Джон Краули

Дарр Дубраули в руинах Имра

Посвящается Г. Б., с благодарностью за очень многое

Воро́ны утверждают, что одна-единственная ворона способна уничтожить небо. Это не подлежит сомнению, но не может служить доводом против неба, ибо небо-то как раз и означает невозможность ворон. Франц Кафка

Пролог

У конца мира выросла гора. Не высокая, но длинная и широкая – и она велика, потому что возвышается посреди равнины, где никаких других гор нет. Вокруг раскинулись рыхлые поля и прямые дороги – даже камней почти не встретишь, да и гора не из камня.

Она продолжает расти и будет расти еще долго, прежде чем начнет проседать. Перед рассветом желтая «Гусеница» с отвалом на носу ползет по ее склону. Тот дрожит под ее весом, поскольку плоть горы еще мягкая и рассыпчатая. В первых утренних лучах череда толстых самосвалов подъезжает к горе по проложенным для них извилистым тропам, и в указанных местах они опорожняются, вываливают дымящиеся груды. «Гусеница» ровняет эти кучи, а затем начинает закапывать.

Кое-где они горят.

По обе стороны горы видны горки поменьше, старые и забытые, – пологие, поросшие травой, будто толстяк объелся, прилег переварить угощение и уснул на долгие годы. Только вершины самых свежих еще открыты глазу: там лежит непроглоченное.

Вдоль дорог, что бегут прочь от горы к большому городу, сгрудились домики и лачуги. На рассвете из них выходят Люди и взбираются по меньшим горам к великой, чье нутро еще открыто, словно рана. По большей части, это женщины, дети и старики; они несут с собой мешки, ведра и другие емкости, куда сложат то, что найдут в новых грудах, и то, что другие не отыскали в старых и просевших. Дым застит утреннее солнце.

Люди еще карабкаются по тропам, когда первые Воро́ны вылетают со своих зимних ночевок в густых ветвях деревьев, что растут вдоль берега и на островах посреди городской реки. Длинной цепью они пролетают над Людьми – сотни, затем тысячи. Думаю, если бы Люди хотели описать Ворон, то сказали бы, что те похожи на черный шарф, раскинувшийся по небу от горизонта до зенита. Но сами Вороны себя так не воспринимают: ни как вуаль, ни как плащ, ни как черную медвежью шкуру; они себя видят не целым, но множеством: каждая отдельно, одна-единственная среди прочих, на положенной дистанции, чтобы не коснуться другой, и каждая видит, куда летят остальные.

Они видят, как внизу медленно идут Люди, видят самосвалы с выпученными фарами. Вороны знают, где они.

А Люди о них, скорее всего, и не думают. В иные дни и в иных землях они бы начали креститься, оказавшись под грохочущей крыльями тучей; прошептали бы молитву, заговор или стих из Евангелия; приглядывались бы к волнообразному движению стаи, чтобы узнать будущее или погоду. Но те времена давно миновали. Мусорщики не обращают на птиц внимания, презирают их: «черные попрошайки», «крылатые крысы» – так они говорят. Дети бросают в них все, что подвернется под руку, прогоняют с груд, пока старшие не приставят их снова к делу. Иногда Вороны гонятся за ребенком, решив, будто у него есть что-то им нужное, или просто для развлечения – от прежней опаски не осталось и следа. Обычно у детей нет того, что ищут Вороны. Потребного мусорщикам здесь мало, а вот еды для Ворон полно. Самосвалы вываливают ее тоннами, вперемешку с вещами несъедобными, конечно, но все равно богатство такое, что Воронам нет смысла за него драться.

Я часто наблюдал за ними. По вечерам или на рассвете после бессонной ночи я стоял у окна высотного корпуса городской больницы, на одном из верхних этажей, где мою жену лечили, но не могли вылечить. Я смотрел на гору и видел, как бесчисленные Вороны взлетают с речного острова, а потом возвращаются на голые ветки деревьев, хотя в то время и не понимал, что они делают. Может быть, я видел среди них и Дарра Дубраули.

Возникли новые болезни: у меня одна из таких и еще несколько мелких, порожденных ею. Дебра умерла не от того, что заставило ее поехать в далекую клинику, но от болезни, которая бушевала в этой местности, когда она ложилась в больницу; умерла, а я сидел рядом, с ног до головы затянутый в специальный костюм с маской и перчатками, так что даже в самом конце не мог прикоснуться к ней. Я и сам был болен, смертельно болен, и не только телом, и я увез ее из города на старое кладбище в округе, где стоит наш старый дом, вот этот дом на севере, мой дом. До которого только и сумел добраться Дарр Дубраули, когда заболел сам и отправился в путь прочь от длинной горы у конца Имра.

Сейчас, весной, свет здесь до странности ясный; я и не упомню такого прежде в этой части мира: будто сухой горный воздух перебрался сюда или проходит через наши края. Небо утром темно-синее, почти нереальное и, вопреки неимоверной красоте, – жутковатое, неестественное, подозрительное. Полагаю, это связано с нынешним разрушением земли – точнее, с ее необратимыми изменениями, – хотя доказать, конечно, не могу.

Впрочем, других доказательств полно. На деревьях уже зеленая листва, буйно и разом цветут растения, которые прежде вежливо соблюдали очередность. И столько птиц уже не увидишь и не услышишь. Рассветный гомон не смолк, но стал глуше. С другой стороны, здесь появились птицы, которых раньше не было: уверен, что в детстве не видел тут ни Пересмешника, ни Иволги.

Зато много Ворон, каркают, кричат и собираются вместе утром и вечером.

Я знаю, что постоянство невозможно, что изменение и есть весь закон; но когда понимаешь, что не только человеческий мир, но земля, погода, сама жизнь стали другими к концу единственной человеческой жизни… чувствуешь, будто весь мир умирает вместе с тобой. Или нет? Как можно называть все вокруг разрушением, если не верить, что когда-то все было как должно и ты сам был жив и это видел? И откуда мне знать, что так оно и есть?

Что ж. Первая мысль (может, даже и не мысль толком), когда я увидел больную Ворону у себя во дворе примерно год, нет, уже года два назад, была о том, что нужно пришибить ее лопатой – ради ее же блага и чтобы зараза не добралась до меня и остальных.

Я осторожно подобрался к ней – клювы у них острые – и услышал с разных сторон крики других Ворон, так близко, что, казалось, должен был их увидеть, но не видел. Больная птица не пыталась улететь, даже не смотрела на меня. Точнее, так я тогда подумал. Мне потребовалось много времени, чтобы понять: Вороны, когда ухаживают друг за другом или идут вместе по полю, никогда не поворачивают голову, но вовсе не потому, что не знают о соседе или не замечают его. Нет. Глаза у Ворон расставлены очень широко – настолько, что вблизи вещи легче рассматривать одним глазом. Когда Вороны располагаются бок о бок, они по-своему сидят лицом к лицу.

Как бы то ни было, что-то заставило меня остановиться и присмотреться. Может быть, я почувствовал, что это меня разглядывают. Никогда раньше я не видел так близко живую Ворону. Я присел на корточки; вороний грай стал громче, Пес залаял, оскалился, натянул веревку, которой был привязан к дому, – а потом вдруг все замерло и затихло, словно здесь вовсе нет Ворон. Я забыл, что боюсь заразы, и наклонился, чтобы заглянуть в глаза птице – мутные, как мне тогда показалось, потому что я еще не знал о птичьих мигательных перепонках, или внутренних веках. У нее на щеке, если это подходящее слово, красовалась полоска белых перьев, как седая прядь в темных волосах. С клюва слетело странное ворчание, непохожее на все вороньи крики, какие мне доводилось слышать. И я подумал, что спустя год жизни без смысла (да нет, больше года) земля по какой-то нежданной милости дала мне знак.

Я почувствовал, что Ворона не позволит к себе прикоснуться, поэтому просто положил перед ней на землю лопату; поразмыслив, птица шагнула на нее, словно аристократ в поданный экипаж, и я осторожно поднял ее. Смысла я тогда еще не уловил, но ощутил, что ответил правильно.

Теперь я, разумеется, понимаю, что Ворона не была мне зна́ком и даром земли оказалась лишь в самом общем смысле. Позднее Дарр Дубраули («ибо это был он», как говорится в старинных романах) объяснил мне, что оказался на моем дворе по собственному выбору. Вороны, которых я слышал, кричали не на врага-человека (и его Пса), чтобы поддержать беспомощного сородича: они нападали на Дарра Дубраули, гнали прочь больного чужака. И мой двор стал для него убежищем: другие Вороны избегают Людей, но он их знал; и он знал, что Пес на привязи не опасен.

Но ясно было, что он болен, при смерти.

Я внес его в дом и опустил лопатой в ванну. Не помню уже, почему решил, что это разумное решение, – может, чтобы там скапливался помет. Почему мы так поступаем? Почему нам кажется правильным спасти одно больное или потерявшееся животное, когда в мире их так много, да и этому, скорее всего, мы ничем не сможем помочь? Словно дети, которые посреди природного изобилия торжественно хоронят одного-единственного мертвого бурундука или птенца. Я накормил его кусочками курятины и хлебом, точнее, просто оставил их так, чтобы он мог их клевать. Он мало шевелился, но, стоило мне войти в ванную комнату, он будто пытался заговорить – даже тогда мне казалось, что он хочет со мной говорить, а не просто кричит или каркает. Стемнело, я потушил свет. Он не шевелился – я бы услышал, моя постель стоит не так далеко, дом маленький. Я подумал, что к утру найду его мертвым.

Я забыл оставить ему воду. Проснулся на рассвете с этой мыслью и встал, чтобы принести неглубокую миску. Он ведь болен и наверняка хочет пить. И он пил, склоняя голову набок, чтобы окунуть клюв в миску, а затем поднимая голову, чтобы проглотить воду. Я сидел на крышке унитаза и смотрел. Я понимал, что произошло нечто необычайное – или вот-вот произойдет. Знак или не знак, но я ждал.

А о чем думал он – Дарр Дубраули?

Сейчас он говорит, что почти не помнит худшие дни своей болезни, и моей историей – двор, Вороны, лопата, ванна – придется довольствоваться нам обоим. Единственное, что знал он, но не я: он бы не умер. Чтобы погубить его, потребуется что-то посильней лихорадки Западного Нила, если это вообще была она.

Дебре Вороны никогда не нравились – одно лишь известное мне исключение из ее любви ко всем созданиям природы. Наверное, у нее вызывала отторжение их алчность или то, что они поедают яйца меньших птиц; они ей казались преступниками. Будь она жива, наверняка бы не позволила принести Ворону в дом, особенно больную и заразную. Мне казалось странным, что он не выказывал ни страха, ни опаски, оказавшись в моем доме, рядом со мной, но то, что он вообще попал сюда, странным не казалось. Я попытался объяснить это Дебре, как мы объясняем такие вещи мертвым, будто их по-прежнему нужно уговаривать или убеждать, будто от них еще что-то зависит.

Через несколько дней он уже смог запрыгнуть на край ванны, цепляясь за керамический бортик на вид неуклюжими, но на самом деле очень гибкими и ловкими лапами. Когда он начал совершать прогулки по дому, оставляя длинные белые полосы на полу и мебели, я открыл окна и попрощался с ним. Он вспорхнул на подоконник, но долго не вылетал наружу, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Такое поведение меня заинтриговало, так что я обратился к потертому тому старой энциклопедии и узнал, что Вороны, подобно большинству птиц, не умеют вращать глазами в глазницах, как мы; чтобы посмотреть в другом направлении, им приходится менять позу. Когда Ворона вот так быстро и резко вертит головой, она, по-нашему, оглядывается по сторонам.

Разумеется – такое ведь часто происходит, верно? – когда стало ясно, что он выздоровел и может улететь, я уже не хотел, чтобы он улетал. И я подозревал, что он не улетает только потому, что я продолжаю приносить ему еду. Но с самого начала я говорил с ним: бросал случайные фразы вроде «Как дела сегодня? Тебе лучше? Похоже, скоро будет дождь» и так далее. Я так же разговариваю с Псом и с луной; так делают многие одинокие старики. Я никак не мог знать, что он меня понимает; ведь и Пес вроде бы понимает всё, но я-то знаю, как мало, на самом деле.

Но нет. Он хотел остаться, чтобы поговорить. И когда я убедился наверняка, что он меня понимает, – легко было устроить несколько проверок – мне захотелось понимать его.

Я был бы рад подробно рассказать, как выучил язык Дарра Дубраули. Это он, а не я знал, что такое вообще возможно, что мы можем поговорить, можем понять наречия друг друга, потому что он уже говорил с другими – в иных, далеких краях. Но, начав делать заметки, я записывал только то, что он мне говорил, а не то, как я научился слышать его слова.

То, что я записал поначалу, а потом продолжил записывать, – не транскрипция. Воронья речь, вороньи шутки, вороньи истории обладают краткостью коанов или конфуцианских суждений; их богатство – в произношении, как если бы жестовый язык был выражен звуками. Перевод с одного человеческого языка на другой не идет ни в какое сравнение. Давным-давно Дарру Дубраули пришлось найти дорогу в Имр – так он называет человеческий мир, – и это была дорога со множеством ошибочных поворотов и тупиков; мне пришлось найти дорогу в Ка, мир Ворон, чтобы принести оттуда его историю, не зная точно, правильно ли я понимаю то, что принес.

Но посмотрите, вот же – на каждом человеческом языке мы говорим о «дорогах» и «путях», о том, как влачим по ним что-то. Мы приближаемся к «развилке», к «перекрестку», по ошибке «поворачиваем не туда». Вороны так не говорят. Но иначе я бы, наверное, не смог рассказать историю, составить жизнеописание. Мы – создания дороги, всегда гадаем, что за следующим поворотом. Вороны живут в широком, непроторенном трехмерном пространстве. Если на этих страницах я заменил вороний язык человеческим – совершенно иным по смыслам и воздействию, – то лишь потому, что у меня не было другого выхода.

Я точно помню, как мы учились – с трудом, каждый день, я у него, и он у меня, – что ж, может быть, в те дни, когда весна стала летом, а лето осенью, я и заслужил его дружбу? Конечно, может статься, что я просто сошел с ума. Может, эта Ворона меня знать не знает, ничего мне не рассказывала, а всю историю я поведал себе сам. Как бы то ни было, перед тобой, воображаемый Читатель, вся история, какая только может быть: повесть, которую, по моему убеждению, он мне рассказал, а я – услышал. Рассказ о том, как он покинул город и Городских Ворон и как добрался до моего дома, оказался первым, который он смог до меня донести, а я сумел записать. А потом – другие, и за ними – остальные: как все началось, как все закончится. И эта повесть начинается здесь.

Часть первая

Дарр Дубраули в явлении Имра

Глава первая

Прежде чем на приречной равнине возвели гору у конца мира, прежде чем там вырос высокий город, прежде чем большинство Во́ронов перебрались в глухие леса на севере, прежде чем Люди начали истреблять Ворон, прежде чем Дарр Дубраули отправился за море, на запад, прежде чем была найдена и вновь утрачена Самая Драгоценная Вещь, прежде чем открылись пути в страну мертвых, прежде чем в Ка пришли имена, прежде явления Имра, а значит, прежде чем Ка познало самое себя, – Дарр Дубраули впервые увидел Людей.

Тогда у него еще не было этого имени, да и никакого другого тоже. Тысячи лет прошли, прежде чем все Вороны получили имена, как получают сейчас; тогда же, да, тогда в них не было нужды, ближних они звали Отец, Брат, Старшая Сестра, Другая Старшая Сестра; тех, кого не признавали за родню или с кем позабыли родство, именовали Другие, Ну Те или Эти Самые и так далее. И поскольку о других Воронах не находилось особой нужды говорить, когда их не было рядом, да и сказать-то о них было особенно нечего, хватало и таких имен.

Но без имен невозможно запомнить истории, да и рассказывать сложно. Так что в этом повествовании я буду звать Дарра Дубраули Дарром Дубраули с самого начала.

Ворон тогда было не много. Точнее, по всему миру их было множество, но в одном месте никогда не бывало много сразу. В те времена, когда Дарр Дубраули вылупился и оперился, вместе жило не больше птиц, чем Ворона может различить по виду и голосу, если не считать зимних ночевок, куда Вороны собирались издалека. Вторгнись в их общество незнакомая Ворона, чужачку прогнали бы или, по крайней мере, долго не подпускали бы близко. Проходили годы, но пара чужаков оставалась чужой, а когда их все-таки принимали, никто не забывал, что они Не Из Наших.

Такими чужаками были и родители Дарра Дубраули. Откуда они прилетели, где лежали владения их родной стаи, почему они их покинули и поселились в новом месте, – всего этого Дарр Дубраули не знал, потому что они сами забыли об этом сразу, как только смогли: ведь его родители хотели одного – стать своими среди здешних Ворон. Со временем они стали так же презрительно смотреть на чужаков, как и остальные. Но все равно с самого рождения на старших братьев и сестер Дарра Дубраули смотрели с подозрением – всем казалось, будто в них можно усмотреть что-то инаковое, отличное, Ненаше: и один за другим они покидали стаю, чтобы отправиться на поиски братьев и сестер, что улетели до них, или стать чужаками в другом, неведомом месте – если вообще было для них какое-то Другое Место.

В общем, эти Вороны были не слишком похожи на тех, что живут в полях и лесах вокруг моего дома.

Но владения между широкой мелкой рекой и лесом отлично подходили для стаи, какой она тогда была. Почти каждый год по весне река разливалась и затопляла пологие берега, сдерживая высокотравье и рост молодых деревьев. В реке водились моллюски и рыба; когда Лососи шли на нерест, их ловило семейство Медведей, и потом оставались богатые объедки, – а еще можно было найти личинок, и Полевок, и ловких красных Тритонов, и тысячу других обитателей земли. Вороны совершали регулярные налеты на противоположный берег реки и к подножию каменистой горы, густо заросшей лесом, но никогда не забирались слишком далеко; они не углублялись и в сосновую чащу, что начиналась за прибрежными лугами, хоть и считали ее своей землей, сколько хватало глаз. Леса дарили Воронам трупы мелких зверьков, улиток и слизняков, а также яйца и птенцов других птиц, когда приходило для них время, а еще – большие туши, которые можно было расклевать вместе с Во́ронами, когда Волки покончат с добычей. Пропитания хватало на всех, но не более того. Зимой приходилось туго, и Вороны улетали в поисках еды дальше, добирались даже до большого озера, что лежало за вересковой пустошью на по́мрак от их владений, но в другие сезоны они держались поближе к родным местам, которые считали своими по праву. Где-то далеко отсюда жили другие Вороны, с которыми местные не имели дел и которые сами редко покидали свои владения.

Так было всегда, со времен слишком далеких и бесцветных, чтобы их помнить или говорить о них. Говорили Вороны по большей части о погоде.

А потом пришли Люди.

Много лет спустя, несмотря на все изобилие, которое они обрели, несмотря на то, как они расплодились и преуспели, старые Вороны этой стаи иногда говорили: «Лучше бы они оставались за горой и никогда не переходили реку. Лучше бы они вовсе не приходили».

Они могли так говорить, потому что уже выучились этому трюку – думать, что мир может быть не таким, каков он есть, а значит, начали жалеть, что он не таков.

И этот трюк придумал Дарр Дубраули. Так он говорит.

Надел семьи Дарра располагался вдалеке от прочих: родители закрепились там в ранние годы, когда еще были чужаками. Надел оказался не очень богатый. Тут кормились Мать, Отец, Служитель матери (меланхоличный самец, который любил ее с тех пор, как сам был птенцом), сам Дарр и две его сестры – трое птенцов, выживших той весной. Их перо еще не обрело блестящего черного отлива, как у взрослых, и за ними все еще нужно было приглядывать, хотя им самим, конечно, так не казалось. А еще там жил молодой бродяга – осторожно держался в стороне и пока ни с кем не заговаривал; его терпели, быть может, в память о прошлых годах. Осенью Дарр Дубраули вошел в пору, когда его начали выставлять дозорным – не одного, конечно: ему следовало лишь исполнять приказы Матери, Отца или сидевшего на верхушке дерева Служителя. Весь день они все перемещались по своему наделу, ходили по привычным кочкам и ручейкам в поисках чего-нибудь интересного и, если повезет, съедобного. На каждом переходе выставляли дозор – двух или трех Ворон, которые прислушивались к дальним крикам других семей и следили за небом, деревьями и землей, чтобы вовремя увидеть Ястребов, Лис и прочих незваных гостей. Только после обмена привычными кличами: «Все в порядке?» – «Тут все в порядке вроде!» – они спускались на землю и принимались за еду.

Дарр Дубраули любил усаживаться на открытые всем ветрам ветки на самой верхушке самого высокого дерева в округе, откуда он мог высмотреть угрозу за много миль, если бы та, конечно, пришла издалека, чего за его короткую жизнь еще никогда не случалось; обычные угрозы, о которых следовало кричать, всегда оказывались поблизости – будь то Ласка, Лиса или Ястреб. Довольно часто он никого и не высматривал, просто смотрел; иногда он даже забывал поесть в свой черед, разглядывая далекие земли за пределами владений стаи, гадая, что он там видит, но не может понять. Как далеко способна улететь Ворона?

Он повадился пропадать сонными вечерами, когда остальные неподвижно лежали на солнце или дремали в Соснах: когда Мать его звала, Дарр оказывался уже слишком далеко, чтобы услышать. Он очень любил семью и следовал за Матерью и Отцом, как и весной, но всегда был не против оказаться в одиночестве. Когда он улетал далеко, ему нравилось думать, что сюда-то никогда не добирались другие Вороны его стаи.

На самом деле он не пропадал, конечно: невозможно заблудиться и пропасть, когда у тебя в голове – за клювом, между глазами, как у всех Ворон, – горит упрямая точка, которая, словно стрелка компаса, указывает на север. Точнее, «на по́клюв», как говорят Вороны, и, соответственно, на по́день, восток, и на по́мрак, запад. (У Ворон – по крайней мере, сейчас, – как ни странно, нет слова, которое значило бы «юг». Возможно, компас у них в головах указывает одновременно на север и на юг. Я так и не смог это выяснить.)

– Ты не поверишь, – сказал однажды Бродяге Дарр Дубраули, – как далеко я сегодня был.

Бродяга ковырялся в грязи на берегу пруда, искал личинки, а может, лягушиную икру или еще что съедобное и ничего не сказал в ответ.

– Я был там, где вовсе нет Ворон! – заявил Дарр Дубраули. – Никого, только я один.

– Нет такого места, – отрезал Бродяга.

– Да ну? – встрепенулся Дарр. – А ты полети дальше моего!

Бродяга прекратил охоту.

– Послушай, птенец, – сказал он тихим, но неласковым голосом. – Давным-давно я покинул места, где вырос. Меня выгнали. Не важно почему. И с тех самых пор я всегда на крыле.

Дарр Дубраули тоже перестал искать еду. Столько слов за раз Бродяга не произносил за все дни, что провел рядом с его семьей.

– На крыле, – повторил тот, будто с презрением. – И нигде не встречал таких мест, чтобы Ворон не было вовсе.

Он клюнул в полувысохшей луже что-то похожее на трупик Лягушки.

– Хорошо бы такое место нашлось. Но нет. Нигде нет. Меня Вороны гнали отсюда и до рассвета. «Вовсе нет Ворон», скажешь тоже.

Он потряс головой, то ли в удивлении, то ли пытаясь избавиться от неприятного вкуса во рту, а потом подпрыгнул и перелетел на другое место – подальше.

– Да, я так сказал! – раздосадованно крикнул ему вслед Дарр Дубраули.

Он полетел. На подне земля поднималась, проглядывала среди тонких мореных стволов, за болотами и голыми пустошами, где еды было не сыскать. Дарр направился к своему любимому дереву, развесистому Дубу на самой опушке леса. Если ему суждено когда-нибудь найти подругу и завести потомство, он бы хотел строить гнездо в развилке ветвей этого дерева, хоть и знал, что выбор будет не за ним, а за ней.

Если это вообще случится.

С покачивавшейся на ветру ветки острому зрению Дарра открывалась широкая панорама. В миле от себя (хотя в те времена Вороны не считали расстояние ни в милях, ни в иных мерах длины) он увидел Кроликов в клевере, а дальше – тучу Грачей, что поднималась и вновь опускалась. Еще дальше, между сложенными крыльями гор, – блеск озера, о котором он уже знал. И дальше всего – облака.

Он хотел отправиться туда, где побывал Бродяга, если тот сказал правду. Дарр был уверен, что ему путешествие понравится больше, – он не будет потом таким мрачным и молчаливым. Он завоюет доверие тамошних Ворон рассказами о местах, где он побывал, а они – нет. Его не прогонят, как Бродягу, а когда он решит улететь, ему подскажут дорогу в земли, где нет Ворон, зато есть много всего другого.

В этот миг одним глазом он вдруг заметил движение у подножия своего Дуба – легкое шевеление среди палой листвы и скорлупы прошлогодних желудей. Он понял, что это, точнее, заподозрил, что это может быть. Дарр спикировал так бесшумно, как только смог, и клюнул прежде, чем коснулся земли. Полевка, потревожившая листву, отчаянно метнулась в сторону, но Дарр уже накрыл ее лапой и метко ударил клювом. Затем он задумчиво распотрошил ее и съел то, что можно было съесть.

Он отвлекся и забыл, о чем думал, но, когда Полевка улеглась в зобе, прежняя мысль вдруг с новой силой вспыхнула у него в груди. Далеко. Он огляделся. С нескольких направлений он слышал перекличку своей семьи и других Ворон, повторявших то же, что и всегда, сообщавших друг другу, кто где. Что они подумают или сделают, если он не ответит?

