книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Андрей Но

Субъект

Часть 1

Пролог

Лейтенант приподнял оградительную ленту, освобождая проход. Прибывший осмотрелся. Участок был на удивление хорош, просторен. Высокие стены усадьбы озаряли проблесковые маячки полицейских машин. Вечерний воздух был приправлен копотью. Белоснежное лицо сморщилось и будто с мольбой обратилось к небу. Небо неодобрительно хмурилось в ответ.

– Не… Сюда Господь точно не заглядывает, – понимающе ухмыльнулся оперативник.

Прибывший покосился на него, как на душевнобольного. Было видно, как он с трудом сдержался от колкости.

– А мне казалось, ему нет места там, куда приходим мы.

– Ах да, да… Вы ж люди науки, – осклабился оперативник, – не то что мы, холопы верующие…

Ученый дипломатично кашлянул.

– Надо полагать, вашим экспертам пока не удалось установить предположительные…

– О, там настоящая бойня…Так сразу и не скажешь. Некоторые выглядят так, будто в ДТП попали. Даже не знаю, чем их… Пойдемте, глянете сами. Вот, кстати, – полицейский протянул ему пачку салфеток. Тот свысока уставился на них.

– Салфетки? И что же я, по-вашему, должен с ними делать?

Лейтенант пожал плечами и спрятал их обратно в жилетку. В прихожей все еще витала пыль, а на дорогом, узорчатом ковре рядом с треснувшей стеной, поскрипывала под ногами бетонная крошка. Люстра, старомодная и раскидистая, каким-то чудом горела, озаряя разрушения и лица вошедших. Лейтенант только сейчас исподлобья заметил, что у прибывшего белая, как снег, не только кожа, но и волосы, брови, ресницы, и только глаза отдавали слабым багрянцем. Впрочем, таких ученых он себе и представлял.

– Там граната жахнула, – объяснил лейтенант, глядя на то, как тот с брезгливостью провел рукой по своим белым прядям. – Ничего интересного. А вот что выше, м-м…

На втором этаже бесшумно сновали судмедэксперты с линейками и лазерными дальномерами, светя ими в пулевые отверстия на стенах. Безостановочно щелкали фотоаппараты, освещая застывшие в неестественных положениях тела. Альбиноса передернуло – один из трупов был сложен пополам, как скрепка. А еще одного, в дверях, будто зажевало металлорежущим станком.

– А я про что, – довольно протянул оперативник, заметив реакцию, – но это еще ничего.

Он приотворил висящий на петлях огрызок, чтобы человек науки смог проскользнуть в проем, не наступив случайно на останки. Крови было разбрызгано так много, что даже томно-малиновый цвет обоев не мог этого скрыть. С кричащим бахвальством нависала над камином медвежья пасть, раскрытая в беззвучном и навсегда застывшем крике. Под обломками шифоньера угадывалась чья-то мясистая рука. Скривившись, альбинос демонстративно отвел взгляд.

– Глядите, – весело окликнул его оперативник, – походу, этому тоже не захотелось на все это смотреть.

Он указывал на труп в домашнем халате, у которого голова заканчивалась там, где начинались зубы. В руке символично был зажат револьвер.

– Что скажете? Или это уже не ваш пациент? Вы же на мозгах специализируетесь, ха-ха…

– Скорее, на мозгах того, кто это предположительно сделал.

– А что, думаете, этому помогли? – удивился полицейский.

– Посмотрите на кисть, – зажав нос, ученый склонился над телом. Закоченевшие пальцы, сжимающие рукоять, выглядели как-то анатомически неправильно.

– Вас ничего не смущает?

Оперативник впервые нахмурился и задумчиво навис над его плечом. Тем временем, в прихожей послышались разгоряченные голоса, что быстро приближались. В зал шагнул человек в деловой форме и головой, похожей на фундук.

– Лейтенант. Мы договаривались держать друг друга в курсе, – менторским тоном заявил он с порога.

