книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джессика Броуди, Джоан Рэнделл

Небо без звезд

Трем нашим солнцам: Бенни, Брэду и Чарли


L’homme est né libre, et partout il est dans les fers.

Jean-Jacques Rousseau[1]

Часть 1. Восхождение

Планетная система Дивэ сулила надежду. Эта система с ее тремя прекрасными Солнцами и двенадцатью пригодными для жизни планетами могла стать для жителей гибнущего Первого Мира новым домом. Дать им шанс. Здесь двенадцать могущественных семей могли начать все заново. Одной из них была семья Паресс, которая обосновалась на Латерре.

Высоко на холме новая правящая династия возвела Гран-палас – Большой дворец, накрыв его огромным биокуполом климат-контроля. А на равнинах под холмом поселился избранный Парессами простой народ. Великолепные корабли, перенесшие рабочих через галактики, теперь стали их домами.

Эти люди считали себя счастливцами.

Поначалу.

Из «Хроник Сестринской обители», том 1, глава 3

Глава 1

Шатин

На рыночной площади Зыбун лил косой дождь. Струи тут почему-то никогда не падали прямо. Ну и местечко! Да и народец здесь такой, что надо держать ухо востро: все сплошь жулье, мошенники, хваты.

Всяк бывает святым, пока не наголодается.

Шатин Ренар примостилась на самом верху и оттуда глядела, как людские потоки бурлят по рынку, словно кровь в забитых сгустками жилах. Она оседлала голую металлическую балку, поддерживавшую когда-то крышу старого сухогруза.

Если верить тому, что ей рассказывали, Трюмы некогда были гигантскими летучими кораблями, которые пересекли галактику и перенесли ее предков сюда, на Латерру, самую холодную и мокрую из двенадцати планет системы Дивэ. Но долгие годы небрежения и косых дождей изъели крыши и потолки из пермастали, превратив пассажирские каюты в заплесневелые от протечек халупы, а вот этот грузовой транспорт – в рынок под открытым небом. Шатин пониже надвинула на лоб капюшон, прикрывая лицо. В последнее время девушка с огорчением замечала, что ресницы у нее стали длиннее, скулы заострились, грудь наливается, а вытянувшийся нос приобретает ненавистное ей изящество.

Перед походом на Зыбун она вымазала лицо грязью и все равно, поймав свое отражение в лужице или металле не до конца изъеденной ржавчиной стены, всякий раз морщилась: слишком много в ней оставалось девичьего.

Как это некстати!

Толпа на Зыбуне сегодня была плотнее обычного. Нагнувшись вперед, Шатин легла на балку животом и обняла ее, всматриваясь в бесконечное море людей под собой. Все те же лица. Бедные, угнетенные души, исхитряющиеся кое-как растянуть недельное жалованье.

Или украсть ларг-другой у соседа.

Новички на Зыбуне появлялись редко. Еще бы, кому нужны изъеденные червями кочаны капусты и жесткие брюквины. Если не считать инспектора Лимьера с его воинством из охраняющих порядок дроидов-полицейских, все, кроме представителей третьего сословия, старались держаться подальше от Трюмов и зажатой между ними рыночной площади.

Вот почему незнакомый мужчина в длинном плаще сразу бросился Шатин в глаза. Его ухоженная черная борода, аккуратная прическа, отглаженная одежда и сверкающие украшения – все это красноречиво свидетельствовало о богатстве.

Наверняка представитель второго сословия.

Первое сословие на ее памяти не рисковало высовываться из Ледома[2]. Биокупол климат-контроля высился на холме за окраиной столичного города Валлонэ, надежно защищая правящее сословие от непрерывных ливней Латерры.

И от швали, что обреталась внизу.

Шатин буквально пожирала незнакомца глазами, отмечая каждый стежок, каждую пуговицу на его одежде. Опытный взгляд сразу остановился на золотом медальоне, блестящей наживкой болтавшемся на шее. Издалека видно: сокровище Последних Дней, спасенное с пожарища гибнувшей планеты. Второе сословие любило реликвии Первого Мира.

«Пятьсот ларгов – это как минимум», – подсчитала девушка в уме. Да семья из третьего сословия на такие деньги может жить неделю.

Но очень скоро сокровище заметят и другие здешние хваты – и вступят в игру. Значит, Шатин следовало пошевеливаться. Обеими руками цепляясь за балку, она свесила ноги и, качнувшись к ближайшим мосткам, бесшумно приземлилась на корточки. Прямо под ней тот человек уходил в глубину рынка, виляя между семенящими в поисках крошек курицами. Он так и бегал глазами по сторонам, словно мысленно составлял опись того, что видел.

Шатин задумалась было: интересно, а что этот красавчик здесь делает? Сбился с дороги, возвращаясь наверх, в Ледом? Или пришел на Зыбун по делу? Но она тут же вспомнила, что сегодня к вечеру ожидается ежегодное Восхождение, и рассудила, что он, верно, управляющий фабрикой: небось выискивает своих рабочих, сбежавших со смены ради травяного вина и надежды на новую жизнь.

Ну и дураки же они все, только понапрасну сами себе головы морочат.

Девушка пробиралась по сети висячих мостков и перекрытий, искусно подныривая под обломки водопроводных труб и перепрыгивая через огромные провалы в решетчатом полу. И при этом не спускала глаз с незнакомца, стараясь не отставать от него.

Мужчина наконец замедлил шаг у лотка мадам Дюфо, вытащил из кармана абрикос и откусил добрую половину, заливая бороду соком. У Шатин аж слюнки потекли. Она всего однажды пробовала абрикосы – когда из кузова грузового транспортера, доставлявшего фрукты из теплиц в Ледом, вывалился ящик.

Шатин видела, с какой зловещей жадностью разглядывает чужака мадам Дюфо. Старая мошенница, должно быть, уже облизывалась, предчувствуя легкую добычу.

Сейчас или никогда.

Нырнув сквозь пролом в перилах, Шатин ухватилась за приподнятый бортик мостков и кувырнулась через край. Вытянувшись во всю длину тремя метрами ниже, она ловко поймала нижнюю балку. Умело приземлилась на нее, крепко ухватилась руками и замерла в равновесии.

Теперь она оказалась всего в метре над головой мужчины. Но за деловитым гулом рынка никто не удостоил ее и взгляда.

– Что за жалкое зрелище, – вдруг произнес незнакомец, откусив еще кусок абрикоса. Он даже не потрудился скрыть отвращение. Второе сословие редко утруждало себя вежливостью. Шатин давно заметила, что промежуточное положение – с одной стороны, эти люди вроде бы находились далеко от власть имущих, но в то же время были по статусу намного выше бедолаг вроде нее – наделяло Вторых бесстыдным высокомерием.

Они были почти так же надменны, как и Первые.

Почти.

Взгляд Шатин метнулся влево, захватив башню пустых ящиков у прилавка мадам Дюфо. Она сдвинулась по балке так, чтобы оказаться прямо над ними. Потом, нагнувшись вперед, перевернулась и приземлилась на обе ноги.

Грохот получился еще сильнее, чем она рассчитывала. Пирамида коробок опрокинулась и лавиной накрыла мужчину, который, крякнув, рухнул на колени.

Шатин не медлила. Упав на четвереньки, она проползла по развалу и, отыскав там незнакомца, любезно помогла ему подняться. Тот так усердно стряхивал с одежды пыль и капустные листья, что даже не заметил, как с его шеи исчез медальон.

– Вы целы, месье? – самым приветливым тоном спросила Шатин, переправляя вещицу себе в карман.

Мужчина едва глянул на нее, поправляя шляпу.

– Да, мальчик, вполне.

– Осторожнее на Зыбуне, месье. Для особ вашего ранга здесь небезопасно.

– Merci[3], – рассеянно поблагодарил ее франт и бросил недоеденный абрикос в сторону Шатин.

Та, поймав, сверкнула благодарной улыбкой:

– Vive Laterre![4]

– Vive Laterre! – отозвался он и пошел своей дорогой.

Шатин ухмыльнулась ему в спину, развернулась на пятках и спрятала недоеденный абрикос в карман. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не слопать его тут же на месте.

Она понимала, что незнакомец еще не скоро хватится золотого медальона. У него таких, наверное, десяток в ледомском маноре. А для Шатин это шанс изменить все.

И уж она своего не упустит.


Поднявшийся ветер завывал между лотками и злобно кусал кожу. Шатин плотнее закуталась в рваный черный плащ, тщетно пытаясь согреться. Дело вовсе не в дырах и не в оторвавшейся подкладке. Беда в том, что у нее совсем нет жира: как говорится, только кожа да кости. Вот она постоянно и мерзнет.

Но после такого крупного выигрыша настроение у девушки заметно улучшилось.

Шатин двинулась к южному выходу с Зыбуна, огибая лотки с заплесневелой картошкой, тощими стрелами порея и вонючими водорослями, которые сгребали тут же в порту. Ее походка была легкой как никогда. В каждом шаге крылась надежда.

Однако, не успев миновать старый грузовой причал, Шатин почувствовала на своем плече тяжелую руку и замерла, вздрогнув, словно бы от озноба.

– Ах, как мило с твоей стороны помочь представителю второго сословия, – проговорил холодный механический голос. – Никогда не замечал за тобой подобной учтивости, Ренар.

Он произнес это таким тоном, что у Шатин упало сердце.

Зажмурившись, чтобы собраться с силами, она навесила на лицо радостную улыбку и только потом обернулась.

– Инспектор Лимьер! Всегда рад вас видеть!

Каменное лицо не дрогнуло. Его выражение вообще никогда не менялось. Электронные импланты, вшитые с левой стороны, превратили Лимьера в киборга и почти не позволяли ему выражать эмоции. Шатин часто гадала, умеет ли инспектор вообще улыбаться.

– К сожалению, не могу сказать того же о себе, Тео, – холодно ответил полицейский.

Шатин ее звали только родители. Для остальных обитателей Трюмов она была парнем по имени Тео. Стала изображать его еще десять лет назад, когда их семья еще только переехала в Валлонэ, столицу Латерры. Шатин уже тогда смекнула, что мальчишкам живется куда проще, чем девочкам.

Она поцокала языком:

– Очень жаль, что вы ко мне так относитесь, инспектор.

– Что ты стянул у доброго господина? – спросил Лимьер. Его голос – наполовину человеческий, наполовину механический – прищелкивал на твердых согласных.

Шатин подновила улыбку:

– О чем это вы, инспектор? Не так я глуп, чтобы воровать из кормящей меня руки.

Ей самой стало тошно, когда она произнесла эти слова. Но ничего: если они спасут Шатин от билета в один конец на Бастилию (а именно такую цену платят за кражу у представителей высших сословий), она уж как-нибудь вытолкнет их из глотки.

Девушка затаила дыхание, глядя, как мигают электронные импланты инспектора. Он просчитывал информацию, анализировал ее слова, выискивая признаки лжесвидетельства. За десять лет жизни в Трюмах Шатин виртуозно выучилась лгать. Но одно дело наврать человеку, и совсем другое – обмануть киборга-инспектора, запрограммированного на поиски истины.

Она терпеливо ждала, удерживая на лице улыбку, пока электроника не погасла.

– У вас все, инспектор? – Шатин сладко улыбнулась, прижимая ладони к драным черным штанам. Ладони вспотели, и датчики тепла могли это уловить.

Рука в перчатке медленно протянулась к ней. Осторожным прикосновением, от которого девушка похолодела до мозга костей, инспектор откинул ей капюшон, чтобы лучше видеть лицо. Электрический оранжевый глаз моргнул, сканируя ее черты. Кажется, он чуточку задержался на ее высоких женственных скулах.

В груди разрасталась паника.

«Неужели он распознает, кто я на самом деле?»

Шатин поспешно отступила на шаг, отстранилась от руки инспектора и снова надвинула капюшон.

– Maman[5] ждет меня домой, – сказала она. – Так что, если вы не против, я пойду.

– Конечно, – согласился инспектор.

Отворачиваясь от Лимьера, Шатин ощутила невероятное облегчение. Она справилась. Сумела одурачить эти его датчики. Она и сама не знала, как хорошо научилась лгать.

– Только прежде я должен проверить твои карманы.

Шатин застыла. Быстро огляделась. Высмотрела поблизости пятерых дроидов-полицейских. Больше, чем забредало на Зыбун в обычные дни: наверняка это из-за сегодняшней церемонии ежегодного Восхождения. Дроиды – в здешних местах их чаще звали «глушилами» – почти вдвое превосходили ростом среднего человека, а их серые, как сланец, экзоскелеты на ходу хрустели и повизгивали.

Нет, Шатин их не боялась. Сколько раз она удирала от этих гигантов. Быстрые и сильные, как десять мужчин, они тоже имели слабые места. Например, не умели лазать.

Стараясь не поворачивать головы, Шатин подняла взгляд и возблагодарила свои счастливые Солнца: старая труба проходила прямо у нее над головой. Она не хотела угодить на Бастилию, так назывался спутник Латерры, куда ссылали преступников. Их сосед недавно отбыл там три года за кражу мешка гнилой брюквы. А сколько полагается за хищение реликвии Первого Мира у представителя второго сословия? Десять лет самое малое. Только на Бастилии так долго не живут.

Она медленно повернулась к Лимьеру:

– Прошу, месье. Мне скрывать нечего.

Еще раз сверкнув улыбкой, Шатин сунула руку в карман, кожей ощутив холодный и гладкий медальон. Рука Лимьера снова потянулась к ней. Но девушка, не дав ему опомниться, выхватила полученный от незнакомца абрикос и швырнула инспектору в лицо. Его импланты вспыхнули – мозг силился оценить приближающийся предмет. Шатин вскочила на заваленный фабричными отходами стол и с него взлетела к трубе.

На миг она зависла над инспектором, рыночными покупателями и полицейскими дроидами, только теперь заметившими нарушение порядка. Ухватившись за трубу, она ловко закинула на нее ноги и оседлала ржавый металлический шест.

– Парализовать его! – крикнул дроидам инспектор, задрав голову к Шатин и щурясь на нее. Его импланты тревожно моргали, словно кто-то блокировал сигнал. – Быстро!

Сделанные из пермастали громоздкие тела глушил задвигались, выстраиваясь для атаки. Шатин понимала, что надо спешить. Один импульс лучинета она бы еще стерпела, но целых пять? Нет уж, это чересчур.

Устоять на узкой трубе не получалось, поэтому девушка поползла на животе, на ходу прикидывая, каковы шансы скрыться. Северный выход с рынка отпадает. Там рядом Управление полиции Валлонэ, где можно легко нарваться на новых дроидов. Метрах в трех перед ней проходят мостки. Если добраться до них, уклонившись от парализующего луча, она сумеет выползти к восточному выходу за лотком мадам Дюфо.

Еще доля секунды – и Шатин ощутила щекой тепло лучевого импульса. Резко вздохнула и поползла еще быстрее. Второй дроид целил точно снизу, прямо в левое колено. Она напряглась, ожидая удара. Но тут в строй дроидов ввалилась компания подвыпивших шахтеров, обсуждавших, кто накопил больше очков для Восхождения. Один из них буквально врезался в механического полицейского, и луч прошел совсем рядом с девушкой, но не задел ее.

– О, простите, месье, – пробубнил пьяный работяга, церемонно кланяясь дроиду.

Его дружки так и зашлись от смеха, а Шатин между тем успела добраться до конца ржавой трубы.

«Слава Солнцам за крепость травяного вина», – думала она, подтягиваясь к мосткам.

Шатин уже держалась за перила обеими руками, когда третий импульс снизу ожег ей левое плечо.

Выстрел лучинета прошел по касательной, но хватило и этого. Девушку пронзила мгновенная острая боль, словно по коже полоснули раскаленным ножом. Она прикусила губу, сдержав крик. Звук поможет дроидам целиться.

Через несколько секунд левая рука стала неметь – парализатор проник в кровь. Она заскребла ногами по настилу мостков, в надежде перевалиться через край, но не осилила эту задачу и повисла, болтая ногами в воздухе.

Дроиды раздвигали толпу, уточняя местоположение нарушительницы порядка. Новые импульсы лучинетов рвали и сминали воздух вокруг Шатин. Рано или поздно хоть один да нащупает цель.

Их надо было как-то отвлечь. Шатин высмотрела прямо перед собой клетку, полную подросших цыплят. Она встряхнула левой рукой, разгоняя добравшееся уже до пальцев онемение, но тщетно. Парализатор быстро захватывал мышцы.

Одной правой девушка как могла крепко обхватила перила и принялась раскачиваться, чтобы дотянуться ногами до клетки. Выгнувшись всем телом, с силой лягнула ее двумя ногами одновременно. Клетка полетела на землю и раскололась. Цыплята запищали и отчаянно замахали крылышками, едва подскакивая над землей.

Вот и прекрасно, Шатин устроила настоящий переполох.

Люди вокруг орали, владелец цыплят из сил выбивался, ловя разбегающихся птиц, а полицейские дроиды пытались пробить себе дорогу сквозь эту свалку. Но они только еще сильнее переполошили цыплят. Подпрыгивая и тщетно пытаясь взлететь, те царапали всех подряд острыми когтями.

Дроиды в отчаянии открыли огонь. Но хаос внизу не позволял им прицелиться точно. Большей частью они попадали в цыплят. Птицы, сбитые парализующими импульсами, замертво валились наземь. Так и проваляются теперь несколько часов.

Воспользовавшись передышкой, Шатин сумела наконец подтянуться на мостки и, опираясь на одну руку, проползла по ржавой металлической планке до опоры, по которой съехала прямо к прилавку мадам Дюфо.

Она оглянулась на глушил, которые все еще безуспешно ломились к ней сквозь толпу. Собравшийся в этот день на Зыбуне народ и всполошившиеся цыплята сильно затрудняли их продвижение.

Мадам Дюфо сердито зыркнула на Шатин и сложила на груди морщинистые руки.

– Что отец, что сынок, – объявила она, цокая языком. – Запомни мои слова, мальчик, гнить тебе на Бастилии еще до конца года.

Насмешливо улыбнувшись, Шатин ловко стянула из ее ящика капустную лепешку и метнулась к выходу.

– Arrête![6] – каркнула старуха. – А ну положи на место, жулье поганое!

– Merci за завтрак, – пропела в ответ Шатин.

И дроиды с мадам Дюфо только ее и видели.

Отбежав от рыночной площади на порядочное расстояние, она замедлила шаг и принялась растирать отнявшуюся руку здоровой. Не в первый раз уже в нее стреляли из лучинета. И, надо думать, не в последний. Ничего, чувствительность скоро вернется.

Запустив руку в карман, Шатин вытащила медальон, который она свистнула у незнакомца. Облизала с него сладкий сок абрикоса, положила свой трофей на ладонь и принялась внимательно его разглядывать. Она только сейчас заметила вырезанное на золоте Солнце. Нет, это было не одно из трех Солнц, висевших в небе системы Дивэ. Это было Солнце Первого Мира. Его сверкающие, огненные лучи рвались к краям медальона. Шатин благоговейно закрепила цепочку на груди и улыбнулась от души, как улыбалась нечасто.

Она уже девять лет не видела солнечного света.

Наверняка это был добрый знак.

Глава 2

Шатин

Едва Шатин вошла в затхлый холодный коридор, в котором располагалось купе ее семьи, как на нее обрушились знакомые звуки Трюмов: драка за крохи еды, детские шаги по металлическим решеткам полов, шум пряток и «глушил и хватов», отрывистое квохтанье заблудившейся курицы, забредшей сюда с Зыбуна.

Она прозвала этот коридор на восьмом уровне Трюма № 7 «ходом без выхода». Отчасти потому, что каждый раз под его низким ржавым потолком Шатин вспоминала, в какой они все здесь ловушке. Но больше потому, что проржавевшие указатели на стене гласили: «Выхода нет».

Во всяком случае Шатин убедила себя, что здесь написано именно это. Правды она не знала, поскольку читать не умела. Никто на всей планете не владел этим искусством. Надписи были сделаны на Забытой Речи. Таинственный шифр из наклонных штрихов и загогулин мало-помалу стерся из памяти латерранцев, недолго продержавшись здесь после прибытия поселенцев из Первого Мира.

Стерся вместе с надеждами на лучшую жизнь.

Шатин приостановилась, заткнула под капюшон выбившуюся светло-каштановую прядь и достала украденную у мадам Дюфо капустную лепешку. Разломив ее пополам, девушка поскорее засунула вторую половину в сапог, чтобы ненароком не соблазниться.

Конечно, всегда можно было сказать родителем, что сегодня ей на Зыбуне не повезло. Но если она хочет утаить главную добычу – медальон из Первого Мира, – их надо будет чем-то отвлечь. Мать ни за что не поверит, что Шатин вернулась с Зыбуна с пустыми руками. Еще не дай бог что-нибудь заподозрит: скажет отцу, тот начнет вынюхивать. А уж если месье Ренар примется вынюхивать, добра не жди.

Она смотрела на жалкую половинку лепешки в руке. От одного ее вида в животе заурчало. Шатин откусила немножко, сдерживая себя, стараясь растянуть удовольствие подольше, хорошенько работая челюстями. Но голод быстро взял вверх. Она проглотила недожеванный кусок, ощутила, как ком противного теста из цветной капусты протискивается в горло, и тут же нацелилась откусить еще.

Но не успела вонзить зубы в плотную корку, потому что услышала в темном коридоре пронзительный вопль. Вглядевшись, Шатин рассмотрела сидящую на полу перед входом в купе женщину. Та тщетно пыталась приложить к груди орущего младенца. Ребенок корчился, и его визг рвал Шатин душу, как тупой нож рвет жесткое переваренное мясо.

Сумеет ли она когда-нибудь слушать младенческий плач спокойно, так, чтобы внутри все не разрывалось?

Девушка попробовала отгородиться от этого звука, но казалось, что чем больше она старается, тем громче орет младенец.

– Вот еще не хватало, – простонала Шатин. – Эй, горе-мамаша, ты что, не можешь его заткнуть?

Она ждала, что женщина в ответ накинется на нее. Так уж здесь было заведено: вспышки гнева перебегали от одного обитателя Трюмов к другому, как луч света в бесконечном зеркальном коридоре.

Но вышло иначе. Женщина безнадежно взглянула на Шатин темными глазами и заплакала.

– Прости, – всхлипывала она, пряча лицо в черном пушке на голове младенца. – Мой сын плачет, потому что у меня нет молока. Да и откуда бы ему взяться? Груди у меня от голода пересохли.

У Шатин от стыда загорелись щеки. Она повернулась спиной к женщине с ребенком, чтобы сбежать, найти обходной путь к своему купе, – лишь бы не проходить мимо них. Но ноги отказывались ей повиноваться. Как будто парализатор от плеча ушел вниз и засел теперь в пятках.

– Муж у меня работает на картофельной ферме, – хлюпала носом женщина. – Он хорошо зарабатывал, но поранился. А моих фабричных жетонов не хватает.

Кусок хлеба потяжелел в руке Шатин. Она уставилась на лепешку, которую украла.

Да, украла.

Потому что тоже изголодалась.

Потому что эта женщина – живое доказательство: играя по правилам, все равно останешься голодным.

А младенец никак не умолкал.

Чуть не взвыв от бессильной досады, Шатин развернулась и направилась к матери с ребенком. Она не остановилась возле них, а просто швырнула женщине кусок капустной лепешки и пошла дальше.

За спиной ее раздавались восклицания:

– Oh, merci! Merci, ma chère![7] Тебя нам Солнца послали!

Но Шатин не останавливалась. Она даже ускорила шаг, а потом перешла на бег. Голодные вопли младенца преследовали ее по коридору, гнались за ней, слишком живо напоминая прошлое, от которого она убегала целых двенадцать лет.

Она остановилась только у двери своего купе. Девушка запыхалась, и в животе у нее снова бурчало.

Шатин и сама не верила, что сделала то, что сделала.

Та лепешка кормила бы ее не один день. А она ее отдала, будто еда была лишней. Будто у нее было хоть что-то лишнее.

Шатин тряхнула левой рукой: пальцы уже гудели, чувствительность понемногу возвращалась. Она протянула руку к замку и замерла, услышав голос матери, который грохотал внутри, сотрясая хлипкие стены коридора и угрожая снести то, что осталось от двери:

– Тридцать пять процентов?! Да ты никак из ума выжил или меня за дуру держишь, если решил, что я отдам старой воровке больше десятой доли!

«Fantastique![8]– сказала себе Шатин. – Мамашка опять в своем репертуаре».

Судя по всему, отец только что вернулся с последнего дела и родители вновь поссорились в ходе дележки. Они вечно что-то делили.

Шатин вытащила из-за голенища вторую половину лепешки. Ровно обкусала край, чтобы он выглядел отрезанным, а не оторванным. Когда крошки хлеба попали на язык, бедняжке пришлось напрячь всю волю, чтобы не запихнуть добычу в рот целиком: еще чуть-чуть – и от лепешки остались бы одни воспоминания.

Только возвращая кусок лепешки в сапог, она заметила, что черная ткань штанов лопнула над коленом. Должно быть, порвала, когда ползла по мосткам, спасаясь от дроидов.

Шатин вздохнула. На штанах и без того уже зияло столько дыр, схваченных проволокой, обрывками цепочек и прочим подобранным по Трюмам хламом, что латать было почти нечего.

Распрямившись, девушка прислушалась к голосам за дверью. Мать, кажется, закончила свою обвинительную речь. Шатин провела левой ладонью перед замком.

«Доступ предоставлен», – прошипела защелка, и Шатин, тихонько открыв дверь, проскользнула внутрь.

А ведь когда-то купе были сверкающими от чистоты каютами с настоящими дверями и водопроводом с проточной водой, а плита в них не блеяла, как овца в родах. В эти дряхлые трущобы они превратились не сразу.

Впрочем, купе Ренаров до сих пор считалось одним из лучших в Трюмах. Когда отец возглавляет банду «Клошаров», семье перепадают кое-какие удобства вроде собственной кухни, места на верхнем уровне и двух спален вместо одной. У третьего сословия и отдельные купе-то бывали не всегда. Иные ночевали в старых грузовых доках, теснясь на грязных нарах, поднимающихся ярусами до потолка.