Сердце забилось сильней. Дарр подогнул лапы, высоко поднял крылья, а потом подпрыгнул и сильно взмахнул ими – этому пришлось долго учиться, когда Дарр только выбрался из гнезда, зато теперь прыжок давался легко по сто раз на дню, – но в этот раз, взлетев с новой целью, Дарр вспомнил те, первые попытки; прыжок и удар крыльев подняли его с земли, и он поднимался все выше, будто карабкался по воздуху, еще удар, еще, и вот он парит – и сам удивляется, каким невозможным это казалось когда-то, каким легким стало теперь, он ведь уже далеко и летит еще дальше.

Он летел весь день. Время от времени садился и ходил по земле, высматривая поживу. Ему было немного неуютно, потому что никто не сидел в дозоре на ветках, некому было крикнуть «Тревога!», но это вызывало и восторг – что-то вроде сдавленного смеха в горле. А потом он снова взлетал. Дарр добрался до большого озера, которого никогда раньше не видел. Можно было бы постепенно продвигаться по берегу, но, повинуясь порыву, Дарр помчался над рябью озера и пересек его, хотя сил едва хватило. На полпути он отдохнул на небольшом острове в рощице водолюбивых деревьев и наелся там слизняков. А потом полетел дальше. На другом берегу он окажется так далеко от дома, что уже не успеет вернуться до темноты.

И вот он на месте. Наверняка. Дарр уселся на каком-то низком деревце, каких никогда раньше не видел, и прислушался. Дневной шум; несколько певчих птиц еще не спят: Дрозд, Жаворонок. Шелест ветра; Лось заревел где-то далеко, в сумраке леса. Больше ничего, и ни одной Вороны не видно и не слышно. Он закричал, сперва негромко: «Вы где?» И не услышал ответа. Повторил громче. По-прежнему безответно, даже слабого отзвука его клича не было.

Слишком далеко для Ворон. Мозг пылал в голове, внутренние веки заморгали.

Чтобы убедиться наверняка, он снова подпрыгнул и поднялся выше к солнцу. Даже «слишком далеко» – это слишком близко. Он поднялся выше, чем нужно, на теплом воздушном потоке, что шел от нагретой солнцем земли. Дарр задумался, нельзя ли сделать день дольше, если лететь прямо к солнцу и проскочить под ним до заката. Он так увлекся, воображая эту картину, так упивался напряжением в мышцах и пустотой в животе, что, когда его поклювный глаз заметил на земле внизу каких-то существ, Дарр от удивления перекувырнулся.

Он ведь хотел увидеть новые земли и новых созданий. И только посмотрите. Дарр выровнялся в воздухе и повернул в ту сторону. Их было четверо: одно большое, тонконогое, как Олень или Лось, но ни тот ни другой; второе похоже на Волка – Дарр Дубраули нечасто видел Волков, но все же понял, что перед ним не Волк. Эти двое были четвероногими, но еще двое стояли на задних лапах, как Медведи, когда тянутся за ягодами на высоких ветках или пугают врагов. Шерсти на них почти не было, просвечивало бледное тело, будто их освежевали. На шеях и предплечьях у них что-то блестело, как лед или слюда. Все четверо шли вместе, как друзья, хотя Дарр никогда прежде не видел дружбы между такими разными существами. В длинных тонких передних лапах двуногие держали палки почти в свой рост, положив их на плечи, – зачем? Дарр Дубраули завис в воздухе над ними, пытаясь как следует разглядеть: животы у них обтянуты шкурой? А что это за толстые наросты на нижних лапах? Дарр снова завернул к ним и увидел, что один из двуногих поднял палку с плеча и вскинул к небу, туда, где был Дарр, а потом другой указал своей палкой на помрак.

Дарр Дубраули заложил резкий вираж и ужаснулся. С помрачной стороны на фоне солнца чернел Сокол; Дарр сразу опознал его, словно силуэт сошелся с тенью у него в мозгу. Сокол мчался к нему, рассекая острыми крыльями воздух.

Дарр оказался на открытом пространстве, слишком далеко от ближайших деревьев, к которым его все равно погнал неодолимый ужас. Сокол догонял его и одновременно набирал высоту. Был только один способ увернуться, да и тот редко помогал: нужно дождаться, пока хищник спикирует на тебя, приготовившись ударить своей мощной лапой, а потом метнуться в сторону так, чтобы он промахнулся. Тогда Сокол окажется ниже тебя, и ему придется заново набирать высоту. Так охотятся Соколы: падают на тебя с огромной скоростью, проламывают голову ударом сжатой лапы, а потом подхватывают, когда ты падаешь, мертвый или оглушенный, на землю. Иначе он себя вряд ли поведет. Ястребиные – птицы сильные и жестокие, но неизобретательные. Им это и не нужно: думать приходится жертве.

Дарр Дубраули летел к невозможно далеким деревьям, чувствуя над собой тень. Он не мог повернуть голову и посмотреть, потому что потерял бы скорость. Когда рокот крыльев Сокола вдруг сменился безмолвием, Дарр понял, что тот пикирует, мчится вниз, как… – Вороны тогда не знали этих слов – как стрела, как пуля. Чудом он уловил нужный миг и перекувырнулся, резко сменив направление. Готовый к удару Сокол пролетел мимо, так близко, что Дарр разглядел его желтый глаз и приоткрытый клюв, почувствовал ветер от его крыльев. Дарр выровнялся и начал набирать высоту.

Этот трюк редко срабатывает, потому что Соколы взмывают быстрей Ворон. Дарр Дубраули пытался подняться выше и одновременно приблизиться к деревьям. Поворачивая к ним, он увидел – и никогда этого не забудет, – как двое двуногих по-прежнему стоят с поднятыми к небу палками.

Когда Сокол снова оказался на нужной высоте, до деревьев оставалось совсем немного, они будто тянулись к Дарру ветвями, чтобы его укрыть. Повернуться тут могло по-всякому, но, когда Сокол обрушился вновь, Дарр с разгону влетел в гущу ветвей, теряя перья, и чуть не сломал шею, как сломал бы ее удар Сокола. Но тут безопасно. Сокол – не Сова, он не станет преследовать добычу в густых ветвях, скорее полетит охотиться на кого другого. Дарр Дубраули тяжело дышал, разинув клюв и прикрыв глаза внутренними веками; сердце колотилось так, что грозило вырваться из груди, он вцепился в ветку и сжался комочком.

Но Сокол может подождать, может долго парить, выписывая прекрасные узоры на небе. Терпения ему не занимать. Дарр Дубраули, забившись поближе к стволу, почувствовал, как из его глотки рвется клич, вороний крик о помощи: «Сюда! Сюда! Беда! Беда! Не далеко, а близко! Самая ужасная!» Но он знал, что звать на помощь некого.

Да: Сокол теперь сидел на голой ветке неподалеку от чащи, в которой закричал Дарр. Он увидел, как хищник тяжело сорвался с насеста, метнулся к сосняку, в котором нашел убежище Дарр, и принялся бить сильными крыльями по веткам, чтобы его спугнуть. Дарру хотелось броситься прочь, подняться в воздух, хоть это и была очевидная глупость. Он продолжал кричать, теперь уже тихо, как неоперившийся птенец на земле, чтобы только не потерять голову от страха и не шевельнуть ни перышком. Глаза Сокола искали его, большие и бледные, как полуденное солнце, с черным шаром в центре, – нет, они его наверняка не видят.

Потом Сокол улетел – но как далеко? Дарр Дубраули замолчал. Солнце уже почти зашло, а он оказался в совершенно незнакомом месте. Он никогда еще не проводил ночь так далеко, чтобы не слышать перекличку родни. Спокойной ночи, Мама. Спокойной ночи, Отец. Спокойной ночи, Другие.

А что, если в этом лесу живет Сова?

Тихий свист в сгустившемся сумраке – это просто ночной ветер. Наверное. Наверняка.

Дарр спал, снова и снова просыпаясь в ночи, чтобы прислушаться, вглядеться в темную гущу ветвей. Какие-то существа возились вокруг – на соседних деревьях и на земле, шелестели, скреблись – обычные ночные звери, скорее всего, не опасные, но все же, все же. Вечность спустя наконец пришел рассвет, и алое зарево на подне было даже хуже полной темноты. Увидев солнце, Дарр Дубраули вспомнил вчерашних странных созданий – он о них совсем позабыл, спасая свою жизнь, а потом ночуя в незнакомом лесу.

Он шевельнулся в зарослях. Все тело ныло. Сокола уже точно здесь нет. Только весной, когда все просыпаются с первым светом, чтобы кормить потомство, они вылетают на охоту рано. Утренний туман на земле уже начал развеиваться. Дарр оставил свою ветку и начал перепрыгивать с одного насеста на другой, чтобы выбраться из зарослей (как он вообще залетел так глубоко?), пока наконец не смог подпрыгнуть и подняться в небо.

Странные создания пропали – и четвероногие, и двуногие. Но там, где они стояли, на сухом холме из земли торчали их палки. С каждой из них свисало и дрожало в тумане что-то тонкое, будто перья. Те палки, которыми они указывали на Дарра и на Сокола.

Он покружил над холмом, но почему-то не захотел приземлиться и рассмотреть их как следует. Дарр повернул на помрак, когда крылья обрели прежнюю силу; ему уже хотелось оказаться подальше отсюда и снова среди других Ворон.

Тогда Дарр Дубраули этого не знал, и узнал еще очень нескоро: двое Людей, что пришли сюда с Конем и Псом, увидели, как Ворона вступила в бой с Соколом и спаслась; они увидели знак. Он бы тогда не понял, что такое «знак», и даже сейчас не уверен, что правильно понимает. Но для тех Людей он сам и его беда стали знаком. И знак гласил: «В этом месте, между горой и озером, вы спасетесь от врагов, что изгнали вас из родных мест; здесь вы сможете снова строить дома, растить потомство и хоронить своих мертвых». Здесь они воткнули в землю копья, чтобы отметить увиденный знак, чтобы вновь отыскать это место.

Дарр Дубраули полетел домой. Он думал, что улетел далеко, но теперь, на обратном пути, расстояние казалось вовсе не таким уж большим. Прежде чем солнце достигло верхней точки в небе, он услышал в болотах и лугах, к которым летел, вороний грай.

Разумеется, его рассказам о странных существах никто не поверил, потому что (как сказал Отец) Дарр и так слишком много небылиц рассказывал с тех пор, как научился говорить. Дарр Дубраули не хотел возвращаться к тому холму, хоть и убеждал себя, что обязательно скоро туда полетит; по ночам ему нередко чудилось, что мимо пролетает готовый к удару Сокол, и Дарр просыпался с испуганным криком. Однажды, когда Бродяга и Служитель задразнили его за эти россказни, он громко предложил им полететь туда вместе, если смелости хватит, увидеть то место и странных созданий, если они еще там; хохоча, притворно ужасаясь и потешно надуваясь от храбрости, они полетели с Дарром к холму. Они постоянно жаловались, как далеко и трудно лететь, – даже когда отдыхали на острове посреди озера. Путь туда был накрепко запечатлен в его мозгу.

И вот они увидели две палки, торчащие из земли.

– Видите? Видите?

Но поскольку больше ничего не произошло и никакие странные создания не пришли, его спутники вернулись, подтрунивая, с веселой историей о чудесных и никогда прежде не виданных палках; Дарр сильно пожалел о том, что уговорил их отправиться туда. Сам он не стал возвращаться к холму и надеялся, что со временем его историю забудут (хоть он ни словом не солгал) и перестанут, едва завидев его, орать: «Смотри! Палки!»

Похолодало. Семьи начали по вечерам оставлять свои наделы и собираться на зимние ночевки. Еды стало мало, так что одной семье было уже не под силу отгонять других искателей пропитания, да и семейная земля уже не могла прокормить всех. Поэтому они присоединились к остальным, летели туда, куда и все, и с ними же возвращались на ночлег на закате.

Но это была прекрасная пора года, – по крайней мере, прежде чем зима по-настоящему вступала в свои права. Время от времени место ночевки менялось, но уже несколько лет Вороны собирались на лесистом острове ниже по течению, где русло реки расширялось. Там густо росли Тополя, Ели, Пихты, а также несколько великанов – Дубов и Ясеней. Все больше Ворон слетались туда, когда заходящее солнце окрашивало тучи; кричали, подлетая с реки или потемневшего по́денного неба, со стороны ушедшего солнца или с гор. С краю ночевки присоседилась даже стайка Грачей; они тараторили все вместе о каких-то своих делах, так что, даже если прислушаться, ни слова было не разобрать.

Это была первая зимняя ночевка в жизни Дарра Дубраули. Сердце его забилось сильнее, он заговаривал с незнакомыми Воронами, в том числе с молодыми самками, которые то и дело оказывались рядом, под или над ним во время вечернего сбора. Где-то в толпе были его мать, и отец, и братья и сестры, рожденные в прежние годы и в дальних наделах. У них была своя компания – множество бродяг и чужаков, рядом с которыми семья Дарра казалась коренной. Зимой они мало общались: Отец проводил вечера с Воронами своего положения, да и мать тоже, – в общем, увидимся весной.

Что за шум они поднимали, рассаживаясь на ветвях, – выкликали друзей и врагов, наперебой кричали о своем, перепрыгивали с ветки на ветку: «Ты! Эй, ты! Вот ты где, а я здесь!» Подобные приветствия (а отпускали их десятками) были бессмысленны, но небесполезны: с их помощью Вороны покрупнее, у кого голос был громче, а друзей больше, пробирались в центр толпы, где в ночном холоде их согревала уйма вороньих тел, а младшие и мелкие оказывались снаружи. Старшие считали, что это закаляет характер, учит держаться поближе к друзьям. Молодые птицы прыгали по ветвям, забирались в глубину настолько, насколько хватало смелости, – самцы среди самок, а самки подзывали самцов. Молодым птицам, которые хотели завести себе пару по весне, стоило присматриваться уже сейчас. «Привет! Привет!» Лучше оказаться повыше, чем пониже, если сможешь отыскать местечко: на тех, кто сидел ниже, часто испражнялись Вороны, устроившиеся на верхних ветках, так что поутру на черном оперенье красовались белые потеки. Над такими птицами все потешались.

Однажды вечером, когда уже почти совсем стемнело, а в небе поднималась полная луна, и Бо́льшие уже командовали: «Рассаживайтесь, отбой», в лесу на другом берегу реки раздались хруст и треск, от которых Вороны на миг замерли и замолкли. Что-то немалое продиралось через подлесок, а что-то другое гналось за ним. Вороны принялись орать, чтобы отпугнуть эту тварь, кем бы она ни оказалась, – всегда лучше наорать на хищника, хоть потом и можно поживиться тем, что он оставит, – но кто же это? Для Волков еще слишком рано, они приходят позже, в более темную пору года…

Молодая Оленуха вырвалась из подлеска на лунный свет и неуверенными скачками устремилась к реке. А за ней – Волки? Нет, не Волки, похожи, но не они, издают такие звуки, каких от Волков на охоте не услышишь. А за ними широко шагают двое других, двуногих.

– Это они! – закричал Дарр Дубраули и повторил громче, чтобы перекричать толпу.

– Они? Они?

Когда Оленуха прыгнула в реку, Дарр увидел, что у нее в боку торчит палка – точно как у тех двоих, – так вот зачем они нужны! Похожие на Волков существа бросились за ней, пытаясь на плаву укусить добычу; Оленуха с трудом держала голову над водой. Вороны кричали – кто-то тревожился, кто-то подбадривал, кто-то просто удивлялся. Дарр Дубраули перепрыгивал с ветки на ветку и повторял: «Они! Они!» – а рядом молодые птицы чуть не падали с насестов от хохота.

Двуногие тоже вошли в воду, как Медведи, по пояс, резко выбрасывая вперед руки. Оленуха добралась до острова, и в тени ее трудно было разглядеть; Вороны сгрудились, толкались, чтобы захватить более удобную точку обзора. Оленуха так выбилась из сил, что ни за что бы не выбралась на каменистый берег, если бы не гнавшие ее животные – невозможно было понять, сколько их скачет по скользким камням и замшелым стволам поваленных деревьев. Но Оленуха уже ослабла, у нее подгибались ноги, и преследователи прыгали на нее, целясь в горло. До острова добрались и двуногие. Для Ворон это было уже слишком – многие вспорхнули на самые верхушки деревьев, чтобы оказаться как можно дальше; они бежали от всего, что не могли понять, – а кто бы смог понять этих охотников?

Двуногие добрались до свалки, с хриплыми криками оттащили рычащих созданий от обессиленной и неподвижной Оленухи. Затем более крупный из двуногих уселся на нее сверху, схватил ее шею бледными руками и разорвал. Хлынула кровь, черная в лунном свете.

Нет, он это сделал не руками, не когтями, а другой штукой, которую как-то донес сюда, – но это понял только Дарр Дубраули, остальные были просто озадачены: как такое возможно в темноте, посреди схватки?

Двуногие отдохнули, а их Служители (уже стало ясно, что им служат четвероногие) рыскали рядом, но не отходили далеко. Потом двуногие подняли Оленуху, положили на бок и неким орудием (теперь все поняли, что они работают каким-то предметом, потому что он блеснул в лунном свете) вспороли тушу от груди до паха. Почти мгновенно. Наружу вывалились блестящие потроха; этим же орудием один из охотников вырезал печень, словно просто достал ее из брюха. Прочее они оттолкнули, как Волки, не проявляя больше никакого интереса, и за добычу принялись драться четвероногие.

Наверху, в ветвях, новости передавались от одной птицы к другой: двуногие потащили выпотрошенную Оленуху в реку, и ее голова билась о камни. Они поплыли, загребая одной рукой, а другой держа тушу, и вытащили ее на берег. Некоторое время их помощники отчаянно звали хозяев или возились с потрохами, но потом один за другим прыгнули в воду и поплыли следом.

И что теперь делать и думать Воронам? Было уже темно, наступила глухая ночь, луна поднялась высоко и уменьшилась. Вороны плохо видят в лунном свете и почти не решаются летать в темноте. Но такое богатство лежало на земле, и все думали, как бы добраться до него завтра утром раньше остальных – а может, на рассвете полететь на другой берег и посмотреть, что оставили от туши охотники? Не съедят же они ее целиком. От таких мыслей Вороны не могли уснуть, они размышляли и переговаривались, прыгали на соседние ветки, чтобы посмотреть, что там такое непонятное светится за рекой.

Утром на другом берегу охотников уже не было. В воздухе стояли дым и запах гари (самые старшие Вороны его знали; пожары в этих краях случались жарким летом нечасто, но их помнили). И Оленуха пропала целиком: ни шкуры, ни черепа, ни костей – ничего не осталось. Куда же они делись? Иные из молодых Ворон последовали за Дарром Дубраули на поиски, полетели той же дорогой, что и в тот, первый день, – и нашли! На вересковой пустоши между рекой и взгорьем Вороны нашли их – и двуногих, и Оленуху: ее ноги как-то прикрепили к молодому, лишенному веток деревцу, так что она покачивалась между двуногими, которые ее несли, а четвероногие обнюхивали болтавшуюся голову. А на взгорье расположились их сородичи.

Они были там: точно такие, как описывал Дарр Дубраули, хотя стае быстро надоело слушать его рассказы. Да и сколько бы он ни бахвалился, Дарр не был ни первой, ни единственной Вороной, которая о них знала. Здешние птицы не встречали таких созданий, но ходили слухи, что у некоторых Ворон, которые зимовали с его стаей, сохранились рассказы о таких существах, услышанные от Ворон из других владений. Одна молодая самка даже утверждала, что сама их видела. И ей они вовсе не показались интересными. Дарр Дубраули исхитрился усесться рядом с ней.

– А как они называются? – допытывался он. – Как ты их называешь?

– Называются? – переспросила она с легким презрением. – Зачем нам их как-то называть?

– У всех созданий есть имена.

– Не было причин о них говорить, – заявила она. – Просто они там были.

Она отвлеклась от Дарра на других молодых птиц, но потом будто что-то припомнила и снова обратилась к нему:

– Поговаривали, сколько они оставляют.

– Оставляют?

– Ну, не используют. И если набраться храбрости и подобраться к ним…

На том она и закончила, быстро поклонилась ему – вежливо кивнула – и улетела.

Зимой Вороны – по двое-трое, а иногда и десятками – повторяли путь Дарра Дубраули к тому месту на взгорье за озером. Вскоре там поселилось больше двуногих, чем видел Дарр, если вообще те, кто поймал Оленуху, были теми же, кто воткнул в землю копья. Тогда Вороны еще не научились их различать, так что трудно было понять, сколько их там; некоторые были поменьше – наверное, детеныши. Двуногие начали складывать на равнине какие-то штуки, похожие на огромные гнезда или (как говорили некоторые) норы над землей, укрытия, вроде берлог из веток и листвы, где спят зимой Медведи, или камешков, что складывают для себя Ручейники. Эти убежища и вправду были сложены из камней, палок и прутьев и выбелены, как гнездо Цапли ее пометом; а создания, для которых у Ворон по-прежнему не было имени, входили в них и выходили, так что птицы не могли разобрать, видят ли они одних и тех же двуногих и сколько их прячется внутри. Двуногие строили все новые и новые гнезда, когда бы ни прилетали Вороны.

И над ними поднимался дым.

Время от времени двуногие ловили Оленя, или Лося, или даже Кабана, и тогда к тушам подходили сразу несколько этих созданий: своими орудиями они с чудесной легкостью отделяли ногу или грудину, потом снимали с них мясо длинными полосками, которые часто не ели сразу, а вывешивали на сплетенных ветках (что за руки! что за вещи в этих руках! как быстро и ловко двуногие со всем управляются!); ветки ставили над ямой, где постоянно поддерживали огонь – не большой костер, но и не умирающие уголья. Время от времени туда подбрасывали ветки или кизяки, так что вздымались снопы искр, и Вороны улетали в испуге.

Вороны – по крайней мере, Вороны тех времен – были птицами пугливыми, и все новое вызывало у них тревогу. Они и вообразить себе не могли то, что теперь видели своими глазами. Но при этом Вороны практичны и расчетливы, а также (как покажет долгая история отношений этой стаи с Людьми) хорошо умеют приспосабливаться к изменениям. Скоро новые создания и их образ жизни уже стали привычны, и, хотя другие умные животные так и не избавились от страха перед огнем, звуками и запахами человеческих поселений, Вороны быстро с ними освоились. Никогда прежде они не видели прирученного огня, даже те, что вообще знали его, но теперь и он вошел в порядок вещей. И в самом деле, эти создания оставляли много: гниющие туши рядом с поселением, требуху и потроха. Может, Вороны и не разбирались в мечах и копьях, но вот в потрохах они толк знали. «Если набраться храбрости и подобраться к ним», – сказала та презрительная самка.

– Но почему они отдают это мясо четвероногим, а не едят сами? – спросил у Дарра Дубраули Бродяга к концу холодной и голодной недели, когда они вместе обозревали кучу отбросов. – Шумные они и бестолковые.

– Хотел бы я это знать, – покачал головой Дарр Дубраули.

Они смотрели, как дерутся за еду эти создания – большие и маленькие, разного окраса и сложения. Что, если попробовать кормиться с ними? Что, если, как Волки, они просто не будут обращать на Ворон внимания? Или попытаются отогнать? Сложно сказать. Лучше держаться от них подальше и отклевывать кусочки с краю.

Появились новые двуногие, они привели с собой животных, которых Вороны тоже не знали, – тяжелых и высоких, как Лоси, но глупых и короткошеих; двуногие гоняли их всем стадом с места на место, но никогда не убивали и не ели их, и это тоже удивляло Ворон: кто же из них кому служит? А потом появились новые штуковины, диковинные, так что даже описать их невозможно тому, кто их не видел, – да что там, многие птицы, которые смотрели на поселение с голых деревьев, не могли их распознать. Одни говорили: «Ну, будто упавшее дерево катится под гору», а другие возражали: «Нет, будто Олень попал в бурелом и пытается высвободиться». А те, кто отказывался их распознавать, просто пожимали плечами и улетали прочь. Дарр Дубраули тоже не мог их описать, но отлично понял, зачем они нужны: большое и покорное животное тащит деревянную штуку, двуногие тянут его за голову или легонько тыкают в бока своими вечными палками. Так двуногие перемещают грузы, слишком тяжелые, чтобы их просто нести: крупные бревна, камни и другие вещи, которые им зачем-то нужны.

Так же они доставляли в поселение и своих сородичей. Однажды, когда Дарр Дубраули наблюдал за двуногими с высоты, многие вышли из своих убежищ и с радостными криками зашагали рядом с такой повозкой, подталкивая ее вместе с тягловым животным, пока не докатили до одного из домов. Из нее вынесли сородича, который не мог стоять на ногах. Он был такой худой, будто умирал с голоду. Очень бережно двое силачей на глазах у остальных перенесли его в укрытие – Дарр Дубраули вспомнил Оленуху, которую донесли сюда от самой реки. Волосы этого двуногого (Дарр как-то почувствовал, что это самец) были странные и длинные, как у остальных, но не темные и блестящие: его оперенье оказалось белым, как Боярышник по весне. Он огляделся по сторонам, взглянул на небо и на деревья – его взгляд задержался на одинокой Вороне на голой ветке, – а затем скрылся внутри. Дарр Дубраули на дереве и его сородичи на земле смотрели на это укрытие, будто из него сейчас появится нечто невообразимое, но ничего не произошло.

– Лучше возвращаться, – заявил Бродяга, поглядывая на помрак.

Долгими ночами, когда Вороны перепрыгивали с ветки на ветку на своих зимних ночевках, засыпали и просыпались, а Совы кружили на мягких крыльях и охотились на все живое, что рисковало появиться на опушке леса, маленькое поселение между длинным озером и зимними горами молчало. Двери укрытий (для которых у Ворон еще не было слова, как, впрочем, и для понятия «дверь») были заперты на засовы, маленькие окошки – закрыты ставнями; животные согревали жителей, и по ночам, когда двуногие спали в обнимку, огни гасили так, чтобы можно было их заново развести поутру, подбросив веток, соломы или кизяков. Из отверстий в крышах к звездам поднимался дымок. В укрытиях наборматывали сказки и зачинали детей, ели копченое и вяленое мясо Оленей и других зверей; матери разжевывали его для своих малышей. В самые холодные ночи было слышно, как перекликаются на горе рыжие Волки; когда приблизилась весна, а голод стал нестерпимым, они спускались по ночам, чтобы бродить среди дыма и домов, обнюхивать двери, и двуногие тоже их чуяли.