Оперативник выпрямился, смерив зашедшего недовольным взглядом.

– Вы не из нашей части. Что вы здесь забыли?

– А я думал, пара лишних извилин тут явно не будут лишними, – рассеянно сказал тот, уже поглощенный изучением огромного настенного пятна крови. – Тем более, у вас тут их явно недостает, – бросил он ироничный взгляд куда-то между оперативником и трупом в халате.

Оперативник усмехнулся.

– Вам, следакам, на месте что ли не сидится? Здесь вам не обычная разборка местных группировок…

– А с некоторых пор, я как раз и специализируюсь на необычном, – отчеканил следователь и замер напротив медвежьей головы. С его губ ворчливо слетело нечто похожее на слово «самоутверждение».

Полицейский тоже что-то пробормотал, но решил не продолжать спор. Вместо этого он повернулся к застывшему ученому.

– А вообще, справедливости ради… Мы ведь давно искали на них управу.

Лицо следователя вмиг ощетинилось.

– То есть, вы находите подобное стечение обстоятельств… удачным?

– Чего уж скрывать… Кто-то сделал нашу работу.

– На то она и наша, чтобы ее не делал кто-то другой, – строго возвестил он и принялся ощупывать расколотую столешницу. Оперативник закатил глаза и повлек за собой беловласого ученого на выход, в дальнюю комнату, где все еще толпились судмедэксперты. Судя по всему, когда-то она была домашней библиотекой, но сейчас опрокинутые шкафы, раскиданные по полу фолианты, запачканное кровью кресло…

– Господи, а с этим то что?

Еще один труп с зажатым в руке пистолетом выглядел вполне невредимым. Разве что на лице застыла мука, а остекленевшие глаза закатились так, будто последнее, что он попытался увидеть, это собственный затылок.

– Предположительная причина смерти пока не выявлена, – развел руками специалист в желтом комбинезоне, – и да, рядом всего одна гильза, но самой пули здесь пока не нашли.

– Любопытно, – пробормотал альбинос и, изъяв из кармана фонарик, сел рядом с телом и начал светить тому под одубевшие веки. В комнату неслышно, как приведение, скользнул следователь.

– Ну? Что скажете? – спросил полицейский у альбиноса.

– Я, конечно, не уверен. Но состояние глазных яблок указывает на сильнейший ушиб головного мозга.

– А внешних следов его нанесения нет, так? – влез следователь.

– Как видите.

В глазах следователя мелькнуло мрачное торжество. Он повернулся к оперативнику.

– Лейтенант, вы не представляете с чем имеете дело.

Все присутствующие переглянулись и разразились истерическим хохотом. Лейтенант толкнул в бок одного из сотрудников.

– Ты это, ха-ха… Подключи его к заполнению протокола. Он мастер подводить итоги, ха-ха…

И только альбинос не смеялся. Он исподлобья посматривал на того, кто всех рассмешил.

Глава 1. Раздражитель

Тремя месяцами ранее.

На улице царила сутолока. Кругом мелькали неприветливые лица. Противно моросил дождь. По тесным улочкам сновали машины, не пожелавшие стоять в пробках. А в скорости, с которой они мчались по непригодным для этого задворкам улиц, читалось полнейшее пренебрежение к пешеходам, которые все равно уступят, увидев быстро надвигающийся автомобиль.

Кулаки невольно сжались, когда сзади нетерпеливо просигналили, требуя отступить, но отступать было некуда. Обочина была сплошь заставлена рядом других машин. Пришлось протискиваться.

Мимо неторопливо проехал внедорожник. На его отполированном до зеркального блеска крыле мелькнул темноволосый парень с худым лицом и недоверчиво сошедшимися на переносице бровями. Оглядевшись с недовольством по сторонам, он стер автомобильную сажу со своей кожанки и покинул улочку, выйдя к магистрали, чтобы вновь слиться с толпой.