А вот индивидуальных туалетов не было даже в купе. Из общественных уборных исправна была от силы половина, отчего в Трюмах вечно пованивало.

Когда Ренары, проделав путь чуть ли не через всю планету, перебрались из Монфера, где держали постоялый двор, в Валлонэ, Шатин сперва целые дни проводила на улице (там воздух все-таки был посвежее), а ночами с трудом сдерживала рвоту. Но со временем она притерпелась.

Просто удивительно, к чему способен привыкнуть человек.

Войдя в купе, Шатин, как и ожидала, увидела отца за столом в гостиной. Он пересчитывал солидную кучу блестящих круглых пуговиц в форме Солнца. Помнится, он говорил, что подвернулась «работенка» на одежной фабрике. Вот и результат. По форме Шатин определила, что пуговицы предназначались для мундиров офицеров из Министерства. Чистый титан, и папаша их, конечно, переплавит в слитки драгоценного серебристого металла, которыми на Латерре можно расплачиваться.

Как и следовало ожидать, титан доставался только второму и первому сословию. Третьему начисляли за работу очки и платили жетонами – или, как их здесь называли, ларгами, – еженедельно переводя деньги на личные счета. Но это, разумеется, лишь в том случае, если вы, будучи законопослушным гражданином, регулярно являлись на назначенную вам Министерством работу, чего ни Шатин, ни ее родители сроду не делали.

Мадам Ренар стояла над душой у супруга, напряженно наблюдая за подсчетами.

– Подумать только, эта скупердяйка требует тридцать пять процентов! И за что?! За то, что продемонстрировала свои титьки! Да за такое вознаграждение я и свои покажу!

– Твои старые титьки того не стоят. – Месье Ренар буркнул это себе под нос.

Но жена прекрасно все расслышала. Расслышала и Шатин. Она хотела скрыть смешок, но не сумела. Мадам Ренар вскинула голову, только теперь заметив дочь. Та и опомниться не успела, как мать вскинула руку и закатила ей со всей силы пощечину.

Отшатнувшись от удара, девушка налетела спиной на дверь купе.

– Какого фрика? – Шатин держалась за пылавшую от боли щеку. – Это же папа сказал, а не я!

– Эти старые титьки зарабатывают больше, чем вы оба, вместе взятые! – провизжала мадам Ренар. И, развернувшись, напустилась на Шатин: – Потому что я, в отличие от некоторых, знаю, как использовать данные Солнцами преимущества.

Шатин до боли прикусила губу.

Вот уже целых два года, с того дня, как ей исполнилось шестнадцать, мать что ни день прозрачно намекала, сколько ларгов может заработать в Валлонэ здоровая молодая девица вроде Шатин. Девушкам ее возраста бордели крови платили чуть ли не вдвое. После двадцати пяти расценки начинали падать.

Но Шатин предпочитала действовать иными методами. И ее затея окупалась. Пока мальчишка по имени Тео приносил в дом больше ларгов, чем могла бы принести девушка Шатин, родители готовы были поддерживать легенду, что восемнадцать лет назад у них родился сын, а не дочь.

А Шатин скорее выпустила бы свою кровь в море Секана, чем продала ее дамочкам из первого сословия.

– Что ты сегодня принесла? – сурово спросила мадам Ренар, обшаривая черный плащ дочери внимательными серыми глазами – не оттопыривается ли где.

Шатин вытащила из-за голенища пол-лепешки из капустного теста, перебросила матери. Ловко поймав приношение одной рукой, мадам Ренар принялась исследовать ее, ковыряя оторванный край грязным ногтем.

– А где остальное? – вопросила она. – Попробуй только у меня воровать, оборванка негодная!

Но девушка бесстрашно встретила вызывающий взгляд матери.

– Так и было, – хладнокровно заявила она. Мать недоверчиво прищурилась. – Я стянула с лотка Дюфо, – продолжала Шатин. – Сама знаешь, какая она мошенница.

Кажется, сработало. Мать хмыкнула и отшвырнула хлеб на стол, прямо на горку титановых пуговиц, которые пересчитывал месье Ренар, отчего те разлетелись в разные стороны.

– Какого фрика! – выругался отец. – Теперь придется начинать все сначала.

– Вот и хорошо, – заявила, брызгая слюной, мадам Ренар. – Может, по второму разу насчитаешь недостающую сотню, которую задолжал мне с прошлого дела.

Затем она обратилась к Шатин:

– Гильом говорил, в морг утром доставили новые тела. Надо обобрать покойничков. Навостри-ка лыжи в ту сторону, пока им не закрыли личные счета. И не криви свою грязную мордаху!

При мысли о новом походе в морг Шатин вздрогнула. Она терпеть не могла его призрачно-тихие коридоры, запах падали, но более всего ненавидела сами трупы. Их пустые, слепые глаза как будто таращились ей прямо в душу.

Ей хотелось возразить, затеять спор, отказаться, но она давно уже научилась слушаться мать. Если отец командовал самой грозной в Трюмах бандой, то в доме хозяйкой, несомненно, была мадам Ренар.

Стиснув кулаки, Шатин юркнула в свою спальню, закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Зажмурив глаза, она с минуту успокаивала дыхание, подавляя в душе ярость.

«Не раскисай, – велела она себе. – Еще чуть-чуть – и ты отсюда выберешься».

Она коснулась незаметного бугорка под воротом куртки – золотого солнечного медальона – и почти ощутила на языке вкус свободы.

Он совершенно, ну нисколечки не походил на вкус капустной лепешки.

– Эй! – прервал ее мысли тихий голос.

Шатин открыла глаза и взглянула на старшую сестру: Азель, лежа на их общей кровати, смотрела на вживленный в левое предплечье экранчик.

– Ты почему не на работе? – спросила ее Шатин.

– Мне сегодня в ночную смену, – не поднимая глаз, объяснила Азель.

Сестра, в отличие от Шатин, исправно, ни дня не пропуская, ходила на назначенную ей Министерством работу. Она трудилась на фабрике по производству телепленки, где из циттрия – металла, который доставляли с Бастилии, – делали новую «пленку» для вживления родившимся в этом году младенцам. Все свободное от работы время Азель торчала здесь, в купе.

Шатин тоже полагалось бы работать на фабрике. На текстильной. Во всяком случае, так сказала ее «пленка». Но Шатин плевать на это хотела. Она не сомневалась, что Министерство подправляет данные, и отвечала тем же. Она заплатила кучу ларгов за взлом «пленки», после чего превратилась в Тео Ренара, а Министерство лишилось возможности отслеживать ее местоположение и каждое утро регулярно посылать напоминания о работе. Кое-какие уведомления Шатин, правда, все-таки поступали: так называемые Всеобщие оповещения, извещения о комендантском часе, напоминалки о ежемесячной инъекции витамина D – отключить эти оказалось невозможно.

– Ты где была? – спросила Азель.

– Ходила на Зыбун, – ответила Шатин, открывая жестяной ящичек у кровати и откапывая в нем кусок стальной проволоки. Согнувшись вдвое, она наскоро стянула проволокой дыру на колене. Могла бы зашить и лучше, но сейчас было не до того.

– Я тут связалась по аэролинку с Ноэми, что живет дальше по коридору, – говорила Азель, не отрывая глаз от экрана. – Она говорит, что у них на фабрике одна женщина хочет организовать митинг за повышение платы.

Шатин фыркнула. Снова люди занимаются ерундой. Она не собиралась терять времени на подобные глупости. Все эти шепотки о том, что надо протестовать, бороться… Ничего не выйдет, как всегда. Последнее крупное восстание случилось в 488 году, семнадцать лет назад – его затеяла организация «Авангард», а возглавляла некая дамочка, называвшая себя Гражданкой Руссо. Тысячи людей из третьего сословия отдали тогда жизни за эту женщину, запертую теперь на Бастилии. И что толку? Чего они в результате добились?

Осталась только горка пепла, и все.

По Валлонэ всегда бродили слухи о волнениях. Какое-то дурачье все надеялось собрать сторонников, как та Гражданка Руссо в 488-м.

– Не понимаю, что за глупость – протестовать! – сказала Азель.

Шатин вытащила из-под металлической решетки в полу суконный мешок, который прятала под кроватью. Она не опасалась, что Азель увидит. Через несколько часов начинается Восхождение, а значит, сестра все утро не оторвется от своей «пленки».

– Если тебя поймают, мигом отправят на Бастилию, а Министерство аннулирует все заработанные тобою очки – и прощай, Восхождение! – продолжала Азель. – Ничего ужаснее я и представить не могу.

Шатин сдержала так и просившиеся на язык возражения: уж она-то могла представить кары пострашнее. Но сейчас ей некогда было спорить с сестрой о том, можно ли верить пропаганде Режима. Да и без толку все это. В глазах Азели второе сословие – и особенно Министерство – было могущественным, как сами Солнца. Знала бы сестричка, кого Шатин сегодня ограбила.

Она принялась раскладывать содержимое мешка по карманам. И при этом сверялась с мысленным списком, проверяя, не пропало ли что за ночь. В семье жуликов и бандитов трудно что-нибудь утаить для себя.

Девушка знала, как называются некоторые реликвии Первого Мира и для чего они применяются: карандаш, часы, очки от Солнца. Но были здесь и предметы, которые повергали ее в недоумение. Например, пухлая пачка листов, исписанных Забытой Речью. Или тонкий черный прямоугольник на металлической подложке, напоминавший Шатин автономную «пленку».

Переправив в карман последнее сокровище, она сунула опустевший мешок в дыру и поставила решетку на место. Похлопав себя по карманам и удостоверившись, что ничего не выпирает, двинулась к двери.

– Ты куда? – Азель так удивилась, что даже подняла взгляд от экрана. – В половине третьего начинается Восхождение! Ты что, не хочешь посмотреть трансляцию вместе со мной? А вдруг назовут твое имя?

– Вот уж чего точно не будет, – отмахнулась Шатин. Если на этой злосчастной, лишенной солнечного света планете в чем и можно быть уверенным, так это в том, что ее имени не назовут никогда.

– Напрасно ты так говоришь! – пылко воскликнула Азель. – Перед Восхождением все равны. Выбрать могут абсолютно любого. Это-то и прекрасно: счастье может прийти внезапно. «Честный труд за честный шанс!»

Сестра как попугай повторяла агитку Министерства. Вот почему она ежедневно являлась на свою фабрику за две минуты до положенного времени. Вот почему уродовала руки на работе и стирала ноги до волдырей. Азель, единственная в их семье, играла по правилам, потому что только она купилась на этот «Честный труд за честный шанс!» – философию, которую Министерство с рождения вбивало в мозги каждому. Ха, ищите дураков! Уж Шатин-то знала правду. Здесь у каждого есть только тот шанс, который он добыл себе сам.

– Я в этом году молодец, – продолжала Азель, снова утыкаясь в свою «пленку». – Отмечалась ежедневно, смотрела все министерские передачи и сполна отработала все положенные часы. А в последние несколько месяцев даже сверхурочных на фабрике набрала. И всего у меня накопилось почти две с половиной тысячи очков. – Азель ахнула и взволнованно ткнула себя пальцем в предплечье. – Солнца мои, ты только глянь, кого показывают! Это же Марцелл д’Бонфакон! Я его недавно на Зыбуне видела. Он и в жизни такой же красавчик, как и на «пленке»!

Шатин заглянула на руку сестре и успела увидеть самое знаменитое лицо второго сословия: внука могущественного генерала д’Бонфакона. Министерство никогда не упускало случая показать на «пленках» этого красавчика, тоже офицера. За время, прошедшее с его совершеннолетия, Марцелл превратился чуть ли не в первую знаменитость Латерры. Он почти сравнялся по популярности с самими патриархом и матроной – правителями планеты.

Юноша и впрямь был необычайно хорош собой: блестящие черные волосы, безупречная белозубая улыбка, столь типичная для второго сословия, и прекрасная, словно бы светящаяся изнутри кожа.

«Фрик! – подумала про себя Шатин. – Не бывает таких белых зубов! Парень что, с мылом их моет?»

Азель ткнула пальцем в экран, выводя звук в имплантированном ей в ухо аудиочипе на полную громкость.

– Ой! – выдохнула она, слушая запись речи офицера д’Бонфакона. – Умереть не встать! Какой обаяшечка!

Шатин знала, что все девицы в Трюмах, не исключая и ее сестры, безнадежно влюблены в Марцелла. Еще одна несбыточная мечта. Шатин искренне не понимала, с какой стати так восторгаться этим смазливым парнем. Для нее он был просто одним из высокопоставленных Вторых: наверняка заносчивый, самодовольный поганец.

– А знаешь, генерал д’Бонфакон готовит Марцелла на смену нынешнему командору Министерства, – мечтательно протянула Азель. – В Трюмах только об этом и говорят. Теперь понятно, почему он несколько раз показывался в последнее время на Зыбуне. Учится у инспектора Лимьера.

Шатин вздрогнула, припомнив недавнюю встречу с жутким киборгом.

– Может, Марцелл и сегодня на Восхождении будет. Ты еще пойдешь на Зыбун? Вдруг с ним столкнешься? – заволновалась вдруг Азель. – Правда, это было бы потрясающе?

– Правда, – кивнула Шатин. Она не кривила душой. Марцелл д’Бонфакон наверняка страшно богат. При одной мысли о том, сколько всего можно было бы стянуть у этого хлыща, случись ей и впрямь с ним столкнуться, у Шатин закружилась голова.

Впрочем, она сегодня больше не собиралась на Зыбун. В такие дни надо обходить рынок стороной. В честь Восхождения там наверняка соберется толпа, начнется толкучка, так что лучше держаться подальше. Даже Азели хватило ума смотреть церемонию из дому.

Сестра села на кровати, прислонилась спиной к стене и поджала ноги – все это не отрывая взгляда от «пленки».

– О Солнца, выберите на этот раз меня! Пожалуйста, пожалуйста, пусть сегодня выберут меня!

Шатин смотрела на нее со смешанным чувством досады и жалости. Если бы Азель мошенничала так же усердно, как копила очки для Восхождения, их семья, пожалуй, разбогатела бы.

Шатин потрогала небрежный узелок волос на затылке, проверяя, хорошо ли он спрятан под капюшоном. Еще немного – и можно будет продать локоны мадам Зизо. Эта мошенница хорошо платила, обеспечивая Шатин побочный доход, весьма и весьма нелишний. И все бы ничего, если бы только не эти промежуточные периоды, когда волосы уже отросли настолько, что могли выдать в ней девушку, но еще были слишком короткими, чтобы стоить кругленькую сумму в две сотни ларгов.

Азель выразительно вздохнула, увлекшись передачей, предварявшей церемонию Восхождения, и подперев подбородок ладонью.

– Представляешь, как здорово жить в Ледоме, – ну просто fantastique! Там четыреста восемь дней в году светят Солнца.

– Фальшивые Солнца, – вставила Шатин.

Но сестра словно бы ее не слышала.

– И никогда не бывает дождя. И Гран-палас совсем рядом. Спорим, иногда даже можно увидеть патриарха и матрону! Знаешь, нынешний патриарх нравится мне куда больше предыдущего. Тот был такой вечно серьезный, даже нудный. А посмотришь на этого – он как будто не прочь с тобой повеселиться. А уж какая милашка премьер-инфанта! Как раз вчера показывали посвященный ей спецвыпуск, ты видела? Девочке через неделю исполнится три года, и она наконец заговорила полными предложениями. Хотя до сих пор не может выговорить «третье сословие». Говорит: «тьете сосйовие». Ну как тут не умилиться? По-моему, малышка похожа на матрону, хотя Ноэми вчера сказала, что…

Шатин закатила глаза и вышла, не дослушав. Она не сомневалась: Азель еще не скоро заметит, что младшая сестра исчезла.

Когда Шатин вернулась в гостиную, родители все еще ругались из-за министерских пуговиц. Мать отвлеклась, только чтобы сердито зыркнуть на дочь и швырнуть ей щипач.

– Как вернешься, проверю, – прорычала она. – И не вздумай меня обмануть!

Шатин крепко зажала в руке хитроумное устройство и состроила гримасу: при мысли о предстоящей работе ее пробирал озноб. Она пообещала себе, что справится быстро. Если попробует увильнуть, родители заподозрят неладное и могут нарушить ее планы. Так что никуда не денешься. Подумаешь, делов-то! Войти в морг, выйти из морга – и все. Зато потом можно будет навестить Капитана. Девушке не терпелось показать ему, что она сегодня добыла на Зыбуне.

Буркнув родителям на прощанье нечто невразумительное, Шатин выбралась из купе и, пройдя по «ходу без выхода», покинула Седьмой трюм.

Оказавшись снаружи в одиночестве, она первым делом снова похлопала себя по груди, ощутив тяжесть золотого медальона на шее. Сердце у нее часто колотилось при мысли, что́ эта вещь означает. Что она воплощает.

Билет в один конец с этой жалкой планеты.

Спасение – в прямом смысле этого слова.

И пусть глупая Азель целыми днями ждет милости от надутых особ из второго сословия. Шатин сама себе поможет.

Глава 3

Марцелл

– Твой отец умер.

Марцелл д’Бонфакон расслышал слова деда, но смысл их никак не доходил до его сознания.

Умер? Жюльена д’Бонфакона много лет не вспоминали в этих стенах. А теперь вдруг эти холодные слова, прозвучавшие из уст деда так, словно смерть отца – это мелочь, едва ли стоящая упоминания.

Впрочем, Марцелл прекрасно понимал: после того, что совершил Жюльен д’Бонфакон, дело, возможно, и впрямь обстояло именно так.

Молодой человек невидящим взглядом смотрел прямо перед собой. Пусть даже слова деда на миг заморозили ему кровь в жилах, у него хватило ума не замедлить шаг. Нельзя показывать виду.

И он старательно шагал в ногу с генералом. Ровно и методично. Как его учили с детства. Они молча прошли по длинному коридору правого крыла Гран-паласа. Люстры из тысяч хрусталиков ручной огранки висели у них над головами, а под ногами в мраморных полах вспыхивали, подмигивая, отблески утреннего сол-света.

В голове у Марцелла теснилось множество вопросов, но он отстранял их один за другим. Это он умел. Этому его тоже учили. «Владей своими чувствами. Следи за дыханием. Всегда содержи ум в чистоте». Если деду есть что еще сказать о смерти отца, он непременно скажет. Но, входя в банкетный зал, Марцелл не удержался – искоса глянул на генерала. Ну и воля! Если не знать, то ни за что не догадаешься, что у этого человека только что скончался единственный сын. Честно говоря, Марцелл и сам не знал, что вдруг заставило его ожидать иной реакции. За семнадцать лет жизни с дедом он едва ли когда-нибудь видел на его лице следы горя.

А уж горя генерал д’Бонфакон на своем веку знал немало.

Почти тотчас распахнулись двойные двери на дальней стороне зала, и в них ворвался патриарх в своем обычном утреннем наряде из темного шелка. За ним вошла облеченная в багровый атласный халат матрона, держа за руку их двухлетнюю дочь Мари.

– Доброе утро, генерал, – буркнул патриарх, едва удостоив деда взглядом.

– Доброе утро, месье патриарх, – невозмутимо ответил дед.

– Давайте сразу перейдем к докладу. – Монарх уселся в одно из бархатных кресел и немедленно принялся накладывать еду себе на тарелку. Банкетный стол, как всегда, был весь заставлен титановыми блюдами с горами копченого новаянского лосося, жареных перепелов и утиного паштета, доставленного прямиком с планеты Юэсония. Были здесь и корзины свежайших бриошей, и подносы с тонкими колбасками с планеты Рейхенштат, и все мыслимые фрукты, собранные этим утром в теплицах, протянувшихся вдоль равнины под Ледомом.

Восемнадцатилетний Марцелл еще продолжал расти и потому отличался отменным аппетитом, особенно по утрам.

Но сегодня ему было не до еды.

«Твой отец умер».

Слова деда крутились у него в мозгу, и он никак не мог заставить себя думать о чем-нибудь другом. Хотя и знал, что должен выбросить это из головы. Причем немедленно. Опасные это были слова. Опасные мысли.

Но его ум, похоже, оказался предателем.

Совсем как его отец.

Наконец Марцелл взял себе булочку, намазал ее черничным джемом и, сохраняя самый равнодушный вид, откусил и стал жевать. Он понимал, что проходит очередное испытание. Дед наверняка к нему присматривается, наблюдает, как внук воспринял это известие. Каждая реакция, вплоть до невинного подергивания лицевых мускулов, – все это что-то значит в глазах генерала д’Бонфакона. И тот в своем праве, так что обижаться не приходится. Если Марцелл надеется в следующем году занять место командора, он обязан выглядеть непоколебимым сторонником Режима.

– На заводе аэрокосмической техники выросла производительность труда, – твердо, с прямой спиной докладывал дед. Подняв взгляд от лежавшего на столе телекома на патриарха, он продолжал еженедельный отчет.

«Умер».

Это слово билось в мозгу Марцелла стайкой перепелов, вспугнутых выстрелом одного из старинных охотничьих ружей патриарха.

Он еще раз откусил от булочки и напомнил себе, что должен выглядеть сосредоточенным. Как и пристало будущему командору. Командор Вернэ наверняка никогда не позволяла себе быть рассеянной.

– А вот на текстильной фабрике производительность труда, напротив, упала, – продолжал тем временем его дед.

Патриарх запихнул в рот кусок лососины, утер губы вышитой салфеткой и отложил вилку.

– Отчего же это, генерал? В чем причина?

– Старший мастер ссылается на перебои в поставках титана с планеты Юэсония, задержавшие выпуск пуговиц для министерских мундиров… – начал объяснять генерал, но договорить ему не дали.

– Это недопустимо, – проворчал патриарх. – Мы только затем и способствовали независимости Юэсонии от Альбиона, чтобы его безумная королева не задерживала поставки титана.

Марцелл отметил, как дрогнул подбородок деда под аккуратно подстриженными бакенбардами. Видно, и в его непробиваемой обычно броне нашлась щель. Впрочем, Марцелл знал, что Война за независимость Юэсонии для генерала – больное место. Именно из-за этой войны на совещании сегодня присутствовал Марцелл, а не гораздо более опытная и компетентная командор Вернэ.

Впрочем, дед мгновенно вернул себе обычный облик: сдержанный, но твердый, холодный, но с намеком на любезную улыбку. Марцелл поймал себя на том, что следит за собственным лицом, добиваясь такого же эффекта, такого же бесстрастного взгляда.

Хотелось бы ему научиться выглядеть абсолютно непроницаемым.

– Вы уверены, что это не отговорки? – спросил патриарх, снова взявшись за вилку и раскапывая ею горку паштета. – Возможно, просто рабочие опять разленились?

– Ну что ты, mon chéri[9], – вмешалась матрона. Затем она отхлебнула шампанского и продолжила: – Не будь так жесток к бедным работникам. Быть может, они просто устают. Или им требуется чуть больше нашего внимания, моральной поддержки, уверенности, что мы о них заботимся?

Она сдула колечко темных волос, вывалившееся из башни тщательно уложенных локонов на макушке.

– Надо послать им ящик этого прекрасного gâteau[10]. – Супруга патриарха ковырнула ложечкой гигантский трехслойный бело-розовый пудинг и щедро зачерпнула его. – Вы согласны, Марцелл?

Юноша, не ожидавший, что к нему обратятся, едва не подавился непрожеванной булочкой.

– Хорошо бы, мадам матрона, – выдавил он.

Матрона, наклонившись, принялась с ложечки кормить gâteau премьер-инфанту Мари, сидевшую рядом с матерью. Шелковые ленточки в темных кудряшках девочки блестели под струившимся в огромные окна сол-светом.

– Глупости, chéri, – снисходительно упрекнул жену монарх. – Если ты пошлешь gâteau на одну фабрику, тебе придется потом посылать его и всем остальным рабочим тоже. Если, конечно, не хочешь спровоцировать бунт. Это же азбука политики, как говаривал мой покойный отец.

Он заговорщицки переглянулся с дедом Марцелла:

– Вот почему никак нельзя доверять планету женщине, не так ли, генерал?

Юноша перехватил презрительный взгляд, брошенный матроной на мужа, но она тотчас прикрылась бокалом. Ее поздний завтрак в основном сводился к шампанскому, да и остальные приемы пищи, как подозревал Марцелл, – тоже.

Не замечая взгляда супруги, патриарх повернулся к дочери и заворковал:

– Речь не о тебе, малютка Мари, ты-то умнейшая девочка на всей Латерре и в один прекрасный день непременно станешь превосходной правительницей.

Он громко чмокнул губами, изобразив поцелуй, к которому малышка, впрочем, осталась совершенно равнодушной.

Марцелла всего несколько месяцев как допустили к трапезам в обществе правителей, и юноша до сих пор чувствовал себя напряженно и неловко. Не только оттого, что приходилось смотреть, как патриарх набивает рот едой, а матрона упивается до меланхолического бесчувствия, но и потому, что он плохо представлял, как здесь необходимо держаться. Как сидеть? Куда девать руки? В этом зале он ощущал себя ребенком, на которого невесть зачем напялили неудобный мундирчик и велели не мешать взрослым. Будущему (всего лишь будущему) командору Министерства не полагалось иметь свое мнение. Ему следовало сидеть с непроницаемым видом и мотать все на ус, чтобы со временем научиться вносить собственный вклад в беседу. А он вечно отвлекался, уходил в свои мысли. Особенно сегодня.

«Твой отец умер».

– Ах ты, маленький чертенок! – Голос матроны вернул Марцелла в банкетный зал. Премьер-инфанта влезла на стул и топала ножками. – Как это ты умудрилась сюда забраться? Ты ведь знаешь, maman не любит, когда ты лазаешь. Мы не хотим, чтобы ты ушиблась.

Матрона потянулась к дочке, но малышка уже спрыгнула со стула, ухватила со стола две титановые ложки и зазвенела ими друг о друга. Мать шумно вздохнула и допила шампанское.