Со временем ночи стали короче. Люди выходили из своих домов на рассвете навстречу туману и священному солнцу, чтобы трудиться и строить.

Так миновали холодные луны, хоть Вороны их и не считали: они не рассуждают, откуда появляются луны, куда исчезают и сколько их вообще. Вороны отлично знают, как дни становятся длинней, а солнце поднимается все выше, знают, когда зима и вправду уходит, чтобы уже не вернуться; знают не только по приметам леса и погоды, но и по себе: тогда в груди закипает некое безумие, и оно крепнет день ото дня, пока птицам не кажется, что такими они были всегда, будто это они понуждают полоумных Зайцев выбираться из нор и биться друг с другом на открытом месте, зеленых Дятлов стучать в стволы мертвых деревьев, а Жаб заводить песни в разбухших прудах.

Нам, Людям, кажется, будто мы испытываем по весне ошеломительные страсти, радости и горести, но это лишь слабая тень того, большего безумия, что овладевает живым миром. Наверное, чувство такое, будто все желания и влечения целого года сжимаются в несколько коротких недель. Дарр Дубраули говорит, что видел немало весен за свои годы, и добавляет, что не хотел бы увидеть еще одну – ни в мире, ни в себе. Это слишком тяжело.

Большая зимняя ночевка уже рассыпалась, будто случилась какая-то беда. Легкокрылые Грачи поднялись тучей и улетели туда, куда улетают Грачи. Из растревоженной толпы выделялись семьи, а молодежь говорила, что нужно лететь – лететь куда-то, куда угодно, лишь бы лететь. Однажды теплым, сырым утром две сестры Дарра улетели со стаей молодых Ворон – и родичей, и чужих, – не попрощавшись, не раздумывая, умчались в Неведомое, куда-то вдаль, чтобы рассеяться, расселиться, отрезать еще клок от земли, где вовсе нет Ворон. Когда они улетали тем утром, Дарр Дубраули ощутил, как напряглись и его плечи, будто просили его тоже подняться на крыло.

Почему он остался? Он сам этого не знал и не знает по сей день. Он был того же возраста, что и они, – Старшая Сестра была старше всего на несколько дней, – и ведь именно он первым покинул гнездо? Так сказала Мать. Уже тогда он был Странником. Так он сказал Бродяге, но тот над ним посмеялся. Может быть, от побега его удержало желание или влечение, которое трудно опознать и еще трудней признать в себе, даже будь у него подходящие слова: желание побыть в одиночестве.

Себе он говорил, что хочет остаться рядом с этими двуногими созданиями на равнине. За свою недолгую жизнь он не так уж много странствовал, но зато стал первым, кто столкнулся с ними. И Дарр хотел присматривать за своей находкой.

– Полетели, – позвал вдруг Отец, и Дарр вздрогнул, потому что не услышал, как тот подошел: крупный самец (он будто раздувался с каждым днем), возбужденный, властный, нетерпеливый. – Пора.

– Пора?

– Домой. Пришло время.

Если ты еще совсем юн, трудно понять смену времен года. Нужно прожить несколько лет, чтобы они не застигали тебя врасплох, чтобы не спрашивать безответно: «Что? Что это такое?» Потому что ответ: «Так было, и так будет», но даже взрослые и видавшие виды Вороны зачастую забывают об этом, пока пора не приходит вновь, и тогда они вспоминают.

– Домой? – переспросил Дарр Дубраули, но Отец уже умчался поднимать другую Ворону, ту, что Дарр называл Младшей Сестрой.

Она хоть и улетела, но вернулась на общую ночевку и теперь сидела на ветке – грустная и угрюмая. А потом Отец полетел по быстро пустеющей ночевке, созывая родню. Бродяга ответил, но не последовал за Отцом, равнодушный к его настойчивым приказам. Дарр Дубраули решил, что останется на месте, пока остальные не примутся за дело, каким бы оно ни было. А может, поищет чего-нибудь поесть.

– Полетели! Полетели! – крикнул ему Отец и направился к старому семейному наделу, потом в ярости вернулся, когда за ним никто не последовал, уселся на Сосну и принялся гневно срывать с нее иглы.

Больше всего его выводила из себя Мать. В отличие от своего темпераментного избранника, она стала неторопливой и рассеянной: то сидела на своей ветке, то ходила по земле, поворачивая голову по сторонам, а рядом прохаживался встревоженный, но молчаливый Служитель. Когда наконец она решила лететь к своему наделу, это произошло не по настоянию Отца – тот уже улетел, – но по какому-то внутреннему стремлению. То же ощутил и Служитель. Разумеется, он уже видел это прежде, ждал и приветствовал – даже Дарру это было очевидно.

– Полетели, – окликнула она Дарра Дубраули. – Ты тоже поможешь.

Но смотрела она не на него. Если она что и видела, то несуществующее, еще не явленное – то, что вороньи самки знают заранее: потому что в них оно уже проявилось. Дарр промолчал, но полетел за ней, а следом поднялся в воздух и Служитель.

Когда они, один за другим, добрались до своего надела, первым делом пришлось выгонять захватчиков, которые оказались там раньше и вели себя так, будто это их земля, ну или вот эта ее часть: да пошли они вон, эти новички, кто они вообще такие? Не отвечая, Отец без оглядки бросился на них, выкрикивая оскорбления, будто нападал на сонную Сову при свете дня. Увидев, что захватчики не собираются драться всерьез, к нему присоединился Дарр, но Мать обогнала его и накинулась на улетавших Ворон с той же яростью, что и Отец. Служитель и Младшая Сестра каркали и ругались на ветвях, разбрасывая ветки, которые захватчики уже начали выкладывать в развилке Дуба. Да как они посмели! К вечеру все было кончено; они уснули на своих деревьях, на своей земле, утром позавтракали своими улитками и жучками, а когда солнце поднялось выше, принялись трудиться и строить.

Как именно строили гнезда Вороны тех далеких земель и времен, Дарр Дубраули уже не помнит: слишком давно он их строит так, как это принято в наших краях. Если там все делалось так же, как здесь, сперва нужно было выбрать место, развилку на дереве на подходящей высоте, на подходящем отдалении, но и не слишком далеко от теплого полуденного солнца. Младшая Сестра сказала, что ей нравится место, выбранное захватчиками, но Мать ни за что бы не согласилась обустроиться в чужом гнезде, даже если его только начали строить, она бы никогда не согласилась даже на собственное гнездо прежних лет – развалины некоторых из них до сих пор можно было найти на деревьях надела, если знать, где искать. Нет, сказала она, у Сов и Ястребов долгая память. Сказала, что Младшая Сестра сама все поймет в свой черед.

Дубы в роще еще не покрылись листвой, поэтому она выбрала место в ельнике на краю рощи – не так удобно, зато не так заметно. Спору нет, когда гнездо будет выстроено и она поселится в нем со своими птенцами, Дуб уже скроет их дом густой кроной, но прежде охотники могут выведать его расположение, чтобы вернуться позже. Мать рассматривала одну Сосну, зная, что выберет подходящее место, когда отвергнет все неподходящие.

– Вот, – объявила она. – Здесь.

– Ты ведь уже отказалась от этого места, – заметил Отец, но она не обратила на него внимания, вертясь в развилке Сосны, чтобы окончательно увериться, и больше Отец эту тему не поднимал.

Когда место было выбрано, началось строительство гнезда. Отец и Мать трудились вместе, при этом много спорили и ссорились. Нелегко выкладывать большие палки, на которых будет держаться все остальное, если у тебя есть только клюв и одна лапа – даже если ты это уже много раз проделывал прежде.

День за днем гнездо росло – круглое, крепкое, уютное. Хотя валежника вокруг было полно, Мать и Отец часто ломали клювами молодые ветки, тратя на это много времени, но иногда бросали, если не выходило их оторвать. Отец подкладывал ветку и улетал за следующей; оставшись в одиночестве, Мать выбрасывала ее и брала другую, более подходящую на ее вкус. Выброшенные веточки валялись у корней Сосны. Упавшие палки строители никогда не поднимали.

– А почему так? – спросил Дарр Дубраули.

– Потому что, – ответил Служитель.

– Точно, – согласилась Младшая Сестра, которая тоже предложила несколько веток, но их отвергли.

Отец принес новую палочку. Его супруга повозилась с ней так и эдак, а потом тоже выбросила, и та присоединилась к свалке у корней. Отец возмущенно на нее уставился. Остальные молча и неподвижно смотрели; казалось, Отец и сам ждет от себя вспышки гнева. Мать этого словно и не замечала, ее внимание было приковано к гнезду. Хотя нет: одним глазом она бросила взгляд на Отца, а потом снова отвернулась. Но гневаться не было толку, не было толку говорить: «А с этой-то что не так?» Потому что она сама не понимала, что не так, просто знала, что эта ветка не подходит, потому что именно ей, Матери, тут высиживать яйца. Поза Отца изменилась, он открыл и закрыл клюв – вздохнул – и снова улетел, а Мать подняла голову от гнезда, посмотрела на Дарра и остальных, и он заметил в ее черном глазу веселье.

Младшая Сестра принялась помогать Матери и учиться, так что Дарр Дубраули и Служитель остались одни в дозоре.

– Почему она всегда выбирает его, а не тебя? – спросил Дарр.

– Да что уж, – ответил Служитель, будто ответ был очевиден или, наоборот, слишком сложен.

– Ты добрей.

– О-хо-хо, – вздохнул Служитель, – не думаю, что это так уж важно.

– Правда?

– Он надежный кормилец. Посмотри, как трудится. Хороший супруг.

Теперь супруги почти не разлучались, всегда были вместе – в гнезде и в полете, в дозоре и в поисках пищи. Остальных они почти не замечали. Если они не строили и не ели, оба тщательно прихорашивались, чистили перья друг другу, ласково касаясь клювами груди или головы партнера, выклевывали кусочки пищи, насекомых и другой мусор. Подними клюв, и я почищу тебе шейку, склони голову, и я приведу в порядок оперенье на затылке. Иногда они отвлекались от дел и сцеплялись клювами: один прихватывал клюв другого, а тот выкручивался; потом менялись ролями, расправив хвосты и подрагивая. Время от времени игра достигала такого накала, что они дрались всерьез, широко распахнув клювы, поблескивая белесым внутренним веком, прикрывшим глаз. Потом они ненадолго отдалялись друг от друга, то ли от стыда, то ли просто от усталости, но долго злиться не могли и вскоре снова принимались за работу. Удивительно было смотреть на них, но и тревожно.

По вечерам они улетали от гнезда в дубовую рощу. Не стоит показывать ночным проходимцам, где именно появятся на свет твои птенцы. Остальные тоже возвращались с охоты и поисков пропитания, и все собирались вместе – все, кроме Бродяги. Он в последнее время почти не попадался им на глаза, возился где-то на окраине надела, выказывая полное равнодушие к происходящему.

– А было так же, когда я… – начала Младшая Сестра, и Дарр Дубраули сразу добавил:

– Да, так и было, когда мы…

– Да, так и было, – заявил Отец (лишь по ночам супруги отдыхали, а ночи становились все короче). – Всегда так. Если получается.

Мать уже задремала, но, услышав это, открыла глаза.

– Как-то весной, – продолжил Отец, – налетела буря и смела все, что мы построили. Почти закончили уже.

– И что вы сделали?

– Начали заново.

Дети примолкли.

– В другой год, – снова вступил Отец, словно не мог удержаться и хотел наконец поговорить об этом, – пришли Ласки. Прибрали всех птенцов, едва они вылупились.

Мать уже снова прикрыла глаза, но сейчас тревожно встрепенулась.

– И вы, – спросил Дарр Дубраули, – начали заново?

– Слишком поздно, – сказал Отец.

– Поздно?

– Момент ушел. Приходит момент и уходит; вот и всё.

Мелких птичек еще было слышно – некоторые продолжали петь даже ночью – и насекомых тоже, их гудение сменило зимнюю тишину.

– У меня так не будет, – заявила Младшая Сестра. – Никогда.

– Да ты сама не знаешь, – сказал Отец. – Ничего ты не знаешь.

Дарр Дубраули приподнялся, ему вдруг стало жарко.

– Трудное дело! – проговорил он.

– Скоро будет труднее. Всем вам придется помогать. Увидите.

– Но почему мы все делаем именно так? – прошептал Дарр. – А если попробовать иначе, лучше? Это же…

– Это наша Судьба, – сказал Отец, и его зоркие глаза блеснули в сумерках. – Так нам положено, так положено делать; всегда мы так делали, так и будем делать.

Дарр Дубраули замолчал. Отец с неимоверной важностью отвернулся от сына и закрыл глаза. Все замерли, уцепились лапами за ветки накрепко, чтобы не свалиться во сне. Спрятали клювы на груди. Дарр услышал тихий всхлип: это была Мать или Младшая Сестра, которая сидела чуть поклювнее? Его терзали упрямство и недовольство. Ему хотелось сказать – или услышать – что-то еще.

Судьба – Вороны говорят о ней только в эту пору. Если есть у них какие-то верования о мире и своем месте в нем, они выражаются этим словом – обычно Вороны вовсе не думают, почему мир такой, каков есть, почему они поступают так, как поступают. Вороны всегда скажут: «Мы такие», но лишь иногда они говорят: «Такими нам до́лжно быть». «Судьба» значит ровно это, не больше.

Гнездо достроили, выложили мягкой подстилкой – подшерстком мертвого Кролика, которого семья съела, пухом растений, названий которых они не знали, зато умели им найти применение. Отец и Мать теперь проводили дни в занятиях, которые Служителю казались трогательными и даже захватывающими, но дети находили их смешными и в то же время муторными.

– Ах. Ах, – выдохнул Служитель, подражая странному курлыканью, с которым Мать обратилась к своему супругу. – Смотрите.

– Ой-ой! – воскликнула Младшая Сестра.

Супруги принялись подкармливать друг друга, приносить лакомства и класть друг другу в рот, одобрительно и радостно щелкать клювами. Они раскланивались почти одновременно, она отступала, а Отец подходил на шаг, потом наоборот. Она улетала от него в гнездо, жеманно подзывала его, пока Отец не взлетал к ней, и этот ритуал повторялся снова и снова. Отец улетал, чтобы найти для нее лакомства, кувыркался и пикировал в воздухе, чтобы покрасоваться.

– Как помолодел, – проговорил Служитель. – И каждую весну так.

Дарр Дубраули и его сестра больше не могли это терпеть и покатились со смеху, а потом улетели, будто их это вовсе не тронуло.

Они не успели забраться далеко, когда услышали позади громкий шум и крик Служителя, то ли тревожный, то ли раздосадованный.

– Да ну их, – сказала Младшая Сестра.

Служитель частенько начинал кричать без особой на то причины. Но крики становились все настойчивей, так что Дарр повернул обратно и Младшая Сестра, ворча, полетела следом. Уже на подлете они увидели, что Мать сидит на земле под гнездом среди белого Боярышника, а Служитель прыгает с ветки на ветку над ней и надрывно кричит; а рядом с ней – Отец: распахнул крылья, развернул напряженный, дрожащий хвост. И она тоже развернула хвост; склонила голову, а потом их крылья сомкнулись, едва не коснувшись земли.

Только это был не Отец. Служитель вопил, потому что там, внизу, с их Матерью сейчас был Бродяга. Ему она низко кланялась, ему курлыкала.

– Ой-ой, – пробормотала Младшая Сестра. – Держись от них подальше.

Едва они поняли, что происходит, будто из ниоткуда вырвался клубок черных перьев и врезался в Бродягу, и оба покатились – потому что это Отец набросился на соперника. Мать закричала, Бродяга подпрыгнул и взвился в небо, растрепанный, взлетел на ветку и чуть не свалился с нее – так торопился встретить нападавшего. Отец наскакивал на него, щелкая клювом, пытался ударить лапой.

– Предатель! – кричал он голосом, какого Дарр Дубраули никогда прежде не слышал. – Предатель!

Бродяга перелетел на дерево подальше, а затем снова повернулся, надулся и начал издеваться:

– Да сдохни же! Ты, старая Ворона! Не хочет она тебя! Улетай отсюда и сдохни!

Услышав это, Отец в ярости клюнул ветку, на которой сидел. В стороны полетели щепки.

– Вот я зол! – закричал он. – Ох как я зол! Мы тебя приняли. А теперь такое!

– Это ты зол? Да я с ума сошел от злости! – отозвался Бродяга. Он тоже клюнул ветку и выплюнул щепки. – Она моя теперь. Проваливай. Тебе конец!

Продолжая осыпать друг друга угрозами, они медленно сближались, перепрыгивая с ветки на ветку. Оперенье на головах взъерошено, оба раздулись, распушили перья. Дарр почувствовал, как у него самого встают дыбом перья на горле. Мать смотрела на них с земли, но молчала, будто это все вовсе ее не касалось.

– Я с тобой буду биться до смерти! – кричал Отец. – Грудь тебе расклюю, как Ястреб!

– Да ну? – отозвался Бродяга, распахнув крылья. – Это я тебя расклюю!

– На! На! На! – заверещал Отец и метнулся со своей ветки к Бродяге, рассекая воздух.

Бродяга был моложе и быстрей, Отец старше и сильней, и Бродяга взлетел, подался назад, в открытое небо, поднимался по спирали, одновременно дрался и ускользал, а Отец гнался за ним, оба взлетали все выше и выше, словно тащили друг друга вверх. Мощные удары крыльев разносили по сторонам вырванные и выклеванные перья.

Наконец Бродяга сдался и бежал. Отец сперва опешил, а потом бросился в погоню. Теперь оба молчали, Отец – разъяренный и неумолимый – травил соперника, пикировал на него, бил острым клювом, целясь в лицо, в глаза. Гнал его, как целая стая Ворон отгоняет Ястреба, налетая снизу, чтобы вырвать перо из хвоста, отставая, когда Бродяга поворачивался, чтобы ответить.

Дарр Дубраули и Служитель сидели на дереве с гнездом. Они остались в дозоре, так выходит? Да, точно так.

Мать взлетает в гнездо, садится там, уцепившись за крепкие ветки, и ждет, когда вернется Отец. Она бросает взгляд на Дарра Дубраули, будто делится с ним секретом, смешным секретом, хотя на самом деле вовсе и не смешным, делится только с ним одним. А когда она склоняет грудь к гнезду и широко расправляет хвост, раскрывает клюв, смыкает внутренние веки, Дарр чувствует неимоверно странный, глубочайший, мощнейший порыв. Почти непреодолимый.

– Нет, – говорит Служитель. Дарр и не думал, что старик сидит так близко от него. – Нет!

А потом вернулся Отец – перья все еще вздыблены, на щеках пятнышки крови, – занял свое место на краю гнезда, поклонился несколько раз, формально и поспешно, и Дарру Дубраули показалось, что по перьям на груди Отца видно, как бьется его сердце. Мать подвинулась к нему, поднимая хвост, чтобы он смог пристроиться. Это было нелегко – всегда нелегко. Она громко закричала, когда он это сделал, – странные звуки, каких Дарр никогда прежде не слышал; и Служитель тоже закричал, совсем как она. И через миг все закончилось.

Еще несколько дней все повторялось, не всегда успешно, но достаточно часто. «Достаточно, – объяснил Служитель, – чтобы он был уверен: в каждом яйце в ее кладке будет его птенец».

Судьба продолжала указывать Воронам, что делать. Мать начала откладывать сине-зеленые яйца с черно-коричневыми пятнышками, а семье приходилось кормить ее в гнезде: она скорей умерла бы с голоду, чем оставила яйца без присмотра хотя бы на миг. Повсюду рыскали по-весеннему голодные твари. Даже другие Вороны не побрезговали бы яйцом, останься гнездо без охраны. Они подбирались слишком близко, опасные и до жути дружелюбные, и улетали только с возвращением Отца.

Она сидела на яйцах день и ночь, супруг спал рядом с ней, а по утрам и вечерам те, кто устраивался неподалеку, слышали, как они тихонько переговариваются, перекликаются, говорят все о том же – о старых гнездах, об улетевших птенцах. По утрам остальные вылетали на поиски редкой по весне пищи – прокормить себя и Мать, чтобы она была здоровой и толстой, чтобы все яйца покрывала толстая скорлупа, а внутри вызревали крепкие птенцы.

– Сколько их сейчас? – спросил Дарр Дубраули, вкладывая лакомство в рот матери.

– Пять.

Как правило, Вороны умеют считать только до пяти. Дальше идет «много».

– И будут еще?

– Надеюсь, что нет. Пяти вполне достаточно.

На солнечных опушках цветы горели в долгих солнечных лучах; множество серых веток, как обычно, породило множество цветов множества форм, будто они были спрятаны и только ждали случая выйти наружу. Весна привела и птиц, имен которых Дарр не знал, хоть и узнавал их песни. Где же все они были прежде? Он их слышал, но не видел.

– Тоже гнездятся, – объяснила мать, – и не хотят, чтобы их заметили. Но смотри в оба. – Она легонько шевельнулась на кладке. – Хорошие звуки. Питательные.

Она встрепенулась, будто почувствовала что-то, приподнялась и снова уселась.

– Я же первым вылетел из гнезда, правда?

– Вылетел? – усмехнулась Мать. – О да. Вывалился.

Дарр Дубраули расхохотался – он знал эту историю, потому и спросил.

– Все время высовывал голову наружу, лез на край, как бы я тебя ни толкала обратно. Голова большая, неуклюжая да на тонкой шейке. А потом, когда я кормила остальных, только и успела увидеть, как твоя попка перевалилась за край.

Это было его самое раннее воспоминание: падение сквозь ветви на землю, чуть смягченное подлеском. На миг все замерло и затихло, даже он сам – что-то заставило его замереть неподвижно, закрыть клюв, не кричать. Через некоторое время – которое показалось ему очень долгим – вниз спустился Отец, принес кусочек жирного мяса и положил в розовый рот. «Не шевелись». Он был слишком мал и еще не скоро хотя бы попробует взлететь; у каждого родителя в этом лесу уже появились дети, которых нужно кормить; кто бы поверил, что Дарра не съедят прежде, чем он научится летать.

– Меня бы съели! – смеялся он, снова слушая этот рассказ. – Съели, и я бы умер.

– Умер, – сказала Мать.

Много дней родители кормили его так часто, как могли, но маловато по его меркам и прятали там, где он лежал – серый, незаметный на фоне земли, – пока не сумели научить его летать и сидеть на деревьях. И ведь сумели: Служитель подбадривал его, а Отец подталкивал, пока Дарр не подпрыгнул в воздух, отчаянно взмахнув крылышками, а потом Отец просто подобрался под него и отнес на ветку, за которую Дарр и уцепился. Живой. А потом научился подниматься выше.

Мать снова встрепенулась на кладке, приподнялась и осторожно глянула вниз, на яйца.

– Так-так, – пробормотала она. – Снова-здорово.

Гнезда ужасны. Дарра Дубраули забавляет, что люди думают, будто птицы живут в гнездах. Большие, очень заметные постройки, в которых полно беспомощных птенцов, и их хотя бы иногда приходится оставлять одних, чтобы добыть для них пропитание, а им умишка едва хватает на то, чтобы не высовываться и не орать. За долгие годы детенышей Дарра ели Горностаи и Куницы, Сойки и Сорокопуты, они тонули во время ливней, вываливались, их выталкивали более жадные братья, а на земле им не везло, как повезло Дарру. Сплошные волнения, такая морока, что уже хочется вообще о них не думать и не беспокоиться, но переживаешь за них больше, чем за все остальное, вместе взятое.

Судьба.

– Вот, – сказала Мать, поправляя лапой надтреснутое яйцо. – Вот сейчас начнется.

Новым ртам нужно столько еды, что весной Вороны меняют повадки, становятся охотниками. В грядущие времена, когда Люди обратят на это внимание, они скажут, что Вороны могут истребить всех певчих птиц в округе – жестокие, безжалостные Вороны, черные убийцы. На самом деле, сколько бы птенцов Трясогузки или яиц Малиновки ни украли Вороны, в следующем году опять будет полным-полно Трясогузок и Малиновок.

Отец и Младшая Сестра приносили в гнездо на Сосне тяжким трудом добытых полупроглоченных лысых птенцов любого рода, выплевывали их, чтобы Мать разорвала добычу на кусочки и скормила своим детям; а потом являлся Служитель с яйцом Коноплянки в клюве, чтобы дать птенцам желток с зародышем, да и скорлупу тоже. Скорбели ли о пропавших родители в своих укрытиях в подлеске или на скалах? Об этом Вороны не думали, хоть и уважали смелость, с которой отчаянный Вьюрок и его подруга пытались отогнать Ворону, так ее потрепать, чтобы отпало желание охотиться за малышами.

Но у Дарра Дубраули вызревал иной план.

Даже в эти трудные дни он не забывал о двуногих созданиях в укрытиях на приозерном холме. О богатствах, которые они безрассудно швыряли своим четвероногим помощникам. Там бы хватило еды на целое гнездо и на всю весну, если только сумеешь ее добыть. Он думал о пастях четвероногих, которые скалили зубы, точно Волки, и рычали друг на друга. Он думал о том, как Воронам приходится иногда соперничать за падаль со Стервятниками; эти лысые птицы, неповоротливые и медлительные, с длинными хвостами и огромными крыльями, намного крупнее Ворон, так что трудно подобраться к самой лакомой добыче. Нужны по меньшей мере две Вороны: одна тянет Стервятника за потрепанный хвост и отпрыгивает, когда большая птица поворачивается, чтобы проучить нахала, – а вторая в это время выхватывает кусочек мяса. Потом Вороны меняются ролями. В эту игру можно играть и бо́льшим числом, так что каждая Ворона получает свою долю.