Роста он был невысокого, но и не смехотворно низкого. Среднестатистического. Хотя он как-то умудрялся не теряться в толпе. Дело тут было, по всей видимости, в том, что между ним и другими людьми угадывалась непримечательная, но все же дистанция. Она обособляла и невольно подчеркивала его на фоне других.

Походка была скользящей, как дым, обволакивающий уступы и все неровности. По углам он не щемился, но и проход не загораживал, хотя и не церемонился с теми, кто его полностью перекрывал… Как, например, сейчас.

Необъятный зад пожилой женщины, еле волочащийся, словно холестериновая бляшка, блокировал собой весь узкий капилляр[1] тропинки перед ним. Намеков в виде покашливания и нарочито громкого шарканья она не воспринимала. А раскрывать рот, чтобы окликнуть, терпеливо дождаться ее грузного поворота головы, чтобы вежливо предложить уступить тропинку, а затем дождаться, пока она переспросит, чтобы заново всё повторить, он не хотел.

Попробовав было проскользнуть по краю обочины, он врезался в нее, потому что именно в этот момент женщине вдруг захотелось всем телом посмотреть куда-то направо.

– Извиняюсь, – буркнул я, сдвигая ее со своего пути.

– Ну что?! Что пихаешься то?!.. Места ему мало, – проскрежетала она вслед, но я уже был вдалеке от нее как в метрах, так и в мыслях. Глаза то и дело нервно поглядывали на наручные часы. Подобная комбинация цифр сулила выговором от нового преподавателя по нейрофизиологии, на лекцию которого я опаздываю не в первый раз. И так еле заставил себя сегодня встать, одеться, позавтракать… А как назло, его лекции вечно ставят первыми… Стоп!

Я еще раз внимательно глянул на часы, с чувством некоего подвоха. Да у меня же нет, и никогда не было наручных часов! Я продолжаю лежать у себя в кровати…

Подорвавшись в этот раз на кровати по-настоящему, я дико осмотрелся. В ногах застряли джинсы, а стрелка настенных часов переваливала за цифру девять. Запах глазуньи крался через щель комнатной двери и щекотал ноздрю. Сосед уже вовсю собирался на работу.

Мышцы отказывали мыслям, а сами мысли – того же свинцового оттенка, что и небо – сомневались в себе же, в своей уместности, желая снова уступить место благостным снам. Проклиная все вокруг, я таки натянул джинсы, застегнул рубашку, прихватил с собой контейнер с едой и голодным побежал на лекцию.

Жалел ли я себя при этом? Нет, ведь есть вещи куда хуже. Например, взрослая ответственность. Она поджидала всякого с занесенным топором прямо у парадного выхода выпускников. Отрубала всю материнскую поддержку и отцовское снисхождение, оставляя тебя с проблемами наедине. Встречу с ней я предпочитал оттягивать, насколько это вообще возможно.

А до тех пор можно греться под лучами опеки родителей, которые спят и видят тебя важным представителем своей бесполезной профессии, потому и продолжают вкладываться, помогать, наставлять, звонить по телефо…

…плечо саданул какой-то толстяк. Оценив взглядом его удаляющуюся спину, я в который раз задумался, насколько же неуклюжи мои соотечественники. А если не неуклюжи, то грубы. Было ли это вопросом менталитета, я не знал. В других странах мне бывать пока не доводилось. Но я мечтал однажды куда-нибудь поехать и узнать.

Я приближался к учебному заведению, прокручивая в уме наспех выдуманную, невразумительную причину, что задержала. На входе сварливая вахтерша на удивление вежливо приветствовала меня и даже не стала задерживать с предъявлением студенческого билета. Уже поднимаясь по ступенькам, я старательно нагнетал дыхание, дабы мои усилия противостоять сложившейся ситуации казались убедительней.