Генерал д’Бонфакон прокашлялся и снова обратился к экрану:

– Спад в производстве наблюдается также и на хлебозаводе, но с этим мы планируем справиться путем…

– Ох, все фабрики да заводы! – снова перебила генерала матрона. – Только о них и говорим. Как же это скучно! Скучно, скучно, скучно! А вы… – она погрозила пальцем генералу, а потом и столу перед ним, – все возитесь со своим глупым телекомом. Не выношу этих отвратительных устройств за едой. Это так развращает! Ужасно, вульгарно! Техника – для слабых умов. Только те, кому не хватает собственных мыслей, обращаются за ними к машине.

Марцелл засмотрелся в окно. Как главе Министерства и главному советнику патриарха, генералу д’Бонфакону, а заодно и его внуку полагались особые привилегии. Например, они жили в Большом дворце, где им было отведено целое южное крыло. Между тем как все прочие представители второго сословия довольствовались разбросанными по всему Ледому манорами поменьше и, разумеется, не такими роскошными.

Марцелл с детства привык к прекрасному виду на сады Большого дворца. Но сегодня они казались ему темнее обычного, несмотря на искусственный сол-свет, изливавшийся с теленеба.

– Ma chérie, – вмешался между тем патриарх, – оставь бедного генерала в покое. Телеком нужен ему только для отчета. Ты же знаешь, иначе он не явился бы в банкетный зал с этой уродливой машинкой.

– Мадам матрона, – тихо и мягко заговорил дед, – должен вас предупредить, что из-за упомянутых производственных неполадок на день рождения премьер-инфанты на следующей неделе может не хватить сладких хлебцев.

Словно бы темная туча, застилавшая небо вокруг Ледома, проникла во дворец и бросила тень на лицо матроны. Она сощурила темные глаза, возмущенно свела брови, недовольно раздула ноздри.

– О Латерра, как прикажете это понимать? – И, не дожидаясь ответа, супруга патриарха яростно тряхнула головой, отчего башня ее прически перекосилась. – Сие нестерпимо! Генерал, немедленно отправляйтесь на этот ваш хлебозавод и скажите этим лодырям, что…

– Ну-ну, ma chérie. Не волнуйся так, не то наживешь себе морщинки. Ты же не хочешь ослабить действие омолаживающих инъекций, а? – Патриарх потрепал жену по руке. – Будут нашей Мари сладкие хлебцы на день рождения, непременно будут. Об этом генерал д’Бонфакон позаботится лично.

Заслышав разговор взрослых, премьер-инфанта еще громче зазвенела ложками.

– Деньожденья, деньожденья! – радостно выкрикивала она.

Матрона вскинула руку ко лбу и умоляюще прошептала:

– Прошу тебя, ma petite[11], помолчи немножко.

Но девочка слишком разошлась, чтобы сразу остановиться. Она подняла ложки над головой и раз за разом звенела ими, топая в такт ножками.

– Надетта! – хором вскричали матрона и патриарх.

Почти в ту же секунду в зал влетела гувернантка с тарелочкой нарезанных ломтиками фруктов. Лицо ее разгорелось, рыжеватые волосы растрепались.

– Простите, мадам матрона. Я ходила на кухню за персиками для мадемуазель. Она все утро проси…

Взмахом руки матрона заставила прислугу замолчать и, зазвенев множеством титановых колец, указала ей на дочь. Умолкнув, Надетта поклонилась и шагнула к малышке, желая ее успокоить.

Но Мари решила, что игра продолжается. Взвизгнув, она понеслась кругами по залу, бренча на бегу своими ложками.

– О, моя голова! – Матрона, казалось, вот-вот упадет в обморок. – Это уж слишком, да еще в такую рань!

– Успокойся, милая. – Патриарх передал жене свой бокал шампанского. – Выпей еще пузыриков.

Затем он повернулся к генералу:

– Вы уже проверили, готов ли лесничий к сегодняшней охоте? Надеюсь, в садах достаточно дичи? В прошлый раз мы даже перепелов не слышали.

Марцелл протяжно выдохнул и на несколько секунд позволил себе отвлечься.

«Твой отец умер».

Как он умер?

Страдал ли перед смертью?

– Месье патриарх, – с хладнокровным терпением ответил дед, – если популяция перепелов сократилась, то вам, возможно, стоит воздержаться от охоты, пока в зверинцах не выведут новое поколение. Ваш отец всегда ограничивал охоту…

Патриарх едва не подскочил на стуле.

– Воздержаться?! – Если судить по тону монарха, более смехотворного предложения он еще не слыхивал. – От охоты? А чем, по-вашему, мне заниматься целыми днями? Чистить ружья?

Его ярость еще сильнее взбудоражила ребенка. Бросив ложки, девочка запела: «Бах-бах-бах!» – пухлыми пальчиками изображая стреляющие в небо ружья.

– Надетта! – вскричала матрона. – Прошу вас! У меня страшная мигрень! Сделайте уже что-нибудь!

Перепуганная Надетта изловила наконец девочку и попыталась угомонить, поглаживая по голове и скармливая ей ломтики персика.

– Нет! – Мари отбросила руку гувернантки и расплакалась.

Как видно, проказница подумывала снова удрать, но тут Марцелл, поймав ее взгляд, шевельнул бровью и, не говоря ни слова, расстелил у себя на коленях свежую салфетку. Поняв, что́ за этим последует, премьер-инфанта хлюпнула напоследок носом, утерла заплаканное личико и, упав на четвереньки, проползла под столом поближе к Марцеллу. Тот, ощутив, как шелк ее халатика коснулся коленей, принялся сворачивать салфетку.

Он проделывал это столько раз, что уже справлялся не глядя. И уложился в одну минуту. Когда закончил, ощутил на ладони пальчики Мари. Ухватив свернутую из салфетки птицу, она уползла обратно под стол. Сквозь многословные рассуждения патриарха о грядущей охоте Марцелл расслышал, как малышка баюкает своего лебедя.

– Ну наконец-то, Надетта! – вымолвила матрона. – Как долго вы не могли ее угомонить! – И обратилась к Марцеллу: – Учитывая, что у гувернантки не так уж много обязанностей, она могла бы справляться с ними и получше.

Внезапный грохот заставил всех вздрогнуть и обернуться к патриарху, который, ударив кулаком по столу, опрокинул бокал жены.

– Так не пойдет! – Патриарх снова грохнул кулаком, а слуга бросился промокать разлитое вино. – Сокращение популяции перепелов? Что за чушь?! – фыркнул он. – Если с лесничим не поговорите вы, генерал д’Бонфакон, то я найду другого генерала, который это сделает.

Юноша напрягся. Он ненавидел, когда патриарх угрожал деду. Тот всю жизнь отдал Режиму. Более верного слуги Латерры Марцелл не знал. Фактически дед тридцать лет управлял планетой. Предыдущий патриарх Клод Паресс, едва взойдя на трон, произвел д’Бонфакона в генералы. Два года назад он скончался, и его сын Леон, нынешний властитель планеты, без деда бы просто пропал. А делает вид, будто генерала заменить так же просто, как испорченного дроида!

Марцелл открыл было рот – хотя понятия не имел, что тут можно сказать, – но генерал остановил его легким движением головы.

– Я сегодня же переговорю с лесничим, – любезно произнес он.

– Оставьте, – бросил патриарх. – Я лично с ним побеседую. Да уж, ни на кого нельзя положиться, приходится делать все самому.

С этими словами он поднялся с места и, покончив с трапезой, выкатился из зала.

Генерал д’Бонфакон тоже встал, тем самым показав Марцеллу, что пора вытереть губы и отодвинуть кресло.

– Прошу нас извинить, мадам матрона, – сказал генерал. – Нам с офицером д’Бонфаконом еще многое нужно сделать до начала сегодняшней церемонии Восхождения.

Матрона обмякла в кресле.

– Ох, опять это ужасное Восхождение! Еще немного – и третье сословие вытеснит нас из Ледома!

– Заверяю вас, места здесь хватит, – ответил ей генерал. – А маноры победителей Восхождения располагаются далеко от Гран-паласа.

Супруга патриарха пренебрежительно отмахнулась, опять громко звякнув кольцами. Затем она встала, не слишком надежно держась на ногах.

– Идем, Мари. Погуляй с мамой в саду.

Мари замотала головой и разразилась слезами:

– Нет! Птичка! Хочу птичку!

Гувернантка поспешно нырнула под стол и подхватила девочку на руки, воркуя ей в ушко:

– Да-да, сейчас посмотрим в саду птичек.

– Если только мой муж их всех не перестрелял, – добавила себе под нос матрона.

– Нет! – Голос малышки стал глуше от рыданий. – Птичка! Хочу птичку!

Надетта, вслед за матроной выходя из банкетного зала, все пыталась утешить ребенка. Марцелл заметил на полу под скатертью потерянного белого лебедя.

Ему почему-то очень захотелось поднять игрушку и побежать за Мари, однако он видел, что дед уже направляется к двери напротив. Молодой человек последовал за ним, радуясь, что завтрак закончился и он теперь на целую неделю свободен от подобного рода испытаний.

Пока Марцелл с дедом возвращались в южное крыло, в голове у юноши возникали все новые вопросы о смерти отца.

«Что он сказал перед смертью? Интересно, кто-нибудь слышал его последние слова? Или он был совсем один?»

Марцелл знал, что задавать эти вопросы ни в коем случае нельзя. Любопытство легко могут истолковать как заботу, а заботу – как проявление скорби.

А об изменниках скорбеть не полагается.

И он молча прошел по коридору в большой, отделанный дубом кабинет генерала. Стены сплошь покрывали картины и реликвии Первого Мира – среди них была рогатая голова животного, которого так и не научились разводить на Латерре, висевшая над камином и стеклянными глазами озиравшая комнату. Дед сел за свой огромный внушительный стол и немедленно принялся просматривать многочисленные сообщения аэролинка, поступившие на телеком после окончания завтрака.

– Я могу пока быть свободен? – спросил Марцелл.

Он знал, что позже непременно должен появиться на Зыбуне, но втайне мечтал до начала церемонии побыть какое-то время в одиночестве, чтобы спокойно обдумать известие о смерти отца.

– Нет, – ответил дед, не отрываясь от телекома. – Труп твоего отца находится в морге Медцентра. Тебе нужно зайти туда и дать согласие на утилизацию тела.

Марцелла затошнило.

– А почему именно мне?

Дед понял глаза от экрана. На его губах играла снисходительная усмешка.

– Что, никогда не видел мертвых?

Марцелл понимал, что дед его дразнит – так же, как поддразнивали юношу и все в Министерстве. Ходили слухи, что у него слабый желудок, – и тут уж он ничего не мог исправить. Марцелл решительно выпрямился, упрекая себя за недостаток самообладания.

– Не видел. Но это ничего. Просто… с отцом меня ничто не связывает. Его тело для меня не отличается от других… тел.

Отложив телеком, дед удостоил внука сочувственной улыбки:

– Твое волнение в порядке вещей. Помню, когда я впервые узрел покойника… О Солнца, я едва не лишился чувств.

– Да неужели? – изумился юноша.

Дед хихикнул, вспоминая:

– Представь себе. Я тогда работал в полиции, и инспектор послал меня в Монфер расследовать убийство рудничного мастера. Это был сущий ужас. Его выпотрошили шахтерской киркой. Все кишки вывернули на землю. Я как увидел его, клянусь, все планеты системы заплясали на орбитах.

Марцеллу стало дурно от одного описания, и он поспешил присесть к столу напротив деда.

– И что же вы сделали?

Генерал подался к нему, словно задумал поделиться страшной тайной:

– Я так стиснул зубы, что задний коренной треснул аж до самой десны. И провел остаток дня в Медцентре. Сказал там, что за обедом мне попался пережаренный кусок баранины.

Марцелл засмеялся, ему сразу полегчало.

– Со временем становится проще, – продолжал дед. – Насмотришься на мертвецов и постепенно перестанешь видеть в них людей, а начнешь воспринимать их как… просто тела.

В памяти Марцелла всплыло вдруг некое событие, случившееся почти три месяца тому назад. Он как наяву увидел пустые глаза деда после того, как тот забирал останки двенадцати мужчин и одной женщины, посланных патриархом убить королеву Альбиона. Повстанцы Юэсонии в конечном счете выиграли войну, но то покушение провалилось.

Марцелл знал, что погибшие солдаты для деда – не просто тела.

Особенно один из них.

– Но, grand-père[12], – судорожно вздохнув, начал он. – А как быть, если ты хорошо знал этого человека? Вдруг это кто-то из твоих близких?

По тому, как прищурился генерал, Марцелл понял, что ступил на топкую почву. Но отступать он не желал. Рано или поздно его дед скажет, что произошло. Должен ведь сказать?

Юноша попытался облизнуть губы, но язык был сухим, как песок.

– Естественно, я говорю не о своем отце, – пояснил он. – Его я едва помню. Но когда вы увидели тело командора Вернэ…

Взгляд деда мгновенно замкнулся. Словно штору задернули.

– Уже больше половины второго, – проговорил он, снова взявшись за телеком и мазнув пальцем по экрану. – Тебе пора в морг. Я отправлю сообщение инспектору Лимьеру, предупрежу его, что ты не успеваешь вовремя приступить к своим обязанностям на Восхождении.

Марцелл искал в глазах деда следы той открытой улыбки, которую видел минуту назад. Но от нее уже ничего не осталось. Она утонула в тени. Словно бы планета прошла перед Солнцем и заслонила его.

Марцелл с детства учился различать сложную мимику морщинистого, обветренного лица деда. Подобно первооткрывателю, составляющему карту причудливого рельефа неведомой земли, мальчик запоминал каждую складку, каждый мускул, мельчайшие их движения и значения этих движений. Он поднаторел в том, чтобы распознавать редкие мгновения открытости и откровенности и, что было важнее, слишком частые моменты, когда дед замыкался в себе. Буквально запирался на множество замков и засовов.

Сейчас засов был тяжел и неподвижен, словно бы отлит из пермастали.

Нельзя было произносить имени Вернэ.

– Разумеется, сударь, – сказал Марцелл, вставая. – Я сейчас же отправляюсь в морг, а оттуда на Зыбун. – Он сглотнул и двинулся к выходу. А уже возле самой двери оглянулся и добавил: – И прошу меня простить.

Генерал мотнул головой, задержал на внуке холодный взгляд темных глаз:

– За что?

Но Марцелл не ответил. Вышел молча.

Глава 4

Шатин

«Тысяча восемьсот тридцать два очка для Восхождения. Четырнадцать жетонов».

Механический голос щипача отдавался от хлипких стен мертвецкой Медцентра: Шатин сканировала «пленку» первого трупа. Тело принадлежало женщине под сорок лет, возможно фабричной работнице. Скончалась она, судя по почерневшей культе бедра, от гнили. В Трюмах чаще всего умирали от гнили. В Валлонэ из-за недостатка медикаментов даже мелкий порез или царапина запросто могли воспалиться и почернеть. А уж когда гниль проникнет в кровь, то надежды, считай, нет.

Щипач пискнул, сообщив, что очки и жетоны успешно сняты со счета, и Шатин двинулась дальше, поднырнув под носилки, чтобы датчики движения не активировали микрокамеры охраны. Она столько раз занималась этим невеселым делом, что точно помнила, где они расположены. Все тридцать семь штук.

Задержав дыхание, девушка обошла то, что осталось от ноги несчастной покойницы, и оглядела протянувшиеся перед ней длинные ряды трупов, ожидавших, пока их утилизируют – проморозят и истолкут в порошок. Занятие на целую вечность. Мертвых тел тут было столько, что на некоторые носилки их уложили сразу по два. Шатин заметила мужчину вовсе без пальцев на ногах и сразу поняла, что это работа отцовской шайки «Клошаров». Ясное дело – не хотел отдавать долги. Все трупы уже начали разлагаться: плоть подгнила, рты и глаза запали – хотя, насколько знала Шатин, пролежали они здесь меньше суток.

Обычно очки для Восхождения и жетоны снимались со счетов через тридцать часов после смерти: за это время Министерство успевало зарегистрировать кончину и удалить досье из Коммюнике. Отец Шатин много лет назад сообразил, что эти очки и ларги можно перехватить и сбыть тем, кому они нужнее, и поручил это неприятное занятие младшей дочери.

«Ох, – подумала девушка, – если бы работники морга, внося сюда трупы, хотя бы закрывали им глаза. Ужасно, когда мертвецы таращатся на тебя, словно умоляя о пощаде».

Шатин перешла к следующему телу – молодой женщины, вернее даже девушки, – и поднесла щипач к ее запястью, к почерневшему квадратику «пленки». Устройство моргнуло, анализируя данные.

«Пятьдесят два очка для Восхождения, четыреста двенадцать жетонов».

Услышав цифры, Шатин моргнула и присмотрелась к девушке, старательно избегая взгляда открытых невидящих глаз покойницы. Она была худой – среди третьего сословия редко попадались толстяки, – но стопы и щиколотки умершей опухли, раздулись, как будто весь жир с тела стек вниз. Руки и ноги были сплошь в багровых пятнах, а характерный след на шее наводил на мысль, что кто-то пытался ее задушить.

Шатин сжала губы, сдерживая тошноту. Симптомы были ей знакомы. Она видела такое у молодых женщин, стоявших перед борделями крови.

У девушки на носилках набралось мало очков для Восхождения, – может быть, она, как и Шатин, презирала назначенную Режимом работу и сама пыталась пробиться в этом мире. Пропагандируемый Министерством «Честный труд за честный шанс!» явно ее не вдохновлял. Только она, вместо того чтобы воровать и мошенничать, как Шатин, продавала питательные вещества из своей крови. Ход ее мыслей, в общем-то, был понятен. На ларги можно приобрести какую-никакую еду. А это означает, что ты и твоя семья доживете до завтра. К сожалению, очень многие девушки – как и эта – перегибали палку. Слишком много крови продавали борделям. Не понимали, что все это до поры до времени.

Нечестный труд за бесчестную смерть.

Шатин пробрала дрожь, и она поспешно отвела глаза от лица девушки, совсем еще юного. К счастью, щипач как раз издал гудок, и можно было переходить к следующему трупу.

Шатин погладила ладонью полу плаща, ощутив, как приятно оттягивают карманы краденые безделушки. Это было нужно ей, чтобы убедить себя: сама она ни за что не закончит свои дни, как эта девушка, лежащая сейчас в ветхом здании морга перед стервятницей, крадущей заветные ларги.

Следующий труп был мужским и много старше двух первых. Кожа вокруг глаз сморщилась и обмякла много лет назад. В длинных темных волосах и бороде блестела седина. А кончики пальцев были черными, с множеством мозолей. Наверное, шахтер? Из тех, кто чуть ли не всю жизнь проводит под землей, добывая драгоценные металлы и минералы для обрабатывающих фабрик.

Он был в лохмотьях, заскорузлых от въевшейся пыли. Шатин пришлось сдвинуть ему рукав, чтобы добраться до «пленки». Она терпеть не могла дотрагиваться до мертвецов.

Она приставила щипач к «пленке» и стала ждать, отвернувшись к стене, чтобы не смотреть на него. Подсчет что-то затянулся, и девушка снова повернулась, проверяя, точно ли устройство касается «пленки». И тут счетчик тихонько запищал, объявив: «Ошибка. Ноль очков. Ноль жетонов».

Шатин отскочила от покойника, чуть не выронив машинку. И приказала себе не смотреть туда. Уговаривала себя двигаться дальше, поскорее закончить работу и уйти, но не удержалась. Взгляд ее как магнитом притягивало к этому человеку.

К заключенному.

Точно, каторжник! Только арестованным и сосланным на Бастилию полностью обнуляли счета. Она лишь сейчас заметила цвет его рваной, протертой одежды. Голубая арестантская роба. Ну точно, бедняга скончался на Бастилии. Умер осужденным.

Но как он попал сюда?

Поскольку на спутнике Латерры умирали многие, там имелся собственный морг, и трупы обычно утилизировали прямо на месте. Все знали, что пожизненный срок на Бастилии – это совсем недолго. Условия жизни там были еще хуже, чем в Трюмах.

Шатин обошла носилки, прижимаясь к их краю, взглянула с другой стороны.

Она прекрасно понимала, что делать этого не следует, но руки словно бы действовали сами по себе. Она должна была увидеть все своими глазами. Узнать наверняка.

Медленно закатав другой рукав, Шатин судорожно ахнула при виде аккуратного ряда серебряных пупырышек на руке мужчины. Такие татуировки делали в тюрьме.

Пожизненное клеймо. Даже те, кто отбыл срок и дожил до освобождения, были помечены навсегда.

Шатин так и подмывало коснуться метки. Ощутить кончиками пальцев ее выпуклость. Представить, каково чувствовать, как эти металлические бородавки впиваются тебе в плоть. Интересно, похоже ли это на вживление «пленки»? Конечно, этого ощущения Шатин не запомнила. Ей, как и всем детям из третьего сословия, еще в младенчестве имплантировали «пленку» в левое предплечье и подключили к ней вставленный в ухо аудиочип.

Она медленно протянула дрожащую руку к покойнику. Но едва кончик пальца коснулся первого бугорка, как зашипела, открываясь, дверь мертвецкой и в коридоре раздались шаги.

Девушка зашарила взглядом по тесному моргу, прикидывая, где можно укрыться. Однако здесь не было совсем ничего. Ни занавесок, ни шкафов, ни ящиков, в которых доставляли трупы. И куда ни повернись, попадешь под микрокамеру.

Шаги стали громче.

У Шатин часто забилось сердце. Если поймают на мародерстве, носить ей и самой тюремную татуировку до конца дней.

Оставалось лишь одно.

Она вскочила на соседние носилки, потеснила девушку из борделя крови и легла рядом, спрятав щипач в рукаве плаща. От прикосновения холодной шелушащейся кожи к тыльной стороне ладони Шатин тут же вся пошла мурашками, а к горлу подступила желчная горечь. Но она не закрывала глаза, таращилась в потолок, не шевеля ни единым мускулом и силясь воспроизвести застывший на всех этих лицах ужас.

Краем глаза она видела двух вошедших в морг мужчин. Один был облачен в зеленый хирургический комбинезон: медик-киборг с имплантированными в лицо электронными микросхемами. Другой был в хрустком белоснежном военном мундире с серебристыми титановыми пуговицами – министерский офицер.

Что, интересно, делать представителю второго сословия в морге для бедняков?

– У меня записано, что он умер от обморожения, – равнодушно, голосом пустым, как глаза трупов, произнес медик. – Весьма сочувствую вашей потере.

– Не стоит, – холодно ответил второй. – Эта потеря – настоящий подарок для Латерры.

Шатин согнала с лица изумление.

О ком это он говорит?

Она затаила дыхание, потому что двое мужчин, пройдя вдоль ряда носилок, остановились у соседних с Шатин. Тех самых, на которых лежал заключенный.

– Вы были близки с отцом? – спросил врач.

– Нет, – ответил второй, и Шатин показалось, что она уже где-то слышала его голос. – Я его совсем не знал.

«С отцом? – соображала Шатин. – Этот человек… офицер… сын заключенного?» Надо же, она и понятия не имела, что представителей второго сословия тоже ссылают на Бастилию. Вроде бы их никогда не обвиняли ни в каких преступлениях. Девушке отчаянно хотелось повернуть голову или хотя бы глаза скосить. Лишь бы только узнать, кто же этот офицер.

– Я оставлю вас с ним наедине, – сказал киборг, и Шатин услышала, как он уходит прочь по коридору.

Человек в мундире обошел носилки, встав между Шатин и заключенным. Девушка видела, как что-то блеснуло у него на пальце. Кольцо. Наверняка ценное. Может, даже титановое. Она прикинула: как бы спрыгнуть с носилок, застав его врасплох, стянуть кольцо и дать деру. Заманчиво, что и говорить. Но вот что будет потом? Датчики движения должны были, едва мужчины вошли в морг, активировать микрокамеры. А попадаться ей никак нельзя. Особенно теперь, когда свобода так близка.

Офицер некоторое время постоял у тела, не отрывая от него взгляда. Шатин видела: руки его сжались в кулаки, словно от ярости. А потом сразу разжались, и она услышала его голос:

– Зачем ты это сделал?

Голос звучал мягко, почти беспомощно. Больше того, этот голос, казалось, вот-вот сорвется. Шатин почти не сомневалась, что офицер обращается к покойнику. Интересно, что бы это значило? И тут она краем глаза уловила, что мужчина коснулся рукава мертвеца. Того самого рукава, что пару минут назад сдвинула Шатин, открывая татуировку.

– Что это? – изумленно вопросил он, и только теперь, глядя под таким необычным углом, Шатин заметила то, что, судя по всему, привлекло внимание молодого человека.

В ткань рукава изнутри было что-то вшито.

«Ну и ну!» – изумилась она.

А офицер взял какой-то предмет со стоявшего рядом поддона и принялся подпарывать рубашку мертвеца.

Шатин скосила глаза, пытаясь охватить взглядом всю картину, однако не преуспела в этом. Она так и не сумела разобрать, что же именно было спрятано в рукаве.

Осторожно, чтобы не скрипнули носилки, девушка чуть-чуть повернула голову вправо так, чтобы в поле зрения попал мужчина с лохмотьями рубашки в руках. И едва сдержала рвущийся из горла вскрик.

Она его узнала.

Да и могло ли быть иначе?

Его узнал бы каждый житель Латерры: эти блестящие, чуть волнистые темные волосы; эти красивые аристократические черты; эту высокую стройную фигуру. Ошеломленная Шатин совсем забыла о спрятанном в рукаве щипаче и вспомнила о нем лишь тогда, когда хитроумное устройство с громким стуком свалилось с носилок на пол.

Глава 5

Марцелл

Дверь морга с шипением закрылась, и Марцелл наконец остался наедине с отцом. С незнакомцем, с которым он ни разу не говорил и которого едва помнил.