В общем, если бы Дарру удалось найти Ворон достаточно отважных, чтобы вместе провернуть этот трюк… У четвероногих на мусорной куче ведь есть хвосты, верно? Тут потребуется бо́льшая смелость, чем с неуклюжими Стервятниками, но… смелости ему было не занимать, да и другим тоже. Эти звери ловкие и любят гоняться за добычей, так что чем больше Ворон в деле, тем больший переполох они смогут устроить и больше еды заполучить.

Он попытался рассказать о своем плане Отцу, но тот был слишком занят, чтобы слушать или понимать, да он никогда и не летал к поселению. Служитель, как обычно, сомневался. Так что одним предгрозовым, сырым утром Дарр отправился в путь один. Он пролетел через все владение с криком: «Сюда! Сюда! У меня тут кое-что есть! За мной!» Несколько молодых Ворон последовали за ним; некоторые отвалились, как только поняли, что вот прямо сейчас ничего интересного не будет, но другие задержались, так что нестройной стаей они преодолели долгий, но уже знакомый путь до жилища Озерных Созданий.

Даже издалека было видно: там что-то изменилось.

Несколько участков на плато между забавными жилищами двуногих и озером покрылись длинными прямыми полосами, землю там вывернули наружу, точно огромными кротовинами, – но зачем? Двуногие ковыряли палками в развороченной земле, наверное что-то выкапывали, но, когда банда Дарра пролетала над ними, они подняли глаза и повторили тот же указующий жест, а потом бросили свои копалки и последовали за Воронами к поселению.

Которое будто вымерло. Ни лающих зверей, ни костров, ни детенышей не было видно. Несколько двуногих, видимо стариков, ковыляли туда, где Вороны уже разглядели скопление поселенцев; оттуда же доносились странные звуки. Вороны, перекликаясь, расселись на верхних ветвях дубовой рощи вблизи от строений, откуда своим острым взором отлично видели происходящее, хоть и не понимали его причины. Издали с по́клювной стороны подошло множество новых двуногих: они явились вместе и большим числом. Это они издавали странные звуки – били друг о друга вещи, которые держали в руках, и вещи эти ярко сверкали на солнце; пришельцы выли на высокой ноте – или держали что-то во рту? Они двинулись к поселенцам, и те ответили такими же звуками.

– Что это? – спрашивали Вороны, окружавшие Дарра Дубраули. – А кто это? Что они делают?

Дарр не знал ответа, поэтому только сказал:

– Смотрите – и увидите.

– Что увидим, птенчик? – бросил сидевший рядом самец.

Это был Бродяга. Глаза Дарра тут же укрылись внутренними веками, но Бродяга только поклонился ему с шутовским почтением.

– Говорят тебе – смотри, – сказал Дарр Дубраули.

Пришельцы привезли подвижную площадку, которую волокло вперед черное длинношеее животное. На площадке стояло существо с зеленой ветвью Дуба в руках. Поселенцы тоже послали вперед повозку со своим представителем – тем самым беловолосым двуногим, что не мог ходить, потому что ноги у него были тонкие, как у Оленя. Он развел руки в стороны и обратился к пришельцам, издавая высокие, пронзительные звуки, часто менявшие тональность и модуляцию, словно птичье пение. И эта песня каким-то образом заставила пришельцев остановиться. Тонконогий потянулся к ним, и передние ряды отступили на шаг, будто боялись, что его длинные сильные руки дотянутся до них через поле и схватят.

– Полетим ближе, – крикнул Дарр Дубраули; он никогда прежде не слышал о звере, который мог бы петь, как птица. – Вперед!

Остальные колебались и ворчали, но все равно последовали за ним, хоть и не знали зачем. Все двуногие на равнине повернулись и посмотрели на них, а Певец взмахнул рукой, будто подзывал птиц. Вороны расселись на голой скале, так близко от толпы, что, когда двуногие раскрыли рты и закричали, птицы смогли разглядеть зубы.

Долгое время больше ничего не происходило. Певец и двуногий с веткой Дуба обменивались длинными ритмичными фразами, и голос Дубового Сука рокотал низко, а у Певца высоко. Вдали от пришельцев, вдалеке от поля, стояли другие – может, это самки? В поселении дети и многие женщины прятались за частоколом, окружавшим их укрытия, – раньше его здесь не было.

Потом послышался оглушительный рев: с обеих сторон вперед вышли самые большие двуногие, черные волосы до пояса, в руках парные тесаки-резаки, но больше никакой одежды, так что видны были половые органы. Эти двуногие выдвинулись на поле между толпами и медленно сближались, завывая, ругая и высмеивая противников, точно Вороны перед дракой, ударяя ногами по земле, как Лоси во время течки. А потом началось настолько непонятное, настолько ошеломительное, что некоторые Вороны взлетели, чтобы рассмотреть получше или сбежать. Голые двуногие бросились друг на друга, принялись рубить противников своими резаками. Сразу же потекла кровь, нет, не потекла – брызнула из тел бойцов, и толпы радостно заголосили. А потом все остальные тоже вступили в схватку, заверещали, кинулись на врагов, начали бить их своим оружием.

Оружием. Ибо это была битва, и Вороны оказались ее частью; лишь много позднее они выучат это слово и начнут произносить его, иногда с восторгом, иногда с благоговением (насколько это чувство доступно Воронам), ибо оно изменило их жизнь, изменило необратимо – на тысячи лет, принесло им богатство и процветание, страх и почет. В тот день Вороны этих земель вошли в историю Людей, и так началась их собственная история.

– Ты только посмотри, – протянул Бродяга.

Посреди схватки один из голых бойцов с криком вогнал свое оружие в живот противнику. Хлынула кровь, как у Оленухи в тот зимний вечер под деревьями, где устроились на ночевку Вороны. Великан-пришелец упал на колени, вцепившись в пронзивший его клинок, но затем безвольно рухнул лицом вперед.

– Убит, – заметил Дарр Дубраули.

Так и было. Боец со стороны Дарра (он уже считал поселенцев своими) не просто отогнал другого, не просто победил и унизил его, а убил на месте. Что же они делают? Ясно было, что пришельцы хотят отнять у поселенцев надел, а те защищаются: так семья Ворон пытается отогнать захватчиков, кричит на них, угрожает, даже дерется с ними, и захватчики делают то же самое. Но тут все было совсем не по-вороньи. Защитники дрались, словно с захватчиками, но убивали их, как добычу.

– Смотри, как он его разодрал.

– Наверное, хочет ему голову оторвать.

Они состязались целый день, все против всех, пока солнце не зависло над помрачными холмами. Люди падали один за другим, окровавленные, мертвые или умирающие. Вороны перепрыгивали с камня на камень или взлетали повыше, чтобы посмотреть, и не могли угадать, что будет дальше. Наконец пришельцы подались и отступили. Увидев это, поселенцы – по крайней мере, те, что не погибли и еще могли одолеть усталость и боль от ран, – заревели и погнались за врагами, высоко подняв окровавленные предметы – оружие.

Как ни странно, Дубовый Сук и Певец не сдвинулись с места, хотя Кони временами шарахались и трясли повозки. Бойцы с обеих сторон огибали их, но и пальцем не трогали.

Поселенцы не преследовали беглецов, только отогнали, чтобы увериться – те не вернутся снова: так стая Ворон отгоняет Ястреба. Захватчики неровной шеренгой бежали туда, где собрались их женщины и горели костры; бой закончился. Дубовый Сук спокойно развернул повозку и последовал за ними, не выказывая страха. Из-за частокола выходили женщины и детеныши. Опасность миновала.

А Дарр Дубраули и другие Вороны смотрели на самое обильное пиршество, какое только видели падальщики.

Если бы вся его семья и половина стаи, к которой она принадлежала, осела тут кормиться на много дней, они бы все равно не смогли съесть всего прежде, чем лакомство испортится настолько, что даже Воронам придется не по вкусу. От незнакомого чувства пресыщения у Дарра сжался желудок. Дарр пролетел над полем битвы и закричал во всю глотку: «Смотрите! Смотрите! Летите сюда! Быстрей, быстрей!» Он кричал и кричал, и все, кто видел сражение, тоже кричали, а потом крик подхватили более трусливые Вороны, которые прятались в роще: «Сюда! Сюда!» Дарр Дубраули услышал отзыв и закричал еще громче.

Зов пронесся по всей стае, до самого ее центра, одна Ворона передавала его другой, а та – дальше: там, откуда идет зов, происходит нечто невероятное. И те Вороны, что не сидели в гнездах, начали покидать семейные наделы, полетели к соседским, что лежали в нужном направлении, но их там не ждал отпор, потому что тамошние семьи тоже устремились на зов; так рухнули границы владений, одна за другой, а Вороны собрались в огромную тучу, которая неслась через озеро к пустошам.

На следующий день они голосили неподалеку от поля битвы, где лежали мертвые, но не знали, что делать. Разбросанное на земле богатство ошеломило их, столько еды просто невозможно было себе представить, но птицы по-прежнему побаивались живых, и все ждали, что кто-нибудь что-то да предпримет. «Давай, давай!» – кричали они, но никто не решался подлететь к мертвецам. «Осторожно, осторожно!» – предостерегали они. А самые смелые отвечали: «Мы осторожно! Смотрите!» И подбирались, парили в воздухе над сокровищами, а потом снова улетали, поскольку не могли угадать, сколько добычи убийцы и победители захотят забрать себе.

Но эти странные создания вообще не собирались есть павших врагов, только обыскали их, переворачивая трупы. Живых, но тяжело раненных добивали. Самки ходили среди тел захватчиков и – нет, не расчленяли их, не разделывали, как тушу Оленухи зимой. Они срывали с трупов верхние покровы – не шкуру, но и не кожу, а иногда били ножами, хоть те и так были мертвы; самки отрезали кусочки мяса у них между ног, но потом просто выбрасывали, будто отрезали не то, что хотели, по ошибке.

– Может, они своих сородичей не едят, – предположил Дарр Дубраули. – Вороны же не едят.

– Да, – подтвердил Бродяга. – Никогда.

– Но Вороны и не убивают других Ворон.

– Ну да, – согласился Бродяга. – Это вряд ли.

Дарр Дубраули больше не мог ждать. Чего стоит худосочный птенчик или даже Крольчонок по сравнению с этим? И он был голоден, так голоден! Почти против воли он взлетел со скалы и направился к окровавленному мясу. Он позвал за собой других, не смея оглянуться, чтобы проверить, полетели они следом или нет, но, когда он уселся рядом с ближайшим мертвецом, вокруг послышалось хлопанье крыльев. Три пары, пять, больше. Никто из двуногих не отгонял птиц и вообще не проявлял жадности; некоторые даже указывали на Ворон и испускали протяжный крик, словно приветствовали их. В воздухе стоял умопомрачительный запах крови и нагретых солнцем внутренностей. Вокруг жужжали мухи. То и дело оглядываясь по сторонам, Дарр Дубраули осторожно клюнул, оторвал кусочек мяса, попробовал жир под кожей. Ничего не случилось, двуногие не возражали, так что Дарр подскочил к телу поближе и клюнул снова. Ты смотри, какие зубы во рту, потрясающе; потребовалась некоторая отвага, чтобы добраться до распухшего языка.

Увидев, что первых смельчаков никто не прогоняет, на поле опустились остальные. Робкие тут же снова взлетели, заметив, что воины с оружием смотрят в их сторону, но вскоре присоединились к пиршеству, не обращая внимания больше ни на что: упивались мясом, дрались с друзьями и врагами за кусочки, словно не могли поверить, что вокруг столько еды. Глотая и давясь нежданным богатством, Дарр Дубраули хохотал, глядя на них. Одна Ворона оторвала огромный кусок мяса и улетела, чтобы спрятать его в кустах – на потом, другая последовала за ней, чтобы украсть добычу для себя. Разумеется, они всегда так себя вели, но теперь это было бессмысленно – ешь, пока есть место в зобу.

И вот что любопытно: Люди не возражали, когда Воро́ны расклевывали тела их противников, но, если птица садилась на труп их сородича или даже просто подлетала близко к нему, ее отгоняли криками и палками. Своих павших они собрали в одном месте, уложили, накрыли и остались рядом, будто те вовсе не умерли, будто их еще можно было ранить или обидеть. И еще Люди громко завывали, возможно, чтобы отогнать Ворон. Все это было трудно понять, но, по большому счету, и не нужно.

Опустилась ночь. Клювы Ворон были покрыты кровью, а перья на груди лоснились от жира. Уставшие птицы полетели к гнездовьям, понесли с собой столько, сколько могли унести, другие укрылись на ближайших деревьях, потому что слишком объелись и не улетели бы далеко. Всю ночь среди жилищ горели костры, а двуногие плакали, радовались или кричали от боли – Воронам трудно было различить эти крики.

Разумеется, они не стали есть своих мертвых сородичей. Во́роны тоже не едят своих, как и Волки. Почему? Потому что они такие. Но зачем они отгоняли Ворон, которые прилетели, чтобы съесть мертвых? И не от всех, но только от своих? Ворона всегда будет кричать на Ястреба, если застанет его на теле сородича, будь то старый друг или старый враг. Но умершего все равно кто-то съест, что же в том плохого?

Дарр Дубраули размышлял.

Почему они заботились о своих мертвецах и охраняли их?

Может, не могли понять, что они умерли?

Может, такая у них судьба, так они должны поступать, нравится им это или нет. Наверное, так, но, когда Отец рассказал ему о Судьбе, Дарра такой ответ не устроил и не утешил.

Много дней Вороны летали туда-сюда от поля боя к гнездам и обратно, носили еду и возвращались за добавкой – бросали в розовые глотки птенцов столько мяса, что они переполнялись, как чашечки цветов во время дождя. Еды стало еще больше, когда тела надулись и лопнули, а разложение смягчило мясо – как раз по вкусу Воронам. И среди этих Ворон были Отец и Младшая Сестра, и они радовались нежданной добыче не меньше, чем остальные.

– Видите? – крикнул им Дарр Дубраули, отвлекаясь от еды. – Видите?

Они, разумеется, сделали вид, что его не услышали и не заметили, но Дарру было все равно; он знал, знал с того дня, когда первые двуногие подняли к нему копья, что нашел нечто, способное изменить жизнь Ворон к лучшему, и вот она – лучшая жизнь.

Моросил легкий дождь. Следом за Воронами сокровища обнаружили Грачи, прилетела и пара Во́ронов из горного леса: они выбрали для себя один из трупов, и никто не стал с ними спорить. Драгоценные тела поселенцев унесли в жилища, а трупы захватчиков оставили лежать в поле – за одним исключением. Дарр Дубраули видел, как поселенцы отыскали среди тел тех двух голых бойцов, что первыми вступили в битву, и отрезали им головы. Это заняло некоторое время. Головы насадили на длинные шесты, а затем с криками и странными жестами понесли к частоколу вокруг жилищ и укрепили там. Длинные волосы слепились от крови, челюсти отвисли, а глаза уже успели выклевать.

Летние травы, затем желтая листва и снег, весенние паводки скрывали тела на поле, истачивали их, и наконец уже только Галки прилетали поклевать кости; но две головы оставались на своих шестах, знакомые, голые, вперившиеся глазницами туда, откуда пришли.

Глава вторая

У Ворон нет мертвых.

Это не значит, что они живут вечно и никогда не умирают, вопреки тому что о них в разные времена думали в Имре. Это не значит и того, что Вороны равнодушны к умершим, что они не знают скорби – знают. Матери, потерявшие птенцов, супруги, потерявшие своих спутников, – они могут глубоко погрузиться в скорбь. Они ненавидят смерть; когда находят мертвую Ворону, часто собирается целая стая, чтобы несколько часов громко плакать над ней, а потом этого места долго избегают. Стоит бросить в поле кусок черного пластика, и Вороны будут кричать на него в тревоге и ужасе, будут держаться подальше, пока не решатся наконец проверить и не убедятся, что все в порядке.

Нет, они знают смерть и скорбят, но мертвые для них не живы; мертвых нигде нет – они остаются безымянной пустотой в сердце, в памяти, может быть, в рассказах, но нет образов, с которыми можно поговорить, чтобы утешить или попросить утешения. Нет мертвых, которых можно было бы любить или бояться. По крайней мере, так было в те времена и по большей части остается ныне.

Таким созданиям трудно было понять Людей. Им казалось, что Люди любят смерть: они ухаживают за телами мертвых Людей, одни почитают, иные калечат, стараются, чтобы таких тел стало больше.

– А вы не почитаете своих мертвых? – спросил как-то Певец у Дарра Дубраули, будто не знал ответа на свой вопрос. – Тех, что жили прежде, кому вы обязаны всем: жизнью, знанием, речью, всем?

– Я о них ничего не знаю, – ответил Дарр Дубраули. – Они мертвые.

– У кого же ты научился летать, выбирать еду, узнавать опасности?

– У себя самого, – сказал Дарр Дубраули. – И у Матери. И ее Служителя. У других.

– А их кто научил?

Дарр не ответил.

– Есть связь, – проговорил Певец, прикрыв глаза, – есть узы между мертвыми и еще не рожденными, и живые должны их хранить.

Он протянул руки, словно навстречу другим Людям – те с одной стороны, эти с другой, а сам он посередине. И Дарр Дубраули вдруг почувствовал рядом своих родителей, чьи встревоженные головы он помнил по тем дням, когда прятался на земле под деревом; а за ними других отцов и матерей, которые учили их, за ними других – до бесконечности. Все мертвы, кроме тех, что живы.

Когда появились Вороны? Когда начались? Не с него, ведь у него были родители; но и у них тоже, и не могло быть начала, потому что всякая Ворона вылупилась из яйца, которое снесла другая, и не могло быть ни первой птицы, ни первого яйца.

– Ворона не рождается, – сказал Певец. – Ворона не умирает.

– Вороны умирают, – возразил Дарр Дубраули. – Правда.

– Вороны умирают, – произнес Певец. – Ворона не умирает. Когда умрет Ворона, умрет и Смерть.

Дарр Дубраули и Певец сидели на высокой скале над равниной, с которой Дарр уже видел несколько битв. Певец не мог забраться так высоко; один из силачей принес его сюда на спине. Он вернется на закате, чтобы помочь Певцу спуститься. Далеко внизу Люди (к тому времени Дарр уже научился их так называть) гнали скот на пастбище. Дарр Дубраули видел выбеленные человеческие ребра, будто когти огромного зверя тянулись к небу из-под земли.

– Когда вы побеждаете в битве, – проговорил он, – и убиваете тех, других, почему вы все ходите по полю, режете, бьете и обижаете их?

– Чтобы отомстить им за боль и унижения, которые их род принес нашим предкам.

– А с теми, чьи головы оставляете себе? – уточнил Дарр. – То же самое?

– Нет, – ответил Певец. – Это были великие воины. Таким образом мы чтим их, и они, пока у нас, делятся с нами частью своей силы.

– Они мертвые, – сказал Дарр Дубраули. – Мертвые, и всё.

– Ты выучился говорить нашими словами, Ворона, – улыбнулся Певец, – но никак не проникнешь в них.

Как Дарр Дубраули научился разговаривать с одним из Людей, спорить с ним и слушать – часть рассказа о том, как он пришел в Имр; и рассказ начинается с того, что Дарр Дубраули увидел Лису.

Снова пришло лето, приближался вечер. Он был в дальнем дозоре на границе семейного надела и, как только увидел рыжий промельк, хотел поднять тревогу. Он уже наклонился вперед и распахнул клюв, но что-то заставило его остановиться.

Лиса? Он разглядел рыжую голову и черный нос, точно-точно, вон там, в зарослях Боярышника, – но как бы Лиса так высоко поднялась в кустах? Дарр никогда не видел, чтобы Лисы лазили по деревьям, и не был уверен, что они вообще умеют лазить.

Вот опять тревожный цвет мелькнул и пропал. Но ближе не подошел. Дарр Дубраули перепрыгнул на более удобную ветку, чтобы присмотреться, потом на другую. Где же она, эта Лиса? Он подал сигнал тревоги, не мог иначе, но крикнул так тихо, что его, наверное, никто не услышал. И, словно по зову, Лиса поднялась – совсем неподалеку – и посмотрела в его сторону. Поднялась на двух ногах. Да это и было двуногое создание с головой Лисы, ушами и мордой Лисы, но своими глазами – зелеными в провалах лисьих. Это было двуногое существо с лисьей шкурой на голове: рыжая шерсть на спине и хвост болтается позади. В руках – охотничья палка с острым, как клык, наконечником.

Двуногая Лиса долго рассматривала Дарра, и во взгляде зеленых глаз он ощутил нечто для себя новое. Никогда прежде никто, кроме других Ворон, алчного Ястреба или голодной Ласки, не смотрел на Дарра Дубраули, именно на него. В тот миг на ветке он вдруг осознал себя, словно оказался одновременно смотрящим и тем, на кого смотрят. Это было неприятное чувство, будто зуд под перьями на голове.

Двуногая Лиса подняла свою палку и указала на него, как это было у них принято: так птица топорщит перья, Тетерев надувает зоб, а Медведь копает землю. Это значит: «Я здесь, и ты мне не страшен». Видимо, Дарр должен был как-то ответить – улететь прочь, подобраться ближе, позвать друзей. Копье пронзило воздух, а зеленые глаза непрерывно следили за ним. Дарр возмутился и разозлился, он отломал сухой сучок от ветки, на которой сидел, крепко зажал его в клюве и указал, приседая, на двуногое создание. И снова. И снова. «Вот так, получай!»

И тогда двуногое создание – маленькое, наверное детеныш, – сделало нечто необычайное. Оно широко открыло рот и закричало. Звук был похож на вороний клич, но не настолько, чтобы Ворона поверила. Ка-ка-ка-ка! – быстрой трелью. Дарр увидел тупые белые зубы. Двуногое снова подняло свою палку, теперь стало понятно, чего оно хочет, – Дарр тоже указал на него своим сучком. И снова двуногое попыталось крикнуть по-вороньи, но уже тише, а потом ушло, наверное утратив интерес. Дарр Дубраули выплюнул сучок, а затем, прежде чем двуногое создание скрылось в лесу, перебрался на более высокую ветку, чтобы не терять его из виду.

Может, охотится? Идет вроде бы без цели, петляет туда-сюда, иногда пригибается, словно преследует добычу или прячется от погони, хотя с дерева Дарру видно, что никого рядом нет. Он посоветовал себе забыть об этом происшествии и отправиться за едой, посмотреть, куда забралась семья (он услышал вдалеке клич Младшей Сестры, но никто не ответил). Но он продолжал следить за двуногим созданием, не показываясь ему на глаза. Приближались сумерки. Двуногое тоже это почувствовало; Дарр видел, как оно вертит головой, смотрит по сторонам (безглазая голова Лисы тоже вертелась туда-сюда), двинулось сперва в одну сторону, затем в другую, а потом остановилось. Так они зашли глубоко в лес; птицы и мелкие зверьки замолкали, когда двуногое приближалось, проламываясь через подлесок, а Дарр Дубраули никак не мог понять, как же можно охотиться, если все знают, что охотник приближается.

Не охотится. Значит, это такая игра? Двуногое стало идти быстрее, поворачивать чаще, так что они обошли большой круг по лесу, но зачем?

И тогда Дарр Дубраули понял – хоть и сам не мог сказать как.

Двуногий детеныш заблудился.

В этот миг создание вдруг уселось на землю, словно и само осознало, что заблудилось.

Как интересно. До поселения его сородичей было совсем недалеко, и до темноты можно было успеть вернуться, но двуногое не знало, куда идти.

Дарру вспомнилось, как он вывалился из гнезда и упал на землю, оказался там, где никогда прежде не был (он вообще нигде прежде не был), и как Отец со Служителем кричали, чтобы он взлетел обратно, и Мать с ветки приказывала замереть и не шевелиться, а сама поспешно оглядывалась по сторонам. И он сидел, как это двуногое, и не шевелился.

Ну что ж.

Он громко крикнул – вставай, мол, иди! Оно подняло взгляд, догадалось, что Дарр все это время был рядом, и вскинуло свою палку – в знак приветствия или радости. Как Дарр мог это понять? Он и сам не знал, но почему-то был в этом уверен. Он сорвался с ветки и полетел в ту сторону, куда нужно было идти двуногому, остановился и оглянулся. Двуногое не сошло с места, но потом – так же, как Дарр понял, что оно заблудилось, – сообразило, что нужно идти за Вороной. «Сюда, сюда», – повторял Дарр Дубраули, и странное создание (о чем только оно думало?) пригнулось и почти на четвереньках двинулось через подлесок и бурелом, то и дело поднимая голову и по-лисьему оглядываясь, – туда, куда вел его Дарр! Тут уже пришел черед Дарра смеяться, потому что сверху и вправду было похоже на пронырливую Лису.

Так они выбрались на опушку. Двуногое устало от своей игры в Лису и поднялось на ноги. Дарр не подпускал его близко – детеныш, конечно, заблудился и испугался, казался безвредным, но Дарр был не дурак, чтобы купиться на такой старый трюк.

На помраке солнце затянули тучи. Важно было, чтобы детеныш добрался до своего гнезда прежде наступления ночи. Дарр полетел вперед, не напрямик, а длинной дугой над пустошью, чтобы двуногий детеныш (теперь он уже был уверен, что это детеныш) видел, куда он летит. Дарр взлетел на высокий Дуб – тут он прятался в тот день, когда отправился на поиски земли, где вовсе нет Ворон, и чуть не попал на обед Ястребу. Детеныш знал отсюда дорогу домой и побежал так быстро, как только несли его ноги. Один раз он повернулся и палкой и кличем будто позвал Дарра за собой.

