял рядом со своей мечтой. В некотором смысле она стала ближе, чем когда-либо, но я по-прежнему не знал, как ее осуществить. Иногда я уезжал с побережья на концерты в «Барн», маленький клуб в кампусе Калифорнийского университета в Риверсайде. Однажды вечером у клуба я увидел знакомого барабанщика – они тогда играли концерт. Он не был моим любимым барабанщиком, но я был рад поговорить с любым профессиональным музыкантом. Я подошел к нему и начал забрасывать вопросами: «Эй, ребята, во сколько вы играете? На каких барабанах ты играешь?»

А он сказал: «Отойди от меня, парень, у меня нет на тебя времени».

Я был ошеломлен – я поверить не мог, что он такой придурок[11]. Я стал часто бывать в «Барн» и подружился с Биллом Фолдом, промоутером. Он был классным парнем на несколько лет старше меня. До клуба мне было ехать полтора часа в одну сторону, но Билл всегда организовывал лучшие концерты, будь то хип-хоп, метал или панк-рок. И он обожал Misfits, поэтому приглашал их играть как минимум раз в год. Иногда я просто тусовался там и смотрел концерт, иногда проверял у посетителей билеты на входе или делал еще что-нибудь, о чем Билл меня просил.

Моей основной группой были Feeble, но на стороне я играл с любой группой, которая об этом попросит: иногда я называл сам себя барабанщиком-шлюхой. Например, я играл в трио под названием Crawl со своими друзьями Билли и Алексом – у нас была постхардкорная музыка под влиянием Quicksand и Rocket from the Crypt. Мы отыграли два концерта, а потом один из парней ушел. Мы его заменили, слепили еще много песен такого же плана и назвались Box Car Racer. Эта группа тоже продержалась два концерта.

Однажды вечером после того, как Feeble отыграли концерт в «Хеннесси», я просто болтался там и грустил, потому что девушка, которая мне нравилась, в этот день не работала. Ко мне подошли две женщины постарше – они смотрели наш концерт. Одна из них, похожая на цыганку, сказала: «Я не слушаю такую музыку, но вижу, что ты делаешь людей счастливыми. Ты будешь играть перед тысячами людей и продавать миллионы пластинок. Дорогуша, я всё вижу – это моя работа». Она была пьяна, но в ней было что-то такое, что я ею увлекся. Она проговорила несколько часов. Было где-то два часа ночи, когда я услышал, как друзья ругают меня за то, что я пытался ее подцепить. Было просто потрясающе слушать ее слова о том, что я стану великим барабанщиком и что я сделаю множество людей счастливыми, и это напомнило мне слова мамы. В тот вечер я вернулся домой полный надежд.

Джим решил, что скучает по Фонтане, и переехал обратно, но всё равно каждый раз приезжал в Лагуну к нам на концерт. Я почти не ездил домой, зато постоянно звонил папе и сестрам. Отношения с папой наладились, когда я съехал, – он не был уверен, что я иду по верному пути, но уважал мое решение идти по нему самостоятельно. И я скучал по нему.

Менеджером Feeble был Майк Энш, он жил в квартире над нами. Иногда я оставался у него, чтобы освободить личное пространство Ноэлю и его даме. Он никогда не жаловался, что я сплю у него на полу, но я видел, что ему нужно больше места.

Я никогда не любил выпивать, зато, когда мне исполнился двадцать один год, стал экспериментировать с алкоголем. Как-то вечером я пришел к Майку ужасно пьяный. Я был на эмоциях и сказал ему то, чего никогда и никому не говорил:

«Я погибну в авиакатастрофе». Я не знал, откуда это взялось, – до этого я летал всего один раз, когда мама возила меня к родственникам в Чикаго. Я не мог избавиться от этой мысли. Этот разговор немного смутил Майка – он отреагировал спокойно, только не знал, что сказать.

В конце концов подружка Ноэля переехала к нему, а я переехал к Майку. Я приводил домой девушек и занимался с ними сексом на полу, и он никогда не возражал. Он был суперкрутым соседом.

Какое-то время Feeble играли грязные панк-рок-концерты в местечке под названием «Копасетик Кафе». Иногда в афише была еще одна группа под названием BHR: инициалы, обозначающие Butt Hole Rebellions. Мой друг Чед Ларсон играл у них на басу, а потом ушел в другую группу, под названием Aquabats, которая была очень крутой, – они записали альбом и ездили с гастролями по всей стране. В один прекрасный день их ударник ушел. У них планировался концерт, и Чед вспомнил обо мне. Он позвонил мне в понедельник: «Слушай, моя вторая группа, Aquabats, будет играть на разогреве у Fishbone в пятницу, и нам нужен барабанщик. Ты сможешь?» Я сказал «да», как и всегда, когда люди просили с ними поиграть. Это «да» изменило мою жизнь.

МАЙК ЭНШ (менеджер группы Feeble)

Если Соединенные Штаты расположены как бы отдельно от всего остального мира, то Калифорния определенно отличается от остальных Соединенных Штатов. Округ Ориндж отличается от всей Калифорнии, а Лагуна-Бич – от всего округа Ориндж. Он окружен горами и как бы изолирован от остального мира. У него своя культура – она довольно чудная, зато здесь начинали многие известные серферские бренды.

В 94–95-х годах я жил в Лагуна-Бич, и у меня были друзья в небольшой панковской группе под названием Feeble. Я подружился с вокалистом Ноэлем Пэрисом, и как-то раз на пляже он сказал мне: «Мы только что нашли нового потрясного барабанщика – ему девятнадцать, и мы хотим перевезти его сюда. Он будет жить у меня, и я попробую найти ему работу в Лагуне».

Как-то вечером я пошел на концерт Feeble, и они играли просто здорово. Ноэль создавал особую атмосферу, а Трэвис был в десять раз лучше их прошлого барабанщика. У меня не было опыта работы – я тогда учился в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса и ездил туда пару дней в неделю, – но я взял и сказал: «Ребята, вы крутые. У вас есть менеджер?» Он у них был, и я спросил: «Что он для вас делает?»

Ноэль ответил: «Он берет десять процентов от всего нашего заработка и особо ничего не делает».

Я сказал: «О’кей, я буду заниматься этим бесплатно. Я твой друг, и посмотрим, сможем ли мы подняться». Мы договорились.