Руки у него дрожали. Юноша сказал себе, что человек, лежащий на этих носилках, для него ничем не отличается от других покойников. И, с трудом сглотнув, опустил взгляд.

На бесчестного предателя Жюльена д’Бонфакона.

Марцелл всмотрелся в изрезанное глубокими морщинами лицо, в потрескавшиеся синеватые губы, в пустой мертвый взгляд светло-карих глаз. И да, совершенно ничего не почувствовал.

Во всяком случае, так он внушал себе. Он должен оставаться холодным. Любые чувства только подтвердили бы подозрения, которые Марцелл и без того ощущал на себе со всех сторон.

Это вечное наказание за преступление, совершенное отцом, преследовало его с самого детства. Тот, кому не посчастливилось быть отпрыском предателя, всегда находится под подозрением. Он неотвратимо виновен в будущих преступлениях. Навеки сын своего отца.

Марцелл всю жизнь сражался с этими подозрениями, тщился доказать всем и каждому в Министерстве – да что там, на всей Латерре, – что ничуть не похож на отца и никогда не предаст свою планету, свое сословие, свою семью.

Так почему же у него сейчас дрожат руки?

«Это просто мертвое тело».

Так сказал его дед.

Д’Бонфакон-младший сжал руки в кулаки, пытаясь усилием воли унять дрожь. Глядя в открытые невидящие глаза отца, он ощутил бессильную злобу, стыд, отвращение и, прежде всего, гнев.

Этот человек покинул Марцелла, когда он был младенцем. Этот человек предпочел родительским обязанностям участие в «Авангарде» – печально известной организации мятежников и террористов. Жюльен изменил семье, мать Марцелла вскоре умерла от разбитого сердца, и тогда растить мальчика пришлось деду, который и заменил ему отца. Но главное: этот человек был в ответе за величайшую трагедию Восстания 488 года – взрыв на медном руднике, убивший шестьсот человек. Шесть сотен бедных, ни в чем не повинных людей.

Это кем же надо быть, чтобы сотворить подобное? Как можно навлечь такой позор на семью? Неужели все это сделал вот этот самый человек, лежащий теперь перед ним на носилках?

В памяти всплыло, как он в первый раз смотрел запись ареста. Марцелл так живо помнил безумие в глазах отца, когда его грузили на отправляющийся на Бастилию вояжер. Когда Жюльена д’Бонфакона уводили, на его губах пузырилась пена. Бешенство безумца. Фанатика. Террориста.

Это случилось семнадцать лет назад, и с тех пор Марцелла учили ненавидеть этого человека, презирать его и все то, за что он выступал. Но сейчас, стоя перед его истощенным, обмороженным телом, Марцелл ощутил, как в душе поднимаются совсем иные чувства.

Это же как-никак его отец.

Отец.

Человек, полюбивший его мать и взявший ее в жены. Человек одной с ним крови.

Жюльен д’Бонфакон происходил из одной из знатнейших семей Латерры. И все же вступил в «Авангард», стал террористом и убил такое множество народу.

– Зачем ты это сделал?

Марцелл и сам удивился, услышав этот вопрос из собственных уст. Глупо было спрашивать. И тем более глупо ждать ответа.

Но все доводы разума были напрасны. Марцелл знал: ему нельзя задумываться о таких вещах. Нечего и пытаться проникнуть в мысли безумца. Надо просто отвернуться и уйти отсюда, дать согласие на утилизацию тела и вернуться к своей обычной жизни. Стать новым командором Министерства.

Но Марцелл не мог заставить себя сдвинуться с места. Пока одна половина его души силилась загнать внутрь опасные вопросы, другая – болезненно любопытная и непослушная половина – медленно протянула руку и коснулась ладони отца. Рука была холодной, окоченевшей в смерти, а кончики пальцев – в шрамах: еще бы, ведь он много лет добывал циттрий на Бастилии.

Марцелл задумался, часто ли у отца кровоточили руки. Часто ли он дрожал от холода в промерзшей тюремной камере. Часто ли…

Мысли его запнулись, когда пальцы зацепили рукав голубой тюремной робы. Взгляд упал на крупные серые стежки на манжете, и Марцелл отвернул рваный рукав.

– Что это? – вслух спросил он себя, разглядывая кривые черточки и округлые петли, в которых нельзя было не узнать буквы.

Буквы?

Да быть такого не может. Теперь никто больше не использует Забытую Речь. Она была утеряна еще века назад, вскоре после прибытия на Латерру первых поселенцев. Никто не смог бы ее прочитать. Не говоря уж о том, чтобы самому что-либо написать.

«Но ты-то раньше умел писать, – сказал вдруг кто-то у него в голове. – Помнишь: „М“ – значит Марцелл

Марцелл поспешил загнать голос в самый дальний, темный уголок сознания, где ему самое место. Он больше не думал об этом. Прочь запретные мысли.

Пальцы снова задрожали, когда он еще дальше отвернул манжету. Вышивка уходила все выше по рукаву. Марцелл окинул взглядом заваленный телами морг, высмотрел на столике скальпель. Затем взгляд юноши метнулся в угол, из которого, он знал, за ним подглядывает невидимый глаз микрокамеры.

Ну конечно. Он никогда не бывал по-настоящему один. Медцентр Валлонэ – как и большинство зданий Министерства – находится под постоянным наблюдением. На всей планете редко найдешь место, куда можно сбежать от следящих за тобой глаз, анализирующих каждое движение.

Старательно держась спиной к микрокамере, Марцелл ухватил скальпель и принялся срезать с трупа робу. Тело отца закостенело, и, чтобы высвободить ткань, ему пришлось с силой потянуть ее.

Вывернув робу наизнанку, он разложил ее на груди покойника, заслоняя своим телом от микрокамеры.

Теперь он знал, что не ошибся.

На подкладке и впрямь была вышита стежками Забытая Речь. Буквы начинались от манжета, уходили по рукаву на плечо и спину. Марцелла затошнило. Он много лет не видел этих загадочных символов. И все же каждая петля, каждая черточка выглядели такими знакомыми. Знакомыми и отвратительными.

Неужели это писал отец? Абсурд. Каторжник, владеющий Забытой Речью? Такая же нелепость, как танцующий дроид.

И все же Марцелл не мог избавиться от подозрения, что отец нашел способ оставить сообщение. Для него.

И тут вдруг раздался стук…

Звук вырвал Марцелла из размышлений – что-то упало на пол прямо ему под ноги. Он отскочил, налетел спиной на соседние носилки. Вздрагивая от пережитого испуга, поднял упавший предмет – такого устройства он еще не видел.

Уловив у себя за спиной движение, Марцелл развернулся и увидел два тела, бок о бок лежавшие на одних носилках: девушку с выцветшей шелушащейся кожей и рядом парнишку в черных лохмотьях.

Только вот парнишка не был мертвым.

Он был очень даже живой.

И смотрел на Марцелла.

Глава 6

Шатин

Глядя в карие глаза Марцелла д’Бонфакона, Шатин думала лишь об одном: «Любой ценой вернуть щипач!»

Узнай отец, что она позволила бесценному устройству для воровства ларгов попасть в руки представителя второго сословия – да еще министерского офицера, – он ее на куски порвет. На тысячи маленьких, орущих от боли клочков.

Девушка понимала, что действовать следует быстро. Сторожевые микрокамеры уже ухватили ее лицо и, скорее всего, просканировали «пленку». Надо немедленно выбираться отсюда. Соскочив с носилок, она метнулась, чтобы вырвать машинку из руки офицера д’Бонфакона, уверенная, что проворством и ловкостью ему с ней не сравниться. Что ни говори, Шатин выросла в Трюмах – на самом дне общества, а этот балованный красавчик небось всю жизнь спал на белоснежных простынях и утром совал ноги в поданные прислугой атласные шлепанцы.

Но рука Шатин ухватила только воздух – офицер успел отдернуть щипач. Девушка собралась для второй попытки. Ей пришлось подпрыгнуть, потому что ее противник был рослым и держал аппарат высоко над головой, словно играя с ней.

Конечно, для него это игра. Это же Марцелл д’Бонфакон! Внучок генерала. Для них вся эта несчастная планета – игровая площадка, а Шатин и все третье сословие – фишки. Расставленные на доске им на забаву.

Шатин глухо зарычала и снова подпрыгнула.

– А ну отдай, хлыщ гнилой!

– Эй, потише, – проговорил Марцелл, с удивлением наблюдая за ее стараниями, но не опуская устройства. И только потом спохватился: – Как ты меня назвал?

Шатин, не слушая, прыгала снова и снова. Девушка понимала, как глупо оскорблять представителя второго сословия, да еще министерского офицера. Если она попадется, за это еще добавят срок. Но ей было плевать. Сейчас она думала только о счетчике.

– Значит, я гнилой хлыщ? – повторил Марцелл. Однако в его голосе не было злобы. Пожалуй, там звучала усмешка. Шатин голову бы прозакладывала, что это все его забавляет.

Тогда-то она ему и врезала.

Прямо в брюхо.

Красавчик скрючился от удара, но всего на секунду. Он скорее удивился, чем задохнулся, и продолжал крепко сжимать щипач, к счастью оказавшийся теперь прямо перед носом Шатин. Она рванулась вперед, попыталась оторвать его пальцы от рукояти. Но, как ни старалась, д’Бонфакон не ослабил хватку.

Сдавшись, она отступила, чтобы перевести дух.

– Тебе так нужна эта штука? – спросил Марцелл, держась за живот и разглядывая аппарат. – Кстати, что это такое?

– Не твое дело, Сол тебя прокляни! – злобно воскликнула она.

У офицера дернулись уголки губ – словно бы от улыбки, – и Шатин опять сжала кулаки. Она не могла сдержаться: ярость взяла верх. Однако теперь противник следил за ней и оказался готов к новой атаке. Ловко уклонился от удара и, крепко, но не больно ухватив ее сквозь капюшон за волосы на макушке, слегка отстранил от себя. Еще несколько секунд Шатин билась в его руке, лягалась и колотила воздух кулаками. Она ненавидела этого типа за силу и высокий рост. Но больше всего ненавидела его за то, что он забрал ее щипач.

– А ты, как я погляжу, бойкий паренек, да? – заметил Марцелл, когда она, обессилев, немного затихла. – Министерству следовало бы записать тебя в информаторы.

Теперь смеяться впору было Шатин. Смех вышел горьким и крепким, как травяное вино, которое отцовская шайка потихоньку гнала из растительных отходов и нелегально продавала в Трюмах.

– Ну уж нет, в министерские шпионы меня не заманишь! – с презрением выплюнула она.

– Жаль. – Марцелл пожал плечами. – Деду всегда нужны отважные новобранцы. Мальчишки, готовые бесстрашно сражаться за наш Режим.

– То есть типы вроде тебя, да?

Шатин заметила, как передернулось лицо Марцелла. Он не спеша выпустил ее. Она отскочила подальше, но от резкого движения капюшон стал съезжать с головы, угрожая открыть стянутые в пучок волосы и все лицо – девичьи скулы, ресницы и прочее. Она рывком вернула капюшон на место.

– Правда, тебя сперва пришлось бы откормить, – задумчиво добавил Марцелл, склонив голову и изучая Шатин. Он разглядывал ее всю, с ног до головы!

У нее ни с того ни с сего вдруг загорелись щеки. Она покраснела. Такого с нею еще не бывало. Но ведь никто прежде и не пялился на нее так долго. Даже родители и сестра. Сердце колотилось о ребра вдвое быстрее прежнего.

Неужели он успел что-то заметить, когда соскользнул капюшон?

Шатин сочла за лучшее твердо и свирепо встретить его взгляд.

– Что такое? – Марцелл поднял руки, показывая, будто сдается. – Я только сказал, что тебе неплохо бы нарастить мяса на костях. – Он чуть склонил голову. – Да ты небось хочешь есть?

– Не надо мне еды, – рыкнула Шатин, чувствуя, как голодной судорогой сводит живот. И указала на оставшийся у него в руке счетчик. – Лучше отдай мою вещь.

Марцелл посмотрел на устройство и снова обратил взгляд к Шатин. Явно задумался. Но у Шатин не было времени ждать, что он надумает.

– Это мое! – заорала она, окончательно теряя терпение. – Отдай!

– Ладно-ладно. – Пожалуй, это было сказано… по-доброму. – Слушай, я предлагаю тебе сделку.

Шатин скрестила руки на груди:

– Я не торгуюсь.

Марцелл подмигнул ей, показав на щипач:

– А мне сдается, ты как раз из тех ребятишек, что не прочь поторговаться.

– Отдай, тебе говорят!

Шатин с каждой минутой все больше наливалась злостью. Да как только смеет этот надменный тип, сверкающий белым мундиром, воровать ее вещи, а потом еще подмигивать и усмехаться? Хоть он и внук генерала д’Бонфакона, это не дает ему никакого права…

– Если пойдешь со мной и позволишь тебя чем-нибудь угостить, то отдам. – Марцелл, дразня ее, помахал щипачом. – Договорились?

Шатин прищурилась. Наверняка здесь какая-то ловушка. Второе сословие в силу своей надменности всегда воображает, будто может легко одурачить любого пустыми посулами. Ну, ее-то не проведешь.

– Пойти с тобой? – недоверчиво скривилась она.

– Да.

– И ты меня накормишь?

Он кивнул:

– Чем захочешь. Сыром. Лососиной. Свежими бриошами. Матрона не знает, куда девать gâteau.

У Шатин забурчало в животе. Кто бы знал, до чего же она голодна!

«Предатель!» – упрекнула она свой желудок.

Однако не приходилось отрицать: предложение выглядело соблазнительно. Даже очень соблазнительно. И на миг – всего на миг – она позволила себе помечтать обо всех этих невиданных лакомствах. Ощутить на языке вкус настоящего сахара. Впервые в жизни наесться досыта…

Но мгновение слабости миновало, и Шатин вспомнила, кто она и, главное, с кем имеет дело. Она согнала с лица ожесточение и испустила глубокий радостный вздох.

– О месье, – заворковала она, – вы не шутите? Вы и вправду меня накормите, позаботитесь обо мне, поможете?

От такой перемены Марцелл сперва остолбенел, но тут же откашлялся и кивнул:

– Да, конечно.

– О как вы добры, месье! Ну просто ужасно добры! Как мне отплатить вам за такую щедрость?

Марцелл неловко ответил:

– Платить не надо. Я лишь хочу тебе помочь.

Шатин робко шагнула к нему, потупила взгляд:

– Просто я… – Голос у нее прервался, следующие слова утонули в рыданиях. – Я и поверить не мог, что так бывает. Чтобы офицер Министерства был так добр к бедному маленькому оборванцу.

Марцелл смущенно хмыкнул:

– Ну, мне хотелось бы верить, что я не такой, как другие офицеры.

– Да, месье, – хлюпнула носом Шатин, подступая к нему еще на шажок. – Уж это точно. – Она подняла голову и взглянула в глаза Марцеллу. – Других таких простофиль свет не видел!

Не дав ему опомниться, она выхватила свой щипач, развернулась на пятках и бросилась из морга со всем проворством, на какое только были способны ее тощие ноги.

– Эй, погоди! – полетел ей вслед крик Марцелла, но девушка бежала быстро. Очень быстро.

Еще секунда – и она вылетела из Медцентра, метнулась в сторону Семнадцатого трюма – к владениям Капитана. Шатин не сомневалась, что этот щеголь скоро кликнет подмогу, а с нее на сегодня хватило дроидов. Слишком долго она ждала этой минуты.

Нынешняя встреча с Капитаном станет последней. Сейчас она была в этом уверена.

На бегу Шатин думала, как просто все вышло. Как легко этот офицерик поверил, что она попалась на его жалкую уловку.

И больше всего Шатин бранила себя за то, что упустила случай стянуть у него что-нибудь ценное – вроде титанового кольца с пальца.

Надо будет исправить эту оплошность, если она еще раз столкнется с офицером д’Бонфаконом.

Глава 7

Шатин

Запыхавшаяся и измученная, Шатин добралась до верхнего этажа крайнего с северо-востока Семнадцатого трюма и еще глубже натянула капюшон. Купе здесь не было. На этой лужайке резвился один капитан Краватт. Пройдя по длинному коридору до самого конца, девушка постучала в толстую дверь из пермастали.

Дверь почти сразу со скрипом распахнулась, и из тени выступила высокая фигура, которая выглядела угрожающе. Шатин опустила взгляд, но голос ее не дрогнул.

– Прошу вас, я хотел бы видеть Капитана.

– Опять? – фыркнул страж, открывая провалы выпавших зубов. – Все не отступаешься, парень? С чего ты взял, что Капитан успел по тебе соскучиться?

Шатин расправила плечи, стараясь выглядеть выше и крепче, чем была.

– На этот раз у меня хватит. Клянусь.

Страж взглянул на нее с сомнением:

– Ты и в прошлый раз это говорил. Однако… – Конец фразы повис в воздухе, но Шатин и так поняла, что он имел в виду.

Она поджала пальцы в сапогах. Кожа их сносилась, поистерлась, а нога у нее еще росла. Скоро из черных носков прорежутся ногти.

– Пожалуйста, – повторила она, поежившись, когда голос сорвался на тонкий писк.

Страж расхохотался:

– Твои мелкие яички скоро совсем отвалятся.

Он открыл дверь шире и дал ей знак войти. Следом за стражем Шатин прошла по тускло освещенному коридору, обходя скопившиеся под трещинами крыши дождевые лужи. У Рубки страж остановился, остался в проходе, а Шатин шагнула внутрь.

Рубка всегда приводила ее в восторг. Семнадцатый трюм был самым высоким из старых кораблей. Отсюда даже в самый дождливый день открывалась чуть ли не вся Валлонэ. Пологие холмы и сырые низины. Море Секана и ржавые причалы слева, а справа – ряды фабрик и заводов, ферм и теплиц. И конечно же, Ледом, царственно возвышающийся на самом высоком в городе холме, освещенный призрачным сиянием искусственного сол-света. Шатин силилась представить, как это выглядело пятьсот пять лет тому назад, когда Трюм № 17 на гипервояжере ломился на эту планету сквозь космическое пространство, оставляя позади гибнущий Первый Мир. Когда звезды были всего лишь огромными яркими светочами. Когда ее предки сидели в своих купе, грезя об обещанной им на Латерре лучшей жизни.

«Когда эти люди поняли, что их обманули? – не раз задумывалась Шатин. – Может быть, когда, высадившись на Латерре, нашли лишь серую дождливую планету, не видавшую света Солнца? Или когда их загнали в шахты и на заводы, а патриарх, матрона и все представители первого и второго сословий скрылись за стенами Ледома, чтобы наслаждаться плодами их тяжких трудов?»

– Не ждал тебя снова так скоро, – прервал размышления Шатин голос Капитана, и она, моргнув, уставилась на кресло-трон, стоящее посреди Рубки перед панорамным окном. Прежнее стекло, еще тех времен, когда корабль-трюм строили в Первом Мире, давно пришло в негодность. Капитан Краватт заменил его пластмассовыми пластинами. Тонкий пластик кое-как укрывал от дождя, но совершенно не защищал от холода.

Шатин задрожала.

– Я принес то, что вы просили, Капитан. На этот раз у меня точно хватит.

Кресло развернулось. Шатин не отвела взгляда от изуродованного многочисленными шрамами лица Капитана. Она давно научилась спокойно смотреть на этого человека, а со временем и привыкла к его внешности.

О том, где Капитан обзавелся этим шрамами, ходили самые разные слухи. Одни уверяли, что семнадцать лет назад он сражался на стороне восставших и лицо ему обожгли выпущенные по приказу Министерства ядовитые газы. Другие – что он сам порезал себе лицо, чтобы производить устрашающее впечатление. А кое-кто говорил, что он якобы таким и родился.

Шатин больше верила тем, кто рассказывал, что Капитана предал один из соратников, потому-то он теперь и действует в одиночку и все тридцать часов в сутки окружает себя охраной. Краватт утратил веру в людей.

Однако сейчас прошлое Капитана было для нее абсолютно не важно. Какая разница, лишь бы Краватт дал Шатин то, чего она хотела.

– Показывай, – велел Капитан.

Она достала из кармана безделушки и реликвии Первого Мира, разложила все на разбитой панели перед капитанским креслом.

Он небрежно перебрал приношения, тронул пальцем пару тяжелых титановых наручников, месяц назад украденных Шатин у полицейского сержанта.

Рассмотрев все, он нахмурился, отчего провалившийся левый глаз стал еще заметнее.

– Все то же самое, что ты приносил в прошлый раз. Почему ты решил, что мне этого будет довольно?

Шатин, силясь подавить так и просившуюся на лицо торжествующую улыбку, запустила руку за пазуху и отстегнула медальон с изображением настоящего Солнца.

– Потому что в прошлый раз у меня не было вот этого.

Она уронила украшение на панель, с удовольствием услышав, как оно звякнуло об изъеденный ржавчиной металл.

Взглянув на новое приношение, Капитан перестал хмуриться.

– Настоящий артефакт Первого Мира, сокровище, спасенное в Последние Дни, – объявила Шатин, набивая цену своему последнему приобретению.

– Действительно, красивая вещь.

– А главное – дорогая, – добавила Шатин. – Этого хватит, чтобы оплатить проезд на следующем торговом вояжере до Юэсонии.

Капитан приподнял темную бровь:

– Ты по-прежнему хочешь именно туда? Охота тебе прожить остаток жизни в пластиковом пузыре за миллиарды километров от Солнц?

– Зато они видят эти Солнца.

– В наше время Юэсония – это самая ненадежная планета, – загадочным тоном, который уже начал раздражать Шатин, произнес капитан. – Освободившись от владычества королевы Альбиона, они сами себе подписали этим смертный приговор. Даже будь эта дамочка трижды сумасшедшая, как они уверяют, народу нельзя доверять управлять самостоятельно.

Шатин скрипнула зубами. Что он тянет? И сказала:

– Ничего, я готов рискнуть.

Капитан взглянул на нее с явным любопытством:

– Только не говори мне, что ты из этих. Поклонение республике, мальчик, до добра не доведет. В Первом Мире из демократии толку не вышло, тем паче это не сработает здесь, в системе Дивэ. Если ты витаешь в облаках наравне с остальными болванами, я бы предложил тебе…

– Я так отяжелел от дождевой воды – где уж мне витать в облаках, – перебила Краватта Шатин. Ее разозлил намек, что она могла сочувствовать революционерам. Хоть здесь, хоть на Юэсонии – что за чушь? Мечта перебраться на самую отдаленную планету системы зародилась в ней задолго до того, как там объявили войну безумной королеве Альбиона. – Я хочу отправиться на Юэсонию, – заключила она. – А вы обещали оставить мне место на следующем торговом вояжере.

Капитан, кивнув, подпер подбородок ладонью:

– В самом деле обещал. Если ты принесешь достаточно ларгов, чтобы оплатить проезд.

Шатин указала на краденые безделушки:

– Да тут уж всяко наберется на восемь тысяч ларгов.

– Но этого мало.

Она ощетинилась:

– Что значит – мало? Мы же договаривались: за восемь тысяч вы протащите меня на вояжер до Юэсонии.

Капитан поджал губы и кончиком искривленного пальца медленно подтолкнул к Шатин медальон с изображением Солнца.

– Боюсь, цены на проезд выросли.

Шатин услышала, как бешено заколотилось в груди сердце. Она старалась сдержать ярость. Не завизжать во все горло, как жалкий трюмный крысеныш.

– Как же так? – сквозь зубы проговорила она. – Я был здесь всего три недели назад. Не могли же цены вырасти так быстро!

Капитан откинулся в кресле и сложил ладони на коленях и изрек:

– Цены напрямую зависят от спроса, mon ami[13].

– Да что изменилось-то? Объясните толком. – Она нетерпеливо заерзала, словно все тело ее вдруг стало зудеть. И обхватила себя руками за плечи, враз покрывшиеся мелкими мурашками.

– Спрос резко вырос, – объявил Капитан. – Представляешь, юэсонцы избрали себе первого вождя. – Он закатил здоровый глаз. – Вот балбесы!

– Ну избрали, и что из этого?

Краватт криво ухмыльнулся:

– А то, что кое-кому в этом видится надежда на прогресс. И потому не ты один собрался слинять на Юэсонию. Ну и я, разумеется, воспользовался случаем, чтобы поднять расценки. Лично мне не нравится то, что творится на этой планете, но я в первую очередь делец и уж своего не упущу.

Шатин спрятала в рукавах стиснутые кулаки. Она копила средства три года. Казалось – целую жизнь.

Она думала, что золотой медальон станет для нее билетом с этой забытой Солнцами планеты. Надеялась, что наконец-то добилась своего. А теперь мечта сбежать с Латерры – и от своей злосчастной семейки – стала от нее еще дальше, чем прежде.

– Сколько? – спросила Шатин, напрягшись, чтобы не сорвался голос.

– Пятнадцать тысяч ларгов. – Капитан пожал плечами, даже и не думая извиняться.

Шатин с шумом втянула в себя воздух:

– Пятнадцать тысяч? – Она поспешно сморгнула выступившие на глазах слезы. – Но это почти вдвое больше того, что у меня есть. Я годы потратил, чтобы хоть столько скопить! Как же мне…

Капитан вскинул руку:

– Здесь не торгуются, парень. Пятнадцать тысяч ларгов или живи дальше в трущобах Латерры. Иных вариантов нет. Хотя… – Он тихонько хихикнул, постучав по своей «пленке». – Конечно, остается еще Восхождение. Как знать? Вдруг сегодня тебе повезет?

Шатин обожгла его взглядом. За изуродованными чертами невозможно было разобрать, что выражает его лицо. Но затем Краватт сказал нечто такое, от чего сердце у нее окончательно заледенело:

– Следующий вояжер на Юэсонию отправляется через десять дней. И если хочешь попасть на него, советую не терять понапрасну времени.

Глава 8

Марцелл

– Требуется лишь ваше согласие: нужна автоидентификация. – Медик указал на свой телеком. – И мы утилизируем тело.