И он полетел следом, снова вырвался вперед, а потом приземлился, поджидая, пока двуногий детеныш догонит его. Впервые в жизни он задумался, как же, наверное, уныло жить без крыльев. Когда впереди показался частокол, Дарр увидел, что там стоит взрослое двуногое, одно из тех, которых он (непонятно почему) считал самками; когда она наконец завидела детеныша в высокой траве, то с криками бросилась ему навстречу, сбросила лисью шкуру с его головы, прихватила за волосы и прижалась лицом к лицу детеныша. Тот вывернулся и показал на Дарра Дубраули, но старшая даже не посмотрела, просто потащила малыша за собой; и они вошли в дыру в частоколе, по сторонам которой до сих пор стояли головы двух бойцов.

Дарр Дубраули уселся на частокол и посмотрел вниз на поселение. Детеныш увидел его и выкрикнул приветствие, а Дарр, уверенный, что обращались к нему, ответил по-вороньи: «Я здесь!» Много лет спустя он будет думать, что именно тогда впервые ответил кому-то из Людей. И ему понравилось. Уже наступил вечер, он проголодался, но любопытство оказалось сильнее голода.

Он перелетел на камышовую крышу одного из жилищ и заглянул внутрь, увидел обстановку, очаг, орудия, как живут Люди, как они входят и выходят. Кроме него, там были и другие птицы: Люди держали пернатых, которые вьют гнезда на земле, а на крыше рядом с ним чирикали Воробьи, и у входа, внутри странного сооружения из веток, пела Коноплянка. Никто из поселенцев не обращал на Дарра Дубраули внимания, кроме детеныша, которого он привел домой, того, в лисьей шапке. Старшие попробовали забрать у него шкурку, когда малыш уселся рядом, но ничего не вышло. Люди постоянно шевелили губами, будто размеренно и негромко ворчали, как они всегда делали, собравшись вместе.

Что же они говорили, если вообще говорили, а не просто издавали звуки удовольствия ради? Если подобраться поближе, может, и догадаешься. Иногда какая-нибудь женщина запрокидывала голову и издавала звук погромче, то же «ка-ка-ка-ка», что и детеныш в лесу, а другие отвечали. По большей части это был тихий клич, словно воркуют Воронята, но не совсем, и не как Голуби, что бы те ни имели в виду, когда гулят целый день напролет.

Вы, наверное, думаете, что Вороны понимают, по меньшей мере, языки других птиц, но это не так. Вороны хорошо понимают только друг друга. Кто бы ни кричал, всем внятен клич тревоги, предупреждение об опасности или беде – и Вороны, как и Сойки, умеют, если нужно, ему подражать. Вороны неплохо разбираются в высоком наречии Во́ронов, но некоторые слова у них обладают другим значением. Да что там – Воро́ны даже других Ворон из дальних краев и стай не всегда понимают; по речи, среди прочего, и распознают чужака. Но с языками Голубей, Воробьев и Гусей – а также Кабанов и Волков, если у них вообще есть язык, – Вороны не знакомы вовсе.

Все Вороны, кроме одной.

Дарр решился подобраться поближе, но все равно нигде не задерживался, на всякий случай. Он наблюдал за Людьми, смотрел, как их подвижные руки обходятся с вещами: берут, кладут, изменяют. Дарр понял, что все орудия они изготовили сами, – какое же еще животное так себя ведет? Тяжело им это? Нужда заставила? Наверняка они умеют говорить: ведь когда один из Людей издавал звуки, другой что-то делал, словно первый что-то сказал, а второй – понял.

Дарр склонил голову к небольшому собранию Людей. «Имр». Ему показалось, что они повторяют: «Имр, имр». Он услышал, как из его горла рвется звук, а язык пытается его оформить.

«Имр».

Много лет спустя он усомнится: то ли услышал этот звук и попытался его выучить, то сам его издал и так научился? Его это слово или людское? Уже не узнать.

Потом его заметил детеныш в лисьей шкурке, показал на него, и все остальные подняли глаза. Нужно спасаться? Она – к этому моменту Дарр почему-то решил, что это маленькая самка, может быть, потому, что она сидела среди других самок, где не пристраивались самцы с шерстью на лице, – похлопала себя по животу, потом указала на него, заворковала и забормотала, а остальные смотрели на него. И Дарр понял. Она рассказывала им, как он ее нашел и вывел из леса.

Он подал клич, чтобы как-то подтвердить ее слова. Один громкий звук, всеобъемлющий клич.

– Ка! – закричала она в ответ и развела тонкие ручки, словно крылья, и Дарр понял, что она хочет говорить с ним, позвать его, что-то донести.

– Имр, – сказал он; не звук даже, а какое-то бульканье, будто Квакшу проглотил.

Она радостно подпрыгнула.

Она произнесла его слово, точнее, попробовала, а он ответил ее словом. Они оба знали, что поговорили, и в этом суть. Этого было довольно.

С того времени она начала искать Дарра там, где, как она думала, он жил, – в открытой и солнечной части леса, где они впервые встретились, – и грустила, если не могла найти; Дарр же шпионил за поселением, злился, потому что ее всегда окружала толпа детенышей или взрослых, будто она принадлежала им всем. Когда им удавалось встретиться наедине, они повторяли выученное слово, а потом пробовали сказать другое; оба хорошо умели подражать чужим кличам, хоть и не знали, что́ произносят.

Вскоре стало понятно, что она не может говорить на его языке, как Ворона, а он точно так же не способен говорить на ее наречии: различное устройство рта, гортани и языка не позволяло этого. Но, слово за словом, за лето они научились разбирать на слух речь другого. Так они потом и общались: она говорила на своем языке, он – на своем, и постепенно они начали понимать друг друга. В языке Дарра Дубраули совсем немного слов – она его называла «наречием Ка» по тому первому слову, которое повторила, тому, что слышала чаще других, – но они так меняют смысл в разных тональностях и ситуациях, что она училась медленно; ему же приходилось запоминать огромное количество ее слов, и все они для него звучали одинаково, зато каждое имело только одно значение. Со временем он приспособился вставлять некоторые ее слова в свою речь, а она – его слова, загадочные, те, для которых в их родных языках не находилось перевода.

Странное дело: если знаешь имя, вроде бы получаешь власть над названным. Когда Дарр выучил слова «копье», «телега», «горшок» и «корова», эти вещи отделились от всех прочих и стали одновременно самими собой и его собственностью. На то, чтобы понять другие вещи, ушло больше времени. Дарр видел, как она подает клич в толпе сородичей, и только один из них оборачивается, чтобы ответить. Как так? Она сказала Дарру, что позвала человека по имени.

– По какому имени? – уточнил Дарр Дубраули.

– По его собственному, – ответила она. – По имени, которое принадлежит только ему одному.

Они сидели на скале, с которой Дарр Дубраули смотрел на свою первую битву. Теперь они редко расставались, если только он не улетал к знакомым Воронам, которых раздражало ее присутствие, ее когте-палка и ее голос, или если она уходила в свой «дом» к родным, которые не хотели, чтобы Ворона постоянно возилась где-то рядом. «Птица смерти» – так она сказала, а потом упала на землю, закрыла глаза и замерла неподвижно («смерть»), подпрыгнула, размахивая руками («птица»), и указала на Дарра. Его имя или название его рода.

Смерть. Птица. Он вспомнил об обнаженных бойцах, которые призывали стаю Дарра на поле боя. Птицы смерти.

– Но у всего есть два имени, – добавила она. – Одно означает, что это такое, а второе – свое собственное. – Она показала куда-то назад и вверх. – Как это называется? Каким именем?

– Гора.

– А ее собственное имя? Только ее имя?

– Зачем горе имя? Она же не может ответить, когда ее зовешь.

Она повалилась на спину от смеха, так что затрясся белый живот с маленьким узелком кожи в центре.

– Ничего ты не знаешь, Птица, – сказала она.

У нее было не одно собственное имя, а множество: одни ей дали, другие она выбрала сама; одни были лишены смысла и означали только обращение, другие – такие же, как у ее отца или матери, но с ее собственным отличием.

У ее родителей тоже были собственные имена, хоть они и умерли. Все сородичи – она их называла Людьми – заботились о ней, но больше всех она любила того, кого Дарр назвал Певцом, и она тоже его называла Певцом – словом из своего языка, которое означало то же самое, но не совсем.

– Его отец был Бобром, – сообщила она. – А мать – волной на воде, а ее мать – палкой.

Она лежала на спине и смотрела в небо, на быстрые низкие облака.

– У тебя должно быть имя, – заявила она.

Это была странная мысль: будто вылетел вдруг из тумана на чистый воздух, или наоборот.

– А как раздобыть имя?

Она задумалась, смахнула с лица жучка. Дарру Дубраули казалось странным, что ее густые волосы и полоски меха над глазами были почти того же цвета, что и лисья шкура, которую она всегда носила с собой. Одним из имен, которые она придумала для себя, было В-Лисьей-Шапке.

– Нужно подумать о том, что ты сделал, где был, – ответила она. – Что сделал такого, чего не делали все остальные. Имя берется из того, что ты есть.

Дарр Дубраули задумался как мог.

– Я тебя увидела на Дубе в лесу. Тебя могут звать Дуб-в-Лесу.

– Дубов много, – возразил Дарр. – И на них много Ворон.

– А какой из них твой?

Дарр подумал о Дубе, на сухой ветке которого впервые задумался о земле, где вовсе нет Ворон. Он стоял не в глубине леса, а на опушке, и рядом виднелась одинокая старая липа.

– Хорошо, – сказала девочка В-Лисьей-Шапке. – Будешь С-Дуба-Растущего-у-Липы.

– Все равно, – сомневался он.

– И еще тайное имя.

Вдруг она села, словно услышала птичий клич или почувствовала опасность, хотя не было ни того ни другого, посмотрела в пустоту перед собой и выкрикнула слово. Он удивленно посмотрел на нее. Она повторила слово. Короткое, хриплое, он тоже мог его сказать.

– Дарр, – каркнул он.

– Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы.

Он попробовал имя на вкус. Оно означало только его одного из всех созданий и тварей мира. Наверняка его не носила ни одна другая Ворона, да что там – ни у одной Вороны никогда не было собственного имени.

Лето сменилось осенью; Лисья Шапка всюду ходила за ним, бегала быстро, как Заяц, на своих длинных ногах, перепрыгивала камни и ручьи, звала его, когда он пропадал впереди, – как же недалеко видят глаза Людей! Он тоже летал за ней, в те места, которые она считала особенными или важными, хотя Дарру редко удавалось найти разницу между ними и тем, что рядом; в некоторые места она отказывалась заходить, и он не понимал почему – для слова, которым обозначалась причина, не было перевода на его язык, потому что не было в его мире ничего, что нужно назвать этим словом. Она его произносила, когда не хотела входить в какую-нибудь сумрачную рощу, но это слово не означало, что она «боится»; она произносила его, когда стояла на коленях у холодного ручья, который для него ничем не отличался от других ручьев, опускала в него ладони, а потом смотрела, как вода течет между пальцами, прежде чем выпить, но при этом не просто «утоляла жажду». Дарр никак не мог угадать, когда она снова скажет это слово; побежит она к тому, что так назвала, или прочь от него.

Об одном они договорились: нет смысла идти в темную чащобу на высоких склонах горы, вбок от ее земли и его владений, – в лес, что широко раскинулся по речной долине на другом берегу. Когда Дарр нашел там Лисью Шапку, она заблудилась, хоть и зашла неглубоко; она рассказала, что, когда вернулась обратно к Людям, ее предостерегли: там могут сбить с пути и заманить в такую глушь, что никогда не вернешься.

Сбить с пути? Заманить? Кто или что это сделает?

Она принялась перечислять имена, но таких слов он от нее прежде не слышал; а когда Дарр спросил, какие создания их носят, она то ли не знала сама, то ли не хотела ответить. Как можно знать имя, но не того, кто его носит?

– Бояться нечего, – сказал он. – Просто оно того не стоит. Там неуютно. Нельзя летать – нельзя бегать. Это невыгодно.

Он видел дальше, чем позволяли ее глаза, но она видела вещи, которых не видел он.

Пришла осень, и Вороны вновь стали собираться на зимнюю ночевку. Лисья Шапка смотрела, как они слетаются на старое место. Дарр Дубраули видел ее далеко на другом берегу реки: сидит, завернувшись в меха, но (по его настоянию) спрятала свою лисью шапку, чтобы не переполошить его друзей и родичей. Те все равно его допрашивали: как и все прочие живые создания, они не любили, когда более крупное животное сидит неподвижно и смотрит на них, – и, хотя время от времени она оставляла им тушку Зайца или остатки жаркого, они все равно на нее косились. Что она там делает, спрашивали они, почему не уходит? Дарр отмахивался от расспросов: не ваше дело, отвечал он; она ведь никому еще вреда не принесла, так?

На одном из таких вечерних собраний Дарр Дубраули попытался рассказать Воронам об именах и что у каждой может быть свое имя, только ее, и больше ничье. Не многие поняли, о чем он говорит, а те, кто все же понял, начали пререкаться и насмехаться. Птица-другая все же пошли против остальных и стали расспрашивать Дарра об именах, но все время оглядывались, словно ждали, что их тоже начнут высмеивать.

– Вот ты, – сказал Дарр Дубраули. – У тебя может быть имя.

– У меня уже есть имя, – ответила птица, к которой он обратился. – Ворона.

Остальные засмеялись, но птица не шутила.

– Так зачем мне другое?

– Смотри, – объяснил Дарр. – Предположим, ты сделала что-то важное, что-то смелое…

Эти слова тоже вызывали смех, но Дарр продолжал, перекрикивая остальных:

– Это ведь ты когда-то дернула Орла за хвост, так что он выронил Кролика, верно?

– Только это была Рыба.

– Ага, ну да.

– Большущая.

– Он ее разделывал у реки, а ты к нему подобралась, потянула за хвост и теребила, пока он не обернулся, оставив Рыбу. Которую мы потом все съели.

– Мне меньше всех досталось.

– Вот мы сейчас рассказали эту историю, – сказал Дарр Дубраули. – Но кто потом вспомнит, что это была ты?

– Я вспомню.

– А когда тебя не станет?

Вороны притихли: на эту тему не принято было говорить.

– Что, если мы всегда сможем назвать тебя, сказать, кто это сделал давным-давно?

Ворона принялась оглядываться по сторонам, покосилась вверх и вниз, словно не могла собраться с мыслями.

– Ну и? – наконец спросила она.

– Ну и это твое имя. Например, Потянула-Орла-за-Хвост.

– Длинное очень.

– Зато, – парировал Дарр Дубраули, – это целая история.

– А у тебя есть имя?

– Да, С-Дуба-Растущего-у-Липы.

Это заявление все встретили безудержным хохотом, но Ворона, которую теперь звали Потянула-Орла-за-Хвост, не смеялась. Она метнулась и клюнула одного из насмешников, а остальные закричали на нее: «Эй! Эй!» – но уже пришла пора спать, и старшие призвали всех к порядку.

На следующий день другая Ворона, которая сидела рядом в тот вечер, отыскала Дарра, кормившегося неподалеку, и очень-очень тихо сказала, что тоже хочет имя, но только хорошее.

И для нее нашлось имя – и другие имена, которые появились сперва у одной Вороны, а потом у другой; со временем их стали передавать птенцам, которые несли в именах своих матерей и отцов; а их птенцы добавляли в список новые имена. Имена уносили с собой те, кто улетал в другие края, оставив стаю. За сотню поколений имена (как и те, что носили Люди) стали гладкими, как речная галька, притерлись друг к другу, так что деяние, место, привычку или рассказ, скрытые в имени, уже почти нельзя было различить; но они оставались там, остаются и поныне.

Зима в тот год выдалась тяжелой. Снег выпал рано и не сошел до самой весны; снегопад укрыл трупы животных, погибших от холода и голода, так что Вороны не могли их найти. По вечерам на зимней ночевке Вороны сидели тихо: что́ тратить силы на общение, когда впереди долгая холодная ночь, а утром едва ли найдешь себе завтрак. Говорили о Воронах, которые не вернулись на ночевку к закату: о пойманных, пропавших, слишком слабых, чтобы найти пропитание. В глубине леса семейство Оленей – мать, отец и годовалый Олененок – оказалось в ловушке за снежным валом, который они сами невольно выстроили: ходили кругом, вынюхивая скрытую растительность, и вытоптали такую глубокую колею, что уже не смогли из нее выпрыгнуть. Там им были не страшны Волки, и Олени умерли от голода.

Вороны их нашли, подождали, пока теплое солнце не размягчит туши, и спасли собственную жизнь.

Дарр Дубраули редко видел Лисью Шапку. Когда они с друзьями летали в поселение в поисках пищи, то вообще видели мало Людей; в снегу Люди ходили стаями, как Волки на охоту, но забирали всю добычу, не оставляя ничего. Лучше держаться подальше от таких крупных голодных хищников: поговаривали, что в поселении видели вороньи перья – черные на снегу. Когда Дарр Дубраули все же заметил Лисью Шапку, она была с ног до головы закутана в меха, а Люди не приветствовали его, как прежде. Снег сковал их так же, как Оленей. Хорошо все-таки иметь крылья.

Когда зимняя ночевка разлетелась, Бродяга покинул стаю, и с ним улетела Младшая Сестра Дарра – подальше от стаи и семьи, которая не одобрила ее выбор, потому что Бродяга так и остался для всех чужаком. «Ладно, – проговорил отец, услышав эту новость от Служителя, – но пусть они лучше к нашим владениям и близко не подлетают». Дарр Дубраули огорчился, потому что в приступе весеннего безумия надеялся, что она выберет его; он был готов улететь с ней куда угодно и навсегда, но нет. А помочь родителям с гнездом мог и последний птенец из прошлогоднего выводка – и, конечно, Служитель, которому Дарр дал имя Друг-Чужой-Подруги.

Где же Лисья Шапка? Он полетел к озеру, которое разбухло от талой воды, к зеленеющим рощам, но ее нигде не было; она не нашлась ни в дубраве, которой дала особое имя, ни у Ручья, ни у Высокого Камня, у которых тоже были имена, – она их называла, но Дарр не сумел запомнить дольше чем на минуту. Он чувствовал себя старым без нее, без Отца и Матери, без собственного надела. Совсем один. «Вот ее и бери себе в подруги», – то ли пошутил, то ли посоветовал Бродяга, когда улетал с Младшей Сестрой; а Сестра даже не обернулась ни разу.

Той весной битвы не случилось; Люди не принесли богатства Воронам и их птенцам, и кое-кто из стаи Дарра посматривал на него с презрением, потому что ему теперь нечего было предложить. Одним знойным днем он возвращался от озера и поселения в свои старые владения за пустошью вместе с молодыми Воронами, которые по-прежнему надеялись, что можно найти что-то хорошее, если держаться рядом с ним. Воздух был густой и томный. Вдалеке, на подне, беззвучные молнии сверкали в тучах – серых и белых, как спина Тетеревятника.

Дарр Дубраули думал о Людях – почему они делают то, что делают, – когда воронью стаю разметал внезапный порыв ветра, первое дыхание приближающейся бури, и миг спустя он остался один в закувыркавшемся мире, словно его трепало какое-то живое существо. Невозможно было удержать направление, ветер бросал его туда-сюда, переворачивал вниз головой; сзади и сверху стремительно надвинулись темные тучи, будто пытались поймать его и проглотить. Он хотел найти убежище в густом Ельнике, который смирит ветер и даст укрытие от дождя, но Дарра уже унесло далеко от знакомых мест. Первые тяжелые капли ударили по крыльям и голове, и тогда Дарр увидел внизу подходящую рощу – ветер словно смилостивился и швырнул его в нужном направлении. Стало темно, будто наступила ночь, а там, среди бьющихся под дождем черных деревьев, будет еще темнее. Он вдруг почувствовал то же, что Лисья Шапка: его словно предостерегали, советовали не влетать в эту рощу, но ветер уже нес его туда.

По крайней мере, тут безопасно. Дарр покрепче вцепился в ветку. Такой сильный дождь мог бы прибить его к земле на открытом месте, утопить в грязной воде. Дарру говорили, что такое бывает.

Ветер ослаб. Дарр перелетел на другую ветку, заворчал и потряс мокрой головой. Остановившись, он услышал, что звуки не прекратились: шорох перьев, ворчание, стон. Он тут не один. Рокот дождя в Ельнике заглушал звуки, так что мокрую птицу трудно было найти, и Дарр Дубраули принялся вглядываться в сумрак – даже Ястреб в такую бурю искал бы убежища, – когда у него за спиной вдруг послышалось явственное карканье.

Крупный и, похоже, пожилой Ворон сидел на ветке позади и чуть выше его собственной.

Он не обратил никакого внимания на Дарра Дубраули, просто сидел и смотрел на мокрые ветки и белый от дождя мир вдали. Но все равно Дарр на всякий случай отступил на два шага. Он будет молчать, пока к нему не обратятся, как это принято в общении Ворон и Воронов. Но, присмотревшись, Дарр понял, что знает эту птицу: он ее уже где-то видел.

– Сударь Ворон, – сказал он, хотя и не мог на глаз определить пол птицы. Он поклонился так почтительно, как только мог в этом мокром месте. Ворон покосился на него одним глазом, потом отвернулся. – Сударь Ворон, – повторил Дарр, которого слишком распирало любопытство, чтобы он заметил этот пренебрежительный жест, – я вас раньше видел. Вас и еще другого Ворона. Сударь, вы же были там, когда Люди… – странное слово, которым Люди называли себя, непрошеным вылетело у него из клюва, и Ворон вновь обернулся к Дарру: не то чтобы заметил Ворону, но словно удивился, услышав это слово от нее, – …когда Люди оставили на поле мертвецов, и мы все ели, и вы тоже…

– Бит-ва, – сказал Ворон.

Тогда Дарр Дубраули впервые услышал слово для события, о котором он мог подумать, но не мог назвать: слово из наречия Воронов, перевод непроизносимого слова из языка Лисьей Шапки, этого «имр-имр». Теперь оно принадлежало ему.

– «Битва», – повторил он. – Да.

Блеснула молния. Затем на них обрушился резкий и оглушительный грохот. Дарр Дубраули слышал рассказы о птицах, которые от удара грома замертво падали на землю.

– Хорошее было лакомство, – проговорил он и покосился на Ворона, но понять, согласен ли тот и есть ли ему вообще дело до мыслей Вороны, было решительно невозможно. – И потом Люди ходили среди других Людей, которых убили их бойцы, кричали на них и резали их. А своих мертвецов завернули и нас к ним не пускали.

Во́рон молчал.

– Странное дело, – заметил Дарр Дубраули.

– Отнюдь нет, – проговорил Ворон так тихо, что Дарр даже не был уверен, что его услышал.

Он подождал, и, когда уже уверился, что продолжения не будет, Ворон снова заговорил:

– Вы не жили среди них, как живали мы.

– А. Ага, – промямлил Дарр Дубраули, надеясь, что это прозвучало почтительно.

– Бессчетные годы, – продолжал Ворон на своем хриплом наречии, – в дубровах и чащах далёко на поклюв отсюда, в землях, где их обитает множество. Мы зрели битвы большие, нежели та, и Людей там было больше, чем Ворон на зимней ночевке, и все они бились и убивали. И после никто не препятствовал нам ходить среди павших.

– И Воро́нам тоже?

– Мыслю, что Люди оных мест не отличали Ворон от Воронов, – проскрипел Ворон так, словно это было самое удивительное.

Дарр Дубраули задумался о Людях во многих поселениях далеко отсюда, о Воро́нах подле Воронов после битв, подобно тому как его стая была подле сородичей Лисьей Шапки. О том, как они едят трупы, оставленные Людьми. Может, это обычное дело, но от того не менее странное. Даже более.

– Я понять не могу, – сказал Дарр, – они хоть сознавали, что мертвые мертвы? Они ведь продолжали драться с трупами и заботиться о своих.

– Им это ведомо, – сказал Ворон. – Ныне я поведаю тебе, Ворона, то, что Во́роны знали давно, дабы и вы могли постичь.

Дарр Дубраули подумал, что надо бы вежливо поблагодарить Во́рона, но не смог подобрать слова и промолчал.

– Люди, – проговорил Ворон, – полагают, что мертвые Люди все еще живы. Во плоти своей и даже в сухих костях.

– Да ну! – не выдержал Дарр. – Не могут же они так думать!

– Могут. Они также полагают, что мертвые чувствительны к оскорблениям и почестям. Когда всё, что они суть, сгниет так, что даже Воронам нечем будет поживиться, и погрузится в землю. Когда живые выкапывают ямы в земле, достают эти кости и вновь скрывают их.

– Не может быть.

– Они полагают, что мертвые по-прежнему среди них, как прежде. Они навещают мертвых в местах, где те умерли, или же, напротив того, – избегают оных мест, ибо мыслят, что усопшие все еще там, исполнены злобы или жажды отмщенья.

Дарр Дубраули с трудом разбирал все это на высоком наречии Воронов.

– Но вы же говорили, сударь Ворон, что их прячут под землей и закапывают.

– Истинно так. Или сжигают до черного праха на кострах. Не важно. Где бы ни были мертвые, они суть Царство: царство мертвых Людей – как есть царство Людей живых. Из своего царства они тянутся к Людям живущим.

– Царство? – переспросил Дарр Дубраули, который не знал этого имени или слова.

– Царство, – повторил Ворон. – Как царство Воронов. Мыслю, даже Воро́ны могут оказаться царством.

Дарр Дубраули не знал, являются ли Воро́ны царством. Что это? Место, где они собираются? Вроде зимней ночевки? Царство. Он проглотил это слово из высокого наречия, как ядро ореха, и оно стало принадлежать ему.

Царство мертвых Людей. Странные птицы, подумал он, эти Во́роны, раз такое выдумали.

– Эх, хотел бы я полететь туда, где бы оно ни было. И посмотреть.

Он вскинул голову – показать, что это шутка.

Ворон распахнул широкие крылья. Дождь стих, и порывы холодного ветра теребили вечнозеленые Ели.

– Если долго будешь вкушать Их мертвецов, Ворона, быть может, и долетишь.