В тот вечер я познакомился с Трэвисом. Он был очень застенчив. Было видно, что он ощущает себя не в своей тарелке, он мало говорил, зато у него было хорошее чувство юмора, и он казался крепким парнем.

Самое невероятное, что, еще когда он был никем, девушки его просто обожали. Они слетались как мотыльки на свет. Я понять этого не мог и всегда задавался вопросом: «Что в нем такого?» Некоторым людям что-то дано от природы – им не приходится развивать в себе какие-то способности, как остальным.

Через некоторое время Трэвис переехал из квартиры Ноэля в мою. Когда он жил у меня, девушки приходили сами. Он их впускал и иногда просил станцевать для меня стриптиз – и они танцевали. Это было нереально. Само собой, я не возражал. Их не приходилось долго уговаривать: если они сами стучатся в дверь, значит, им нужно только одно. Это было еще до того, как появились мобильные телефоны, поэтому если они хотели увидеться с Трэвисом, то лучшим вариантом было просто прийти к нему. Группа даже написала песню о сексуальной жизни Трэвиса под названием «Best Friend for a Night».

Трэвис был отличным соседом. Он не был неряхой: уходил на работу в пять утра, собирал свои вещи и складывал в углу. В тот год он стал более открытым: рассказал мне о смерти матери и как отец пригрозил ему, что, если он сделает татуировку, тот выбьет из него всю дурь.

Это было замечательное лето: мы все делали карьеру. Я работал в отеле «Серф энд Сэнд» менеджером по обслуживанию гостей. Мне пришлось составить собственное расписание, чтобы ходить на концерты Feeble, когда нужно.

Когда группа приходила в студию записать несколько песен, Трэвис всегда отжигал. Ударные обычно даются при записи труднее всего, но его я звал мастером одного дубля. Будь у меня побольше деловой хватки, я бы подписал с ними контракт менеджера. Но это было бы неправильно – парни были моими друзьями.

После ухода Трэвиса Feeble просуществовали еще около года, а потом основатели – Ноэль и его двоюродный брат Фрэнк – создали новую группу под названием Scrimmage Heroes. В этой группе я тоже работал менеджером. В 2002 году Трэвис взял Scrimmage Heroes в турне «Pop Disaster Tour» с Blink-182 и Green Day. Мы играли на одной из боковых сцен, пока собирались зрители. Круто, что он сделал это для нас, – нам это послужило отличной рекламой, только группа всё равно потом распалась.

У всех, кто добился успеха в музыкальной индустрии, я замечаю одно общее свойство: у них есть не только талант, но и драйв. Есть множество талантливых музыкантов, которые хотят, чтобы кто-то другой делал за них всю работу. Трэвис не такой. Здесь всё то же, что и в любом другом бизнесе, – у тебя должен быть драйв, ты должен выкладываться на полную, иначе ничего не получится.

5. Ярость Aquabats

Aquabats были ска-группой из восьми человек, а их концерты напоминали мультфильм о супергероях. Вокалист Кристиан Джейкобс был идейным вдохновителем группы, и к каждому концерту он придумывал новый костюм или новый трюк. У группы была песня под названием «The Cat with Two Heads» («Двухголовый кот». – Прим. пер.) и еще песня «Marshmallow Man» («Зефирный человечек») – и, когда они их исполняли, люди в зале одевались в персонажей из песен, и музыканты устраивали с ними баттл. Когда я пришел на первый концерт Aquabats, я не знал, что они одеваются в костюмы. Один из трубачей был из семьи, которая владеет компанией по производству рашгардов под названием «Алида», поэтому все участники группы надевали на концерт такие ярко-зеленые рашгарды, напоминающие супергероев, а с ними плавки, очки и шлем. Рашгард похож на гидрокостюм, только он не держит тепло и выглядит как вещь, которую можно надеть в спортзал, если у тебя ужасное чувство моды. Я не был в восторге от костюма, но знал, что это часть задумки, поэтому надел костюм без вопросов. На первый концерт я позвал несколько друзей, и они не были уверены, что на сцене я. Они понятия не имели, кто такие Aquabats и как они одеваются, – они знали только то, что я бы никогда такое не надел.

Мы играли на разогреве у Fishbone и просто жгли. Это была самая большая аудитория, перед которой я когда-либо играл, и я был в полном восторге. Как только мы ушли за кулисы, ребята попросили меня стать их барабанщиком, и я согласился.

КРИСТИАН ДЖЕЙКОБС (вокалист группы Aquabats)

Мы основали группу Aquabats, чтобы посмеяться над тем, что происходит на сцене, и посмеяться над самими собой. Как только мы стали давать концерты, нам захотелось гастролировать, но у нашего барабанщика была серьезная работа – кажется, он работал на канале «И-Эс-Пи-Эн». Он мог играть с нами только в пятницу и субботу вечером, и всё.

Мы стали осматриваться, и кто-то сказал: «Есть один парень, Трэвис, ему девятнадцать, но он лучший барабанщик, которого ты когда-либо слышал». Мы ему позвонили, и он приехал на своем оранжевом заниженном пикапе. Я тогда работал в компании, которая производит скейтборды, и жил прямо в офисе: внизу, на складе досок, у меня стоял фургон. После закрытия мы с группой репетировали там же.

У Трэвиса были мешковатые скейтерские шорты и пара татуировок. Он установил ударные и сказал: «Ну, я о вас слышал, но никогда не слышал вашей музыки. Можете один раз включить песню послушать, а потом я сыграю ее с вами?»

Я говорю: «Я, может, много не знаю, но тебе придется послушать не один раз».

«Нет, достаточно одного».

Мы поставили ему первую песню на нашем диске, и он сразу ее сыграл, причем гораздо лучше, чем на диске. Мы поставили другие песни, и потом я сказал: «Слушай, чувак, хочешь играть в этой группе?»

Он сказал: «Хорошо, конечно, я выучил песни».

Перед первым выступлением Трэвиса я вручил ему небольшой пакет и сказал: «Это твой костюм».

Он такой: «Что значит – мой костюм?» У него было такое забавное выражение лица. Это определенно шло вразрез с его имиджем. В конце концов он немного смягчился, потому что понял, что мы иронизируем. Мы не совсем помешанные гики – хотя мы и гики.