Простояв некоторое время в нерешительности у двери, я уже было занес руку, чтобы постучать, как та неожиданно открылась. На пороге возвышалась лектор – очень высокая женщина лет тридцати, с тяжелой челюстью, короткой, мальчишеской стрижкой и выраженной гетерохромией[2], – и молча смотрела на меня. С ней полсотни пар глаз из аудитории тут же уставились на неожиданно возникший раздражитель. От такого избытка сосредоточенного на мне внимания и без того неровная дорожка мыслей, приготовленных в качестве оправдания, скомкалась и застряла на языке.

– Ваша фамилия? – вполголоса поинтересовалась преподавательница, – впрочем, неважно, – перебив меня на полуслове, она посторонилась. – Надеюсь, впредь будете пунктуальней.

Вклинившись в предпоследний ряд, я уселся рядом с похрапывающей жертвой ночной смены. Стараясь не шуметь, достал все необходимое. Однако мысль о том, что я способен перекрыть своей возней вещание преподавателя, была опрометчивой. Её голос гулко разносился по залу, заставляя подпрыгивать клюющих носом учеников.

– Нейроны, проводящая поверхность которых выстлана миелинизированной оболочкой, имеют преимущество над теми нервными волокнами, которые не содержат миелин. Кто мне скажет, чем обусловлено преимущество? – спросила она, пройдясь взглядом по тут же понурившимся головам.

– В обоих случаях происходит деполяризация мембраны, однако, с изолирующей оболочкой миелина она проистекает быстрее? Почему же?

Какая-то студентка шумно выдохнула, пряча лицо в ладони.

– В чем дело? – напряженно поинтересовалась лектор.

– Зачем это нам? – сдавленно спросила девушка. – Нас и так на других предметах травят. Так еще и здесь! Ну разве это так важно знать, как проходит эта мембрана?! – в ее голосе зарождались истерические нотки. – Мозг уже перегружен!

– Да вы что? – недоверчиво воскликнула лектор. Настолько недоверчиво, что я уловил издевку. – Нет, он не может перегрузиться, если, конечно, вы им умеете пользоваться.

– Купи себе таблетку для мозга, – то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал кто-то студентке с соседнего ряда. – Включишь его с десяти до ста процентов.

– Что за чушь? – услышала лектор. – Это вы где такого нахватались?

– Ну, это же… Фильмы ведь про это есть…

– Псевдонаучные фильмы, смеющие рассуждать о принципах мыслительной деятельности, – выплюнула лектор. – Нет никаких десяти и ста процентов. Нет никаких спящих участков мозга. Все отделы мозга функционируют по мере надобности. Другое дело, что биологическая ткань – это не медный провод, так что связи между этими отделами имеют свойство за ненадобностью ослабевать. И даже исчезать… Так что, – ее разноцветные глаза насмешливо блеснули из-под очков с хищно заостренными углами оправы, – бояться надо вовсе не перегрузки мозга…

– Ага, так и скажу диспетчеру подстанции в следующий раз, – хрипло забормотал рядом со мной жертва ночной смены, – при всем уважении… Но зачем нагружать мозг знаниями, которые не пригодятся на работе? Мне ж не в профессоры идти…

– По-вашему, эта информация никчемна? – вскинула бровь лектор.

– В моей работе – да…

– А с чего вы взяли, что она ваша?

Жертва ночной смены как бы отмахнулся взглядом и снова завалился на парту.

– Слушайте, – изменившимся тоном произнесла лектор, – вы можете вызубрить весь материал, все эти механизмы, разглядев их лишь издалека, удачно отчеканить на сессии то, о чем не имеете представления, а через неделю выкинуть это из головы. А можете погрузиться в суть, – в ее зеленом глазу вспыхнул фанатичный огонек ученого, – проникнуть в глубинные детали, найти инициаторов всех этих необычных явлений. Поняв, как это работает, вы уже не сможете быть прежними. Ваше любопытство будет расти в поисках все новых ответов, впоследствии чего ваш статус зарекомендует себя как настоящего специалиста. Востребованного и уважаемого.