Не прощаясь, черная птица спрыгнула с ветки и поднялась в воздух.

Когда Лисья Шапка наконец пришла и отыскала Дарра, она еще больше выросла – настолько, что он даже засомневался, она ли это. Но никто другой не стал бы носить на голове лисью шкуру, и никто другой не заговорил бы с ним и не стал слушать его ответ.

Он ужасно обрадовался. И сам не знал почему. Они гуляли вместе. Она, похоже, не просто покидала поселение на озере, но, подобно Бродяге, побывала в краях, где все иначе, чем здесь, и не хотела говорить об увиденном – или не могла, потому что не находила слов. Она стала словно ответом на загадку, которую ему еще не загадали, – хотя такую мысль Дарр Дубраули в те годы еще не смог бы подумать.

Он был так счастлив, так хотел вернуть ее в свой мир, что отвел в тайное место – показать свое сокровище, о котором не говорил никому, ни одной Вороне.

– Что это?

– Увидишь.

– Это далеко?

– Близко. Очень близко. Вот тут.

Она рассмеялась, потому что ничего не увидела. Вокруг только волновалась под ветром высокая трава. Дарр привел ее к небольшому каменистому выступу, скрытому колючим кустарником. Он осмотрелся и прислушался – нет ли рядом других Ворон.

– Вот тут, – повторил он и сунул голову под один из кустов, чтобы показать ей, куда смотреть.

Она встала на колени, заглянула под листву и увидела ямку в камне.

– Мое, – заявил Дарр.

Возможно, тогда, в молодые годы, он и вправду считал, что ни одна другая Ворона не собирала сокровища, как собирал он. Разумеется, это делают многие – они этим славятся, – но никогда и никому не открывают своих тайников и словом не обмолвятся, что те вообще существуют. Вороны постарше отлично знают, что их друзья и соседи могут копить драгоценности, и если кто-то увидит, как Ворона поднимает какую-то вещь, несъедобную, бесполезную, но любопытную, за ней стоит проследить; а она, если заметит слежку, тут же бросает добычу, словно в ней нет ничего интересного: лучше так, чем показать свой тайник.

– Тебе брать нельзя, – добавил Дарр.

В тайнике лежала половинка ракушки с перламутровыми разводами на внутренней стороне – Дарр перевернул ее, чтобы Лисья Шапка рассмотрела. Еще там лежало несколько кусочков слюды, желто-коричневых, как прошлогодняя листва, пока он их не поднял к солнцу. Камешки с прослойками блестящего кварца. Кусочек сломанного серебряного браслета, какие носят Люди, – его она опознала – и осколок стекла. Сейчас Дарр Дубраули уже не помнит, какие еще сокровища там хранились; он смеется, когда пытается вообразить, что мог там спрятать, и когда вспоминает, что еще крал и прятал в иные эпохи и в иных мирах, – бывало, спрятанное оказывалось вовсе не драгоценностью, а чем-то куда хуже.

– Но это же… – Лисья Шапка чуть было не сказала «пустяки», однако она стала не только выше, но и мудрей за холодную зиму и суровую весну. Она лишь легонько прикоснулась к каждому сокровищу, а Дарр Дубраули смотрел на это в глубоком смятении.

Зачем они это делают – собирают коллекции, а потом пробираются к тайникам, чтобы любоваться ими, как скупцы? Только они сами знают – они и, быть может, другие животные с той же повадкой: те, кто любит собирать блестящие сокровища.

– Ладно, хватит, – резко сказал Дарр Дубраули, который больше не мог терпеть.

Лисья Шапка – угроза тайне, она ведь такая шумная и огромная. Кто полетел за ней, кто шпионит за ними? Дарр решил, что завтра же утром перепрячет весь клад.

Лисья Шапка погладила его по голове, расправила перья там, где он сам не мог достать, аккуратно раздвигая их ногтем.

– Я рада, что их увидела, – сказала она.

Они ушли от тайника, чтобы проверить силки, которые Лисья Шапка расставила в пустошах: Дарр Дубраули с высоты указал ей, в какие попался Кролик. Она показала ему, как работают силки, но это Дарр уже знал: Вороны находили их, видели, как Люди забирают добычу, обычно прежде, чем Вороны успеют поживиться. Этого Кролика она вскрыла ножом и вывалила перед Дарром внутренности: ее отдарок.

– Скажи, – спросил Дарр Дубраули, на миг отвернувшись от угощения, – что такое «царство»? У вас есть такое слово?

– Откуда мне знать, что значит слово на твоем языке? – ответила Лисья Шапка.

Острые коленки торчали из высокой травы. Наверное, еще не совсем оперилась, решил Дарр, или как это Люди называют? Они взрослеют так долго – не сезон-другой, а годы и годы.

– Мне это слово сказал Ворон, – сообщил он. – Это не мое слово, не наше. Он сказал, что Во́роны – это царство и Люди тоже. Это не просто – или не только – место, где они живут. Выходит так, что там можно быть, но нельзя туда прийти.

Лисья Шапка задумалась, оторвала длинную травинку и принялась жевать, словно это помогало ей думать.

– Значит, «царство» – это то, что ты есть, там, где ты есть. – Она снова задумалась. – Нет. Это там, где ты есть, когда ты тот, кто ты есть.

А кто же он? Без Лисьей Шапки он был другим, чем рядом с ней. Если у нее есть царство, отличное от его собственного, как далеко он сможет залететь в него, прежде чем оно станет его собственным и он уже не сможет вернуться?

– Ворон сказал, – добавил Дарр Дубраули, – что есть не только царство Воронов и царство Людей, но еще царство мертвых Людей; и там они не мертвы, ну или все еще живы, но как-то иначе.

– Во́роны мудрей Ворон, – сказала Лисья Шапка.

– Есть такое царство? Где мертвые Люди, только не мертвые?

– Когда они там, они те, кто они есть.

Дарр Дубраули потряс головой; мысли неслись слишком быстро.

– А можно, – спросил он, хоть и сам не сказал бы, почему решил, что Лисья Шапка это знает, она ведь ребенок, в конце концов, хоть и выросла, – можно попасть в царство или стать царством, где ты не то же, что другие?

– Можно сидеть рядом с теми, кто не то же, что ты. Как мы с тобой.

– Но ты и тогда не в чужом царстве, так?

– Это ты мне скажи.

– А ты можешь попасть в царство мертвых Людей, прийти туда, оказаться там, если ты не такая, как они? Не мертвая?

– Я не могу, – ответила Лисья Шапка. – Но я – это я.

– А я могу?

– Ты! – Она вскочила на ноги так резко, что Дарр отпрыгнул от Кролика (который точно находился только в этом царстве). – Ты их несешь!

– Кого несу?

Дарр от испуга испражнился.

– Мертвых Людей, – сказала Лисья Шапка и показала открытые ладони, будто в них что-то лежало, хотя там ничего не было. – Ты их несешь, ведешь или сопровождаешь. Твой род. Все это знают.

У него широко открылся клюв.

– Птицы смерти, – сказала Лисья Шапка, а ветер поглаживал онемевшую траву. – Вот кто вы, когда вы там.

Птицы смерти.

Как единое целое стая летит по-над вересковой пустошью у озера, а под ними бойцы спешат навстречу другим бойцам. Сверху сперва кажется, будто ноги у них растут прямо из волосатой головы, а потом – что из спины. Их так много, каждый словно идет своей дорогой, врассыпную, чтобы сойтись с противником один на один, но Вороны – нет, они все вместе, у них одна цель и воля.

Воронам не нужно гадать, зачем Люди это делают. Для этих Ворон происходящее – пожива, создание Людьми новых мертвецов, и, насколько воронье сердце способно к благодарности, они ее испытывают. Вороны первыми собираются на поле боя, за несколько дней до Воронов или Стервятников, потому что лишь они выучили знаки: ночные костры на горном склоне, гулкие звуки, громкие крики Людей, животные и дети спрятаны в загоны и жилища. За несколько дней до этого дня вернулись Озерные Люди, которые ходили на поклюв, они гнали перед собой стадо Коров, и жители поселения встречали их радостными криками, подпрыгивали и били в барабаны. Вороны уже знали, что это верный знак: скоро придут другие и будут драться, чтобы отбить Коров, если смогут.

И вот они, бойцы, больше, чем бывало прежде. До сих пор Людям всегда удавалось прогнать соперников, но легко было видеть, что на этот раз все может обернуться иначе. Если Озерные Люди отступят, эти, другие, захватят их жилища и поля. Тогда у Ворон будет много еды, больше, чем можно съесть. А что, если Озерных перебьют всех до одного? Вороны уже полагались на Людей, их мусорные кучи, их битвы. Теперь им есть дело до того, что происходит на жухлой траве внизу.

На рассвете, прежде чем воины вступили в бой, Озерные Люди вытащили из своего поселения несколько самцов, связанных так, как Люди вяжут пойманных Оленей. На них висели странные вещи, для которых у Ворон не было названия, – бусы, камешки, блестяшки; один казался больным и старым, другой пытался вырваться, прочие смирились, стояли, высоко подняв или повесив голову, и ждали. Выехал на своей повозке Певец и напоил каждого, поднося чашу к их губам. Он долго говорил или пел, а потом двое высоких сильных бойцов вышли вперед и оружием перерезали им глотки, так что Люди повалились в траву. Женщины бросились к ним с криками и принялись вымачивать куски ткани в крови.

Все это время противники приближались. Когда умерли стоявшие на коленях Люди, те, кто это увидел, громко завыли; но от ярости или от страха – Воронам было не понять.

Потом все пошло как обычно, и вот воронья стая смотрит на Людей: те кажутся сверху странными кочками, из которых торчат руки и ноги; Вороны толпами сидят на деревьях, нетерпеливые, голодные. Невозможно понять, что происходит внизу. Запряженные Конями повозки врезаются в отряды пеших бойцов – сидящие в них рубят тех, кто пытается стащить их на землю. Неужели им так это нравится? Когда они так широко открывают рты – это смех? Иные даже забрались на спины Коням, бьют их пятками в бока, чтобы бежали быстрее, – они, кажется, рады больше прочих, и, когда нападавшие сломлены и бегут, они гонят Лошадей им вслед, бьют бегущих своими длинными копьями и топчут упавших конскими копытами. А вот Лошадь и всадника повалили, и враги бросаются на них, как Собаки на мясо.

Сегодня Озерные Люди вновь отогнали других. Выжившие воины торжествуют; они борются друг с другом – не причиняя вред, а по-дружески, хотя ни одно другое известное Воронам создание не дерется в знак дружбы. Те, кто не сражался, собираются вокруг бойцов, некоторых поднимают на плечи, а те возносят к небу оружие, по которому еще струится кровь.

В долгих лучах вечернего света Дарр Дубраули переходил от одного мертвого бойца к другому, заглядывал им в лица, если было во что заглядывать. «Кто вы теперь? – хотел он спросить. – Вы теперь мертвые – куда вы уходите?»

Лисья Шапка сказала: «Ты их несешь. Твой род». Но это чушь. Как бы Вороны могли их нести, да и зачем – безжизненных, выпотрошенных? Но ему казалось, будто они зовут или молят о чем-то.

– Страшно?

Дарр Дубраули вздрогнул и подпрыгнул. Это была Ворона, которую он назвал Потянула-Орла-за-Хвост.

– Нечего бояться, – сказала Потянула-Орла-за-Хвост. – Этих уж точно.

– Да. – Дарр Дубраули поднял голову и добавил: – Уже поздно.

Ночь опустилась слишком скоро, и Вороны не успели начать пиршество – жалость какая. Некоторые осмелились поклевать мертвых, когда среди них еще ходили живые. Не важно: мухи уже слетелись, чтобы спариваться на мертвечине и откладывать яйца, и под конец жарких дней богатство лишь прирастет червями и солнцем.

Когда пришла осень, Вороны, не сговариваясь (да они бы и не смогли договориться), разделились на две стаи. Многие улетели на новую ночевку, вдали от старого места у реки, и устроились среди Дубов и Ольхи на всхолмье над поселением. Оттуда они смотрели на Людей, некоторые каждый день летали к их жилищам, иногда с пользой, иногда без. Когда подступили холода, их ночевка оказалась больше старой. Там же решил зимовать и Дарр Дубраули, хотя родители остались на прежнем месте.

В те времена Вороны знали только два времени года. В одном дни становились все короче и холодней, пока наконец не начинали снова удлиняться. У этой поры было свое название. Когда Вороны ощущали удлинение дней и видели, что солнце встает каждое утро чуть дальше к поклюву, они называли эту пору другим словом. Я писал «весна» и «лето», «осень» и «зима», потому что мы, Люди, испокон веков мыслим четверками, но Вороны прежде думали иначе, да и теперь так думают. Но в те времена, в той земле и Люди мыслили по-другому. Разница в том, что Люди отмечали тот день или ночь, когда пора долгого солнца сменялась порой короткого солнца. Один день, ведущий к зиме, и другой – обратно к лету. Дарр Дубраули думал, что Лето и Зима – это, наверное, царства.

Вскоре после того дня в году, когда (по людскому счету) лето сменилось зимой, дня серебристого тумана и желтой листвы, Дарр Дубраули прилетел с предгорной ночевки, чтобы отыскать Лисью Шапку. Он по-прежнему не знал, что же такое «царство», но, когда говорил с ней – когда слушал ее, – мир вокруг изменялся, будто туман рассеивался и видимое смутно и близко сменялось четким и далеким. С Воронами мир казался просто большим, близким и понятным. Его было видно. С ней – удивительно! – ему иногда становилось почти страшно летать: мало ли с чем столкнешься?

Но ее не было ни у озера, ни на высокой скале. Она не нашлась ни на опушке леса, где обычно колола орехи и смотрела в сумрак под деревьями. Лисья шкурка не показалась ни в ее обычных местах, ни в его.

Она пропала.

Иногда он видел, как Люди складывают вещи в повозку и уезжают вместе со скотом куда-то на поклюв, где, как сказал Ворон, живет множество других Людей. Со временем они возвращались, а в повозках у них лежали уже другие вещи. Дарр Дубраули еще не видел, чтобы с ними уходили такие юные детеныши, как она. Но все равно дежурил у частокола, который теперь украшали еще несколько черепов вражеских бойцов.

Так он увидел однажды утром, как двое силачей вынесли из жилища Певца, а затем усадили на утоптанную землю. Тот посмотрел туда, где сидел Дарр Дубраули, и уставился на него огромными, немигающими светлыми глазами. Дарру стало очень неуютно. Он отвел взгляд, почистил перья под крылом, поднял голову, чтобы посмотреть в небо, перепрыгнул в другое место. Певец продолжал на него смотреть. Дарр Дубраули все ждал, когда он начнет петь; и к чему же его принудит эта песня? Но Певец молчал, а из самого большого дома, того, над которым всегда курился дым, вышла женщина с котелком и поставила его рядом с Певцом. Не сводя глаз с Дарра Дубраули, Певец опустил руки в котелок и вынул оттуда кусочки сала, сломанные кости, на которых еще осталось мясо, и еще что-то, чего Дарр не опознал. И все это Певец разложил на земле перед собой. Все прочие Люди, Собаки, да вообще все, кроме одного ребенка, который кое-как спрятался и подсматривал, ушли. Певец протянул руку к Дарру, а затем указал на угощение.

Разумеется, ни одна Ворона не купилась бы на такую хитрость. Вот так вот сесть на землю среди Людей, прячутся они или нет, калеки или нет? Дарр рассмеялся.

Но вроде бы все хорошо? Лисья Шапка любила Певца. Много это значит? И Дарр Дубраули был голоден, всегда голоден.

Вороны – упрямые птицы, обмануть их нелегко. Так они о себе думают и любят это доказывать, передавая истории о некой Вороне, которую все-таки обманули, и хохочут, смеются: уж их-то так ни за что не возьмешь! Но есть истории о Воронах, которые из подозрительности и опаски упустили что-то хорошее.

И вот сейчас начиналась такая история, Дарр это чувствовал. Сразу понял, что он в ней герой, пример. Только не мог понять, какого рода эта история. Он испражнился, почувствовал, как сильно бьется сердце, и спланировал на землю.

Долгое время Певец почти не шевелился, только смотрел, как Дарр Дубраули ест и ест. После каждого глотка Дарр поглядывал на Певца, косился на дома вокруг, а потом снова клевал и снова поднимал голову. Тут было не только мясо, приготовленное по людскому вкусу, но и сырое. Певец взял сырой кусочек и принялся медленно жевать его, но и только. Только когда птица набила зоб и не могла больше есть, он заговорил.

– Я не знаю твоего наречия, – сказал он на языке Людей. – Но думаю, что ты знаешь мое.

Дарр Дубраули понял слова, хоть они и звучали иначе, чем у Лисьей Шапки. Он поклонился так вежливо, как только смог. Если не считать Лисьей Шапки – ну и павших воинов на поле, – он ни к кому из Людей еще не подходил так близко. Ему бы хотелось спросить, где Лисья Шапка.

– Ее здесь нет, – сказал Певец, ошеломив Дарра. – Они пришли и забрали ее лисью шкурку. Она ушла, чтобы вернуть ее.

Дарру хотелось засыпать Певца вопросами, но он мог это сделать только на языке Ворон. Певец молчал. Уперся ладонями в землю и приподнялся, немного отодвинулся. И снова. Так он медленно двигался к темному провалу двери в свое жилище, волоча тонкие ноги. Дарр Дубраули смотрел одним глазом, затем другим, как Певец постепенно забирается внутрь, точно Лиса в нору. Дарр подошел к двери, но входить уж точно не собирался. Внутри он видел Певца, отблески маленького очага, развешенные вещи, названий которых не знал. Певец забрался на низкое сиденье и возился с небольшим котелком, ставил его на огонь. Дарр подал тихий вопросительный клич, но, если Певец его все равно не понимал, какой толк спрашивать? И что же делать? Дарр вошел внутрь: сначала засунул любопытную голову, затем лапку.

Певец, словно и не замечая, что у него в доме Ворона, наконец пристроил котелок на огне. Дарр видел, как в таких сосудах Люди готовят себе еду. В этом не было ничего, но, когда он нагрелся, Певец заговорил. Произнося слова, которые ничего не значили для Дарра, он взял пригоршню сухих листьев и бросил на дно котелка. Поднялся дым.

У Ворон не слишком хороший нюх. В охоте и поисках пропитания они полагаются на зрение, а тайники находят по памяти. Они не то чтобы совсем ничего не чуют, но по большей части нюх им не нужен. А вот дым – другое дело: он их почему-то привлекает. Запах из котелка, который седой человек поставил на огонь, запах этого дыма ударил в ноздри Дарру и в некотором смысле навсегда остался с ним. Позже, в землях далеко отсюда, едва зачуяв его или любой другой похожий запах, он будет проваливаться в воспоминания о том, как впервые вошел в царство двуногих, где они говорили «имр-имр».

Теперь, сказал ему Певец, и Дарр Дубраули услышал это слово и понял его, хотя знал, что Певец не раскрывал рта. Теперь открой мне свое имя.

Ворона, ответил Дарр Дубраули.

Ворона, повторил Певец, улыбнулся и рассмеялся.

Теперь они с Вороной не просто понимали друг друга, но каким-то образом говорили на одном языке: не так, как беседовали Дарр и Лисья Шапка, а каждый по-своему – но на одном наречии, то ли вороньем, то ли на языке Певца или каком-то другом, непонятно.

Они пришли и забрали ее шкурку, сказал Певец. Она ушла, чтобы вернуть ее, и я боюсь за нее.

Певец протянул руку и взял что-то вроде еще одного котелка, только затянутого сверху голой кожей какого-то животного.

Кто ее забрал? – спросил Дарр Дубраули.

Ты ее друг, проговорил Певец. Я позвал тебя, чтобы ты помог мне найти ее и привести назад.

Дарр хотел спросить: «Назад – откуда?» Но решил, что на «откуда» он получит ответ не полней, чем на «кто». Он сказал: Когда она найдет свою шкурку, то сама вернется домой.

Певец покачал головой из стороны в сторону; Вороны говорят «нет» точно так же. Они хотят заполучить ее шкурку, сказал он, но, больше того, они хотят заполучить ее саму.

Певец взял тонкую длинную кость с крупным выступом на конце и принялся ритмично бить ею по натянутой коже на котелке; звук получился громче, чем ожидал Дарр. «Хотят заполучить ее». Он решил, что ему наконец-то расскажут, чего даже Лисья Шапка не говорила: что Люди, которые охотятся на больших и малых животных, сами для кого-то добыча; что есть хищники, которые питаются Людьми, и больше никем. Но Певец замолчал. Он прикрыл глаза и продолжал бить костью по коже.

Если поможешь, сказал он, я отведу тебя туда, хоть сам и не могу туда войти.

А где это? – спросил Дарр Дубраули.

Певец замялся, и темное жилище, бледный человек, тусклый огонь – все стало тем же, чем было до того, как в котелок полетели сухие листья, хотя Дарр и не заметил, что они изменились; а потом кость вновь ударила, и они снова стали резче, крупнее, больше.

Это царство? – спросил Дарр Дубраули.

Услышав это слово, Певец улыбнулся. Царство, сказал он.

Чье?

Наше, когда мы там.

Под непрестанные удары кости по коже слова трудно было услышать, но проще понимать. Дарр Дубраули спросил: Как далеко?

Я пойду с тобой, сказал Певец, так далеко, как только смогу зайти. Но они не впустят меня. Ты для них чужой, ты пройдешь.

Когда?

Скоро. Сегодня. Сейчас.

В темном, тесном жилище стало еще темней, чем когда Дарр вошел. День клонился к вечеру.

Слишком поздно, сказал он.

Ночь там день, отозвался Певец. Он протянул Дарру длинную белую руку, которая была больше ладони Лисьей Шапки настолько же, насколько лапа Сокола – крупней лапки Дарра. Света хватит, сказал он. Идем.

Однажды Дарр Дубраули сказал мне: «Я помню, как согласился сделать то, о чем он попросил, и как мы с ним вышли из того дома наружу». Но потом сказал: «Нет, я помню, что я не помню: что я не знал. И потом оказалось, так было и будет: я всегда могу вспомнить, как мы вышли и попали туда, в то место, к другим в том царстве, но помню только, что всегда забываю».

Вот что он помнит: полет над распаханной землей Людей, над спинами тех, кто срезает на ней златоглавые травы, – а потом к берегу озера. Певец был там, рядом, мчался так же быстро, как сам Дарр, – но как же такое возможно? Когда Певец ступил на серые озерные волны, Дарр потерял его из виду и решил, что он, наверное, ушел под воду; тут он вспомнил, что Лисья Шапка говорила, мол, матерью Певца была волна на воде, и это, наверное, все объясняет, и да, как только Дарр добрался до острова на озере, он увидел, что мокрый Певец выходит из воды на берег.

В центре острова – раньше Дарр этого не замечал – стояли кругом четыре больших камня, стояли в полный рост, как Люди. Среди этих камней еще один лежал плашмя: он почти утонул в зарослях крапивы и жимолости, а стоячие будто смотрели на него свысока. Певец наклонился к нему так низко, что почти коснулся его подбородком, охватил его руками, нащупывая, за что бы взяться. С долгим криком он поднял огромный камень и, пошатываясь, отодвинул его в сторону. Дарр Дубраули сидел на ветке Ольхи неподалеку и смотрел на это… даже не скажешь «не веря своим глазам», потому что Вороны всегда верят тому, что видят. Просто смотрел.

Под камнем вместо сырой земли и червячков оказалась яма, а насколько глубокая, Дарр не смог рассмотреть. Певец снова склонился и заглянул в яму, словно оценивая ее, а ветер из глубины растрепал ему волосы. Певец казался тощим и белым, как рыба. Он уселся на краю ямы, подоткнул края набедренной повязки и соскользнул вниз.

Идем, позвал он Дарра или, может, только посмотрел туда, где тот сидел. Дарр подождал в надежде на то, что этот приказ вдруг станет понятней. «Идем?»

Входи, сказал Певец и сам двинулся вниз. Яма была глубокая, и вскоре на виду осталась только его голова.

Я не могу туда, сказал Дарр Дубраули. От одной мысли о затхлой земляной тьме у него встопорщились перья.

Можешь. Должен.

Певец окончательно скрылся из виду. Дарр Дубраули спланировал на край ямы – в таком смятении, какого не знал никогда прежде, – и опустил голову. Тьма внизу оказалась гуще и непроглядней всякой другой, в какую он только вглядывался. Темней, чем оперенье его матери, темней, чем внутренняя сторона век, сомкнутых ночью.

Быстрей, услышал он голос Певца.

Не могу. Я ничего не вижу в темноте. Я же не Сова.

Тут нет тьмы, сказал Певец. Идем.

Из черноты вынырнула белая рука Певца, и Дарру показалось, будто он видит где-то в глубине блеск его глаз. С отчаянным криком он спрыгнул с края на ладонь Певца и опустился на ней в слепоту.

Под небом и вправду оказалось довольно светло (как они очутились под небом, он уже не помнит), впрочем, ему представлялось, что в это небо не взлетишь. Дарр держался пониже, словно боялся, что врежется в него, если поднимется слишком высоко. Внизу Певец огромными шагами мчался по вересковой пустоши, но следа в траве за ним не оставалось.

Затем на выгнутом краю земли появился густой лес, конца и края которого они не видели (Певец теперь оказался рядом с ним, но и внизу на земле тоже). Сколько ни лети, внизу всегда будет то же самое – лес, густой, темный, неприветливый, как яма в земле, куда он спрыгнул. Дарр надеялся, что Лисья Шапка заблудилась где-то в другом месте, но чувствовал, что именно здесь; и Певец то ли тянул его, то ли давил, понуждая войти.

Но теперь, когда Дарр подлетел ближе, лес уже не казался таким унылым. Он открылся перед ними, зеленый, залитый солнцем (но ведь когда они отправились в путь, год уже шел к зиме?). Путь в лес был открыт и прост, по нему они и двинулись. На опушке у поля одиноко стоял высокий Дуб.