Поскольку мы репетировали всего пару раз, я сказал Трэвису: «Слушай, если облажаешься, ничего страшного». Я так пытался его подбодрить, но для него это прозвучало как оскорбление. В тот вечер он ничего не сказал, но позже мы говорили об этом. Он сказал мне: «Не могу поверить, что ты мне это сказал». Он очень сосредоточенный и ни разу тогда не ошибся. Группа еще никогда так хорошо не звучала.


В Южной Калифорнии не было ни одной ска-панк-группы, подобной Aquabats, и это шло нам на пользу. Каждые выходные у нас был концерт: мы прославились в округе Ориндж и всё больше ездили с гастролями по Штатам. Мы втискивались в десятиместный пассажирский фургон, сами его водили и так объездили всю страну.

У нас была куча разных костюмов для всей группы – белая униформа, зеленовато-голубая, серебристая, – но если что-то рвалось или терялось, мы, например, выступали в ярко-оранжевой шесть концертов подряд. Стирать их в дороге было непросто, поэтому в фургоне царил довольно интересный смрад.

Я сказал ребятам в Feeble, что буду играть с ними, когда у меня не будет работы с Aquabats, но вскоре мы поняли, что работа с Aquabats будет всегда. Я отыграл с Feeble пару финальных концертов, и мне пришлось уйти. Ребята понимали, что мне выпала отличная возможность, но я знал, что они всё равно расстроены. Еще я знал, что мне никогда бы не выпал шанс играть в Aquabats, если бы Ноэль не уговорил меня переехать в Лагуна-Бич и не приютил у себя на диване, и я был ему искренне благодарен – только не знал, как сказать ему, что я ухожу из его группы. Мне было трудно расстаться с Feeble, особенно потому, что они были мне как братья. Я дорожил дружбой с Ноэлем, Рэнди и Фрэнком. Я многому научился у этих ребят – начиная с того, что из Фонтаны можно уехать.

У всех в Aquabats были псевдонимы. Кристиан придумал себе кличку Бэт Коммандер, Чед Ларсон был Крэшем Макларсоном, гитариста Чарльза Грэя звали Ультра Кью, саксофониста Джеймса Бриггса – Джимми Робот, трубача Адама Дейберта – Принц Адам, трубача Бойда Терри – Кэтбой, а гитариста Кортни Поллока звали Чейнсоу Принц Карате. Кристиан придумал и мне псевдоним, и я почувствовал себя так, словно меня приняли в тайное общество или в рыцари Круглого стола. Или в команду супергероев. Как ни странно, он выбрал мне имя Барон фон Тито – вариант прозвища Красного Барона, знаменитого немецкого летчика Первой мировой войны, с которым всё время сражался Снупи из комиксов «Пинатс». Учитывая мой пунктик, что я боялся умереть в авиакатастрофе, я был несколько сбит с толку: этот чувак правда назвал меня в честь летчика? Кристиану я ничего об этом не сказал, но это имя не давало мне покоя с самого первого дня в группе.

В Aquabats были удивительные ребята. Когда только пришел в группу, я и понятия не имел, что большинство из них мормоны. Они не курили. Они не употребляли алкоголь. Они даже не пили кока-колу. Они не произносили бранных слов, особенно в текстах песен. Я на их фоне казался самим Сатаной. Я пил, курил, у меня всё тело было в татуировках. Кристиан ругал меня за то, что я курю, – у нас даже шутка такая появилась, что если он увидит у меня во рту сигарету, то может ее оттуда выбить. Он положительно на меня влиял. Несмотря на то что я так сильно отличался от остальных ребят, они всегда относились ко мне по-дружески, с любовью. Я был в восторге от того, что играю с ними.

Хоть мы и отличались друг от друга в религиозном отношении, у нас было много общего. Мы все были скейтерами. Мы все любили панк-рок и выросли на панк-рок-группах Южной Калифорнии, таких как Agent Orange и Descendents. До этого я никогда не встречал мормонов, а теперь проходил ускоренный курс по мормонизму. Я даже пару раз ходил с ними в церковь. Я всегда был открыт к разным учениям, будь то мормонизм, буддизм – да что угодно. Здорово знать, что есть много разных способов верить в бога. Чем больше у тебя веры, тем больше надежды.

Во многих отношениях Aquabats были такими же панк-рокерами, как и большинство групп, в которых я играл. Кристиан был совершенно сумасшедшим. За кулисами он закрашивал зубы черным маркером, чтобы просто поржать. Иногда он обливал мои барабаны газом из зажигалки, не предупреждая меня. А потом посреди концерта я играл какую-то песню, а он их поджигал. Я бил по тарелкам, а передо мной взрывался огненный шар. Я пытался доиграть песню на горящей ударной установке. Люди в клубах сходили с ума, а пожарные хотели упрятать нас в тюрьму. Мне было так весело играть в этой группе.

Я много плююсь, когда играю на барабанах. Я стараюсь ни в кого не попасть, но с ними это было трудно, потому что на сцене стояло как минимум восемь парней. Иногда я случайно плевался в Кристиана, и он поворачивался и плевался в меня в ответ. А потом у нас прямо посреди концерта разгорался настоящий плевковый бой.

КРИСТИАН ДЖЕЙКОБС (вокалист группы Aquabats)

Трэвис, может, и не казался парнем, которых называют «чокнутыми», но шутить он любил больше, чем людям казалось. Мы были в турне с Reel Big Fish и группой под названием Kara’s Flowers, которая сейчас называется Maroon 5, – они уже тогда были крутыми. Где-то в начале турне мы выступали в Милуоки, в местечке под названием «Игл Болрум». Ходили слухи, что Бадди Холли, Ричи Валенс и Биг Боппер давали там свой последний концерт перед смертью, и промоутер сказал, что там водятся привидения. После концерта мы ночевали в отеле «Амбассадор» через дорогу, где, по слухам, Джеффри Дамер расчленил пару своих жертв. Нам всем было не по себе, а у Трэвиса глаза горели.

Мы разошлись по номерам и готовились ко сну. Прошел примерно час, а потом – БУМ-БУМ-БУМ – в дверь раздался страшный стук. Поколебавшись секунду, я направился к двери. Я выглянул в глазок и увидел, что в темном коридоре кто-то стоит с простыней на голове. У него были вырезаны две дырки для глаз, и он такой: «У-у-у-у-у-у!» Я открыл дверь и увидел под простыней Трэвиса. Он рассмеялся и убежал.