Марцелл стоял в вестибюле Медцентра Валлонэ, у самых дверей морга. Он опустил взгляд на аппаратик в руке врача. С экрана на него снова взглянул отец.

«Утилизируем». Какое ужасное слово. Холодное… бездушное. Но, напомнил себе Марцелл, это сказано не о человеке. О мертвеце. Утилизация – самый подходящий конец для гнусного предателя Жюльена д’Бонфакона.

И юноша позволил телекому себя просканировать.

«Марцелл д’Бонфакон, – подтвердил механический голос. – Дано согласие на утилизацию тела, авторизованного в двенадцатый день седьмого месяца пятьсот пятого года о. п. д. Имя согласно досье: Жюльен д’Бонфакон, заключенный номер 39874».

И все.

Его отца – заключенного № 39874 – больше нет.


Когда Марцелл вышел наконец из Медцентра, дождь лил как из ведра. За восемнадцать лет жизни на Латерре он так и не уловил закономерностей местной погоды. Дождь начинался и переставал, когда ему вздумается, и оттого Марцелл был весьма благодарен судьбе за то, что обитает в Ледоме, где всегда тепло и сухо.

Застегнув длинный серебристый дождевик, юноша пешком двинулся к Зыбуну. Медцентр стоял на дальнем краю Трюмов, но сегодня Марцелл не прочь был пройтись. Пусть даже под дождем. Зато будет время подумать о том, что он сегодня сделал.

Д’Бонфакон прижал руку к груди, нащупав сквозь ткань плаща комок ткани под форменным кителем.

Тюремная роба отца.

Он сам не знал, что толкнуло его забрать эту старую тряпку. Только что разглядывал расправленную на груди отца материю – и вот уже сгребает ее, заслоняя спиной от микрокамер охраны, и запихивает за пазуху.

Он не мог отделаться от чувства, что вышитое на ткани послание адресовано ему.

Правда, прочесть его надежды не было. Марцелл много лет как разучился читать Забытую Речь.

Добравшись до просторного, кишащего людьми Зыбуна, молодой человек сразу высмотрел инспектора Лимьера – под статуей Тибула Паресса, патриарха-основателя Латерры. Инспектор стоял на узкой площадке в окружении маленькой армии дроидов. Сколоченная на скорую руку платформа возвышалась, как сторожевая башня, с которой видна была вся собравшаяся на Восхождение толпа.

Марцелл до сих пор еще не видел ни одной церемонии Восхождения. Конечно, он знал, что это такое, как работает, как должно стимулировать простой народ, но самого события прежде всегда сторонился, надежно скрываясь в Ледоме. Однако теперь, когда его готовили в новые командоры, обучение коснулось и Трюмов. Дед хотел, чтобы Марцелл познакомился со всеми сторонами жизни на Латерре. Испытал и хорошее, и плохое.

– Офицер д’Бонфакон… – Лимьер приветствовал его чуть заметным кивком.

– Инспектор Лимьер. – Марцелл с той же холодностью ответил на приветствие.

– Вижу, служанка надежно запаковала вас от непогоды. – Инспектор сверху вниз прищурился на блестящий серебристый дождевик Марцелла, и тот готов был поклясться, что на непроницаемом лице киборга мелькнула хитрая усмешка. – Как все прошло в Медцентре?

При этом вопросе юноша напрягся, сознавая, что затеянный дедом экзамен продолжается. На всей Латерре не было более верного генералу д’Бонфакону человека, нежели инспектор Лимьер, и все, сказанное при нем, несомненно, будет доложено деду.

Марцелл предпочел ответить сухо и односложно:

– Скукота.

Голова инспектора, щелкнув, повернулась к Марцеллу, и тот ощутил на своем лице горячий луч оранжевого киберглаза: выискивает слабые места, сканирует тело на всплески температуры. Молодой человек устремил взгляд в гущу собравшихся на Зыбуне, но нисколько не сомневался: скоси он глаз, боковым зрением тут же поймает мигание электронных схем.

Марцелл знавал немало киборгов (каждый десятый представитель второго сословия так или иначе дополнял свое тело техникой), но в обществе инспектора Лимьера ему отчего-то делалось не по себе. От его холодной жестокости по хребту шли мурашки. Можно было подумать, что производившие операцию медики по ошибке вырезали из него важную часть человечности.

– Ненавижу дни Восхождения, – заявил инспектор, к облегчению юноши сменив тему.

Марцелл не ответил. Он взглянул с помоста на рыночную площадь, охватив взглядом Зыбун во всей его убогости. Шаткие лотки торговцев, горки жалких плодов, выставленных на продажу. Ему открывались грязь, нищета, гнусь. Он улавливал запах гниющих водорослей, что ни день доставляемых от расположенных совсем рядом причалов. Жалкая замена пище. И еще эта огромная толпа. Люди собрались вместе, чтобы увидеть Восхождение. Для них оно стало своего рода празднеством. Торговцы сбрасывали цены. По рукам ходили общие чаши с травяным вином. Представители третьего сословия, прогуливая смены на заводах и фабриках, за отсутствием музыкальных инструментов грохотали в кухонные горшки и насвистывали на обломках дудок. Они поминутно поглядывали на свои «пленки», округляли глаза, с нетерпением ожидая начала вещания. Иные из них стояли так близко, что Марцелл видел мокрые лохмотья одежды, бледную дряблую кожу, запавшие, залитые дождем щеки.

– Ну до чего же жалкое зрелище! – Лимьер повысил голос, перекрывая шум толпы. – Они обменивают последние жетоны на лишние очки, голодают ради выигрыша в безвыигрышной лотерее. Кое-кто из них умрет от голода, так и не дожив до следующего Восхождения. А шансов на выигрыш у этой швали не больше, чем у меня – стать патриархом.

Марцелл ощетинился, услышав из уст полицейского вульгарное словцо «шваль», употребленное применительно к третьему сословию. Правда, он и сам считал дни до окончания этой своего рода «практики» в Трюмах, мечтал, чтобы его нога никогда больше не ступала по грязной вонючей площади, однако видеть в этих людях отбросы пока что не научился. Он не мог смотреть на них глазами инспектора Лимьера. Так, как смотрели почти все в первом и втором сословии. Из тех, кого знал Марцелл, кажется, лишь его дед питал к простому народу некое подобие уважения.

«Каждый должен знать свое место и предназначение, – говаривал генерал д’Бонфакон. – Первое сословие правит, как мозг управляет телом. Мы, второе сословие, подобно сердцу, обеспечиваем планете силу и пульс. Ну а третье сословие – это ноги, которые поддерживают нас всех. – И каждый раз дед с невеселым смешком добавлял: – Вся система Дивэ завидует столь гармоничному устройству Латерры».

Озирая толпу, Марцелл дивился, как эти грязные тощие «ноги» умудряются держать на себе всю планету.

Толпа дружно ахнула, прервав его размышления. Марцелл увидел, как у всех на запястьях мигают картинки.

– Готовьтесь, – предупредил Лимьер. – Как только поймут, что не выиграли, – начнут буянить.

Марцелл достал свой телеком и вывел программу Министерства, чтобы наблюдать за происходящим. Музыка и духоподъемные звуковые эффекты в закрепленной за ухом аудионаклейке возвестили о начале передачи. Она открылась сюжетом о победителях прошлых лет: тщательно подобранная нарезка кадров демонстрировала гордых представителей третьего сословия, поднявшихся к роскошной жизни в Ледоме вследствие победы на Восхождении, – вот они выбирают изящную мебель для своих новехоньких маноров, вот примеряют роскошные одежды из тканей ручной выделки, обедают за тяжелыми столами, уставленными изысканными мясными блюдами, сырами и десертами, загорают под фальшивым сол-светом, лучащимся с теленеба Ледома.

В Ледоме никогда не бывало дождей. Не то что здесь, где у простых людей нет никакой защиты от ужасного климата Латерры. В Ледоме светло и ярко все 408 дней в году.

Нарезка кадров закончилась, и появилась знакомая заставка ежегодной церемонии Восхождения: две руки, простирающиеся к трем Солнцам Латерры. Музыка стала тише, и властный мужской голос отчетливо выговорил девиз, который с рождения вбивали в мозги третьему сословию:

«Честный труд за честный шанс!»

Толпа восторженно взревела, прикипев взглядами к «пленкам». Лица людей светились надеждой. Как все они этого ждали: шанса выбраться из трущоб, сменить жалкое прозябание на полноценную жизнь!

А голос за кадром заговорил снова:

«Чья-то жизнь вот-вот переменится. Кто-то честно трудился за честный шанс, и этот шанс готов ему выпасть. Прямо сейчас начнется чье-то Восхождение во второе сословие».

Толпа возликовала еще громче. В этот момент люди, собравшиеся на рыночной площади, едва ли замечали холод. Их согревала надежда.

«Этого человека, как и тех, кто взошел до него, – продолжал голос, – примет новый манор Ледома, где круглый год светят Солнца. И всего через несколько дней счастливый победитель будет иметь честь встретиться с нашими возлюбленными патриархом и матроной в Большом дворце Парессов, на банкете по случаю Восхождения!»

Изображение на «пленках» сменилось, и по толпе на Зыбуне вновь прошла возбужденная рябь. Наступила минута, которой они ждали целый год. Вот оно, сейчас объявят имя счастливца.

На экране завертелась круговерть лиц. Здесь были представители третьего сословия всей Латерры: те, кто не забывал каждый день отмечаться на «пленке», вовремя выходил на работу, отбывал там положенное время и выполнял все прочие требования Министерства. Музыкальная волна взмыла, вращение лиц ускорилось и вдруг стало замедляться. Скоро картинка на экране замрет – и все увидят нового победителя.

Марцелл вглядывался в замолкшую толпу. Все окаменели, уставившись себе на руки, завороженные мыслью, что, может быть, на этот раз, в этом году, судьба улыбнется им.

И, вглядываясь в эти полные надежд лица, Марцелл невольно искал среди них мальчишку – того, кто так легко одурачил его в морге. Марцеллу до сих пор не верилось, что так вышло. У него еще ни разу в жизни ничего не воровали. Никому и в голову не могло прийти покуситься на имущество такого человека, третье сословие обходило его стороной. Эта привилегия негласно причиталась внуку могущественного генерала д’Бонфакона.

Кстати, как ни странно, мальчишка не обокрал Марцелла, он только забрал свое. Это его больше всего и смущало. Лимьер в первый день обучения предупредил, что в Трюмах полным-полно воров. Особенно среди детей. Пока следишь за одним карманом, у тебя мигом обчистят другой. Но когда Марцелл проверил карманы, оказалось, что удравший из морга мальчишка ничего у него не стянул.

Но самое удивительное заключалось в том, что Марцелл совсем не сердился на ловкого обманщика. Напротив, парнишка заинтересовал его. Мало того, д’Бонфакон даже ощущал по отношению к нему нечто вроде уважения.

А сейчас он, неизвестно почему, поймал себя на том, что, подобно всем собравшимся на Зыбуне, испытывает надежду. Он надеялся, что избранным окажется тот самый мальчик.

Марцелл и не замечал, что задумался о другом, пока не услышал недовольный ропот:

– А где же лица?!

– Куда они подевались?

– Кто выиграл Восхождение?

– Кто будет победителем?

Взглянув на зажатый в руке телеком, Марцелл сразу понял причину досады и смятения людей. Изображение на экранах погасло. Пропала круговерть лиц.

Победитель так и не был избран.

Марцелл обернулся к инспектору Лимьеру, который, наверное впервые в жизни, выглядел ошарашенным. Он тут же принялся бормотать что-то в свой телеком: очевидно, требовал от Министерства объяснений.

Толпа взволновалась. Ропот понемногу сменялся гневными выкриками. Марцелл видел, как засветилась электроника на лице Лимьера, анализируя уровень угрозы. Полицейские дроиды окаменели, вытянувшись в полный рост и держа наготове лучинеты.

Марцелла молнией пронзил ужас. Он ожидал от Лимьера приказов. Ждал объяснений. Но инспектор молчал. И сейчас юноша слышал только шум бурлящей толпы.

В его аудионаклейке прозвучали три резких гудка – сигнал Всеобщего оповещения.

Снова все взгляды обратились к «пленкам», к официальной эмблеме Министерства, загоревшейся у каждого на предплечье: cилуэт Латерры на фоне двух скрещенных лучинетов. Марцелл опустил взгляд на свое устройство. И почувствовал, как у него перехватило горло, когда эмблема сменилась возникшим на экране лицом деда.

«Сограждане латерранцы! С великим сожалением я должен прервать церемонию Восхождения, дабы сообщить вам крайне прискорбное известие».

Марцелл бросил взгляд на инспектора: не подскажет ли тот, чего ожидать? Но по лицу Лимьера ничего понять было нельзя. Зыбун затих. Как и весь город. Да что там столица, вся планета затаила дыхание.

«Премьер-инфанта, двухгодовалая Мари Паресс, найдена мертвой в саду Большого дворца».

В ушах Марцелла раздался оглушительный звон. В первый миг он проклял неисправную аудионаклейку, неверно передавшую слова деда.

Премьер-инфанту нашли мертвой?

Да этого просто быть не могло. Марцелл видел ее всего несколько часов назад, за поздним завтраком в банкетном зале. Он еще свернул малышке лебедя из салфетки. Наверняка тут какая-то ошибка.

Поспешно отлепив аудионаклейку, он прилепил ее заново, проверив, чтобы крепко держалась на месте.

«Согласно заключению главного медика, она, несомненно, скончалась от отравления», – резко продолжал генерал, четко выговаривая каждое слово.

У Марцелла взбунтовался желудок.

Отравление? Неужели кто-то мог отравить двухлетнего ребенка? Милую невинную малютку? А генерал д’Бонфакон все говорил:

«Расследование этого немыслимого преступления уже ведется, но пока точно не установлено, кто за него в ответе. До тех пор, пока преступник не предстанет перед правосудием, Восхождение отменяется».

Горестные мысли о бедняжке Мари, умирающей в саду среди роз, испарились из сознания Марцелла, а воздух застрял в груди. Он бросил взгляд на инспектора Лимьера и увидел, что тот резко подтянулся и напрягся. Его импланты замигали так часто, словно вышли из строя.

Даже не будучи киборгом, Марцелл ощутил движение воздуха, мгновенную перемену атмосферы на Зыбуне. Юношу пронзил страх. Толпа на площади напоминала свернувшуюся змею перед броском. А потом она гневно забурлила.

И вот первый человек из толпы кинулся к помосту. Марцелл сразу понял, что добром это не кончится.

И, словно в ответ на его мысль, блеснул металл.

И раздался глухой удар.

Резкая боль расколола юноше череп, зрение затуманилось. Марцелл схватился за лоб, ощутил теплую липкую влагу под пальцами. Но времени оценить, насколько серьезна рана, не было, потому что инспектор Лимьер уже кричал у него над ухом:

– Лучинеты к бою! Только парализующий режим! Без жертв!

«Что? Какие еще жертвы?»

Помутившееся сознание Марцелла тщилось постигнуть происходящее. А потом он увидел, как яростная толпа прихлынула к помосту, неся с собой ржавые куски сорванных со стен труб, горшки и сковородки с лотков старьевщиков.

Марцелл потянулся к пристегнутому на ремень лучинету и тут же обнаружил, что оружие скрыто плащом. Он принялся возиться с пуговицами, расстегивая их по одной дрожащими и скользкими от крови пальцами.

Кровь…

Кровь была везде. Капала с лица на плащ. Заливала глаза, окрашивала все красным. Он пошатнулся, чувствуя, что в глазах темнеет.

«Не смей терять сознание, – приказал он себе. – Никаких обмороков!»

Тут кто-то громко взревел, и Марцелл, повернувшись на крик, успел увидеть несущегося на него мужчину с обломком доски в занесенной руке. Отшатнувшись, он оступился и рухнул с помоста прямо в кипящую внизу кашу.

Марцелл расталкивал сотни тел, нащупывал подошвами землю. Пробивался вперед, отгоняя подступающую дурноту: только бы не лишиться сейчас сознания. Как в тумане он различал темные, тусклые от грязи коридоры, слившиеся в один бесконечный лабиринт. Планета вращалась под ногами, он чувствовал, что из разбитого лба еще сочится кровь. Он ощущал во рту ее вкус – вкус теплого железа. Юноша попытался зажать рану пальцами, но потерял равновесие, поскользнулся, закачался и…

Стал падать.

На миг он словно бы завис где-то посреди пространства и времени. Темнота наползала, как черная дыра, поглощающая разрушенную звезду. Колени подогнулись, он грохнулся наземь, всеми силами цепляясь за остатки сознания. За спиной слышались голоса. Крики ужаса и крики ярости. Где-то вдали, он мог бы поклясться, зашумел полицейский транспортер с подкреплением. Наверняка доставил новых дроидов. Марцелл никогда не думал, что так обрадуется появлению дроидов.

«Вставай», – приказал он себе. Но голова раскалывалась от боли, а ноги были слишком слабыми. И веки слишком, ну просто невероятно тяжелыми.

– Офицер д’Бонфакон! – заорал кто-то в его аудионаклейке. – Где вы?

И это стало последним, что услышал Марцелл перед тем, как погрузиться в тишину и мрак.

Часть 2. Три Солнца

На Латерре сложились три слоя общества, твердые и неизменные, как слои каменной породы. Высший составили потомки богатого рода Парессов – они-то и стали первым сословием, царствующим семейством. За ними шло второе сословие: слуги, защитники и управители планеты. И наконец, огромное третье сословие, которое никогда не допускали в Ледом, возделывало земли, добывало руду, производило товары на заводах и фабриках. Режим был крепок и силен.

Пока в трещины его не просочились бесконечные дожди Латерры.

Из «Хроник Сестринской обители», том 3, глава 1

Глава 9

Алуэтт

Ели в Обители всегда молча.

«В благодарном молчании», – говорили сестры. И Алуэтт[14] умела быть благодарной. Она и впрямь испытывала самую искреннюю признательность, поскольку понимала, какое это благословение – получить на обед миску картофельного супа, когда по всей Латерре дети плачут от голода, а взрослые дерутся из-за крошек черствого капустного хлеба. Сестра Жаке рассказывала, что у иных детей из Трюмов даже нет родителей, так что их совсем некому защитить. Алуэтт Торо была чрезвычайно признательна судьбе за то, что живет здесь, в приюте Сестринской обители, в тепле и безопасности, за то, что ей не приходится нищенствовать и воровать.

А то и делать что-нибудь похуже.

Благодарность давалась Алуэтт легко.

Беда была в торопливости.

Ведь это самое молчание за трапезой означало не только отсутствие разговоров, но и благодарное внимание к пище. Короче говоря, есть полагалось очень-очень медленно. Старая сестра Мьюриэль была мастером по этой части. Эта достойная женщина, увенчанная нимбом ярких светлых кудрей, каждый кусочек пережевывала двадцать пять раз. Двадцать пять радостных и благодарных движений челюстями. В удачный день у самой Алуэтт их выходило пять или шесть. А уж когда подавали суп…

Ну скажите, как можно жевать суп?

Алуэтт знала, что, подобно сестре Мьюриэль, должна вкушать пищу медленно и вдумчиво, наслаждаясь каждым куском, который приготовил для них отец. Знала, что если хочет со временем стать сестрой, должна соблюдать все правила, быть внимательной на уроках, изучать «Хроники», помогать в библиотеке и прилежно исполнять свои обязанности.

Обычно она такой и была: внимательной и прилежной.

Только сегодня это давалось ей труднее, чем всегда.

Потому что сегодня у нее был трансмиттер.

Алуэтт окинула взглядом трапезную Обители: десять сестер тихо и сосредоточенно черпали ложками суп. Опустив свободную руку в глубокий карман хламиды, заменявшей ей платье, она нащупала маленький силиконовый кубик. Он был на прежнем месте, завернутый для надежности в носовой платок.

Такой крошечный. А сколько он для нее значит!

Алуэтт так напряженно боролась с улыбкой, что даже губы заболели.

Два месяца. Вот сколько времени ей пришлось собирать трансмиттер. Сто два дня тайных трудов за верстаком сестры Денизы, пока та вместе с другими сестрами запиралась в Зале собраний для ежедневного ритуала Безмолвного Размышления. Целых два месяца.

А сегодня она наконец проверит, окупится ли ее тяжкий труд.

Алуэтт легонько погладила грань трансмиттера кончиками пальцев. И представила, сколько возможностей открывает этот маленький аппаратик. Он был ключом. Ключом к тайнам, к неизвестной ей части мира.

Мира, который Алуэтт почти не помнила и не видела вот уже двенадцать лет.

А ведь он существовал всего в каком-нибудь десятке метров у них над головой.

От резкого тычка в бок Алуэтт едва не выронила ложку. Выдернув руку из кармана, подняла взгляд на принципаль Франсин, главу Обители, встретила взгляд ее стальных серых глаз. Сестра похлопала по воздуху ладонью и многозначительно указала взглядом на миску Алуэтт. Опять их воспитанница слишком спешила за едой.

«Помедленнее, – напомнила себе Алуэтт. – Не торопись, не то они догадаются…»

Снова опуская глаза на миску с супом, она поймала взгляд своей любимой сестры Жаке, пославшей ей ободряющую улыбку. Короткие темные волосы Жаке торчали во все стороны, свободная рука играла с четками. Каждая сестра носила на шее нитку четок, и Алуэтт не терпелось получить точно такие же. В этот знаменательный день ее имя выгравируют на маленькой металлической бирке, подвешенной на концах нити.

Алуэтт взглянула на стенные часы. Осталось всего пять минут. Отсчитывая секунды, она слышала только звон ложек в суповых мисках да щелканье бусин на четках Жаке. Пока наконец – наконец-то! – тишину не нарушил звук колокольчика, возвестившего об окончании трапезы. Алуэтт первой вскочила на ноги. Подхватив свою миску, она стрелой бросилась в кухню, где отец вытирал посудным полотенцем большой котел.

– Merci papa![15] – выкрикнула она, бросила миску в раковину и, развернувшись на пятках, подхватила с крючка на стене два ведра.

– Эй, куда это ты так спешишь? – крикнул ей вслед отец. – Просто спасибо? Твоему papa уже не причитается поцелуя? Ты, видно, стала слишком взрослая?

Ухмыльнувшись, Алуэтт поспешно вернулась к нему. Она выросла уже высокой, такой высокой, что в низких дверях Обители ей приходилось пригибать голову, но, чтобы поцеловать отца в щеку, все же понадобилось встать на цыпочки.

Он нагнулся к дочери, блеснув жесткими седыми волосами в полумраке кухни, и ответил на поцелуй, чмокнув ее в лоб.

– Не забудь вовремя отскрести полы, Маленький Жаворонок, – шепнул он. – Не то принципаль Франсин будет недовольна.

Алуэтт насупилась:

– Принципаль Франсин всегда мною недовольна.

Гуго Торо был настоящий великан, с ладонями, широкими, как обеденные тарелки. Но эти руки умели быть и нежными. Сейчас он, подняв одну, шутливо дернул дочку за упругий темный завиток волос.

– Она хорошая женщина, Алуэтт. Она была добра к нам. Дала мне работу. – Гуго махнул полотенцем, обозначив одним взмахом всю кухню. – И она предоставила нам дом, убежище на целых двенадцать лет. Сердце у принципаль Франсин доброе.

Он улыбнулся, и морщинки стрелками разбежались вокруг темных глаз под густыми белыми бровями. Затем отец понизил голос и заключил:

– Хотя иной раз она, конечно, и бывает слишком строгой.

Отец одной рукой легко подхватил кухонный котел, поднял его над головой и поставил на верхнюю полку. Как будто огромный котел был не тяжелее полотенца. Когда он задвигал котел на место, короткий рукав его рубахи соскользнул, открыв на мускулистой правой руке пять серебристых бугорков. Отец никогда не рассказывал, что значит эта метка и откуда она у него взялась. Алуэтт часто водила пальцами по металлической поверхности, считая ямки и выпуклости и выспрашивая, почему и у нее тоже нет таких. Тогда папа смеялся, ласково и снисходительно, и говорил только: «У тебя таких никогда не будет, ma petite. Никогда». Один раз она поинтересовалась, были ли такие же удивительные блестящие метки на коже ее матери. Он ничего не ответил.

Гуго Торо дарил Алуэтт любовь – пожалуй, даже больше, чем она заслуживала. Он давал ей пищу – больше, чем доставалось третьему сословию на Латерре. Но он редко давал дочери ответы на вопросы.

Так что она уже почти отвыкла их задавать.

Почти.

– Папа, а теперь мне надо идти, – сказала Алуэтт, подхватив наконец два металлических ведра. – Но после ужина я помогу тебе с посудой.

– Как же, как же, от тебя, пожалуй, дождешься, – засмеялся он и ласково махнул в ее сторону полотенцем. – Все, Маленький Жаворонок, кыш отсюда!

Алуэтт отнесла ведра к кухонной мойке и открыла кран. Вода сегодня набиралась мучительно медленно.

«Ну, скорей же, скорей», – про себя торопила она струйку.

Наполнив наконец ведра, Алуэтт вытянула их из раковины и потащила из кухни по грязному коридору. Ведра оттягивали руки, вода расплескивалась на полы длинной серой хламиды. Но двигалась девочка быстро. Она годами скребла полы и носила воду, а потому стала сильной. Не такой, конечно, как отец. Но все-таки сильной.

Добравшись до вестибюля, она осторожно поставила ведра возле маленькой ниши, в которой скрывался единственный выход из Обители. Сестры, направляясь в Зал собраний, уйдут в другую сторону. И там запрутся самое малое на два часа за своими Безмолвными Размышлениями. А если кто из них и забредет в этот конец убежища, то увидит ведра и решит, что Алуэтт где-то неподалеку моет полы.

Она их и вымоет, разумеется, но только потом. Обязательно как следует все отскребет.

Только сперва проверит, работает ли трансмиттер.