Аудитория замолкла. Те, кто пытался оправдать свою неуспеваемость, пристыженно поникли, и даже отъявленные бездельники сделали серьезное лицо.

– Мне кажется, это то, зачем вы пришли сюда, – промолвила лектор, – поэтому соберитесь и сосредоточьте внимание на моих словах. На словах, а не на иконе его величества Павлова, вы меня слышите… – повысила она голос на студентку. Та, дернулась, будто проснулась.

– Слышу, да.

– Не имею ничего против игр воображения, – понимающе усмехнулась лектор. – Но так ли уж в нем много правды? Есть ли смысл погружаться в собственные мысли, когда вокруг столько чужих?..

Само собой есть, – хотел воскликнуть я, но не пожелал лишний раз заострять на себе ее внимание.

Собственные мысли мне всегда казались предпочтительнее чужих… А игры воображения так вообще были для меня чем-то повсеместным. Действительно, правды в них было мало, но так ли уж она была важна, если все было по-моему, все устраивало…

Для меня воображение представляло собой утопию, в которой можно было удовлетворить все потребности сполна. Любой сюжет, действие и даже момент я был способен обдумывать сколько угодно, выверяя тонкость произнесенных мною слов…

Писать сценарий моим и чужим движениям, отточенным вплоть до сотой доли градуса, чтобы потом, смакуя, наблюдать за этим всем со стороны…

Но это лишь тень той настоящей привлекательности, коей обладало воображение. Его главным козырем являлись возможности. Какие угодно, даже абсолютно неадекватные. В воображении мир выстраивался далеко не на общепринятых законах. В нем царили только мои идеи, лишь иногда позволяя идти с ними в ногу чему-то привычному мне, но только лишь для контраста, для самоутверждения бесконечно превосходящему над ограниченным. В конце концов, только в воображении я мог по-настоящему быть самим собой…

Я окончательно абстрагировался, засмотревшись на самого себя, совершавшего некий, в меру пафосный подвиг. Переливающийся тонами голос профессора нейрофизиологии я слышал, но не воспринимал, все это стало блеклым и вторичным. Течение событий в моем воображении заело, как пластинку, поставив фрагмент выдуманного кинофильма на повтор…

Я проваливался в теплые объятия сна, лишь краем уха воспринимая свою и окружающую реальности. Тело цепенело, а среда, которую заполоняло мышление, стала ледяной и студенистой, как вода в проруби, отчего мысли обледеневали и, потеряв способность летать, шли на дно и, дойдя до него, беззвучно разбивались… Водопад убаюкивающих воспоминаний, шум которого упал почти до нуля… Но одно из них мне показалось…

– …его повреждения приводят к антероградной амнезии, – гаркнула лектор где-то совсем рядом, заставив меня подпрыгнуть.

– Кто скажет, что опосредует нам связь с миром?

– Глаза, уши, – тут же среагировал какой-то парень.

– Обоняние, – поддакнул кто-то еще.

– Органы чувств, – выразился некто более точно.

– Точнее! – потребовала лектор.

Но, кажется, узкоспециализированные знания на этом у аудитории закончились, взгляды потухли.

– Ре…, – невольно вырвалось у меня.

– Рецепторы! – воскликнула лектор, не дождавшись. – Они оповещают о событиях, происходящих вокруг нас, включая то, что проистекает внутри тела. Самыми наглядными рецепторными органами являются ухо, глаза, нос…

– Мой монолог, – она развела руки в стороны, пытаясь обхватить пространство, – не более чем волна колебаний воздуха самой разной частоты, высоты и тембра. Однако сколько смысла несут в себе эти волны!.. И пусть диапазон восприятия звуковых волн у человека несколько скромнее, чем у той же собаки, но собака или любое другое животное не способно дифференцировать слуховые впечатления так, как это делаем мы, чтобы, например, вникнуть в чужую, пускай даже самую сбивчивую речь. Я уж молчу про музыку…

Далее идет электромагнитный спектр видимого излучения, что, попадая в глаз, преобразуется в цветные картинки. К этому добавим летучие молекулы веществ, которые позволяет нам расшифровывать обоняние…

Однако между обонянием, зрением и слухом есть нечто общее – это электрохимический импульс, который является продуктом конвертированной информации, полученной рецепторами извне.