Однажды в Колорадо в зале был пьяный сноубордист, и я начал над ним смеяться. Он расстроился и вышел на сцену, чтобы отнять у меня микрофон. Я оглянулся – Трэвис уже перепрыгивал через барабаны – в костюме Aquabats это смотрелось забавно – и собирался ударить парня отверткой. У него был взгляд, как у тигра в клетке: мол, никому не трогать вокалиста. Я столкнул сноубордиста со сцены, а потом после концерта Трэвис сказал: «Пойдем поговорим с этим парнем». Он буквально прикрывал мне спину.

Трэвис пришел на мою свадьбу с Тимом Милхаусом, оба в татуировках. Люди смотрели на них искоса. Мы с женой зарегистрировались в «Таргет»: Трэвис подарил нам на свадьбу «Нинтендо 64».


Поскольку я больше не играл в Feeble, спать на полу у Майка Энша было уже неудобно. Я ненадолго вернулся к отцу, правда, теперь, когда я стал совершеннолетним и ощутил вкус независимости, оставаться в родительском доме уже не хотелось. Мне нужно было что-то доказать – себе и папе. Я переехал к своему другу Биллу Фолду, промоутеру в «Барн». У него был дом с тремя спальнями в Риверсайде, и он сдавал комнату за пару сотен баксов в месяц всем, кому нужно временное жилье. Там была постоянная текучка из музыкантов и ребят, связанных со сценой.

Тогда у меня впервые появилось собственное пространство. Это была всего лишь одна комната в доме Билла, но все равно это было место, которое я мог назвать своим. Я нарисовал большой символ группы WuTang Clan на дверце шкафа. Наверное, нужно было спросить Билла, но я не спросил: как-то раз он просто пришел домой, а на двери красовалась огромная буква W. Я хотел убедиться, что никто не заглянет ко мне в комнату снаружи, а занавесок у меня не было, поэтому я заклеил всё окно наклейками.

У меня не получалось работать на нормальной работе, потому что расписание было слишком нестабильным: Aquabats уезжали на гастроли на неделю, а то и на три, и только потом возвращались домой. Иногда я подрабатывал помощником юриста с Кристианом: у женщины по имени Кэрол дочь с ума сходила от Aquabats, поэтому она устроила нас на секретарскую работу в свою юридическую фирму. А Билл устроил меня на полставки в продюсерскую компанию «98 Поссе». Мы сидели вшестером в крошечном офисе, но с ребятами всегда было весело, и я обожал проводить каждую свободную минуту, думая о музыке. Иногда я просто смотрел на дорожные чемоданы других групп, как будто из этого можно было узнать что-то о гастролях.

В «98 Поссе» присылали кучу демозаписей: каждую неделю мы получали кассеты и диски от пятнадцати-двадцати групп, которые надеялись выступить с концертом в «Барн». Одной из моих обязанностей было слушать все эти демозаписи вместо Билла и сообщать ему, если попадаются хорошие. Было здорово, когда я открывал новую хорошую группу, но большинство записей были просто ужасны. Я сидел в кабинете Билла на втором этаже и слушал демо, и каждый раз, когда попадалась отстойная, я выбрасывал ее прямо в окно на тротуар Юниверсити-авеню, где находились все бары Риверсайда. Было поучительно слушать все эти записи, потому что я понял, как делать не надо, большинство групп либо слишком старались, либо просто копировали других.

Билл работал не покладая рук. Он возвращался домой после того, как организовывал четыре концерта за вечер в разных местах. После этого он не ложился спать, а работал над листовками и рекламой своих концертов в следующем месяце. У него было потрясающее трудовое рвение: он напоминал мне отца, только в мире музыки. Он убедил Aquabats, что должен стать их менеджером, и вместе с партнером проделал большую работу, заботясь о делах группы.

По какой-то причине у Билла дома было полно долбанутых животных. На заднем дворе у него жила носуха – южноамериканский енот – на цепи у столба. Когда к нам приходили люди, если они слишком напивались или были под кайфом, мы уговаривали их выйти на задний двор покурить. И этот енот шипел и начинал на них нападать. Он пугал народ до чертиков – у него были зубы длиной с мизинец. Обычно из-за цепи животное не могло их укусить, но как-то раз он цапнул одного из наших друзей. Мы посмеялись, но животное было и правда злобное.

Еще у Билла был Элвис – полутораметровая игуана, которая жила в доме. Днем, когда Элвис расслаблялся, я его обожал. Но если я приходил домой поздно ночью и забывал запереть дверь комнаты, Элвис залезал ко мне в комнату и устраивался у меня на постели. И нельзя было его никак согнать: когда я к нему приближался, он начинал защищать территорию и размахивать хвостом, пока я не уйду. Мне приходилось спать в гостиной или на старом диване рядом с лежаком Элвиса. А потом посреди ночи он возвращался в гостиную и спихивал меня с дивана.

У Билла был красивый старый «Кадиллак» 1968 года, ярко-зеленый, с гидравликой, восстановленный с нуля. Мне тоже захотелось себе «Кадиллак», поэтому, когда у меня появилось пятьсот баксов, я купил его у моего друга Рона Йермана, профессионального скейтера. Он пытался меня отговорить: «Чувак, я знаю, что ты хочешь «Кадиллак», но не покупай этот. Это не тот, что тебе нужен». Я его не слушал: я просто всучил ему деньги. Я часами возился с этой машиной на подъездной дорожке у дома Билла, подложив блоки под колеса, чтобы он не укатился. Это был четырехдверный «Купе-де-Вилль» 1963 года. Он был весь помятый, с рваным салоном и дырами в крыше, но я обожал эту машину. Я натирал ее воском, а Билл проезжал мимо меня на своем прекрасном «Кадиллаке» и говорил: «Бро, что ты там натираешь? Это же грунтовка». Я чувствовал себя похожим на отца – когда я был маленький, у него на заднем дворе был сломанный синий «Кадиллак». Папа так его и не починил, а на своем я проехал всего 60–80 километров, пока он не загорелся прямо на дороге.