Алуэтт нырнула под арку. Почти все комнаты Обители были маленькими и темными, а потолки можно было достать рукой. Но самым тесным и обветшалым был вестибюль. В нем едва хватало места, чтобы открыть внутрь тяжелую дверь из пермастали. Через эту дверь Алуэтт прошла лишь один раз в жизни: когда в четыре года вместе с отцом появилась здесь, в тайном убежище под землей. После того как ее мать умерла от тяжелой болезни, отец пришел просить сестер о помощи, потому что не мог же он совсем один растить малышку. Едва Алуэтт оказалась внутри, как дверь с лязгом захлопнулась, запечатав их внутри на целых двенадцать лет. Она не помнила ни тот день, ни того, как они жили, прежде чем очутились тут. Порог Обители переступали только сестра Жаке и сестра Лорель, доставлявшие с Зыбуна припасы на неделю: лишь эти две женщины открывали дверь и поднимались вверх по лестнице, ведущей в большой мир наверху.

Но сейчас Алуэтт думала не о двери. Она встала перед крошечным экранчиком, встроенным в стену. Сегодня камера наблюдения транслировала темное изображение: опять случилась протечка. Капли одна за другой стекали прямо на наружную микрокамеру. Малюсенькое устройство, наблюдавшее за входом в Обитель, было скрыто в машинном зале одного из старых транспортных кораблей Валлонэ.

Монитор не давал почти никакого представления о мире наверху. Зернистое черно-белое изображение захватывало только стены из пермастали, несколько ржавых механизмов и большую лужу, вечно маячившую посредине. Но Алуэтт хватало и того. Она с малолетства любила пробраться в вестибюль и любоваться этим видом. Крошечным ломтиком неизвестного ей мира. Это было все равно что подглядывать в замочную скважину. Обзор был невелик, но открывал бесконечные возможности.

Взгляд Алуэтт скользнул по панели управления под монитором. Убедившись, что коридор пуст, она провела пальцами по кромке, нашла паз, куда как раз умещался ее ноготь. Пластиковая крышка легко отскочила.

Алуэтт знала, что сестры не одобрили бы ее поступок. Даже сестра Жаке, учившая девочку всегда и во всем сомневаться.

Весь смысл убежища заключался в его оторванности от внешнего мира. Сестры хранили книги Первого Мира и вели «Хроники». Целью их святого труда было не только составление летописи Латерры, но и охрана библиотеки, спасенной со старой гибнущей планеты и контрабандой доставленной сюда, в систему Дивэ. Еще с 362 года о. п. д. – от Последних Дней, – когда строилась Обитель, хранили сестры эти сокровища. Они дорожили, как здесь говорили, «духовной жизнью» и потому сторонились верхнего мира, жестокого и опасного. Те, кто жил вне убежища, ценили другое. Верхнему миру не было дела до книг, там раздумья в тишине и уединении были не в чести. Там и письменную-то речь давно забыли.

Министерство, если бы обнаружило Обитель, наверняка уничтожило бы книги и «Хроники». И все, чего добились сестры за сто сорок три года, пошло бы прахом.

– Мы – защитники знания и хранители истории, – сказала однажды принципаль Франсин на уроке истории, когда Алуэтт читала том «Хроник». – Летопись мира и происходящих в нем событий – благословенная и жизненно важная миссия. – И она погрозила ученице вечным пером. – А единственный долговечный и надежный способ – делать работу вручную. Вот почему мы должны всячески хранить и лелеять письменность. Не будем забывать об ошибках предков.

У Алуэтт, сколько она себя помнила, было одно-единственное желание: стать сестрой Алуэтт, то есть официальным, полезным членом Обители. Получить право каждый день посещать Зал собраний и участвовать в ритуале Безмолвного Размышления. Хранить и дополнять «Хроники». Не только стирать пыль с бесценных книг библиотеки, но и положить всю свою жизнь на их защиту.

Ей по-прежнему всего этого хотелось. Правда, очень хотелось. Просто она никак не могла понять, почему нельзя жить духовной жизнью и повидать верхний мир.

Только одним глазком, говорила она себе. Ей и этого вполне хватит. Панель управления за щитком была маленькой и старой, но все детали ее находились в хорошем состоянии. Алуэтт отставила в сторону пластмассовую крышку, запустила руку в карман и достала маленькие плоскогубцы. Сдув с глаза темную кудряшку, она прищурилась на панель, высматривая старый трансмиттер. Подхватила его за краешек плоскогубцами и аккуратно вытащила из гнезда. Монитор камеры мигнул и погас. Она опустила в карман старый ржавый трансмиттер. Сразу видно, что его много лет не меняли.

Панели управления всегда напоминали Алуэтт их убежище. У каждой сестры в Обители, как у деталей электронной схемы, имелась своя функция. Сестра Жаке занималась библиотекой и вела каталог. Сестра Лорель заботилась о здоровье членов маленькой общины и лечила их своими травами и самодельными мазями. Сестра Дениза следила за работой технических устройств. А принципаль Франсин, глава Обители, играла роль главного чипа памяти.

Из другого кармана хламиды Алуэтт достала платок с завернутым в него трансмиттером. Мысль смастерить новую деталь для монитора пришла ей в голову, как только сестра Дениза на уроках естествознания дошла до основ электроники. Теперь конструкция, создание которой заняло целых сто два дня, лежала у нее на ладони, сверкая и подмигивая в полумраке.

Ухватив деталь за краешек кончиками плоскогубцев, девушка бережно вставила ее в гнездо.

– Вот так: просто и надежно, – шепнула она.

Деталь вошла в прорезь.

Затаив дыхание, Алуэтт уставилась на монитор. И… ничего – экран оставался темным. Внутри у нее все задрожало от ужаса. Неужели она потратила два месяца впустую?

Алуэтт чуть сильнее подтолкнула трансмиттер.

– Ну же, – шепнула она, перебегая взглядом от панели к экрану. Но монитор был по-прежнему черен.

Девушка злобно уставилась на новый трансмиттер, праздно засевший в гнезде. Она должна заставить его работать. Просто должна. Она уняла дрожь в руке с плоскогубцами и потянулась, чтобы вынуть новую деталь. Может, если вернуться к верстаку сестры Денизы и перепаять…

Осторожно вытягивая трансмиттер из гнезда, Алуэтт кое-что заметила. Контакт смотрел не в ту сторону. Неужели ее угораздило спаять все вверх ногами?

Вдруг она залилась смехом и хлопнула себя по лбу:

– Вот балда! – Припаяла-то она все правильно. А вот вставила вверх ногами!

Вновь преисполнившись надежды, Алуэтт осторожно, не выпуская трансмиттер, перевернула плоскогубцы и попробовала еще раз.

И вот…

Экран залили краски. Алуэтт чуть не выронила плоскогубцы, жадно пожирая глазами изображение, впитывая его целиком. У нее получилось! Новый трансмиттер работал! На месте черно-белой картинки теперь светились все мыслимые цвета. Ярко-красные, зеленые и синие провода тянулись к механизму в левом углу. Коричневая ржавчина пермастали походила на корку хлеба, который выпекал по утрам ее отец. В какое-то невидимое для камеры отверстие врывался золотой луч. Интересно, дверь там или световое окошко?

И еще лужа!

Алуэтт тысячу раз видела эту лужу. Но прежде, на монохромном экране, она была черной и серебристой. Вода как вода. Теперь лужа стала радужной. Свет падал на поверхность точно под нужным углом, и пленка переливалась ослепительными цветами. Голубые и зеленые разводы, красные капли.

Красные?

Алуэтт так и прилипла к экрану, на котором в лужу опять упала капля жидкости. Только вот на дождь это похоже не было. Темная, багровая капля. Больше напоминает…

Кровь.

Едва в ее сознании вспыхнула эта мысль, как в поле зрения появился кто-то незнакомый.

Мужчина.

Его высокая фигура почти заслонила экран. Алуэтт громко ахнула и шарахнулась от монитора.

– Ого! – Это слово будто всколыхнуло воздух. – Кто же это такой?!

Алуэтт никогда никого не видела на этом экране. Ни разу за все те годы, когда украдкой пробиралась в вестибюль, чтобы посмотреть на то, что происходит снаружи. Она решила, что раз корабли теперь уже не летают, то старый машинный зал больше никому не нужен. Потому-то он и стал идеальным укрытием для входа в Обитель.

Незнакомец пошатнулся. Казалось, он вот-вот рухнет или, по крайней мере, упадет на колени. Алуэтт моргнула раз-другой, проверяя, не обманывают ли ее глаза.

Но человек никуда не делся.

Алуэтт снова придвинулась к монитору. Сердце глухо ударилось в ребра, когда он прижал руку ко лбу и кровь, просочившись у него между пальцами, закапала на длинный серебристый дождевик. Мужчина был ранен. Серьезно ранен.

– Нет! – вырвалось у нее. Алуэтт и сама удивилась, как громко и резко это прозвучало.

Она протянула руку, коснулась холодной поверхности экрана. Незнакомец, шатаясь, сделал еще несколько шагов и остановился. Девушка, растопырив пальцы, целиком накрыла его ладонью. Ну и как теперь быть? Надо помочь этому человеку. Но как это сделать, если она находится здесь, в убежище, в десяти метрах под землей?

Все равно что за целую галактику от него.

Уронив руку, Алуэтт зашептала:

– Ничего. Ты справишься сам. Должен справиться. Иди. Найди кого-нибудь, кто тебе поможет.

Но мужчина поступил ровно наоборот. Он проковылял дальше, в глубину машинного зала, и ухватился за ржавую трубу на стене. Труба сломалась под его рукой, и раненый упал на пол.

– Нет! – повторила Алуэтт, на этот раз хриплым от ужаса шепотом. – Ну же, вставай!

Однако незнакомец не шевелился. Как видно, сознание его то уплывало, то возвращалось: глаза мужчины закрывались, он тяжело поднимал веки и снова опускал их. Рука сползла со лба, и девушка увидела рассеченную кожу. Из раны обильно текла кровь.

Из головы у Алуэтт вдруг вылетело все, кроме наставлений из медицинского учебника, который приносила на уроки здоровья сестра Лорель.

«Открытую рану… следует немедленно зажать… очистить… стерильная перевязка или пластырь… поднять выше… проверить пострадавшего на признаки сотрясения мозга…»

Незнакомец терял сознание.

Он был совсем один.

В заброшенном машинном зале. В грязной луже. «Кто-нибудь должен ему помочь, – с нарастающим отчаянием думала Алуэтт. – Кто-то наверняка придет…»

А потом всплеск страха спровоцировал выброс адреналина, и в мозгу у нее словно бы включилась тревожная сирена: Алуэтт вдруг отчетливо поняла, что этим кем-то должна стать она сама.

Глава 10

Шатин

Шатин вихрем пронеслась по коридору, подлетела к купе своей семьи и сердито взмахнула «пленкой» перед замком.

«Доступ предоставлен».

Распахнув дверь, она с размаху захлопнула ее за собой. Вытащила из кармана щипач, швырнула на стол. Девушка готова была увидеть мать, подбоченившуюся, с выкрашенными яркой краской губами, растянутыми в оскале, и требующую ответа, много ли Шатин сумела добыть в морге. Но купе выглядело пустым. Шатин огляделась, дивясь редкой тишине. И услышала тихий всхлип из спальни.

«Ну конечно, моя сестричка, как всегда, торчит дома, – раздраженно подумала Шатин. – Эта курица, кроме как на работу, сроду никуда не выходит».

Войдя в спальню, Шатин отметила, что после ее ухода Азель не сдвинулась с места ни на миллиметр, но зато разительно переменилась в лице. Она все также неотрывно пялилась на «пленку» у сгиба предплечья, но прежнее восторженное предвкушение Восхождения сменилось жалостной слезливой гримасой.

– Церемонию отменили! – выпалила она, не поднимая взгляда. – Шатин, как они могли так со мной поступить? Я так старалась, пахала весь этот год. Я накопила столько очков. Как они могли взять и отменить?

Шатин не слушала сестру. Ей сейчас было не до чужих маленьких жалких бед. Хватало и своих. Перед ней неожиданно встала задача: всего за десять дней раздобыть еще семь тысяч ларгов. Невозможная задача. Невыполнимая. Похоже, она застряла на этой жуткой планете до самой смерти.

А тут еще народ взбунтовался.

Fantastique!

– И премьер-инфанта умерла, – продолжала хныкать Азель. – Хуже дня еще не бывало. Она же совсем крошка. Кто мог убить маленькую девочку?

– Скажи лучше, куда наши родители подевались? – буркнула Шатин.

Азель хлюпнула носом, утерла слезы.

– Ушли на Зыбун.

Шатин кивнула. Конечно же, ушли на Зыбун. Бунт – лучшее время для воров. Люди, находящиеся под действием парализатора и неспособные дать сдачи. Хозяева лотков, растерявшиеся среди лучевых импульсов. Если только отец не попадется инспектору Лимьеру, они вернутся домой с богатой добычей.

Пока Шатин добралась до своего Седьмого трюма, волнение, поднявшееся на Зыбуне, уже начало захлестывать Трюмы, распространялось по коридорам, как вирус по организму. Шатин в жизни не видала столько глушил. Дроиды шагали точно в ногу, выставив вперед лучинеты и приготовившись оглушить всякого, кто выкажет признаки неповиновения.

Шатин видела Всеобщее оповещение. Она знала, отчего люди вопят, мечутся, швыряются чем попало, словно бы в истерическом припадке. Отмена Восхождения для них была равносильна объявлению войны. Жалкие дураки, взбунтовавшиеся из-за потери того, что теряли каждый год.

Кому из них есть дело до гибели невинного ребенка? Все слишком заняты, оплакивая отмену Восхождения.

«Вот же идиоты», – думала Шатин, топая по решетке пола, нагибаясь и вытягивая ее. Ее уже не заботило, сколько она при этом наделает шума. Внутри у девушки все кипело и бушевало, она и сама готова была взбунтоваться. Выдернув из углубления пустой мешок, Шатин принялась вытаскивать из карманов предметы и злобно запихивать их обратно. Каждая возвращенная в мешок вещица напоминала ей, сколько долгих часов она изворачивалась, обдумывая и подстраивая кражи, – и все для того, чтобы вернуться к тому, с чего начала. Вновь угодить в ловушку.

– А теперь, говорят, Восхождение могут и вовсе отменить, – проскулила Азель, не отрываясь от «пленки» в ожидании обновлений. – Не назначат нового, пока не будут найдены убийцы Мари. А если их много лет станут искать? А если и вовсе никогда не поймают? Представь, вдруг они сумеют сбежать куда-нибудь на Рейхенштат? Тогда мы обречены вечно здесь жить.

– Мы и так обречены, – с горечью ответила Шатин, продолжая выгружать свою коллекцию.

Надо было стащить кольцо у Марцелла д’Бонфакона, когда подвернулся случай. Могла ведь врезать этому типу по башке щипачом, обшарить карманы и слямзить все, что при нем было. Наверняка у генеральского внучка хватило бы ценностей, чтобы купить билет на Юэсонию. Одни титановые пуговицы на мундире стоили больше недельного жалованья на фабрике.

Не засмотрись она на этого прощелыгу, не вляпалась бы так, как вляпалась.

– А ведь я в этом году должна была выиграть, – продолжала Азель срывающимся голосом. – Я точно знаю! Я бы всю семью забрала в Ледом. У нас был бы хорошенький домик, и вволю еды, и сол-свет каждый день. Шатин, мы уже целых девять лет не видели света Солнц!

Вот об этом Шатин можно было не напоминать. Она запустила руку за пазуху и вытащила украшение с изображением Солнца, украденное утром на Зыбуне. То, что внушило ей столько надежд. Сейчас, глядя на болтающийся перед ней медальон, Шатин бранила себя за наивность: надо же быть такой мягкотелой соплячкой! Дура, поверила, будто с этой планеты можно выбраться. Увидела в гравировке солнечных лучей доброе знамение. Не бывает никаких знамений. Выхода нет.

Солнца в который раз обманули ее.

– Ненавижу тех, кто с нами так поступил, – не унималась Азель. – Ненавижу убийц премьер-инфанты. Это они во всем виноваты. Надеюсь, что их найдут и загонят на веки вечные в самую глубокую шахту Бастилии!

Пожалуй, Шатин впервые в жизни была согласна с сестрой. Она тоже надеялась, что идиота, который заварил всю эту кашу, поймают. Теперь ей, конечно, еще труднее будет выбраться с планеты. Если, как сказал Капитан, спрос на проезд вырос из-за выборов нового вождя на Юэсонии, то что же будет после бунта на Латерре? Даже вообразить невозможно.

Шатин запихнула медальон в мешок и поклялась никогда больше не верить в такие бесполезные штуки, как звезды. Но девушка так спешила, что украшение, соскользнув с края мешка, звякнуло и пропало в дыре под полом.

– А, чтоб тебя! – Шатин растянулась на животе, чтобы запустить руку в дыру. Она нащупывала пропажу, старясь не морщиться, когда под пальцы подворачивалась всякая мерзкая дохлятина. Наконец она сумела подцепить цепочку и, потянув ее к себе, вытащила вместе с медальоном еще какой-то предмет.

Что-то маленькое.

Гладкое.

И… знакомое.

Едва Шатин распутала цепочку, вытащив из нее маленькую ручку пластмассовой куклы, память накатила на нее безжалостно, как транспортер. Она вдруг снова очутилась в Монфере, на старом постоялом дворе, которым прежде владели ее родители.

Шатин вернулась во времена, когда им жилось сносно и ей не приходилось изворачиваться и воровать ради огрызка капустной лепешки. Пока Ренаров еще не выгнали из Монфера за мошенничество. Не прогнали далеко за море Секана, в нищие Трюмы Валлонэ.

– Что ты там нашла? – прорезал ее мысли голос Азели, и Шатин, подняв глаза, увидела, что сестра уставилась на зажатую у нее в пальцах пластмассовую ладошку. Глаза у Азели вдруг округлились: наверняка тоже вспомнила.

– О, мои Солнца! Это то, что я думаю?

– Нет, – поспешно ответила Шатин и хотела уже сбросить обломок игрушки обратно в дыру, но тут Азель, протянув руку, ловко выхватила его.

– Так и есть, то самое, – сказала она, вертя находку в руках. – Рука куклы Мадлен. Надо же, сохранилась до сих пор.

Мадлен. От одного этого имени у Шатин вскипела кровь в жилах.

Азель хихикнула:

– Помнишь, мы называли ее Мадлен-замарашка?

Шатин кивнула, не в силах произнести ни слова. С того дня, как та малявка появилась в гостинице, она стала черным пятном в жизни Шатин. Эта мерзкая пиявка ела ее еду и воровала ее игрушки.

– Ты так злилась из-за этой куклы, – продолжала Азель, поглаживая пальцем пластмассовую ручонку. – Помню, какими глазами ты смотрела на Мадлен, когда тот человек отдал куклу ей. Мне прямо жутко стало.

Того человека, про которого говорила сестра, Шатин помнила очень ясно. Отец Мадлен. Белесые, как лед, короткие волосы. Высокая и грозная, словно бы у полицейского дроида, фигура. И огромные руки, способные разом свернуть кому-нибудь шею.

И в одной ручище мужчина держал невиданно прекрасную куклу. Такие, наверное, получают на день рождения дети из первого сословия. Длинные и кудрявые черные волосы – совсем как настоящие. Отделанное кружевами желтое шелковое платьице с титановыми пуговками. И даже кожаные туфельки с каблучками и пряжками.

Шатин невольно потянулась к кукле, почувствовала, как забилось сердце от надежды прикоснуться к такой красоте. Но для того человека она была все равно что призраком – он даже и не взглянул в ее сторону. Он встал на колени перед Мадлен. Протянул замарашке руку, погладил ее по густым черным кудрям. И назвал ma petite.

А потом отдал куклу ей!

Мадлен тут же прижала подарок к груди. При виде того, как она укачивает куклу, внутри у Шатин словно бы что-то лопнуло.

Она с рычанием бросилась вперед, чтобы отнять игрушку, растопырила пальцы, растянула губы в злобном оскале. Но Мадлен оказалась проворней – она отдернула куклу, и Шатин ухватила только крошечную ладошку. И дернула так, что пластмассовая рука мигом отскочила.

Мадлен зарыдала. И тогда седой мужчина подхватил ее на руки и вышел.

Исчез за дверью. Обоих как не бывало.

А Шатин оставалось только горевать над пластмассовой ладошкой.

– Ты никогда не задумывалась, что потом сталось с Мадлен? – спросила Азель.

Шатин ощутила, как к горлу вновь подступает ярость. Выхватив у сестры обломок игрушки и швырнув его в подпол, она рявкнула:

– Нет!

Азель долго смотрела на нее, и лицо ее выражало сострадание.

– Шатин, – тихо и серьезно заговорила она, – это была просто маленькая девочка. Она не знала, что…

– Хватит, – оборвала ее Шатин. Меньше всего ей хотелось сейчас предаваться воспоминаниям о Мадлен. Может, Азель и простила эту наглую замарашку за то, что она сотворила с ними – с их семьей, – но сама Шатин никогда ее не простит. Никогда.

Она пинком задвинула решетку на место и встала.

– Ты куда собралась? – спросила Азель, и Шатин задели чувства, прозвучавшие в голосе сестры. Он был полон нежности. И еще жалости. Последнее окончательно взбесило Шатин. Она никому не позволит себя жалеть! Тем более Азели.

– Куда подальше, – только и сказала она, прежде чем захлопнуть дверь купе.

Глава 11

Марцелл

Голос звучал нежнее ветерка, слаще колокольчика. Почти как музыка:

– Ну же, просыпайся! Очнись, пожалуйста!

Марцелл разлепил глаза. И едва взгляд юноши чуть прояснился, он понял, что еще без сознания. Это наверняка сон.

Та… девушка, что склонилась над ним… Марцелл в жизни не встречал таких красавиц.

– Эй, ты видишь меня? – Девушка поднесла к его лицу два пальца. – Сколько пальцев я показываю?

Марцелл молчал. Губы застыли, язык прилип к нёбу. Мысли путались. Сквозь затуманенное сознание пробивались лишь отдельные слова: «Восхождение», «отменено», «премьер-инфанта», «отравление».

Где я?

Он попробовал осмотреться, но перед глазами все расплывалось. Марцелл лежал на боку, щекой ощущая холодный металл пола, а в голове так бился пульс, словно на нее наехали транспортером. Кажется, это какой-то из Трюмов. Вот только который? И как он попал сюда, в этот коридор?

– Где я? – снова спросил он. На этот раз получилось произнести вопрос вслух.

– Ты в Седьмом трюме, – тем же нежным, ласкающим слух голосом ответила девушка. Ее большие темные глаза стреляли по сторонам. – В коридоре. Ты упал без сознания, но когда я вышла искать, тебя там не оказалось. Должно быть, заполз сюда.

Она была прекрасна. Слишком прекрасна, чтобы быть настоящей. Наверняка незнакомка ему мерещится. Не бывает таких красавиц. Не бывает.

Глаза до того огромные, что он видел в них не только свое отражение, но и весь коридор. Выйди девушка наружу – из этого грязного вонючего трюма, – в ее бездонных глазах, без сомнения, отразились бы бесконечные тучи Латерры.

А какой она была чистенькой! В Трюмах ничего подобного не встретишь. Чистая кожа, такая же, без единого пятнышка, серая туника. И кудри ее – темные, туго завитые – словно бы испускали сияние.

Раздавшийся вдали многоголосый вопль выдернул его из задумчивости. Заставил оторвать взгляд от девушки и вспомнить, что произошло.

– Бунт, – пробормотал Марцелл.

Он должен был вернуться на Зыбун. К Лимьеру. Помочь инспектору утихомиривать толпу. Выполнить свою работу. Вести себя, как подобало будущему командору.

«Вставай! – приказал он себе. – Не будь тряпкой. Выбирайся отсюда. Думаешь, командор Вернэ лежала бы тут, покорившись обстоятельствам? Да ничего подобного».

Тихо застонав от боли, Марцелл попробовал привстать, но руки девушки тотчас опустились ему на плечи, не позволив подняться.

– Лежи смирно, – сказала она. – У тебя голова разбита. Надо бы чем-нибудь перевязать… – Взгляд ее остановился на его плаще. – Это что у тебя там?

Рука незнакомки скользнула ему под подбородок, и Марцелл почувствовал, как она что-то вытягивает из-под дождевика и прижимает ему ко лбу. При ее прикосновении он поморщился – не от боли, а от удивления. Рука была нежной, но в то же время твердой.

Она настоящая

– Извини, – шепнула девушка, почувствовав, как он дернулся.

– Ничего, – выдавил Марцелл.

Она ответила на его хриплое карканье широкой белозубой улыбкой, буквально осветившей весь коридор.

– Надо очистить рану, – сказала незнакомка и забормотала себе под нос: – Остановить кровотечение. Продезинфицировать, чтобы снизить риск бактериального заражения. Стрептококки или стафилококки. Профилактическая терапия антибиотиками.

Марцелл изумленно уставился на нее. Кто она? Кто может так рассуждать? Медик? Но она не похожа на киборга. Лицевых имплантов нет, – во всяком случае, он их не видел. К тому же она не выглядела профессионально отстраненной, как все знакомые ему врачи. Совсем наоборот – она казалась доброй и чуткой.

– У тебя может быть сотрясение мозга, – продолжала девушка. – В ушах не звенит? Не тошнит? Голова не кружится?

– Да нет, по-моему, все в порядке.

С ее помощью он приподнялся и сел. Незнакомка убрала руку с его лба и присела рядом на корточки, снова улыбнувшись Марцеллу. У него сердце зашлось от одной ее улыбки. В ней было что-то эфемерное.

Может быть, удар по голове все же не прошел даром. Что с ним происходит? Ни одна девушка еще так на него не смотрела. Впрочем, со многими ли девушками был знаком Марцелл? Девушки из первого и второго сословия всегда напоминали ему цветы. Розы, орхидеи, благоуханная лаванда из дворцового сада. Кожа блестит, губы алеют от дорогих омолаживающих инъекций и кремов. Они были яркими и привлекательными, но Марцелл предпочитал обходить их стороной.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила незнакомка. – Сможешь встать? Тебе надо добраться до места, где тебе смогут оказать помощь. Чтобы рана не воспалилась и зажила, ее необходимо продезинфицировать и, может быть, зашить бионитью. Наверное, тебе нужно в… – Она задумалась, подбирая слово. – В Медцентр?