Твой Дуб силен, услышал Дарр слова Певца, но Береза – мудрейшее из деревьев в этом царстве. Береза знает все о жизни и смерти.

Я передохну, сказал Дарр Дубраули и сел на ветку Дуба. Ему почудилось, будто он отдыхает на протянутой руке. Далеко внизу Кабан – нет, не Кабан, Свинья, каких привели с собой Люди, похожая на Кабана, но не очень, подняла голову от земли, где вынюхивала желуди.

Создания этого царства таковы, произнес Певец, и его голос – если это вообще был голос – зазвучал глуше: Береза, Косуля, Чибис, Белый Олень, Свинья и Щенок. Слушай, когда они говорят, но не отвечай.

Ни с кем из них Дарр прежде не разговаривал, и уж точно – с ним не говорили деревья. Но черная Свинья у корней разглядывала его так, как другие Вороны и Люди.

Ворона, проговорила Свинья.

Дарр Дубраули не ответил.

Ворона, у моей матери ты украл то, что тебе не принадлежит.

Нет, ответил Дарр Дубраули, я бы так не поступил.

Свинья задумалась. Хорошо, наконец сказала она, но однажды украдешь. И всегда будешь горько об этом жалеть.

Дарр Дубраули не знал, что такое «жалеть», у Ворон такого чувства не бывает. «Слушай, но не отвечай», – сказал Певец, и Дарр Дубраули захлопнул клюв. Свинья вернулась к желудям, словно ничего и не говорила, но Дарр Дубраули ощутил, что теперь может лететь дальше, вглубь леса. Он перебрался с Дуба на Березу в конце солнечной просеки и уселся на одну из нижних ветвей.

Не слушай Свинью, услышал он. Оставайся со мной. Если полетишь дальше, пожалеешь.

Кто это сказал? Никого и ничего рядом не было. Только Береза, на которой он сидел. Дарр был тут один: Певец исчез. Неподвижный лес ждал его решения: улетит или останется?

Дарр подал клич.

Клич на своем родном языке, а не на том наречии, на котором говорил с Певцом, и не на языке Свиньи или Березы. Простой клич-вопрос, на который в его родных лесах он почти сразу же получил бы ответ, услышал бы: «Кто ты? Мы здесь! Проваливай! Что видишь?» И тому подобное. Но Дарр Дубраули ничего не услышал, только почувствовал, как лес вздрогнул, словно никогда не слышал прежде такого звука.

А потом он увидел внизу, на земле, в низком кустарнике, рыжий промельк: Лиса скользнула там, оглянулась, чтобы его увидеть или услышать, затем пропала.

Дарр полетел туда. И вмиг лес изменился, или изменилось то, что он видел. Что-то случилось с его зрением: все вокруг казалось больше и ближе, чем следовало бы, каждый предмет виделся четким и грозным; но вдали все быстро тонуло в размытой дымке, так что Дарр даже пугался, когда из нее вдруг выныривали четкие силуэты. Вот и сейчас: он нагнал Лису, которая теперь шла на задних лапах, так что Дарр понял, кто это; а неподалеку, на полянке, где пыль плясала в косых лучах солнца, сидела целая толпа Людей, ясных и отчетливых; как он мог их не увидеть с той Березы? Больше, чем может счесть Ворона, и каждый – на особом сиденье. Большие волосатые головы поворачивались из стороны в сторону, Люди ухмылялись, а щеки у них горели, как ягоды Боярышника. В больших ладонях они сжимали горшки с питьем. И вот показались новые Люди, здоровые, радостные, нагруженные золотыми травами, с телегами добра, еды, мелких животных и оранжевых яблок.

Только никто из них не произносил ни звука. И ни одно создание ни в лесу, ни на небе, ни на земле не издавало ни звука, который мог бы услышать Дарр.

Лисья Шапка – теперь она окончательно стала собой – сидела среди них. Шкурка красовалась у нее на голове, потому что (как и предполагал Дарр) она забрала у них свое добро. Соседи поглаживали ее и кормили то тем, то другим; бледное создание посреди их жирного изобилия.

Так, выходит, бояться нечего? Ее сородичи живут себе в зеленом лесу, что же тут не так? Если они и украли ее шкурку, то уже вернули. Все хорошо.

Дарр Дубраули крикнул собственным голосом: «Все хорошо!»

Люди его услышали и в тревоге принялись озираться по сторонам; один из них схватил покрепче Лисью Шапку – совсем не по-дружески. Черный Щенок, который вышагивал перед ними, обернулся на звук и, оскалив зубы, начал искать его источник. Лисья Шапка тоже искала: подняла глаза, встала со своего сиденья, хотя другие держали ее.

Дарр Дубраули подлетел ближе и в третий раз закричал в тишине. Обычный всеобщий клич: Ка!

Удивительно. Великое множество тех, кто выходил на поляну, замерло при этом звуке, а иные повернулись и пошли прочь, пропали. Не так уж и много их оказалось; только деревья толстые. Ка: сидевшие побледнели, забеспокоились, они усохли плотью, скукожились – даже меха на них поредели и осыпались. А вот Лисья Шапка потемнела или просветлела; она стала крепче, ясней и увидела его.

– Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы! – закричала она, и он услышал.

– В-Лисьей-Шапке! – выкрикнул он в ответ, пролетая над головами Людей, чтобы зависнуть над ней. – Идем! Идем отсюда!

Когда они по-настоящему произнесли эти имена, Люди вскочили на ноги, принялись тревожно метаться и озираться по сторонам, точно стая Воробьев. Некоторые держали оружие и вяло били им по воздуху или друг по другу. Лисья Шапка оттолкнула их от себя одной рукой, а другой крепко вцепилась в лисью шкурку. Она выскользнула из рук Людей, которые потянулись к ней, чтобы схватить и удержать.

И Дарр Дубраули закричал на них что было мочи: «Вот вам всем! Я вам покажу! Ох как я зол! Это мое!» Так одна Ворона кричала бы другой во время драки; иных кличей он просто не знал. От этих криков Людям, кажется, было больно. Лисья Шапка вырвалась и побежала в лес, а за ней мчался черный Щенок.

Этот миг Дарр Дубраули запомнит лучше всего, и воспоминание о нем будет точно удар в грудь, но при этом Дарр будет и смеяться: глупая девочка побежала не из леса, а в глубину, совсем не в ту сторону, откуда пришли Певец и Дарр Дубраули. Он перелетал с ветки на ветку в лесу, который его ненавидел, и старался не потерять ее из виду, явись она Лисой или Лисьей Шапкой, и звал ее, пытаясь остановить. Наконец она послушалась, и они мчались вместе – девочка и птица. Три черные Собаки продолжали гнаться за ней – Дарр Дубраули не помнит, когда одна превратилась в трех, но теперь они стали крупней, головы большие, как у Коней, и с огромными клыками. Ему они были не страшны – он ведь умел летать, – а Лисья Шапка обходилась с ними так же, как с непослушными Собаками в своем поселении: смотрела им в глаза и приседала, словно чтобы поднять камень, и трусливые Собаки на время исчезали. Никто из бледных Людей не последовал за ними, и Дарр не мог понять почему; вскоре Собаки и Люди остались позади, и они с Лисьей Шапкой оказались в лесу одни.

Они шли долго. Иногда она торопилась, чтобы скорее вернуться домой, расспрашивала его о Певце и Людях в поселении, рассказывала, что ей подарили, что она принесет назад, – если бы он это увидел, то позавидовал бы и захотел забрать подарки в свою сокровищницу, – но она так ничего и не показала. Иногда Лисья Шапка шагала бесцельно, словно собиралась навсегда остаться в этом царстве. С высокого холма она показывала ему поселения Людей, раскинувшиеся вдали, дальше, чем позволяло увидеть его новое близорукое зрение. Там прогуливались Олени; одна Косуля подняла точеную голову и посмотрела на них.

Снова приближалась зима. Он уже не мог толком сказать, в какую сторону они идут, не мог понять, где подень, а где помрак, потому что алое солнце мелькало среди деревьев там, где ему совсем не положено, будто издеваясь над Дарром. А когда он ел в последний раз?

– Запомни все это, – говорила ему Лисья Шапка. – Запомни и напоминай мне, если я забуду.

– Хорошо, – согласился Дарр, чувствуя, как забывает, как память утекает с каждым мгновением, так что много позже придется заново ее создавать – все деревья и всех зверей.

А потом их там уже не было.

– Пришли, – сказала Лисья Шапка, раскинув руки.

Лес поредел, закончился, но не так, будто они из него вышли, а словно деревья ушли оттуда, где стояли девочка и птица.

Вот озеро и остров на нем. И всхолмье за ними.

– Что это было за царство? – спросил Дарр Дубраули. – Что это…

– Счастливая долина, – ответила Лисья Шапка.

Сейчас она казалась бледной и голодной, такой же как Люди, что сидели вокруг нее, когда Дарр закричал: ее будто мучила тоска. Но «здесь» было не «там».

– А почему… – спросил он, – почему мы вернулись таким путем? Я ведь иначе туда попал?

Она смотрела вдаль, прикрыв глаза ладонью от солнца.

– Нельзя выйти тем же путем, каким вошел, – ответила Лисья Шапка. – И если снова туда отправишься, то не войдешь тем же путем.

– Да?

– Потому что, – добавила она, – вернуться вообще невозможно. Только идти вперед.

Широким шагом она двинулась вперед по разнотравью. Дарр Дубраули полетел к старому Дубу: с него он впервые увидел Людей, которые – вот так так! – на том же месте и стояли. Дарр выкрикнул клич прощания, подумав, что, быть может, никогда больше ее не увидит, хоть это и невозможно. Ка! – закричал он. Только это. Но стоило ему произнести это слово – Ка! – мир вокруг изменился: луна, вересковая пустошь, гора, бегущая девочка, которая подняла руку, но не оглянулась, – все разлетелось в разные стороны, стало огромным, но более четким, чем прежде.

Воронье зрение вернулось к Дарру.

Деревья перестали на него смотреть, небо не давило, а солнце потеряло лицо. От озера поднимался холодный синий воздух. И весь мир раскинулся вокруг, открытый для зоркого глаза.

И там, вдалеке, вон там он увидел проблеск сине-черно-фиолетового: Вороны, чем-то занятые на земле. Тут все ясно. Что они там нашли? Что едят?

Он опять закричал: Ка! Ка! – и издалека, где услышали его клич, послышались отклики. «Кто ты такой и чего тебе нужно?» – кричали Вороны, но Дарр Дубраули ответил только: Ка! – и остальные снова откликнулись, и из их кличей сплетался мир. С другой стороны послышался другой зов, откуда-то с поклюва, да: «Подлетишь ближе, и я тебе всыплю!» Дарр Дубраули расхохотался, и от его смеха бурые поля и золотые леса, далекая река, вороньи владения стали сильней, ясней. Его острый взор охватил их. Вот Ка, и вот Дарр здесь.

Только когда Лисья Шапка вернулась в свою деревню, она поняла, что миновал не один сезон, но много лет утекло за несколько дней с тех пор, как она ушла в лес за украденной шкуркой. Знакомые повзрослели и состарились, некоторые умерли; выстроили новые жилища, и в них поселились новые семьи. Она чуть не умерла от неприкаянности. Певец – он постарел, но не изменился – единственный не удивился, увидев ее, единственный не стал в опаске сторониться ее. Он обнял ее, и она заплакала и надолго осталась с ним, бледная и безмолвная, а он заботился о ней.

Потом она рассказала об этом Дарру Дубраули.

Для него тоже за один сезон прошли годы, но тут было сложней сказать. Разумеется, он увидел много незнакомцев на зимней ночевке, но это было обычное дело. Та, кого он называл Младшей Сестрой, вернулась в стаю, одна и очень грустная: однажды, рассказала она Дарру, Бродяга, ее супруг, улетел на дальнюю границу их маленького надела и не вернулся; она его так и не нашла. Больше тут нечего было сказать. Дарра озадачило то, что, когда он спросил, были ли у нее птенцы, она глубоко вздохнула и ответила: «О да, много-много». Но когда он пытался выяснить у других Ворон, как долго его не было, в основном они говорили, что не заметили, как он исчез, поэтому не заметили и его возвращения.

Он занял свое место среди них и о большем не просил.

Так Дарр Дубраули, который мечтал попасть в земли, где вовсе нет Ворон, один из всех соплеменников оказался настоящим странником и, не летая далеко, перешел из своего царства в иное, столь далекое, что жизнь и смерть там были другими, а потом вернулся с вестями об этом, если, конечно, можно сказать «вернулся». Дарр считает, что он – первое и единственное создание не из Имра, которое посетило то царство, и хотя вполне возможно, что он заблуждается, Дарр Дубраули – точно первая и единственная Ворона, которая летала Отсюда Туда и обратно с тех давних времен и до сего дня. О том, как эта способность или это бремя досталось ему, он и рассказывает – можно сказать, что эта история и есть он сам.

Глава третья

Прошло еще несколько лет, и Певец из Озерных Людей умер. Хоть он и говорил Людям, что никогда не умрет, что не может умереть, даже если бы хотел, Люди знали, как понимать эти слова: подобно всем почитаемым мертвецам, он навсегда останется с ними, протянет к ним руку из тех мест, где будет отдыхать, и пировать, и странствовать (недалеко, даже близко, совсем близко к ним), и своим касаньем напомнит о почестях, которые ему по-прежнему следует оказывать, и о многих рассказах и реченьях, которые он им оставил; а они, в свою очередь, примут ладони Людей невообразимых, невидимых, еще не рожденных, но ждущих рождения, и один из них вновь станет Певцом, хотя бы отчасти, вернется к ним с новым учением и новой помощью.

Умирал он долго. Смерть еще не подошла вплотную, а он уже предвидел ее. У него было время приготовиться, оставить последние распоряжения, сотворить то, что понадобится Людям, когда он уже не будет с ними днем и ночью.

Нужно было найти и очертить рощи, где следует почитать и удерживать некие своевольные и коварные силы, ведомые только Людям, – Дарр Дубраули заметил, что некоторые из этих мест оказались теми, которых боялась в детстве Лисья Шапка. Его вороний мозг не мог уловить лица и образы, которые Певец и другие Люди вырезали на некоторых деревьях в знак предостережения; но они все равно не предназначались его роду.

Нужно было закончить обучение Лисьей Шапки. Дарр Дубраули знал об этом только потому, что она ему рассказывала, и в этих рассказах он мало что понял; но она проводила в доме Певца долгие дни и, даже когда приходила к Дарру, была с ним иной, не прежней. Усилилось то, что всегда разделяло их: она видела в мире бесконечное множество живых созданий, и все они смотрели на нее, а он видел лишь немногих, и то в обычных телах. Она вышла из того царства, где Дарр ее искал и нашел, но в некотором смысле осталась там.

– Когда думаешь обо мне и говоришь другим обо мне, – сказала она, – не говори больше «она». Говори «он».

Дарр пристально посмотрел на нее с камня на берегу озера. Одежда, которую носили все Люди, различалась у самцов и самок, а ее одеяние было ни тем ни другим.

– А зачем мне тебя называть или говорить «она», когда я о тебе думаю? – спросил он. – И кому о тебе рассказывать?

Она его словно не услышала.

– Я не могу быть тем, чем прежде, – сказала Лисья Шапка.

– Почему?

Она покосилась на него, словно думала, что уж ему-то положено это знать, но затем отвела глаза, уставившись на что-то невидимое.

– Змеи сбрасывают кожу, – сказала она. – И выходят новыми.

– Новыми, но прежними, – сказал Дарр.

Она задумалась:

– Тогда не знаю почему. Но так.

Слабость и бледность, которые овладели ею в Счастливой долине, давно отступили, но она выросла до странности высокой и худой: руки и ноги ее казались голыми костями, обтянутыми кожей и сухожилиями, туловище узкое, как у Ласки, и такое же гибкое. Лисью шкурку она спрятала и больше не носила. Только собственную рыжую шерсть и брови.

– Ладно, могу так говорить, если хочешь, – согласился Дарр Дубраули. – Но разговорами это не изменишь. Не превратишь «она» в «он».

Она съехала по глинистому берегу к лужице, заметив какое-то растение, от которого ей нужны были листья или корешки. Сорвав его, она переломила листок и принюхалась, а потом положила его в кожаный кошель, который носила на груди.

– Потому что нельзя сказать «ни то ни другое», – объяснила она. – А я – именно это.

Дарр Дубраули хотел сказать, что как раз на языке Ка можно так сказать, есть способ говорить о том, чей пол тебе неизвестен, – у птиц это часто трудно понять, – но его не используют, когда знают, конечно.

– Хорошо, – сказал он.

Сидя в мокрой грязи, она подняла глаза на него, а он посмотрел на нее, и между ними возникло понимание: они оба отличны от всех прочих из своего рода, но не так уж отличны, и в этом знании различие между ними стало меньше.

В долгие дни своего последнего лета среди Людей Певец часто просил отнести его на скалу, которая откололась от горы и скатилась в долину. Один из силачей приносил его и усаживал там, на высоком выступе, а когда старик уже не мог держаться за плечи, Люди делали это вдвоем: они соорудили носилки из дерева и лозы, перевязав их кожаными ремнями. Следом за Певцом шла Лисья Шапка, а куда шла она, туда летел и Дарр Дубраули. Часто Люди так долго сидели в молчании, что Дарру становилось невмоготу, он улетал далеко и быстро и кувыркался в воздухе, чтобы сбросить напряжение; но он возвращался – и часто обнаруживал, что они беседуют.

– Когда мы пришли сюда… – сказал им Певец, и его голос (который Дарр Дубраули теперь знал почти так же хорошо, как голос Лисьей Шапки) звучал так же сильно и звонко, как обычно, – когда мы пришли к этому холму у воды, мы всегда были печальны, ибо наши мертвые не были с нами.

– Да, – согласилась Лисья Шапка.

Со скалы было видно озеро – и путь в земли, из которых когда-то пришли Люди.

– Наши дома стояли рядом с их домами, и мы жили бок о бок с ними. А потом нас оттуда выгнали, но они – остались.

Он поднял руку и указал на Дарра, который стоял на небольшом скальном выступе, в стороне, чтобы не мешать.

– У Ворон нет домов, – сказал Певец. – Они, конечно, где-то живут, но в подлинном доме – слушай! – в доме есть место, где обитает оно.

Дарр Дубраули задумался, не обидеться ли на это, но, поскольку он толком ничего не понял, решил пока подождать.

– Мы надеялись вернуться, – сказала Лисья Шапка. – Поэтому так.

Певец кивнул так медленно, что Дарру даже подумалось, будто он недоволен ответом Лисьей Шапки.

– Услышь меня, – проговорил он с закрытыми глазами. – Наши мертвые должны быть с нами. Не под водой, не в вечных блужданиях по ветрам или лесам. Не вдали, не в землях наших врагов, которые могут вломиться в их дома, ограбить мертвых, рассыпать кости.

– Они не посмеют! – взвилась Лисья Шапка.

– О, если бы так, – сказал Певец. – Но я видел их, видел наших древних предков, выставленных бродить по пустошам и бездорожью. – Он протянул руку и привлек Лисью Шапку к себе. – Случилось это уже или еще только случится, я не знаю.

Лисья Шапка вдруг вскочила, словно хотела немедленно что-то сделать, но только подошла к краю уступа и замерла там, глядя вдаль и сжав кулаки. Когда она снова повернулась к ним, ее лицо – каким же оно стало? Как трудно разбирать выражения их лиц! Куда труднее, чем опознать ясные и однозначные признаки того, как относится к тебе Ворона. Лицо у нее было точно ее кулаки.

Певец не открывал глаз. Через некоторое время силачи, которым было поручено нести его, взобрались по крутой тропе, и, завидев их, Дарр Дубраули взмыл в небо. Он никогда не позволял себе увериться, что идущие к нему люди не замышляют зла, и не обманывается так по сей день.

В конце концов Певец перестал выходить из своего дома. Лисья Шапка была с ним, когда он умер или казалось, что умер, – в разговорах с Вороной она не хотела выражаться так однозначно. Но Дарр Дубраули видел, как его вынесли за частокол: мертвый, и всё. Его окружили Люди и с «музыкой» (Дарр выучил это имрское слово, которому не было подобия в языке Ка) понесли тело прочь из деревни к той скале, на которой он любил сидеть. Носильщики и их спутники заметили одинокую Ворону, которая словно присоединилась к погребальной процессии.

На скале уже стоял – Дарр Дубраули издалека наблюдал за сборкой – «помост» из крепких, надежно связанных бревен, высокий, в рост Лисьей Шапки. На это сооружение носильщики и прочие, кто мог подобраться к основанию, уложили труп Певца лицом вверх, чтобы оно было обращено к небу. Дарр Дубраули наблюдал со своего высокого насеста и, когда Люди снова стали шуметь (от «музыки» у него раскалывалась голова), взлетел еще выше. Лисья Шапка, стоявшая у «помоста» (еще одно слово не из Ка), заметила его, оставила других Людей и начала карабкаться по камням к нему. Лицо у нее опять было похоже на кулак. Чего она хочет? Может, лучше улететь? Внизу, на уступе, Люди снимали с Певца одежду, бусы и ожерелья из ракушек, обнажая сухопарое белое тело.

– Зови своих сородичей, – крикнула Лисья Шапка. – Пусть все прилетят!

У Дарра открылся клюв, но он не смог спросить: «Зачем?»

– Это его дар, Ворона! – выкрикнула Лисья Шапка. – Его подарок тебе за то, что ты привел меня домой. Тебе и твоим сородичам. Понимаешь?

Она махнула рукой назад – в сторону тела на высоком помосте.

Голое, и лежит так высоко, что никакие ползучие или четвероногие твари не доберутся, ни Собаки, ни Свиньи. Только те, кто умеет летать.

Да, он понял.

– Да, – крикнул он в ответ. – Позову!

Хотя рацион Ворон и состоит во многом из мертвечины, им не хватает сил разделывать трупы, особенно большие, изобильные. Им нужна помощь – Медведя, Рыси или Волка, – а то придется ждать, пока разложение не справится само, но это дело долгое.

В первый день, когда Певца уложили на помост на скале, некоторые осторожные Вороны подлетали к нему, ведь их позвал Дарр Дубраули – а он уже приводил их к богатству, он «изменил их жизнь», так зачем же возиться на земле с какими-то жучками, – но из тела мало что можно было добыть: только выклевать глаза да подергать черный язык. Люди не подходили к скале, чтобы не пугать Ворон, так что на следующий день и на следующий после того все больше черных птиц появлялось на уступе, только чтобы улететь ни с чем.

Лисья Шапка не уходила. Сидела неподвижно, только иногда закрывала лицо, иногда будто говорила с кем-то. Несколько Ворон на бледном теле Певца привыкли к ней и не обращали внимания; она была не из тех детенышей и горбатых стариков, что отгоняли Ворон от зерна или от мяса, коптившегося у костра. Но когда ни одна из Ворон не исполнила или не смогла исполнить необходимое, Лисья Шапка поднялась; она взяла широкий бойцовский клинок и забралась с ним на помост. Лицо у нее было мокрое. Вороны всполошились и с криками взлетели в небо. Через некоторое время – то ли она собиралась с силами, то ли не могла решиться, откуда Воронам знать, – она подняла оружие обеими руками и вогнала клинок в живот Певцу, точно под грудиной. Наружу хлынуло зловоние, распухший живот сдулся. Со странными криками Лисья Шапка вспорола, насколько смогла, тело Певца, а затем разрезала его еще и поперек, плоскостью клинка вскрыла кожу и жир; от удара тело дернулось, одна рука свесилась. Она отбросила меч в сторону и спрыгнула с помоста, а потом легла лицом вниз на уступе, обхватив голову руками, будто боялась, что она отвалится.

Все это перепуганные Вороны обрывками рассказали Дарру, который как раз возвращался из дозора.

Потом было так. Дарр Дубраули бросил клич, другие тоже, и Вороны услышали, откликнулись и прилетели. Собралась небольшая черная туча или стая, и еще до заката Вороны переругивались на помосте, дрались за место, взлетали и снова садились. И Дарр Дубраули с ними. Он тоже был голоден.

Желтого жира под кожей худого старика очень мало; густой жир в почках – уже лучше. Спелая поджелудочная железа и печень; у Ворон нет специальных слов для этих органов, они просто знают, что хорошо, что похуже. Сильные и крупные Вороны оттеснили остальных и принялись рвать ткани, под которыми скрывалось богатство, и, когда Большие насытились, свою долю получили меньшие и младшие. Никаких поблажек за то, что именно он их сюда привел, Дарр Дубраули не получил, но все равно оказался в центре, опустив лапу и клюв глубоко в своего бывшего спутника, если, конечно, и вправду это было то же самое существо, – какой бы ответ он получил, если бы спросил? Как только эта чудна́я мысль пришла ему в голову, пустые глазницы уставились на него, а отвисшая челюсть будто попыталась заговорить. А потом один Дарр Дубраули продолжал кормиться, а другой Дарр Дубраули слушал голос Певца; и чем глубже он проклевывался в Певца, тем яснее его слышал; пока наконец не понял, насколько великий дар преподнес Певец и что ему, Дарру, нужно делать, чтобы его получить.

– Летите!

Это Лисья Шапка – вскочила, раскинула руки и повернулась к Воронам.

– Летите! – снова закричала она, отгоняя их. – Летите, несите его! Несите, все вы, несите его!

Вороны взлетели – обиженные, озадаченные, недовольные, и Дарр Дубраули заорал на них на своем языке: «Летите! Летите! Живо!» Воспротивиться этому кличу они не могли. Под хлопанье крыльев собралась черная туча и, как единое целое, полетела сперва в одну сторону, затем в другую. «Куда?» – кричали они, и Дарр Дубраули отозвался: «Сюда!» И все Вороны развернулись над головой Лисьей Шапки, которая развернулась под ними вместе с землей; Дарр Дубраули, вылетев из тучи, направился к озеру, блестевшему в лучах заката.