Риверсайд находится гораздо ближе к Фонтане, чем Лагуна-Бич, так что я чаще виделся с семьей и друзьями, особенно с Джимом. Он часто приходил к нам на концерты, а когда приходил, ребята одевали его в костюм волшебного цыпленка и вытаскивали на сцену.

Как-то Джим даже поехал с нами в фургоне в Лас-Вегас. Мы отыграли отличный концерт – волшебный цыпленок тоже сыграл свою роль, – и в тот вечер я познакомился с девушкой. Мы переспали, и она осталась на ночь в номере, где мы жили с Джимом. Она хотела поехать с нами в следующий город, а это всегда плохой знак. Нечестно по отношению к другим ребятам в группе тащить за собой хвост в переполненном фургоне. И обычно я не пытался проводить с одной девушкой два вечера подряд, будучи еще тем придурком. Поэтому я решил уйти, пока она не проснулась, но каким-то образом Джим застрял с ней в номере. Думаю, он чувствовал себя виноватым. Я написал Джиму на пейджер из фургона: «Выходи, приятель, мы все тебя ждем. Не задерживай фургон». Когда девушка отвлеклась, он бросился за дверь и запрыгнул к нам. Мы умчались со стоянки.

Я был не единственным парнем в Aquabats, который интересовался противоположным полом: у некоторых ребят были знакомые девушки в разных городах, с которыми они встречались. При этом они придерживались мормонизма, а это довольно серьезная религия. Однажды я прочитал одну из их книг и обнаружил, что им нельзя танцевать грязные танцы и даже мастурбировать. Я определенно был дикарем по сравнению с ними, но не возражал против влияния на меня их морали. Думаю, они меня немного утихомирили: я стал лучше обращаться с девушками. Я же, в свою очередь, подсадил их на Wu-Tang Clan: я все время ставил в фургоне альбом «Enter the Wu-Tang (36 Chambers)», и мы читали под него рэп. Трубачи целиком читали партии Метод-Мэна и Оу-Ди-Би. Кристиан Бэт Коммандер был нашим Ар-Зи-Эеем, поэтому он читал за него. Когда в тексте было ругательство, они пропускали эту строчку.

Летом 1997 года мы записали альбом «The Fury of The Aquabats!». Это был уже второй альбом группы. До того как я пришел, они уже записали «The Return of the Aquabats», но я-то впервые работал над настоящим альбомом, поэтому был просто вне себя от радости. Две недели мы сочиняли и репетировали песни в округе Ориндж, а потом записывались в студии благодаря Полу Толлетту, партнеру Билла по продюсерской компании «Голденвойс». В студии все было по-семейному: не было никакого импресарио, который бы постукивал ногой не в такт. Мы записались всего за пару дней: когда нет большого бюджета, нужно максимально эффективно использовать студийное время, поэтому приходится работать быстро и почти не спать. Ударные партии записывали первыми: я записал их примерно за шесть часов, а потом болтался там и наблюдал за творческим процессом.

После выхода альбома с Aquabats стало происходить много крутых событий. Наш сингл «Super Rad!» всё время крутили по радио «КРОК» – главной радиостанции Лос-Анджелеса. Наш клип даже несколько раз показали на MTV. Нас постоянно приглашали на гастроли с классными британскими группами: Specials, Toy Dolls и Madness. Я почти ничего не зарабатывал – всё, что группа получала, приходилось делить на восьмерых, – зато осуществил свою мечту: играл в группе и гастролировал с лучшими друзьями. Я был бы рад заниматься этим всю оставшуюся жизнь.

Вместо фургона у нас появился автобус. Потом в 1998 году нас пригласили в турне «СноуКор» вместе с Primus, Long Beach Dub AllStars, Tha Alkaholiks и Blink-182. В этом турне мы объехали все Соединенные Штаты и добрались до самого Нью-Йорка: я никогда не видел настолько высоких зданий, которые бы стояли так близко друг к другу. И я поверить не мог, что попал в родной город многих моих любимых рэперов.

В первый день в Нью-Йорке мы тусовались в автобусе с Тимом Милхаусом, другом, который стал моим техником по ударным. Мы не подумали и оставили дверь в автобус незапертой, и шестеро здоровенных парней пришли и заявили: «Ублюдки, мы возьмем здесь всё, что захотим». Они забрали всё, что смогли унести, включая наши диски и футболки с логотипом группы. Они даже открыли холодильник и забрали напитки. Мы были так молоды и неопытны, что не понимали, что происходит, – но когда вы в меньшинстве, то мало что можете сделать. Мы поверить не могли, что в первый же день в Нью-Йорке нас ограбили. Когда они ушли, мы пошли позвать кого-нибудь на помощь, я увидел копа – это оказалась очень горячая блондинка. Я никогда раньше не встречал такого красивого копа. Пока я с ней разговаривал, я так увлекся, что чуть не забыл рассказать ей об ограблении. Она была очень добра, но ничего не могла для нас сделать. Встреча с ней почти компенсировала кражу всех компакт-дисков.

ТИМ МИЛХАУС (друг)

Мы с Трэвисом познакомились в клубе «Барн», небольшой концертной площадке в кампусе Калифорнийского университета в Риверсайде. Туда помещалось всего около шестисот человек, зато у них играли такие группы, как Rage Against the Machine и No Doubt, еще до того как стали звездами. Мы с Трэвисом поладили и сразу же стали как братья: у нас были похожие биографии, музыка, чувство юмора. Он собирался на гастроли с Aquabats и сказал: «Чувак, тебе нужно поехать с нами. Это так весело, и там так много девушек. Я научу тебя устанавливать ударные».

Этим я и занимался какое-то время. В турне у нас не было денег, поэтому я продавал наши пропуска и билеты. За каждый из них мне удавалось выручить от 50 до 100 долларов, потому что мы давали людям пропуск за кулисы. Трэвис подписывал пластинки для барабанов, и я продавал их по двадцать пять – пятьдесят баксов. На эти деньги мы ходили в стрип-клуб.

Иногда я шел в зал и проводил девочек к Трэвису за кулисы. Я проверял у них документы, чтобы убедиться, что они совершеннолетние, и провожал их в автобус. Нам приходилось постоянно следить за пропуском Трэвиса: пару раз девушки делали ему минет на заднем сиденье, а потом пытались стащить его пропуск в качестве сувенира. Думаю, им просто хотелось доказать, что это правда, – они действительно сосали его член.