Но Марцелл лишь отмахнулся. Не хотел он ни в какой Медцентр. Не хотел уходить отсюда.

От нее.

– Кто ты? Откуда? Как ты меня нашла? – Вопросы били из него часто и яростно, как импульсы лучинета.

Девушка отвела взгляд, оглядела грязные стены коридора. И округлила глаза, словно только теперь поняла, где они.

– Как ты меня нашла? – повторил Марцелл.

Незнакомка протянула руку, коснулась ближайшей стены, будто проверяла, настоящая ли та.

– Я увидела кровь, – как во сне пробормотала она. – Пошла по следу капель и… обнаружила тебя здесь.

Наконец оторвав взгляд от стены, девушка перевела его на свои колени, на которых что-то лежало.

– Прости, ничего другого не нашла. Это было у тебя под плащом. Нужно было чем-то остановить кровь.

Марцелл непонимающе уставился на какую-то тряпку – драную, грязную, а теперь еще и окровавленную – и резко втянул в себя воздух.

Отцовская рубашка!

Сознание пронзило воспоминание о морге. Стежки-буквы. Забытая Речь. Вышитое на ткани послание.

– Я уверена, ее можно отстирать, – продолжала девушка, как видно, неверно истолковав мелькнувшую у него в глазах панику. – Немножко соды с водой – и пятна отойдут.

Но Марцелл уже почти не слышал ее. Он смотрел только на ткань в ее руках. Кривые, шаткие буквы, вышитые на тюремной робе, словно маяками оповещали всю Латерру: «Смотрите! Смотрите, что прячет Марцелл!» Если кто-то увидит эту рубаху – если заподозрят, что он получил послание от каторжника из «Авангарда», – его жизнь кончена. Дед, несомненно…

– Сестра Мьюриэль говорит, сода и вода почти с чем угодно справятся, – не умолкала девушка. – Она говорит… – Незнакомка вдруг осеклась и прикусила губу.

Марцелл уже готов был протянуть руку, отобрать рубаху, но тут девушка расправила ткань, как расправляли дворцовые служанки выстиранное белье. Она держала ее за краешки двумя пальцами, на миг заслонив от Марцелла свое лицо. Старая, рваная, а теперь еще и окровавленная рубаха повисла между ними.

– Это тебя так зовут? – спросила девушка из-за занавеса. – Марселло?

Сердце его громко ухнуло и остановилось. Он уже не думал о рубахе. Не думал о таинственной запретной записи, наверняка с таким трудом вышитой на ней. Он забыл даже об отце-изменнике. Он слышал, видел, воспринимал одно лишь это слово.

Это имя.

Он не слышал его целых семь лет. Марселло!

«Помоги! Пожалуйста, останови их!»

Марцелл с силой сжал веки, загоняя воспоминание в самые темные уголки памяти, откуда оно выбралось. Он не станет об этом думать. Не будет вспоминать события той ночи.

– Подожди! – Он распахнул глаза и увидел, что девушка теперь смотрела не на него, а на ткань. – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Здесь так сказано. – Она опустила рубашку, указала на загадочные стежки. – «Мой дорогой Марселло».

Сердце у него вновь бешено заколотилось. Он в изумлении переводил взгляд с девушки на измаранную рубаху и обратно.

– Ты что, умеешь читать?

Глава 12

Алуэтт

Впервые за последние двенадцать лет Алуэтт Торо очутилась над, а не под землей.

Она уже не бросала украдкой взгляд на зернистое изображение старой камеры наблюдения.

Она сама попала в это изображение.

И даже оказалась за его пределами.

Она была в Трюмах. Дышала настоящим воздухом. Трогала настоящие стены. И глаз не могла оторвать от всего, что ее окружало. От пола. От потолка. От сложного переплетения труб, тянувшихся вдоль коридора. Все это было так…

Ново.

Код, позволявший войти в убежище и выйти из него, Алуэтт знала давно. Принципаль Франсин заставила воспитанницу выучить его на всякий случай. Но Алуэтт ни разу им не пользовалась. Не было нужды – до сих пор.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Вопрос вырвал девушку из задумчивости и напомнил о незнакомце, которого она обнаружила в коридоре. Первый мужчина, которого она видела своими глазами, если не считать отца.

Правда, сидевший перед ней человек не был, строго говоря, взрослым мужчиной. Лицо совсем не похоже на отцовское, оттененное густой седой щетиной, исчерченное глубокими морщинами и складками, таившими истории, которых папа никогда не рассказывал.

А этот человек – совсем еще мальчик – выглядел совсем иначе. Лицо его казалось таким свежим, словно было только что вылеплено. Не тронутое бедами, не изрезанное временем.

Алуэтт, отвечая на его вопрос, приподняла рубашку:

– Здесь так сказано: «Мой дорогой Марселло».

– Ты что, умеешь читать? – поразился он.

Алуэтт под его взглядом вдруг лишилась языка. Такой острый это был взгляд. Такой ищущий. И его глаза – карие, с легчайшей прозеленью – внимательно уставились на Алуэтт, пытаясь понять, рассмотреть, оценить ее. Кажется, она была для него такой же диковинкой, как и он для нее.

– Да, я умею читать. – Дар речи наконец вернулся к Алуэтт, и она, смущенная его явным любопытством, опустила глаза на окровавленную рубашку, на послание, неумело, но старательно вышитое на ткани. Алуэтт вспомнилось рукоделье сестры Мьюриэль, расшивавшей рясы для сестер Обители.

– Откуда это у тебя? – спросила Алуэтт, но, снова подняв глаза, уже не встретила его взгляд.

Мальчик потупился.

– Я… – Ответ дался ему с трудом. – Это рубаха одного заключенного.

У Алуэтт голова пошла кругом.

– Заключенного? Но зачем же ты…

– Что там дальше? – перебил он, словно спеша прервать ее расспросы.

Она посмотрела на зажатую в руках рубаху:

– Там сказано: «Мой дорогой Марселло, Мабель в Монфере. Поезжай к ней».

Взгляд его потемнел.

– Нет. Ты, верно, ошиблась. Не может такого быть.

Смешавшись, Алуэтт разгладила ткань, чтобы перечитать вышитые слова. Они остались прежними. Никакой ошибки.

– Так тут сказано.

– Но Мабель в тюрьме, – уверенно возразил он. – Пожизненно.

– Кто она?

– Да так, никто. Моя бывшая гувернантка.

«Гувернантка? Жителям Трюмов гувернантки не по карману».

Алуэтт перевела взгляд на блестящий серебристый дождевик, заляпанный кровью. Юноша как раз крутил в пальцах блестящую титановую пуговицу.

«Наверняка не из третьего сословия».

Наверное, из второго. Может, он фабричный мастер или надзиратель с рудника? Или даже медик? Хотя нет, у него на лице не видно киберимплантов.

Почуяв в незнакомце перемену, Алуэтт решила сменить тему:

– Тебя действительно так зовут? Марселло?

Но и этот вопрос не вернул тепла его взгляду.

– Просто детское прозвище, – отмахнулся он. – На самом деле я Марцелл.

Она украдкой улыбнулась. Имя Марцелл подходило ему гораздо больше. Имя бога, героя или солдата, из самых старых книг, которые читала маленькой Алуэтт сестра Жаке – о воинах, сражавшихся с одноглазыми чудовищами и коварными женщинами со змеями вместо волос, способными убивать лишь взглядом.

Марцелл.

– Где же ты выучилась читать Забытую Речь? – настойчиво спросил он, прервав ее мысли.

Алуэтт открыла было рот, но тут же его захлопнула. Взгляд ее метнулся от Марцелла в глубину коридора. Охватил ржавые стены, от которых исходил незнакомый запах сырости, мутный от влаги воздух. В груди у нее вдруг все сжалось. Что она здесь делает? Надо было просто обработать ему рану и сразу возвращаться в Обитель. Быстро. Пока не окончилось Безмолвное Размышление, пока сестры не прознали, что она выходила.

А она увлеклась и все еще сидит здесь. А теперь этот мальчик – этот чужак – начал задавать вопросы. Вопросы, на которые нельзя отвечать. Нельзя было рассказывать, как сестры учили ее читать, чтобы со временем она смогла вести «Хроники» и заботиться о библиотеке. Рассказать – значило бы нарушить клятву, которую давали все сестры. Она должна хранить тайну.

Сестра Жаке еще давным-давно объяснила Алуэтт, почему Министерство никогда не должно узнать об Обители и контрабандно доставленных на Латерру из Первого Мира книгах. Если они пронюхают о тайном убежище под Трюмами, то наверняка закроют Обитель и уничтожат библиотеку. Алуэтт пообещала хранить секрет – никому не выдавать сестер и их тайник. Раньше держать слово было просто. Раньше ей не от кого было таиться.

– Мне пора идти, – выпалила она. – Мне надо домой.

Марцелл распахнул глаза.

– Нет, постой. Не…

Его прервал шум. Близкий топот ног. Оба, Марцелл и Алуэтт, замерли.

Шаги приближались, воздух наполнился пронзительными завываниями сирены.

Алуэтт вглядывалась в лабиринт ржавых стен, высматривая, откуда исходит шум. Ей хотелось спросить, что может издавать такие звуки, но из горла вырвался лишь сдавленный крик, потому что глазам открылось невероятное зрелище.

Девушка увидела нечто жуткое, ростом не менее трех метров – много выше любого мужчины, – а лицо словно бы вышло прямо из ночного кошмара. Это существо – или нет, полумашина, получеловек – маршировало прямо на нее, жужжа и щелкая суставами.

Чудовище из сказки!

«Нет, – возразил рассудок. – Какое там чудовище. Это полицейский дроид».

Алуэтт читала о них в «Хрониках». И даже видела сделанный от руки рисунок, но вообразить не могла, как страшны они в действительности. Массивное тулово напоминало тела насекомых, о которых рассказывала на уроках естествознания сестра Лорель, с тем лишь отличием, что было сделано из тусклой серой пермастали. Там, где у живых существ располагались бы глаза, мигали два оранжевых огонька, похожие на фонарики, в которых уже начали садиться батарейки. Сестра Жаке как-то рассказала Алуэтт, что один дроид в состоянии поднять разом четверых взрослых мужчин.

– Не волнуйся, – со смешком произнес Марцелл, наверняка почуяв ее панику. – Это просто полицейский дроид. Они окружают бунтовщиков.

Но Алуэтт едва ли его слышала. В ушах стояло это жуткое жужжание и щелчки. Скрежет металла по металлу. А под взглядом этих страшных глаз она ощутила себя одинокой и беспомощной.

Все пошло не так. Совсем не так, как надо. Мир перевернулся вверх тормашками. Алуэтт, впервые с тех пор как нашла Марцелла, ощутила холод. Страшный, леденящий до мозга костей. Она задрожала под своей робой и поняла, как хочет обратно домой. Скорее вернуться в убежище. В теплую, безопасную Обитель.

– Мне и правда пора, – вырвалось у нее. Она хотела встать, но что-то удержало ее за край хламиды. Алуэтт в панике оглянулась на юношу и заморгала.

– Пожалуйста, подожди, – сказал тот. – Он нас не потревожит. Смотри, он уже уходит.

И в самом деле, дроид свернул влево, в другой коридор, и быстро удалялся от них.

Но Алуэтт не стало легче: ее всю трясло, от страха или от холода – она и сама не понимала. Просто знала, что здесь нельзя оставаться. Сестры были правы во всем. Верхний мир действительно опасен. И тут для нее не место.

– Мне надо идти.

– Но хоть связаться-то с тобой можно будет? – спросил он.

Алуэтт наморщила лоб:

– Как?

Он постучал себя по сгибу локтя и уточнил:

– Можно, я пришлю тебе сообщение?

Она не успела ответить: Марцелл бережно взял ее за руку и сдвинул рукав серой хламиды. По позвоночнику у Алуэтт вверх и вниз разбежались странные мурашки.

– Я пришлю сообщение. На твою…

Марцелл запнулся, увидев у нее на предплечье шрам. Длинный выпуклый рубец в форме прямоугольника.

Юноша отдернул руку, словно шрам его укусил:

– Латерра, что это?..

Выражение его лица не понравилось Алуэтт. Сейчас оно было слишком любопытное. Слишком подозрительное. Чересчур недоверчивое. Она поспешно вскочила.

– Постой! Пожалуйста! – снова воскликнул Марцелл. – Подожди, не уходи!

Но она уже убегала, шлепая по металлической решетке пола подошвами полотняных туфель.

– Я даже имени твоего не знаю!

Она приостановилась и оглянулась. Марцелл сумел подняться с пола, держась рукой за ржавую стену.

– Скажи мне, как тебя зовут?

В его глазах больше не было подозрения. Теперь она видела в них одно лишь отчаяние.

Мир покачнулся вокруг нее.

Сказать?

Все утратило смысл.

Или же это будет слишком опасно?

Все так смешалось, стало так сложно, слишком сложно.

Строго говоря, я не нарушу слова…

Набрав в грудь воздуха, она выкрикнула: «Алуэтт!» – и нырнула за угол, оставив мальчика позади.

Глава 13

Шатин

«Ты видишь? Видишь – вон там свет? Это первое Солнце».

Шатин закрыла глаза, отдаваясь воспоминанию, но это было все равно что удерживать туман.

«Правда, хорошенькое? Как будто изо всех сил старается посветить нашему Анри».

Крошечное личико младшего братишки бледнело с каждым днем, а его тело – теперь просто морозная пыль – распадалось, превращаясь в ничто.

«В небе три Солнца. Да, целых три! Первое – белое, второе – красное, а третье…»

Теперь она видела лишь осколки в трещинах времени. Темно-русые кудряшки такого же оттенка, как и у нее. Тонкая струйка слюны на подбородке. Пронзительный плач ночью. Тощее костлявое бедро, покрасневшее под немилосердной ладонью их матери. В иные дни Шатин даже его лица не могла увидеть.

«Правда же, нам повезло, что у нас столько звезд?»

В детстве она укачивала его, пока не уснет, и показывала уличный фонарь за окошком монферской харчевни. Она говорила Анри, что это якобы одно из Солнц. И что светит оно так тускло, потому что еле-еле прорывается сквозь тучи. Конечно, братишка ничего не мог понять, ему ведь тогда еще и года не исполнилось. Но Шатин не хотелось рассказывать ему, что они живут на планете, где света трех Солнц почти не видно. Она мечтала, чтобы он рос в другом мире. В лучшем мире. Где каждый день ярко светят Солнца. Где всем хватает еды. Где высшие сословия не обращаются с простыми людьми, как с паразитами, которых хорошо бы замести под ковер.

В мире, похожем на Юэсонию.

Которая сейчас была от нее дальше, чем когда-либо.

Шатин так хотелось всего этого для маленького Анри, но, несмотря на то что ей самой было всего шесть лет, она уже тогда знала, что братишка, скорей всего, ничего этого не увидит.

«Мы, когда вырастем, отправимся туда. Улетим на большом космическом вояжере и увидим все звезды совсем близко».

Шатин снова прижалась лбом к перилам. Она сидела в старом, полуразрушенном лестничном колодце Седьмого трюма, уставившись в огромную прореху потолка. Сюда никто не приходил. Все обитатели трюма были напуганы случившимся три года назад обвалом, убившим восемь человек. А Шатин любила тут бывать. Здесь было тихо. А в середине дня, когда серое небо становилось светлее всего, она любила смотреть в рваную дыру на потолке, воображая, что видит над головой яркие белые лучи Солнца-1.

А главное, только здесь Шатин позволяла себе подумать об Анри.

«– Отдай! Ты не так его держишь! Maman, скажи Мадлен, пусть не берет его!

– Заткнитесь вы обе! Шатин, сходи на рынок и купи овощей для жаркого. Отец сегодня ждет к обеду особых гостей.

– Не посылай меня. Пошли ее. Пусть Мадлен идет!

– Ступай сейчас же, Шатин! Ишь, вздумала спорить!»

С шорохом разомкнулись ресницы. Как бы она ни старалась представлять себе только хорошее – ручонку Анри на своей щеке, каплю-родинку у него на плече, которую она так любила целовать, – кончалось всегда этим. Шатин неизменно вспоминала, как видела братишку в последний раз – на руках у Мадлен. И не могла забыть, как эта малявка его держала. Словно куклу. Как будто это была ее игрушка. Как будто его жизнь ничего не значит.

Для нее, видно, ничего и не значила.

Воспоминание так сжало грудь, что перехватило дыхание. И все же в глубине души она понимала, что братишке лучше было умереть совсем крошечным. Вырасти он большим, наверняка кончил бы на Бастилии. Мальчику из третьего сословия, рожденному в семье Ренаров, честная жизнь не светила.

– Постой! Пожалуйста!

Голос вломился в ее мысли, и Шатин не сразу поняла, что он настоящий, а не новый призрачный обломок того страшного дня, когда она, вернувшись домой, узнала, что Анри умер.

Она вскочила на ноги.

– Подожди, не уходи!

Шатин окаменела. Голос был настоящий. И знакомый. Она его ненавидела, но хорошо помнила.

Марцелл д’Бонфакон.

Он ее зовет? Неужели нашел? Выследил от морга? Шатин в панике проверила «пленку» на предплечье. Трекер был отключен. Девушка тихо, с облегчением вздохнула.

Однако офицер д’Бонфакон каким-то образом ее отыскал и теперь звал, наверное желая расквитаться за проделку в морге.

Шатин беззвучно отодвинулась к стене, постаралась утихомирить колотящееся сердце.

– Я даже имени твоего не знаю! – выкрикнул он. – Скажи мне, как тебя зовут?

Конечно, он хочет знать ее имя. Ведь она его перехитрила. Обвела вокруг пальца, чтобы вернуть свой щипач. И к тому же врезала ему в живот. Он, очевидно, решил узнать, как зовут дерзкого мальчишку, чтобы донести инспектору Лимьеру и на всю жизнь сплавить наглеца на Бастилию.

Но его голос звучал как-то странно. Шатин почудилась в нем боль, которой прежде не было. Этого хватило, чтобы разбудить в ней любопытство и выманить из тайного укрытия. Ухватившись за обломанные перила, девушка свесилась над гигантской открытой шахтой, служившей прежде лестничным колодцем. И из коридора, держась у самой стены, осторожно заглянула в щель между пластинами настила.

Теперь она видела его, скорчившегося и окровавленного, в коридоре этажом ниже.

«Ранен, – тотчас вычислил ее рассудок. – Беспомощен. Легкая добыча».

И еще Шатин отметила, что юноша не смотрит вверх, на нее, как она ожидала. Офицер д’Бонфакон напряженно вглядывался в невидимый для нее коридор.

– Алуэтт! – донесся из его глубины женский голос, легкий и мелодичный, как песня.

Шатин нагнулась ниже, высматривая, кому принадлежит этот голос. Мелькнули темные курчавые волосы, неестественно чистая кожа. Девушка из второго сословия? Но что ей делать здесь, в Трюмах? И одета совсем неподходяще для Вторых. Прежде чем незнакомка скрылась за поворотом, Шатин ухватила взглядом складку грубой серой ткани.

Марцелл страдальчески застонал, и взгляд Шатин вернулся к происходящему прямо под ней. Заглянув между ступенями, она как раз успела увидеть, как его тело сползает по стене.

Шатин перегнулась еще ниже, прижалась лицом к решетке, силясь понять, в сознании ли молодой человек. Глаза у него закрылись, из раны на лбу стекала тонкая струйка крови. Ее взгляд выхватил кольцо у него на пальце. То самое, которое она не догадалась сдернуть раньше.

«Иди, – уговаривал ее рассудок. – Забери все, что можно».

Шатин понимала, что ей выпала редкая удача. Вот он – второй шанс, о котором она мечтала. Наверняка у внука генерала д’Бонфакона при себе довольно вещей, продав которые можно оплатить проезд до Юэсонии. Выгрести все подчистую – и можно прямиком возвращаться к Капитану.

Девушка обшарила глазами коридор: нет ли тут еще кого? Вдали жужжали и щелкали полицейские дроиды, но приближались они или удалялись, она определить не сумела. Идут ли дроиды за Марцеллом или преследуют кого-то из безмозглых бунтовщиков?

Шатин снова сосредоточилась на бессильно опустившем веки д’Бонфаконе. Она довольно навидалась в Трюмах, чтобы знать, что после удара по голове не следует закрывать глаза. Однажды отцовская шайка пошла на дело, и старика Массэ ударило днищем полицейского патрульера. Остальные «Клошары» дотащили его до Трюмов и оставили отсыпаться. Он так и не проснулся.

Нужно растолкать этого типа, ни в коем случае не позволить ему спать. Задавать вопросы, тормошить. А не то…

– Солнца клятые! – прошипела Шатин, понимаясь на ноги. Она и сама не верила, что собирается это сделать. Да чтобы она, Шатин Ренар, спасала министерского офицера?

Но уж очень беспомощным он сейчас выглядел. И еще Шатин помнила, какой сострадательный взгляд бросил на нее Марцелл в морге, когда предлагал ей поесть. При всей уверенности, что парень заманивал ее в ловушку, ей тогда почудилось что-то искреннее. Что-то, сказавшее ей, что, окажись д’Бонфакон на ее месте, он тоже пришел бы на помощь.

«Ошибаешься, – предостерег ее голос рассудка. – Не стал бы этот тип тебя спасать. Ты для него пустое место».

Шатин знала, что внутренний голос прав. Хорошо развитая интуиция вот уже восемнадцать лет помогала ей оставаться живой и спасала от Бастилии, хотя все было против нее.

Интуиция никогда ее не подводила. И все же Шатин впервые в жизни решилась ее ослушаться.

Ей наверняка предстояло еще пожалеть об этом решении.

Глава 14

Алуэтт

– Стой! – Механический голос отдался от ржавых стен, и яркий оранжевый луч прорезал мутный воздух.

Но Алуэтт не остановилась. Она бежала дальше, путаясь в длинных полах серой хламиды. Оглянувшись через плечо, девушка различила вдали огромную жуткую фигуру.

Дроид.

Не отстает. Преследует ее.

А она даже понятия не имела, зачем этот монстр за ней гонится. Оставив Марцелла, она хотела вернуться в машинный зал, но машинного зала на том месте, где она думала его найти, не оказалось. Алуэтт совсем запуталась. И тут-то услышала этот голос.

– Стой!

Опять он. Взвизгнув, Алуэтт припустила со всех ног. Никогда в жизни она не бегала так быстро. Ноги горели, она с трудом дышала, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

На следующем перекрестке коридоров она замедлила бег. Обдумывая, куда свернуть, пыталась выровнять дыхание, щурилась, разглядывая полутемные проходы, отыскивая что-нибудь – хоть что-нибудь – знакомое. Но повсюду видела лишь абсолютно одинаковые, безликие, тускло освещенные коридоры Трюмов. Они составляли бесконечный лабиринт, в котором она заблудилась. Окончательно заблудилась.

Металлические удары ног за спиной стали громче. Дроид приближался. Что, если он ее поймает? Что он с ней сделает? Куда заберет?

Она не хотела этого знать. Старалась об этом не думать.

Мгновенно решившись, Алуэтт свернула налево, припустила по безнадежно длинному коридору. Она представления не имела, приближается к машинному залу или удаляется от него. Но остановиться не могла. Ей надо было вернуться в Обитель.

Вновь оказаться в безопасности.

На бегу она смотрела под ноги, выискивая капли крови. Те, что привели ее к тому мальчику – к Марцеллу. Но пол был покрыт тусклым слоем грязи. Ни единой капли она не заметила.

Впервые в жизни Алуэтт пожалела, что лишилась «пленки». Та подсказала бы ей дорогу. Она читала в «Хрониках» об этих «пленках» – вернее, телепленках, так они назывались официально, – которые указывали людям путь и место назначения. А у нее остались только бесполезные шрамы.

– Властью патриарха приказываю тебе остановиться! – прогрохотал сзади голос дроида.

Алуэтт осмелилась бросить еще один взгляд через плечо – и увидела его. Целиком. Страшное серебристое тело заполняло собой проход. Голова щелчком сдвинулась к ней, нацелила два грозных оранжевых глаза. А потом из руки монстра выдвинулось оружие.

Лучинет.

– Солнца! – в ужасе выкрикнула девушка. Колени у нее подогнулись, она чуть не растянулась ничком. Но успела швырнуть тело за поворот.

Там, впереди, виднелась открытая дверь. Выбора у нее не было. Подлетев к проему, она нырнула в него и очутилась на лестнице. Забившись в темную щель под пролетом, Алуэтт отчаянно вспоминала, что читала о дроидах в «Хрониках».

Запрограммированы ли они на движение или на звук? Или на то и другое?

Так и не вспомнив, она набрала воздуха в грудь и задержала дыхание, заставила тело замереть, не издавая ни звука. Снаружи гремели и лязгали шаги дроида. Они приближались и приближались, от них уже задрожал пол. Алуэтт крепко зажмурила глаза.

И вдруг лестничный колодец исчез.

Она оказалась в другом месте. В холоде и в темноте. В глубинах собственной памяти.

Но и здесь ей слышались те же ужасные шаги, звучащие все ближе. Сотрясающие землю. Что-то нависало над головой. Дерево? Нет, камень. Огромная скала, угрожающая ее раздавить. Раздавить их.

Она была не одна. С ней был отец. Совсем рядом. Они прижались друг к другу на холодной сырой земле. Она едва различала его во мраке. Он поднес палец к губам: «Тсс, ma petite. Тихо, тут нельзя шуметь».

Алуэтт, задохнувшись, открыла глаза. Что это было? Вдруг ожила память о временах до Обители? Но для нее никакого «до» не существовало. Все, что было прежде, тонуло в мутной тьме. Ее воспоминания не простирались дальше Обители, сестер и отца, стряпающего на маленькой кухне.