Он чувствовал присутствие Певца рядом или даже на себе и понял, куда лететь, прежде, чем услышал это от Певца. Вороны ворчали, но все равно летели следом, и Дарр привел их на остров посреди озера, к той самой рощице с камнями. Люди на берегу и на воде в своих «лодках» со своими «сетями», Люди, которые давно невзлюбили вороватых Ворон, таскавших у них рыбу, подняли голову; но стая пролетела над ними, скользнув по вечерней воде, а потом, выбившись из сил, опустилась в древесный сумрак.

Там Дарр почувствовал, что бремя, которое не было бременем, свалилось с него.

Остальные Вороны, чуть не сталкиваясь в воздухе, расселись по ветвям, но продолжали кричать: «Зачем мы убежали? Почему? Хорошо же сидели! Где мы? Что он там задумал? Мне так страшно!» Они вздрагивали, испражнялись и орали друг на друга: «Заткнись! Заткнись!»

Дарр Дубраули попытался их перекричать, но скоро сдался и просто ждал. Со своего места на Ольхе он смотрел на поляну, чтобы увидеть… что? Да хоть что-то, какой-то порядок в расположении камней, виденный в прошлый раз. Но когда же это было? Воспоминание тут же улетучилось.

«Слушайте! – закричал он. – Не кричите, слушайте!»

Прошло немало времени, прежде чем все притихли, но он едва успел начать свои объяснения, как на него посыпались насмешки и недоуменные выкрики. Да и могло ли быть иначе? Как рассказать им то, что он узнал? Что Люди умирают иначе, чем Вороны, что они уходят после смерти в какое-то «царство», которое и место и не место, но туда их нужно вести или нести? И что именно Воронам теперь до́лжно сослужить Людям эту службу?

На озере рыбаки услышали вороний грай и подивились ему, как все Люди веками гадают – зачем Вороны так кричат, о чем они говорят?

Но никогда прежде не бывало подобного разговора. Он затянулся до самой ночи и продолжился с первым светом, перенесся с острова на реку, с одного конца вороньих владений на другой, долетел в новые наделы, которые Вороны занимали около растущего поселения Людей. Одни говорили, что надо прогнать Дарра подальше и на все четыре стороны, что он для всех опасен, – только они затруднялись сказать, в чем же опасность, – а другие вступились за Дарра и его идею, насколько они смогли ее уразуметь. Это же на пользу Воронам! Не придется долго ждать следующей битвы, нас не будут больше гонять, как отгоняли от тела ребенка, который утонул в озере, и волны вынесли его на берег – помните? Не будут больше проклинать и ненавидеть Люди возле коптилен и мусорных куч, потому что теперь они знают, что, когда умрут, стая Ворон отведет их куда нужно, да еще и будет криками оплакивать по пути. Нету такого места? Не может быть такого места? Да какая разница?! Конечно нет такого места, но ведь туда же отнесли этого седого – это Люди так думают, – а если Вороны могут как-то его отнести, а потом вернуться и вновь клевать его труп на скальном уступе, пока не останется ничего вкусного, и это не напугает Людей, так почему бы Воронам это не делать? Есть их и значит их нести!

В конце концов, к общему решению так и не пришли, да оно и не понадобилось. Вороны делают то, что им приносит пользу. Видимо, некоторые все-таки поняли, что́ Дарр Дубраули пытался им сказать и объяснить о Людях; одни решили, что это забавно, даже смехотворно, и так они считают по сей день; другие же – и среди них, подумать только, Младшая Сестра Дарра! – молчали, почти жалея Людей, чья смерть никак не заканчивалась. Целый новый мир страданий!

Дарр Дубраули не сказал им – он и себе-то этого толком не мог сказать, – что сам вошел в это невозможное место или состояние и вернулся. Был в Счастливой долине. Он, Ворона, был в двух местах одновременно, но всегда оставался собой. Этого никак не объяснить внутри Ка. Жители Ка долго еще верили, будто хитро обманывают живых Людей, и Дарр решил не говорить им, что, скорее всего (как это бывает в вороньих сказках о Слишком Хитрой Вороне), перехитрили они самих себя.

Странно, что создания, у которых нет своих мертвых, птицы, которые чураются смерти и едва осознают, что и сами однажды умрут, были избраны для такого задания и так долго его исполняли. Теперь уже в подобных услугах нет нужды – ни в тех краях, ни в наших. Интересно, рады ли они тому, что больше не нужно этого делать, да и помнят ли вообще – все Вороны, кроме одной, – как долго они этим занимались.

– Что это они затеяли?

С ухода Певца миновал сезон. Три Вороны сидели на сухой ветке дерева на приличном расстоянии от деревни, но все равно прекрасно видели, что́ делают Люди, только не могли понять почему. Одну из них звали Лисята, другую Кукушкино Яйцо, а третью Два Супруга.

– Они эти деревья повалили прошлым летом, теперь на кусочки режут.

– Точно?

– Да, а потом засовывают в ямы.

– И камнями обкладывают.

Долгое время Люди трудились на длинном покатом холмике, который возвышался над полями к подню от их жилищ. Что именно они там делали, было непонятно, настолько непонятно, что даже и не очень интересно. Но Вороны, которым больше нечем было заняться, следили за Людьми, а потом сплетничали. Если бы они поняли, то, наверное, решили бы, что конец пришел их новому занятию, но они не поняли и конец не пришел.

Сперва Люди повалили высокие деревья – стук тяжелых топоров и грохот падающих стволов поначалу пугал Ворон. На одном из деревьев было старое воронье гнездо! А что, если бы новое? Люди отрубили крупные ветки, погрузили их на повозки, запряженные Волами, и переместили к холму, где другие Люди другими инструментами копали в земле глубокие ямы. Много. Каждую яму, аккуратную и правильную, как гнездо, обкладывали изнутри ветками, очистив их от сучков и коры, так же как Вороны укладывали бы веточки внутрь гнезда, и так же спорили или перекладывали.

– Они строят новые жилища, – сказала Лисята. – Как старые. Но верхом вниз, в землю.

Все засмеялись.

– Ну и? – спросила Лисята, потому что именно так все и выглядело.

И она не ошиблась: Люди подняли головы, посмотрели на Ворон вдалеке, подумали и вернулись к работе.

Копали ямы и валили деревья не все Люди, а только некоторые. Остальные смотрели и давали советы. Вороны уже научились их различать: по большей части это были самцы, иногда крупней прочих, хотя не всегда, и их подруги, в одеждах ярких цветов, как оперенье Зимородка, увешанные «украшениями» – теперь у Ворон было такое специальное слово, потому что эти штуки вызывали у них живой интерес: блестящие, яркие, чудесные штучки, вплетенные в меха или надетые на руки и на пальцы. Самцы были вооружены клинками, отличными от обычных, и, когда прибывали повозки, они ехали, а остальные шли пешком.

– Это у них Большие такие, – сказала Кукушкино Яйцо. – Наверное.

Спорить никто не стал. Но все видели, что эти Большие с почтением относились к той, кого Дарр Дубраули знал под именем В-Лисьей-Шапке, а у прочих Ворон для нее не было особого слова. Она была без оружия и одевалась просто, все еще ни как самец, ни как самка. Она сидела неподвижно, но была центром происходящего.

На скальном уступе, где лежало тело Певца – воронье зрение позволяло его увидеть, – остался помост, а рядом с ним возникли другие. Это место Люди отметили высокими шестами, к которым привязали подвижные на ветру полоски, вроде широких крыльев. Скальную стену, по которой карабкалась Лисья Шапка, чтобы призвать Дарра к действию, теперь покрывали узоры и спирали – метки, в которых Вороны не могли распознать лиц. Крутую тропу, что вела туда из долины, расширили, вырезали в камне ступени.

– Смотрите! – воскликнула Два Супруга.

Люди несли наверх предмет, уже знакомый Воронам, – конструкцию из палок, перевязанных кожаными ремнями, на которой лежала завернутая фигура, так что виднелось только белое лицо, но скоро откроется все тело.

– Ага, – сказала Лисята.

– Маленький вроде, – заметила Кукушкино Яйцо.

– Но все равно, – кивнула Два Супруга.

– Время браться за работу, – сказала Лисята – или что-то подобное на языке Ка, в котором нет слов «время» или «работа». Лисята трижды щелкнула длинным клювом – щелк, щелк, щелк, – и все трое спрыгнули с ветки, чтобы поприветствовать идущих к скале Людей.

Не всех мертвецов Люди выносили туда. Иных сжигали на больших чадных кострах, дым которых отгонял все живое, кроме Людей; других клали в лодки вместе с пожитками и дарами, а потом топили в озере. Некоторых Людей, у которых не было ни друзей, ни влияния, просто закапывали в землю. Но воины, Большие, их супруги и мертвые дети – они доставались Воронам для работы. (Эта работа с мертвыми, эта практика получила чудесное и страшное имя в нашем, человеческом языке – «экскарнация».)

Дарр Дубраули научил Ворон, как теперь вести себя с Людьми. Нельзя ковыряться в мусорной куче, не надо ссориться с Собаками. Нельзя воровать по мелочи. Нельзя кататься на спинах Свиней и выклевывать налитых кровью клещей – это все теперь ниже их достоинства. Совет был хорош, и часть Ворон даже следовала ему некоторое время. Еще он сказал, что нужно обращать внимание, когда одного из Людей уносят в жилище и он больше не выходит или когда кто-то из них раздувается, как сытая змея, что вот-вот родит. Тогда нужно собираться рядом, на крышах их жилищ, и показывать, что Воро́ны готовы. Некоторые птицы так и стали себя вести, хотя мало кто из Ворон научился отличать одного двуногого от других или больных от беременных.

– Ладно, – сказала Дарру Лисята, – но мы ведь не Во́роны; ты же знаешь, мы не сумеем быть такими мрачными и торжественными, как они.

– Люди считают, что Во́роны мудрей Ворон, – ответил Дарр Дубраули. – Но они, кажется, не всегда могут нас друг от друга отличить.

– Ха! Либо-либо, – откликнулась Лисята.

Она, кстати, получила свое имя за историю о матери-Лисе.

«Там лисица свихнулась, – сказала она другим Воронам, – и ела своих лисят».

«Правда ела?»

«Двоих, только-только родились. Обоих съела».

«Ой! И ничего не осталось?»

«Ну, – протянула Лисята, – не много». И трижды щелкнула клювом.

Эта история всегда вызывала у Ворон смех.

Супруга у Лисяты не было, хоть она уже точно вошла в возраст; выглядела она непохожей на местных Ворон, голова у нее была такая же черная, как и крылья, а у них головы скорее серые, оперенье у нее блестящее, иссиня-черное, с радужным переливом, лиловым и фиолетовым, даже пурпурным. Никто не мог сказать Дарру, где в вороньих владениях она родилась и кто ее родня, – бродяга, залетная, но она тут поселилась, видимо, давно, пока Дарр Дубраули странствовал в ином мире. Ему трудно было отвести от нее глаза, и он думал о ней, даже когда ее не было рядом, повторял про себя ее имя: Лисята. Приближалась весна.

– Когда окончится посев, – сказала Лисья Шапка, – когда родятся ягнята и телята, тогда пойдем. И вы тоже.

Дарр Дубраули не уставал дивиться, как она (и ее сородичи, наверное) может думать наперед о сезонах, еще не пришедших, о том, что может случиться и что тогда делать. Они так же думали о сезонах ушедших, сожалея или радуясь тому, что сделали или не сделали.

Лисья Шапка стояла, скрестив руки, у берега озера. Над подмороженной водой висел туман, и утренний ветер мягко его раздвигал. Островок в центре озера стоял голый, бледный и прозрачный, словно его тоже вот-вот развеет ветер. Туда отвезли кости Певца, когда с ним покончили даже Галки, уложили под землю в большом горшке, несколько высоких камней перевезли по воде (один случайно утопили) и поставили, словно высоких каменных Людей, вокруг захоронения. Дарр Дубраули не мог видеть этих камней там, прежде чем среди них положили кости Певца, и все же он их видел.

Лисья Шапка часто говорила о Певце и наконец решила, что должна выполнить его просьбу: она с Людьми вернется в ту землю, откуда они пришли, где лежат их старые мертвецы, и принесет этих мертвецов сюда. Поселит в перевернутых домах, которые для них выстроили Люди.

Так что Лисята не ошиблась: дома – для Людей, но не чтобы жить, а чтобы лежать мертвым.

– Мы все пойдем, – объяснила Лисья Шапка. – Все до одного. И вы все тоже.

– Все заняты будут, – пробормотал Дарр Дубраули, глядя в сторону. – Птенцы как раз вылупятся. Забот много.

– Но не у тебя, Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы. Ты такой же, как я.

Она имела в виду – без пары, без подруги, одинокий, свободный.

– Ну, – промямлил он, – я не знаю.

Лисья Шапка повернулась к нему, словно отвлеклась от мыслей:

– Чего не знаешь?

– Ну, просто пока не знаю, – окончательно смешался Дарр и перелетел на другое место. – Вот и все.

Это случалось с бессчетными Воронами на протяжении бессчетных поколений, но, разумеется, для каждой Вороны это случалось впервые в истории мира. Когда приблизилась весна, Дарр Дубраули почувствовал, будто его естество выросло вдвое, потому что включило в себя другое существо. Как это возможно? Как вышло, что другая птица – такая быстрая, умная, большая – вдруг стала частью его? Куда бы он ни полетел, когда удлинились дни, там уже оказывалась Лисята или прилетала вскоре и тоже удивлялась, но не так сильно, как Дарр.

– Это ты, – говорила она. – Я тебя знаю.

Дарр решил, что их объединяет что-то неощутимое, невидимое, вроде паутины. Чудесно. Позднее он скажет себе: «Она просто следила за мной и знала, куда я могу полететь, и сама туда отправлялась», и это тоже чудесно, если подумать, – но тогда думать он не мог. Просто дивился, изящно раскланивался, называл свое имя, которое она наверняка отлично знала.

Она редко бывала одна, куда бы ни полетела. Вокруг нее собирались самцы, которых Дарр никогда не видел прежде, они словно выходили из черной земли или скал – и его бесило, что они смеют приближаться к ней, бесило, что она их вообще терпит! Впервые в жизни он понял своего мрачного и подозрительного Отца. Никто из них ей был не важен; она могла вдруг вскочить и неторопливо улететь, пропасть и оставить их с Дарром гневно пялиться друг на друга. Как же она летает так медленно, но при этом так быстро? Если он набирался смелости и бросался за ней, Лисята всегда оставалась впереди; иногда он терял ее из виду, а потом, кувыркаясь в воздухе, замечал далеко впереди: отдыхает, а вовсе не ждет именно его. Когда он подлетал поближе и прикидывал, как бы присесть рядом с ней, ее уже не было видно. Снова пропала.

Когда она опять проделала этот трюк, он крикнул ей вслед: «Стой!» Но она не остановилась. Дарр опустился на ветку дерева, признав поражение, и снова крикнул, но не обычным кличем: «Пожалуйста, постой».

И она остановилась. Села на ветку и осталась. Дарр собрался с силами и подлетел к ней, сел не слишком близко, очень аккуратно.

– Почему ты остановилась? – спросил он и сразу же пожалел об этих словах, но Лисята только посмотрела на него нежным глазом (в другом ему всегда виделась хитринка) и ответила:

– Потому что ты попросил, Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы.

Наверное, она точно так же не могла вести себя иначе, как он не мог прекратить летать за ней, – но об этом Дарр подумал много позже, когда уже мог посмеяться над своим отчаянием от ее непреклонности. От того, как она молча улетала, стоило ему сказать не то слово. Как подначивала его на всякие безумства; на берегу озера она могла сказать:

– Интересно, ты сможешь взлететь, а потом нырнуть под воду?

– Не смогу! Я же не Селезень!

– А, ну ладно, – бросила она и улетела, оставив его одного.

Или говорила:

– У Орлицы на скалах вылупились птенцы. Слетай и принеси мне мясо, которым она их кормит.

Об этом он даже серьезно задумался (ведь пришла весна!). Но прежде, чем Дарр набрался храбрости, она уже смеялась. Шальная Ворона! Да и хотела ли она этого на самом деле? И вправду не могла решить, нравится ли он ей, или просто дразнила, играла в игру, знакомую ей и прежде? Он уже и сам не знал, сколько ему лет, но чувствовал, что она старше и знает о таких вещах больше, – может даже, у нее был прежде супруг, давным-давно; но, когда он накинулся на нее с расспросами, она только сказала: «Жизнь длинна, Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы».

Наконец однажды днем, когда теплый удушливый ветер разогнал туман, он сидел с ней на земле и смотрел, как она ест, – сам он, кажется, на время утратил аппетит, – и другой самец, большой, громогласный, неаккуратный, приземлился между ними и начал ухаживать за Лисятой. Нет! Дарр не задумываясь бросился на него, тот расхохотался и уклонился от ударов, словно Дарр не стоил даже ответа, а потом повернулся вновь к Лисяте – и она тоже напала на него, жестоко, яростно, погнала ошеломленного самца: «Прочь! Прочь!» Дарр тоже не сдавался, отогнал его далеко и с каждым взмахом крыльев чувствовал себя все больше и больше. Когда нахал пропал из виду, они вместе сели и рассмеялись, клюв к клюву, он радовался ей, а она – ему.

Потом между ними все пошло так, как идет всегда, но никогда не бывало прежде, по крайней мере с Дарром, так что вскоре он уже был не одинок, а удвоен, потому что в нем была Лисята, а он в ней, всюду и навсегда; это деяние или танец вовсе не требовал размышлений. Они не решали, что будут строить гнездо, но начали его строить – не в развилке старого Дуба на границе прежнего надела, где он воображал его в одинокой юности; нет, она выбрала более скромное и тайное место, как выбрала бы его Мать. Они знали, как строить, – она, возможно, потому, что уже делала это, и не раз; он никогда этого не делал, но тоже знал, и чем дальше, тем лучше они понимали, что делать, и чем лучше понимали, тем больше понимали, что́ заставило их это делать.

– Таких больше не носи, Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы.

– Да? Я думал…

– Ну, посмотри!

– Ой.

– Вот. Вот эта хорошая. Таких еще принеси.

– Я только эти нашел.

– Иди найди еще.

– Лисята! – сказал он.

Не думая, он взял ее черный клюв своим, чтобы она замолчала. В следующий миг они дрались, а в следующий уже не дрались.

Вот это и было оно, и Дарр это знал. Наверняка бы наступило, но нельзя было вообразить его, прежде чем пришло. Огромное, неимоверное, но длилось совсем недолго – мимолетное касание и спазм, но Дарр был ошарашен так, будто и вправду нырнул под воду или залетел на солнце. Одна птица. Они тут же начали снова, но уже не так уверенно – наверное, смущенные силой происходящего. Дарр неуклюже попытался покрыть ее, но на этот раз она улетела от него. Или от него.

Дарр Дубраули застыл, распахнув крылья, разинув клюв, злой и пристыженный.

Но вскоре – на краю гнезда, на земле под ним, а потом даже в воздухе – они научились узнавать приближение этого, ждать его, добиваться и пробовать, чтобы получилось или не получилось. Нужно, чтобы получалось достаточно часто (как сказал когда-то Служитель его Матери), чтобы они были уверены, что все птенцы в зеленых яйцах принадлежат только ему и ей. И тогда оно из внезапного и горячего стало постоянным и теплым, так что, когда зазеленела листва, Дарр Дубраули уже мог задуматься над тем, как он стал сдвоенным и что ему теперь нужно делать и как жить. И он мог так жить! Как любая Ворона.

«Снова-здорово», – сказала тогда Мать. Он вспомнил это и засмеялся.

– Что? – спросила Лисята; ей было скучно и тревожно, она сидела на яйцах и едва поднимала голову над краем гнезда.

– Ничего, – ответил Дарр Дубраули. – Это все ничего.

Он давно не бывал в старом наделе, много сезонов не видел Мать. Жива ли она еще? Вороны обычно о таком не думают. Она, как и сам Дарр, как Лисята, наверняка помнила тот, первый раз с Отцом и могла бы рассказать о нем сыну. Может, даже рассказывала. Дарр вспомнил, как сидел с Лисьей Шапкой и Певцом на скальном уступе и Певец говорил о связи между живыми и мертвыми, мертвыми, у которых живые научились жить, так же как сами мертвые научились у других, живших и умерших до них. «Ворона не умирает», – сказал он.

– Что с ними будет? – спросил Дарр, ни к кому не обращаясь. – Как они будут жить?

– А вот мне интересно, – с усмешкой сказала Лисята, – какие у них будут имена.

Лето было уже в разгаре, когда Люди завершили приготовления и выступили из своего поселения в сторону того места, откуда пришли, – забрать своих мертвецов, оставшихся там.

Стариков и малышей оставили следить за стадами, перегонять отары на летние пастбища, поддерживать огонь и собирать урожай. Остальные вышли за ворота в частоколе, захватив в дорогу припасы и котлы, чтобы готовить еду; с собой взяли Овец и Коз, чтобы было мясо и молоко, да и для подарков – один из силачей нес на плечах Козленка. Первыми шли воины, с оружием и в толстых кожаных куртках, укрепленных «железными» «заклепками», чтобы останавливать вражеское оружие, и в таких же шапках. В телегах ехали Большие, один держал меч, такой огромный, что никто не смог бы его использовать в бою, – Лисята сказала, что наверняка и не собирались: он должен был только «означать» силу и мощь Озерных Людей. Сколько же вещей, которые должны означать другие вещи, они делают и таскают за собой; сколько с этим хлопот.

– Мы тоже, – заметила Лисята. – Для них мы тоже то, что означаем. Мы, Вороны.

– Птицы смерти, – отозвался Дарр Дубраули.

Люди выступили под громкий рокот своих «барабанов» и «рогов» (вороний словарь человеческих слов рос с каждым днем), витых, как Змеи: хвост во рту у человека, а длинное тело поднимается вверх, змеиный рот широко открыт, из него рвется звук.

– Но Змеи-то не кричат, – заметила Лисята.

Некоторые Люди дули в полые рога Баранов.

– Ну, Бараны, по крайней мере, издают звуки, – сказала Лисята.

– Но не такие, – вставил Дарр Дубраули.

Вороны его края не видели Баранов, прежде чем их привели Люди, но теперь уже были с ними знакомы.

На деревьях, с которых они смотрели на поход Людей, сидели птенцы Лисяты, все сильные, все уже на крыле: их вылупилось четверо. Они перепрыгивали с ветки на ветку, менялись местами, клевали сучки, ждали, пока им скажут, куда теперь лететь за едой, и пищали тонкими голосками так же часто, как подавали взрослые кличи. Их имена… Дарр Дубраули позабыл их имена.

Следом за барабанами и рогами показалась Лисья Шапка, она стояла в повозке, встревоженная и задумчивая. Дарр Дубраули перебрался на ветку повыше, чтобы лучше видеть. Несколько молодых Ворон, которым нечего было больше делать, увязались за толпой, хоть и держались на почтительном расстоянии.

– Это некто? – спросила Лисята, воспользовавшись местоимением для того, чей пол неизвестен.

– Да.

– И ты отправишься, куда идет некто? – уточнила Лисята.

– Не могу, – сказал Дарр Дубраули. – Птенцы же.

– Они почти выросли.

– У них глаза еще голубые, – возразил Дарр Дубраули. – Не знают, когда Жабы переселяются; Лису от Выдры не отличат.

– Ты хочешь лететь. Так лети.

– И ты со мной.

– Я не могу. Я нужна птенцам.

Дарр неловко перепорхнул на другую ветку, опустил клюв к земле, поднял к небу. Шум человеческой процессии стал стихать.

– Если останешься, – сказала Лисята, – мы не узнаем, что случилось, верно? И почему, и зачем, и все остальное.

Звучало так, будто она слышала эти слова от него, и не раз, а много раз, будто это было очень мило, хоть и поднадоело. Дарр почуял вызов, но такой, что на него не ответишь. С чувством, будто он выдернул маховое перо из крыла, Дарр оставил Лисяту с птенцами. Она крикнула ему вслед клич «Будь осторожен!», словно клюнула своим черным клювом.

Он летел, пока не догнал Лисью Шапку, а потом завис над ней, ловко закладывая виражи в воздухе. Лисята была права: он означал что-то в той же степени, в какой был чем-то, он, Ворона; вот что он должен отдать Людям взамен того, что получили Вороны. Когда Люди вошли под деревья, Дарр присоединился к хохочущим Воронам, которые тоже отправились на поиски приключений; потом он сел прямо на борт телеги и, когда она подскакивала, цеплялся крепче, дабы показать, что ему не страшно, – хотя Воронам помоложе на это не хватало смелости. Через некоторое время Лисья Шапка устала от тряски, выбралась из телеги и пошла рядом, опираясь на длинный посох.

Прежде чем летнее солнце закатилось, путники из передовой части отряда объявили привал и развели костры. Огонь станет знаком для отстающих, скажет им: «Мы здесь». Воины во время набега никогда не разжигают костров, сказала Дарру Лисья Шапка, и тем, кто живет сейчас в старом поселении, лучше знать, что они не подбираются во мраке для войны или грабежа. На третий день путники увидели на подневном взгорье всадников, те некоторое время наблюдали за пришельцами, а потом исчезли: разведчики; увидели и поскакали к своим с новостями.

На пятый день Люди завидели свое прежнее поселение. Старики разразились горестными криками и завываниями. На холме над жилищами возвышалась приземистая башня, которую Дарр Дубраули поначалу принял за пень гигантского дерева. Частокол (выше, чем в Озерной деревне), на многих шестах черепа – мертвые враги, ставшие стражами. Дым множества очагов и костров. Дарр видел – хотя Люди еще не разглядели, – что те, кто жил снаружи частокола, поспешно гнали скот в ворота.