В первой поездке в Нью-Йорк мы жили за городом, в Нью-Джерси. Это было еще до того, как у телефонов в отелях появились прямые номера. Если нужно было кому-нибудь позвонить, а телефон был не активирован, приходилось сначала звонить на стойку регистрации. Мы хотели найти девушку, которая бы пришла к нам в номер и станцевала нам. Мы сделали около десяти телефонных звонков, а потом я говорю: «Слушай, это уже выглядит странно – каждый раз звонить парням на стойке регистрации. Я лучше активирую телефон».

Я подошел к стойке регистрации, и служащий сказал: «Вы, ребята, хотите хорошо провести время?»

Я вернулся в номер и сказал Трэву: «Эй, этот чувак думает, что мы ищем проститутку».

Он говорит: «Ну ладно, посмотрим, что получится». В общем, мы запрыгнули в машину к парню, который отвез нас в другой отель в Нью-Джерси. Отель находился на вершине холма, а стойка регистрации – внизу. Нужно было заехать наверх, и там стояли в ряд машины и девушки тоже в ряд, и нужно было выбрать одну. Мы выбрали пуэрториканку и пошли с ней в отель. Она разделась догола, и мы начали с ней болтать, расспрашивая о том, каково жить в Нью-Йорке.

Вдруг слышим, как ее сутенер стучит в стену и кричит: «Я не хочу слышать никаких разговоров!»

Девушка говорит: «Я должна что-то сделать или уйти. Чего вы хотите?»

Я сказал: «Это слишком странно. Я подожду снаружи». Поэтому я вышел на улицу и сел в машину, на которой мы приехали, а Трэвис остался с девушкой.

Вдруг я увидел повсюду горящие фары – подъехало пять или шесть полицейских машин. Это была облава.

Наш водитель нажал на газ и поехал. Я говорю: «Чувак, какого хрена ты делаешь? Остановись».

«Ни за что, приятель, мне не нужны неприятности».

«Там мой друг. Останови машину!» Водитель спустился с холма и остановился там. Я вышел из машины посмотреть, что происходит. Работники отеля пытались от меня избавиться: они знали, что их сейчас арестуют, и велели мне убираться. А я говорю: «Да пошли вы, я вхожу. Я только другу позвоню».

Я поднял трубку таксофона возле офиса, позвонил кому-то из дома, болтал всякую чушь и просто тянул время.

Вдруг я увидел, как Трэвис бежит вниз с холма без рубашки. Он запрыгнул в машину.

Водитель пытался содрать с нас пятьдесят баксов. У нас не было денег, поэтому сначала он нас покатал, а потом мы вернулись к себе в отель и разбудили гастрольного менеджера, чтобы тот заплатил этому парню.

Девочки всегда хотели Трэвиса. Дома у него было два «Кадиллака», «Купе-де-Вилль» и белый кабриолет. Мы приезжали в клуб: я на одной машине, он на другой. Мы оба не танцевали – просто стояли там, и всё. Мы выбирали группу девушек и говорили: «Йоу, мы едем домой», – и они запрыгивали в машину. А потом мы всю ночь веселились. Помню, как-то раз я спал на полу, а Трэвис был в постели с девушкой. Он стал меня толкать: «Эй, Тим, Тим, давай к нам». А я так устал, что только повернулся на другой бок и опять заснул.

В другой раз у него в комнате раздевалась девушка. Его друг сказал ей: «Представь, что я твой шест». Так вот, она раздевалась и танцевала прямо на нем. Мы с Трэвисом спрятали ее одежду и вытолкали из дома. Когда она вышла, мы обрызгали ее водой из шланга и, кажется, забросали яйцами ее машину. Мы вели себя ужасно. Когда та девушка вернулась домой, она нам позвонила: «Эй, у меня есть еще одежда – можно я вернусь?»


Когда большое турне закончилось, мы продолжили гастролировать с Blink-182 по Западному побережью. Я мало что знал об этой группе до гастролей. Когда я играл в Feeble, мы записали демо за один день. Мы продавали его на концертах, и в одном фанзине на него вышла рецензия вместе с рецензией на демо блинков (у них тогда не было названия, а люди называли их Cheshire Cat («Чеширский кот». – Прим. пер.), потому что он был на обложке). Запись Cheshire Cat обсуждалась на четырех страницах, а нам досталась краткая статейка меньше чем на полстраницы, что нас огорчило, – мы считали, что наша запись гораздо лучше. Зато, когда я познакомился с ребятами лично, они и их музыка стали мне очень нравиться. Главными там были Марк Хоппус, который пел и играл на басу, и Том Делонг, который пел и играл на гитаре. Довольно быстро я понял, что эти парни не воспринимают себя всерьез. Мне казалось, это просто потрясающе – на сцене они рассказывали пошлые анекдоты и баловались. И за кулисами они вели себя точно так же. Они были лучшими друзьями, которые основали группу, чтобы весело проводить время, и так его и проводили.

Мы с Марком и Томом сразу подружились – они были неразлучны, – и я часто тусовался у них в автобусе. Их барабанщика редко видели рядом – казалось, они с ним не особо общаются. У нас с Марком и Томом было много общего. Мы слушали одни и те же панк-рок-группы, мы все обожали кататься на скейте: мы говорили о скейтерах, которые с детства были нашими кумирами, таких как Кристиан Хосои и Тони Хок. Самое большое отличие состояло в том, что они были из Сан-Диего, и на них больше повлияла серфинг-культура, а я был из Внутренней империи, поэтому на меня больше повлиял хип-хоп. Поэтому они носили, например, серферские шорты и футболку с крупным логотипом «Хёрли», а я носил шорты «Дикис» и футболку с Wu-Tang Clan.

Мы так сблизились с Марком и Томом, что стали друг над другом подшучивать. Как-то раз я выбежал на сцену во время их концерта и стянул с Марка шорты, пока он играл. Шорты были свободные, и я спустил их до самого пола. Он прикрыл яйца бас-гитарой, но сзади было видно его задницу.