Но эти шаги. Дребезжащие шаги дроида – они были такими знакомыми.

– Ходу! Не оглядывайся! Глушилы рядом!

Очнувшись, Алуэтт вслушалась в донесшийся из-за лестничной двери голос. Это было не монотонное гудение дроида. Голос был живой.

Собравшись с духом, Алуэтт выбралась из тайного укрытия и выглянула из-за дверного косяка – как раз вовремя, чтобы увидеть двух показавшихся из-за угла запыхавшихся мужчин. Одетых в отрепья, с блестящими от пота лбами.

Латерра, что это?

Не успела она еще понять, что́ видит, как из-за угла показался дроид. Тот же самый или еще один? Откуда ей было знать? Все они выглядели одинаково. Алуэтт снова забилась в темноту под лестницей, прижалась к стене.

– Властью патриарха приказываю остановиться! – раскатился по коридору тот же голос. Алуэтт вновь затаила дыхание.

Неужели ее увидели?

– Стой! – снова прогремел дроид. – Я имею разрешение применить парализатор!

За коротким шумом, шарканьем ног и чьим-то воплем последовало два глухих удара. Сердце все так же заходилось в груди, но Алуэтт осторожно продвинулась на шаг вперед и украдкой выглянула за дверь.

Теперь в коридоре стояли два дроида, возвышающиеся над двумя безжизненно скорчившимися человеческими телами.

Неужели они их убили?

Алуэтт закусила губу.

Один дроид протянул длинную биомеханическую руку и за шкирку поднял первого мужчину с земли. Тот слабо дернулся, и Алуэтт облегченно выдохнула. Нет, жив. Но что-то с ним было явно неладно. Человек висел в руке дроида, беспомощно болтая ногами. Взгляд открытых глаз был сонным, бессмысленным.

Оранжевые глаза дроида осветили внутреннюю сторону предплечья пленника – то место, где располагалась его «пленка». Но Алуэтт уже не смотрела на них. Ее отвлекло нечто другое, что она заметила на земле. Щурясь в слабом свете, девушка явственно различила три крошечные багровые капельки.

Кровь Марцелла? Взгляд ее метнулся к ржавому указателю на противоположной стене. Исцарапанные, вылинявшие от времени буквы еще читались: «Ма…нный…ал № 1» – и стрелка вправо.

Слава Солнцам!

До входа в убежище оставалось всего несколько метров.

– Клемент Динар, – провозгласил дроид. – Третье сословие, проживает в Трюме номер десять. Заключенный номер 48590. Предшествующих заключений – два.

Заключенный?

Внимание Алуэтт вновь обратилось на дроида. Она как зачарованная уставилась на болтавшегося в его железном кулаке мужчину.

Он отбыл срок. Выжил в суровом климате спутника Латерры… причем дважды. Из «Хроник Сестринской обители» Алуэтт знала, как враждебна и беспощадна Бастилия. Еще хуже Трюмов.

Второй дроид дотянулся до другого мужчины, просканировал и его.

– Гаспар Невьер. Третье сословие. Проживает в Трюме номер семнадцать. Предшествующих заключений – ноль.

Но Алуэтт не сводила глаз с первого пленника, все еще зажатого в лапе дроида. Рукав его рваной рубахи задрался, обнажив на правой руке пять серебристых пупырышек.

Алуэтт ощутила, как вытекает из легких воздух.

Дроиды уже унесли обоих мужчин, а она все стояла, замерев на лестничной площадке. Она наконец-то осталась одна, и до машинного зала было всего несколько шагов. Но девушка не могла двинуться с места. Не могла забыть о том, что видела. Она хорошо знала эти бугорки. Не счесть, сколько ночей она водила по ним пальчиком, засыпая. Она помнила каждую впадинку.

И уж совершенно никак не ожидала увидеть их у другого человека.

У кого-нибудь, кроме своего отца.

Глава 15

Марцелл

Девушка скрылась. Возникла, как призрак, и так же внезапно растаяла. Только что она обрабатывала ему рану на голове и читала послание на Забытой Речи – и вот уже исчезла.

«Поиск человека», – приказал Марцелл своему телекому.

Он сидел на грязном полу коридора Седьмого трюма. С потолка капало, и у его ног собиралась лужа, а рядом шипел пар из пробитой трубы.

Телеком пискнул, предлагая продолжать.

«Алуэтт», – четко выговорил Марцелл.

Жаль, что он не спросил фамилию. Это бы существенно упростило задачу.

«Запрос принят», – отозвался в аудионаклейке дружелюбный голос телекома. На экране замелькали лица: поисковая функция прокручивала каждый профиль в Коммюнике министерской базы данных. Представителей первого, второго и третьего сословий. Живых и умерших.

Бесчисленные глаза, носы, губы расплывались и сливались в невнятное пятно, пока на экране не осталась горстка отобранных лиц.

«Найдено сорок два результата», – объявил телеком, завершив поиск.

Марцелл быстро просмотрел досье. Ни одно изображение не походило на девушку, с которой он сегодня познакомился. Ни у кого не было таких огромных глаз, нездешнего взгляда.

Он отбросил телеком.

Кто эта девушка? Откуда она? Почему ее нет в Коммюнике?

Сейчас, в опустевшем коридоре, Марцелл готов был поверить, что встреча с Алуэтт – галлюцинация, бред контуженого мозга. Но тут взгляд его упал на тюремную робу отца, лежавшую на коленях, и он понял: это не могло быть иллюзией. На ткани осталась кровь, которую она вытирала у него со лба. И кривые стежки все еще складывались в слова, которые Алуэтт прочла на ткани.

Письмо, адресованное… ему.

Иного объяснения не было. Отец на Бастилии каким-то образом выучился писать и отправил ему это послание. Но от кого он узнал про это прозвище? Прозвище, которым Мабель звала его в детстве. Никто другой никогда так его не называл.

Мой дорогой Марселло.

Мабель состояла при нем няней, а затем гувернанткой почти десять лет. Стала заботиться о нем, шестимесячном малыше, когда мать умерла, а отец был лишен прав за участие в «Авангарде». Незадолго до того, как отец подорвал медный рудник, убив сотни рабочих. Одно хорошо: тот взрыв практически покончил с Восстанием 488 года. Последователи Гражданки Руссо наконец-то увидели, что их драгоценный «Авангард» на самом деле был террористической организацией.

Сторонники отвернулись от них, и Министерство смогло подавить бунт раз и навсегда.

Мабель растила Марцелла, кормила его, учила говорить, ходить и даже читать и писать. Как ни удивительно, но выросшая в Трюмах Мабель умудрилась изучить Забытую Речь по загадочным знакам старых указателей и табличек на ржавеющих механизмах заброшенных транспортных кораблей.

Марцелл любил Мабель как родную мать.

Пока ее не разоблачили как шпионку «Авангарда».

Пока ее не выволокли из их крыла Большого дворца, не слушая громких воплей и обращенных к воспитаннику отчаянных просьб остановить их.

Пока Марцелл не узнал, что она изменница. Как и отец. С того дня, как ее забрали, Забытая Речь была забыта и Марцеллом. Мабель пропала, и слова и буквы понемногу уходили следом. Мальчику не с кем стало упражняться. Некому писать секретные записки. Некому было теперь оставлять ему подсказки, читая которые он обязательно находил в конце сюрприз.

Сейчас, сидя в холодном и темном коридоре Трюмов, держа на коленях отцовскую рубашку, Марцелл водил пальцем по стежкам и вспоминал то, что прочитала Алуэтт.

«Мой дорогой Марселло, Мабель в Монфере. Поезжай к ней».

Он склонился к рубахе, отчаянно пытаясь увидеть то, что видела таинственная девушка, найти смысл в петлях и черточках стежков. Некоторые буквы выглядели невероятно чужими. Память о них пряталась в недоступных уголках сознания. Но другие оказались удивительно знакомыми. И да, некоторые буквы вспомнились легко. «С» – полумесяц, «У» – глубокая долина, «М» – горные пики.

«„М“ – это Марцелл… и еще горы. Смотри, буква похожа на горные вершины».

Его ослабевшие руки крепче стиснули рубаху. Он так старался забыть – стереть все из памяти, – но воспоминания возвращались тайком, подкрадывались, подобно теням, которые не исчезают, даже если свет выключен.

Девушка, должно быть, ошиблась. Другого объяснения нет. Неправильно прочитала. Перепутала буквы. Мабель не в Монфере. Она на Бастилии. И Марцеллу никак нельзя к ней поехать. Из людей только осужденные попадают на спутник Латерры. Надзирают за тюрьмой дроиды, а за ними – комендант Галлан из своего безопасного кабинета в Ледоме.

Все это какое-то чудовищное недоразумение.

Марцелл, еще нетвердой рукой, поднял телеком и положил на колени.

«Новый поиск, – приказал он устройству. И после тихого гудка произнес имя, которое уже не думал когда-нибудь повторить: – Мабель Дюбуа».

«Запрос принят», – отозвался телеком, и по экрану снова закружились бессчетные лица.

Наконец колесо замедлило движение, и на этот раз Коммюнике выдало точное соответствие. Лицо гувернантки заполнило экран. Снимали Мабель явно в молодости – на фото она была точно такой, какой ее запомнил Марцелл. Гладкая кожа. Длинная шея. Мягкие каштановые кудри, окаймляющие лицо. Марцеллу пришлось отвести взгляд – даже сквозь пластик телекома он не решился взглянуть в ее любящие глаза.

«Мабель Дюбуа, – озвучил запись в досье телеком. – Третье сословие. Последний наниматель – генерал д’Бонфакон. Осуждена за измену Режиму в 498 году о. п. д. Заключенная номер 47161. Текущее местонахождение неизвестно».

Дыхание застряло в горле, словно его сжала чья-то сильная рука.

Как это «местонахождение неизвестно»? Не может быть. Мабель арестовали, вон и номер ей присвоили. Марцелл сам видел, как дроиды ее задержали.

«Марселло! Помоги! Пожалуйста, останови их!»

«Дополнительная информация, – распорядился Марцелл. – Фильтр: после ареста».

«Мабель Дюбуа, – снова заговорил телеком, – отбыла семь лет на Бастилии до побега, совершенного в шестом месяце 505 года о. п. д».

Бежала? В шестом месяце этого года? Почему же Марцелла не известили? Он вообще не знал, что с Бастилии возможно бежать.

Его мысли прервал звук шагов. Моргнув, юноша заглянул в глубину коридора, прищурился, высматривая, кто это приближается к нему из полутьмы.

Дроиды? Инспектор Лимьер?

А ведь у него отцовская роба!

Письмо.

От государственного изменника.

И об изменнице.

Скомкав рубаху, Марцелл запихнул ее обратно за пазуху. И заставил себя встать на ноги – он ведь как-никак будущий командор, а не простой слабак-мальчишка, – но едва разогнул колени, как боль в голове вновь запульсировала, а в глазах опять стало темнеть. Ему пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

И тут из-за поворота показалась маленькая фигурка. Марцелл облегченно выдохнул: это был не инспектор Лимьер – а некий мальчишка в не по росту большом черном плаще и штанах. Изодранная одежда держалась на каких-то заклепках и проволочках.

– Это ты? – Марцелл узнал мальчишку, которого видел сегодня в морге.

Тот подскочил к нему, и Марцелл инстинктивно вскинул руку, прикрывая скрытую под мундиром рубашку. Мальчишка нырнул ему под руку, поддержал, подставив свое плечо.

– Полегче, офицер, – проговорил он с памятной Марцеллу по моргу насмешкой. – По-моему, вы напрасно встали. Мы же не хотим растрепать вашу гладенькую прическу? Хотя, – фыркнул он, – мундир уже в таком виде, словно по нему bateau[16] проплыл.

Марцелл только теперь заметил, во что превратился его серебристый дождевик.

Снова подняв глаза, он наткнулся на насмешливый взгляд парнишки.

– Я… – начал оправдываться Марцелл. – Начался бунт. Мне швырнули в голову чем-то тяжелым.

– Ай-ай-ай, – фальшиво запричитал мальчишка, укладывая Марцелла на пол. – Какая неприятность! Что, и вправду зафинтилили чем-то твердым и тяжелым? Вроде лепешки?

Марцелл фыркнул. Он и рад был бы отшутиться, но отлившая от мозга кровь унесла с собой все слова. А глаза снова стали слипаться. Так и тянуло в сон.

– Эй, – встряхнул его мальчишка. – Тебе сейчас спать никак нельзя. Опасно.

– Засну – и ты меня ограбишь? – не слишком внятно выговорил Марцелл.

Мальчишка рассмеялся:

– Ну, это само собой. Но главное…

Свет!

Четыре полицейских дроида, вывернув из-за поворота, не дали договорить. Яркие вспышки их механических глаз мгновенно ослепили Марцелла.

На чумазом лице парнишки мелькнул страх. Он вскочил на ноги и хотел бежать, но куда там! Дроиды уже окружили его. Мальчик отбивался, отчаянно бросался на отлитые из пермастали тела механических полицейских, хотя с тем же успехом мог бы колотиться о стену.

– Ага, Тео Ренар, – произнес леденящий голос. Марцелл поднял глаза: к ним приближался инспектор Лимьер. – Тебя-то я и искал. Очень мило с твоей стороны так облегчить мне работу.

– Тео… – Повторяя имя, Марцелл отметил про себя, что оно как-то совершенно не подходит пареньку.

Из-под низко нависшего темного капюшона Марцелла резанули серые глаза мальчишки; сверкнул, обвиняя в предательстве, его взгляд.

– Это ты! – выкрикнул он. – Ты их прислал!

– Ч-что? – запнулся Марцелл, не понимая, в чем его обвиняют. Но ни возразить, ни обдумать, как можно вмешаться в происходящее, он не успел, потому что парализующий выстрел лучинета рябью пронзил воздух и нашел цель – левое колено парнишки. Падая наземь, мальчик – Тео – снова поймал взгляд Марцелла, и теперь в его глазах не было ничего, кроме ярости. Этот взгляд ударил его больнее, чем недавний пинок в живот.

– Подожди… – Марцелл наконец обрел голос и повернулся к инспектору. – Стойте. Почему вы так с ним обращаетесь?

– Это вас не касается, офицер, – отрезал Лимьер. – Это дело полиции.

– Полиция подчиняется Министерству, а значит, это мое дело.

Лимьер так и хлестнул Марцелла взглядом:

– Боюсь, что не в этот раз. – Щелкнув пальцами, он указал на мальчика, который пытался отползти в сторону.

Один из дроидов легко подхватил его и понес по коридору вслед за Лимьером. Тео не переставал отбиваться, лягая воздух одной ногой, в то время как другая бессильно волочилась по полу.

Марцелла пронзил гнев. И не только на Лимьера, но и на себя самого за то, что сдался так легко, не потребовал, сославшись на свой ранг, отпустить мальчишку. Хотя знакомство их было непродолжительным, д’Бонфакон почему-то чувствовал себя обязанным вступиться за этого Тео.

Но тут три оставшихся дроида обратили внимание на Марцелла, и он сразу вспомнил про ком рубашки за пазухой. Казалось, ткань отяжелела за эти десять минут.

Пока один дроид сканировал его тело, оценивая тяжесть повреждений, Марцелл не сомневался, что рубашку сейчас обнаружат и он займет опустевшую камеру отца. Или камеру Мабель.

– Контузия. Левая лобная доля. Отправлен запрос на медицинскую помощь, – объявил результат обследования дроид.

И ни слова о рубашке.

Марцелл с облегчением перевел дух. Однако тут из коридора к нему шагнул инспектор Лимьер, и его ледяной механический взгляд прочесал тело юноши сверху донизу, словно проводя дополнительное сканирование. Вторая проверка.

Марцелл поймал себя на том, что весь напрягся, а это только осложняло его положение. Конструкция киборгов предусматривала чтение языка тела. Он велел себе расслабиться. Как офицер Министерства, Марцелл превосходил инспектора рангом. И не должен был его бояться. Но сейчас, в эту секунду, сердце у него билось часто-часто, стучало, словно двигатель вояжера перед космическим стартом.

– А мы вас искали, офицер. Жаль, что вы не потрудились присоединиться к нам на Зыбуне.

Марцелл поморщился. Он понял намек: инспектор хотел сказать, что после ранения Марцелл мигом сбежал с места действия. Как трус. Полная противоположность тому, что должен был сделать командор Министерства. Полная противоположность тому, как поступила бы командор Вернэ.

Уж Вернэ, здоровая или раненая, не уклонилась бы от боя. Она заслужила бы гордость генерала.

Эта женщина поступала так всегда.

Пока ее не отправили на Альбион драться за независимость Юэсонии, откуда Вернэ уже не вернулась, вернее – вернулась в ящике, предоставив Марцеллу занять ее место, которое пока явно было ему совсем не по росту.

Усилием воли он взял себя в руки.

– Прошу прощения, что покинул пост, инспектор, однако я…

Рука инспектора резко взлетела вверх, заставив его замолчать.

Марцелл вглядывался в перемигивание обрабатывающих информацию имплантов Лимьера. Он тяжело сглотнул: ком под рубахой вдруг показался ему комом в горле.

Инспектор поднял крупный орлиный нос и с любопытством принюхался. Если бы не засветившиеся еще яростнее импланты, он походил бы сейчас на охотничью собаку патриарха, учуявшую новую дичь.

Ничего подобного Марцелл до сих пор не видел. Его до костей пробрал холод.

– Что такое? – обратился он к Лимьеру, следя, чтобы голос не сорвался.

Инспектор не шевелился и как будто не сразу расслышал вопрос. Еще несколько раз потянув носом воздух, он покачал головой и пробормотал:

– Ничего. Просто старый след, я довольно давно его потерял. Показалось, что сейчас снова уловил, но, должно быть, я ошибся.

– Медкруизьер прибыл, – объявил дроид, прорезав висевшую в воздухе напряженность.

Взгляд Лимьера еще раз скользнул по Марцеллу, и оранжевый глаз нацелился прямо в рану на лбу юноши.

– Медкруизьер? – удивился инспектор. – Ради такой царапины?

Марцелл открыл было рот, чтоб оправдаться – хотя понятия не имел, что тут можно сказать, – но трое медиков уже укладывали его на носилки. И тогда он вспомнил, что у него есть более веские причины для беспокойства. Ведь тайное послание от заклятого врага Режима все еще при нем.

Глава 16

Шатин

«Так тебе и надо, – говорила себе Шатин, пока ее загружали в стоявший у Седьмого трюма патрульер. – За то, что забыла свое место. Забыла, что такое Режим. За то, что имела глупость броситься на помощь министерскому офицеру. Теперь получай».

Она ударила кулаком по онемевшей ноге в надежде разогнать кровь и вернуть ей чувствительность. Бесполезно. Она и сама знала, что действие парализатора продержится еще не меньше двух часов. А к тому времени она, пожалуй, будет на полпути к тюрьме.

Девушка не сомневалась, что инспектор доставит ее в полицию Валлонэ, где ей предстоит дожидаться отправки на Бастилию. Наверняка они просмотрели запись с микрокамер морга. И узнали про щипач. Ясное дело, Марцелл д’Бонфакон ее и сдал. Не зря же он, как только ее увидел, первым делом запустил руку за пазуху. Небось вызывал подкрепление по своему телекому.

А инспектор Лимьер, разумеется, в восторге от такого поворота дела. Если, конечно, он вообще способен радоваться. Да этот фрицер не спускал глаз с ее семьи с той минуты, как они сошли с bateau, прибывшего из Монфера. Шатин для главы столичной полиции – крупная удача. Будет чем похвалиться перед друзьями-полицейскими: «Я сегодня упаковал Ренара».

Она бросила взгляд на сидевшего напротив инспектора. Его голова развернулась к ней, ледяной оранжевый глаз взглянул ей в глаза. Шатин хотелось отвернуться, но она выдержала.

– Так что вы мне предъявите? – спросила она. – Кражу? Взлом и проникновение в чужое жилище? Нарушение субординации? Злостное уклонение от вакцинации? Какой богатый выбор!

Инспектор, не отвечая, рассматривал ее. Его импланты усердно работали.

– Я просто хотел бы знать, надолго ли это затянется? Вдруг придется перенести кое-какие неотложные дела?

Все то же молчание в ответ.

Шатин попытала удачу еще раз:

– Речь идет о месяцах? О годах? Или о пожизненном заключении?

Лимьер по-прежнему молчал. Она отступилась и стала глядеть в окно. Они пронеслись по краю Трюмов, мимо большого транспортного завода, где изготавливали патрульеры вроде этого. Прямо через Зыбун дорога была бы короче, но, может быть, подумалось Шатин, инспектор и не собирался доставлять ее в полицию Валлонэ. Возможно, отправит прямо в пересылочный центр?

Глядя в тусклое серое небо, Шатин пыталась вообразить себе где-то там, за тучами, гигантскую тюрьму Бастилии. Свой будущий дом.

Она думала, сколько мужчин и женщин сейчас копаются в промерзших выработках. Тела их тяжелы от слабости и гнили. Обмороженные пальцы почернели. Как у того мужчины, которого она видела сегодня в морге.

У каторжника.

У того, на кого приходил посмотреть Марцелл д’Бонфакон.

Неужели это и вправду был его отец?

Она рассердилась на себя: не хватало еще думать о д’Бонфаконе. Этот человек ее предал. Она не позволит ему занимать свои мысли.

Шатин присмотрелась к виду за окном и отметила, что все там ей незнакомо. Она полагала, что они огибают Трюмы, чтобы доставить арестованную на пересылку, а теперь вдруг поняла, что Трюмы давно пропали из виду. Теперь они мчались мимо рядов теплиц. Шатин различала за бесконечными пластиковыми окнами яркое сияние свежих персиков, абрикосов и апельсинов на ветвях деревьев.

Она бросила ненавидящий взгляд на Лимьера. Куда это, интересно, он ее тащит? Может, решил наказать собственноручно? Активирует на лучинете смертельный режим, а потом бросит ее труп в ледяной пустыне Затерянных земель, где его тысячу лет не найдут. Шатин считала инспектора вполне способным на такое дело.

– Куда мы направляемся? – спросила она, чувствуя, как тело от страха покрывается пупырышками.

И снова Лимьер не ответил. Шатин показалось, что по лицу его скользнуло что-то вроде досады.

Она уже готовилась задать новый вопрос, когда патрульер запрокинул нос и быстро пошел вверх по крутому склону. А еще через несколько мгновений Шатин ослепил поток сверкающего света. Метнув взгляд за окно, она задохнулась. Как будто парализатор от колена разбежался по всему телу. Девушка вся буквально онемела от открывшегося ее глазам зрелища.

От него захватывало дух. Оно было прекрасней всех ее фантазий.

Сверкающее синее небо раскинулось, насколько хватало глаз. Синее! Шатин впервые видела этот цвет. Холст всей ее жизни был раскрашен унылым серым и тусклым черным. А сейчас она словно бы купалась в синеве. Прижавшись носом к окну, девушка пыталась смотреть разом во все стороны. Патрульер свернул вправо, и Шатин вдруг окутало восхитительное золотое сияние.

Она подняла глаза, и сердце замерло. Впервые за последние девять лет тело ее ощутило тепло. Кожа ожила.

Там, вдали, повиснув бесценными медальонами в лазурном небе, сияли они.

Три Солнца.

Да, сразу три.

Гигантский белый блистающий шар, и по бокам два намного меньше и более тусклые: красно-золотистое и бледно-голубое.

Они были великолепны. Они сверкали. Они…

– Фальшивка, – впервые с тех пор, как они погрузились в патрульер, подал голос Лимьер. Шатин обернулась – он смотрел на нее с презрительной усмешкой. – Ты ведь знаешь это, а? – спросил он, словно читая ее мысли.

Истина обрушилась на нее, и Шатин вдруг почувствовала себя наивной дурочкой. Как ребенок. Она молча выругала себя за неосторожность. Это надо же, выказать чувства перед инспектором…

Конечно, они фальшивые.

Да, она это знала. Она засмотрелась не на Солнца. Она засмотрелась на пресловутое теленебо. Ясное дело, они в Ледоме, где над первым и вторым сословием 408 дней в году сияют искусственные светила.

Но зачем? Зачем инспектор привез ее именно сюда? На всей Латерре для Шатин Ренар не нашлось бы менее подходящего места.

Машина сбавила ход, и девушка увидела, что они подъехали к огромным, украшенным нарядной лепниной воротам, которые уже открывались перед ними. Когда патрульер скользнул между створками, прочный титан корпуса в свете фальшивых Солнц заблестел серебром, белизной и голубоватым отливом.

Патрульер понесся по широкому проспекту, окаймленному такой зеленой травой, что Шатин едва не зажмурилась. На траве стояли яркие белокаменные статуи, и били фонтаны, выбрасывая высоко в воздух литры и литры бурлящей бирюзовой воды. И повсюду вдоль проспекта и вдоль ответвлявшихся от него бесчисленных дорожек были цветы. Яркие, безумные до абсурда пятна красок.

Ей уже казалось, что садам нет конца, когда впереди показалось огромное здание, даже издалека ошеломлявшее своей величиной. В нем бы запросто пять раз уместились все Трюмы. Стены светились белизной, прорезанной сотнями окон, – и каждая высокая арка окна идеально отражала небо над головой, цветы и траву внизу.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

«Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах». Жан-Жак Руссо (фр.).

2

Le dôme – купол (фр.).

3

Спасибо (фр.).

4

Да здравствует Латерра! (фр.)

5

Мать (фр.).

6

Прекрати! (фр.)

7

О, спасибо! Спасибо, дорогая! (фр.)

8

Фантастика! (фр.) Здесь: «Потрясающе!»

9

Мой дорогой (фр.).

10

Торт, пирожное (фр.).

11

Моя маленькая, малышка (фр.).

12

Дед, дедушка (фр.).

13

Мой друг (фр.).

14

Alouette – жаворонок (фр.).

15

Спасибо, папочка! (фр.)

16

Судно, корабль (фр.).