Потом барабанщик Blink-182 вдруг решил не продолжать гастроли и поехал домой. Никто толком не знал, почему он ушел, но в результате в группе не хватало человека. Марк с Томом подошли ко мне за кулисами и попросили поиграть с ними. «Если ты этого не сделаешь, – сказал Марк, – нам придется отменить концерт. Фанаты нас возненавидят».

Марку нужно было дать несколько интервью перед концертом, а Том отвел меня в маленькую комнатку и разучил со мной их песни. У меня было примерно тридцать пять минут на то, чтобы выучить двадцать песен, поэтому мы просто по ним пробежались. А потом мне нужно было играть на сцене с Aquabats. Сразу после выступления я опять вернулся на сцену с Марком и Томом: я играл с Blink-182, и это было лучшее ощущение в моей жизни. Они заплатили мне половину обычного гонорара ударника, так что в этот вечер я заработал больше денег, чем за все гастроли с другими группами. Но мне было так хорошо, что я сделал бы это и бесплатно. Мы втроем ушли со сцены потные и полностью выжатые. «Мы еще никогда так хорошо не звучали, – сказал мне Том. – Черт, было круто!»

Турне я заканчивал, играя сразу в обеих группах, – мы дали еще три или четыре концерта. Когда гастроли закончились, Марк с Томом спросили у меня, интересно ли мне играть в Blink-182.

Я ответил: «Не думаю, что будет правильно соглашаться, пока у вас в группе другой человек. Но если настанет день, когда вам понадобится барабанщик, знайте, что я вас люблю и обожаю с вами играть, и позвоните мне».

После этого турне Aquabats взяли перерыв, а я полетел в Детройт – меня пригласили поиграть в Suicide Machines, классной ска-панк-группе, которой было уже несколько лет. Я был их большим поклонником и дружил с двумя главными парнями оттуда – Джеем Наварро (вокалистом) и Дэном Лукасински (гитаристом). Я жил у Дэна, и мы провели пару репетиций, пока я изучал, каково жить в Детройте. Мы с Дэном курили под снегопадом, и я пытался разобраться, что происходит в Мичигане. «Где торговый центр? Где покататься на скейте? Где красивые девушки? Срань господня, когда уже прекратится этот снег?» Хотя приехал я ради концерта, у меня всё равно не получалось себе представить, что я перееду в Детройт.

Пока я был там, девушка, с которой я встречался, призналась мне, что беременна. Я сказал Джею и Дэну, что должен уехать: «Эй, ребята, моя старушка беременна – я должен поступить правильно и вернуться домой». Через несколько дней после моего возвращения она сделала второй тест. К моему большому облегчению, результат оказался отрицательным – но, как только я оказался в Калифорнии, стало трудно себе представить, что я вернусь в Детройт.

БИЛЛ ФОЛД (менеджер группы Aquabats)

В 1994 году я начал организовывать концерты в клубе «Барн» в кампусе Калифорнийского университета в Риверсайде. Примерно в 1995 году я постоянно слышал, как люди говорят о крутом барабанщике Трэвисе из группы Feeble. Не помню, чтобы Feeble играли у нас в «Барн», но Трэвис стал тусоваться с нами в продюсерском офисе.

Как-то вечером в «Барн» играли Suicidal Tendencies. Трэвис и его друг Тим Милхаус развязали бой с Сэмсоном, нашим начальником охраны, и моей правой рукой Артом Марино. Сэмсон взял установку для водяных шаров и запускал шары за сцену, выгоняя оттуда людей. И это наш начальник охраны. Из «Барн» войнушка перекочевала ко мне домой, где они бросались друг в друга яйцами и мукой. Отчистить всё это потом было невозможно. Обычно в «Барн» была более серьезная атмосфера, потому что мы вели там дела. Во всех остальных местах мы валяли дурака.

Вдруг Трэвис стал играть в Aquabats. Мы с Артом их не знали, но пошли послушать на концерт под названием «День независимости» – думаю, он проходил в «Ирвин Медоуз» в округе Ориндж, но не в самом амфитеатре, а рядом. В концерте участвовала сотня групп на десяти сценах, и это было просто ужасно. Как вообще организовать концерт сразу на десяти сценах, не говоря уже о том, чтобы он прошел хорошо? Правда, Aquabats были на высоте. Помню, их вокалист Кристиан держал римскую свечу, и она погасла. Это была идеальная метафора всего концерта: да, бывает, что всё идет не так. Мы с Артом сразу же влюбились в Aquabats, и, когда я с ними познакомился, каким-то образом мне удалось убедить их, что я должен стать их менеджером.

Трэвис переехал ко мне: у меня был дом с тремя спальнями в Риверсайде, где постоянно ночевали друзья и ребята из групп. Это была такая ночлежка. В гараже у меня стоял «Кадиллак» 1968 года выпуска с откидным верхом. Трэвис мечтал о таком. Как-то раз он приехал домой на разваливающемся четырехдверном «Кадиллаке». Трэвис с Тимом стали разбирать его прямо на подъездной дорожке – она находилась на склоне и была очень крутая, поэтому они подложили под колеса кирпичи, чтобы он не выкатился на дорогу. Мой «Кадиллак» был покрашен и даже приятен на вид, но его реставрация была не закончена – ребята сподвигли и меня разобрать всю машину, чтобы восстановить хром.

Трэвис был отличным соседом. Сначала он был очень застенчив и осторожен в том, что говорит и с кем общается. Но постепенно он раскрылся. В то время его интересовали барабаны, друзья и девушки. А потом он понял, что «Кадиллаки» крутые, поэтому его стали интересовать барабаны, «Кадиллаки», друзья и девушки.

Я убедил Пола Толлетта основать студию «Голденвойс Рекордингс» и первым релизом сделать альбом Aquabats. Они записали невероятный альбом, и дела пошли на лад. Там была песня под названием «Super Rad!»: Бобкэт Голдтуэйт снял клип на эту песню, пригласив несколько знаменитостей на эпизодические роли, а станции «КРОК» по всей стране стали ее крутить.

Ребята в Aquabats носили маски из неопрена, из которого делают гидрокостюмы. Они были похожи на Одинокого рейнджера или на Черепашек-ниндзя. Они собирали на концертах пятьсот-шестьсот человек, и многие из них надевали такие же маски или серебристые плавательные шапочки – группа их сама продавала. Aquabats придумывали на сцене разных сумасшедших персонажей, многие из которые в итоге оказались в маппет-шоу «Йо Габба Габба!». Одним из персонажей-злодеев был «Человек – сухое молоко»: он нападал, рассыпая на всех белый порошок. Aquabats нравились театральные приемы группы Gwar, только они не прибегали к садизму и не делали ничего по-настоящему злого: вместо того чтобы поливать людей кровью, они рассыпали на них сухое молоко. Со сцены шла по-настоящему позитивная энергия, а песни были запоминающиеся.

С самого начала своей карьеры Трэвис показал младшим последователям иной стиль игры на ударных, чем до этого установил Питер Крисс. Он возглавил целое направление, в котором барабанщики играли более агрессивно. Уже тогда он очень выделялся – сейчас можно назвать уже много музыкантов, которые играют так же агрессивно, независимо от самого качества исполнения.

Трэвис никогда не надевал маску на сцене – в группе он был бунтарем. Поэтому все знали, кто он такой. На гастролях он цеплял девчонок и всё время развлекался. Остальные ребята в группе были паиньками, а Трэвис каждый день приходил с новой татуировкой, которые постепенно покрывали всё его тело.

Мы устроили Aquabats турне с группой Blink-182. Их уже часто крутили по радио, и люди сходили по ним с ума, а их барабанщик не воспринимал работу в группе всерьез. Марк с Томом, какими бы бестолковыми они ни были, относились к делам группы очень серьезно. Когда они выступали, то не валяли дурака, не напивались каждый вечер и не вели себя как придурки. А их барабанщик ссорился с ними с самого начала их успешной карьеры.

Трэвис пару раз выступил с блинками, и вся группа преобразилась. Внезапно они перестали быть посредственной группой, чьи несколько песен нравились девочкам-подросткам. Когда сажаешь за ударные настоящего барабанщика, остальные могут быть еще бестолковее и играть еще неряшливее, – но группа всё равно звучит лучше.


Вернувшись в дом Билла, я пытался обдумать свой следующий шаг. Билл был менеджером Aquabats, но еще и моим другом. Поэтому, когда я обсуждал с ним все возможные варианты, он постарался дать мне лучший совет. Мы пошли на задний двор, чтобы всё обсудить. Енот нас не трогал – кажется, он спал, – зато у соседа Билла были домашние эму – как страусы, только чуть поменьше. Так что мы пытались вести серьезный разговор, а эму издавали странные звуки и высовывали головы из-за забора, чтобы нас рассмотреть.

И у Blink-182, и у Suicide Machines дела шли хорошо: их песни крутили по радио, и они успешно гастролировали. Я был бы счастлив играть в любой из этих групп, но с блинками мне было веселее, плюс они были из Калифорнии, а это мой дом. С Aquabats я тоже обожал играть и любил каждого участника группы. Но я знал, что конечной целью Кристиана было собственное телешоу. Он обожал гастролировать и играть в группе, но его настоящим приоритетом был музыкальный успех, необходимый и достаточный для того, чтобы устроить собственную телепередачу. Я этого видения не разделял: я хотел быть барабанщиком, а не актером телешоу.

Для Кристиана и Aquabats всё сложилось как нельзя лучше: когда им наконец удалось создать телешоу, это оказалось «Йо Габба Габба!» – замечательная и очень популярная детская передача. Круто, что Кристиану удалось воплотить это в жизнь: с самого первого дня у него было такое видение. Он был очень осторожен: Aquabats всегда играли музыку для детей, но она могла понравиться и взрослым. (Еще они недавно выпустили телешоу о приключениях Aquabats под названием «Aquabats! Супершоу!».)

Марк звонил мне примерно раз в неделю и говорил: «Думаю, это произойдет на этой неделе». Казалось, у меня появилась новая девушка, которая постоянно звонила и говорила: «Я собираюсь расстаться со своим парнем – и, как только он уйдет, я буду с тобой».



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Мэри Маккарти играла в «Чикаго» маму Мортон – в фильме ее роль исполнила Куин Латифа. Ее номинировали на премию «Тони» за постановку «Анны Кристи» Юджина О’Нила в 1977 году. Еще она снималась в телесериале «Охотник Джон», но умерла после выхода первого сезона.

2

Клуб Ангелов ада был основан в Фонтане. А у Аль Капоне в Фонтане был дом с большой буквой «К» на трубе – ходили слухи, что у этого дома есть подземный туннель, если ему понадобится сбежать.

3

Suicidal Tendencies, Agent Orange, DRI, JFA, TSOL.

4

Теперь, когда я продюсирую записи, я каждый раз пинаю себя и жалею, что так мало занимался фортепиано, – я могу записать последовательность аккордов, но мой уровень игры и рядом не стоял с уровнем игры на ударных. Правда, исправляться никогда не поздно. А еще я не могу так же хорошо петь, как в юности, зато, пожалуй, я бы справился с вокальной партией в какой-нибудь панк-рок-группе.

5

Я верю в карму. Всё, что ты делаешь, потом возвращается к тебе на протяжении всей жизни – у меня это обычно не то же самое, что делал я, но это всегда работает. Когда происходит что-то, что меняет твою жизнь, это кажется случайным, но я не думаю, что это случайно.

6

King Diamond – датский метал-певец, который основал отличную группу (названную в его честь) в середине восьмидесятых.

7

Мы с ним по-прежнему видимся на семейных посиделках и любим поговорить о былых временах. Он так же сильно любит играть на барабанах.

8

В Фонтане теперь большинство жителей – латиноамериканцы. Как тебе такое, Ку-клукс-клан?

9

Они уже не работают, как и большинство музыкальных магазинов.

10

Спустя шесть лет мы с Вингом открыли две таких закусочных во Внутренней империи. Я владею 49 процентами компании, а он ею управляет. В одной такой закусочной под потолком висит моя старая барабанная установка. Это мечта, ставшая реальностью – я и по сей день люблю «Ваху».

11

Несколько лет спустя, когда к Blink-182 начал приходить успех, тот барабанщик связался со мной и спросил, могу ли я с ним встретиться и показать пару фишек. Мне так хотелось рассказать ему о том вечере, когда я обратился к нему с такой же просьбой, а он меня послал. Я ничего не сказал, но, конечно, так с ним и не играл. И я никогда не обращался с поклонниками так, как он поступил со мной.