Далее эта информация поступает в мозг на обработку для последующей интерпретации, для переваривания услышанного, увиденного, унюханного на свой лад, и тут нам снова нужен импульс. Естественно, никаких шаров, фракталов и прочих движущихся фигур, что вы видите в процессе визуализации, в действительности внутри вас нет. Это все те же сигналы, что гоняют по нейронам, как состязающиеся гоночные автомобили на Формуле-1…

Какой бы сложной ни была информация, и каким бы многоступенчатым ни было ответное умозаключение – все это обусловлено несколькими видами простейших сигналов, которые имеют бесчисленные вариации их последовательности. Сами мысли, эмоции и воспоминания – все те же кодировки, облаченные в ряд электрических потенциалов. И тут, возможно, некоторые из вас, – с сомнением посмотрев на откровенно скучающую половину класса, лектор понизила голос, – зададутся вопросом – а что же тогда способствует возникновению случайной мысли? Скажем, толчку к внезапному воспоминанию?

– Затрещина! – уверенно изрек парень, звучно хлопнув по хребту своего спящего соседа по парте. Многие тут же оживились, загоготав над шуткой. На такие у меня была аллергия, отчего я ограничился лишь кривой улыбкой и то, скорее, под влиянием стадного чувства.

Сама преподаватель скривилась, словно от зубной боли.

– Допустим, – молвила она, подплывая к парте со злосчастным шутником, – на одно мгновение, что на это вас толкнул внутренний голос. Не иначе, как самой души. Между делом, она якобы диктует вам, как жить, как поступать в щекотливых ситуациях в соответствии с выдвинутыми ею моральными принципами. Но ведь, как мы уже выяснили, чтобы зародилась мысль, даже столь внезапная, как в вашем случае, необходима генерация импульса, что обеспечил бы ее возникновение, так?..

Лектор замерла напротив его стола.

– Так позвольте же узнать, что, в свою очередь, активировало ваше смелое предположение?

Парень беспомощно заозирался и, неуверенно скривив губу, с насмешкой выдал:

– Пошутить захотел, что тут такого…

– А что предшествовало этому желанию?

– Ну… – он вызывающе поднял взгляд, – скука.

Лектор обнажила зубы.

– А за этим?

– Ваше… ваше, м… резонерство.

Лектор хлопнула ладонью по столу, заставив студента испуганно откинуться на спинку стула.

– Именно! – она довольно направила на него палец. – Внешний раздражитель.

Парень недоуменно повел плечами, но лектор уже заложила руки за свою гордо выпрямившуюся спину и, отвернувшись, обратно прошествовала к доске.

– Мысль, сама по себе, без повода, возникнуть не может. Она нуждается в толчке извне. А что им может быть? Правильно! Раздражитель.

И пресловутой душе для осознания себя нужен раздражитель, а соответственно, и рецептор, способный его принять и немедленно отреагировать мыслью.

Инстинкты, подсознание – те же самые раздражители, только внутренние. Они подстрекают нас существовать под влиянием раздражителей, расположившихся вне тела. Нет раздражителей – нет и повода для отклика рецепторов, соответственно, нет и мыслей, что являются реакцией и только реакцией на влияние извне!

В аудитории повисла тишина, от которой повеяло бесстрастным холодом космических просторов. Лектор понизила голос до едва различимого шепота, тем не менее, отчетливо звенящего у каждого в ушах.

– Вся наша сущность есть адаптация к условиям, в которых мы живем. Без условий нет смысла, как и нас самих. Чистой, самопроизвольной и существующей независимо от тела мысли не существует. Стало быть, и души, покинувшей тело, а значит, и лишенной рецепторов, тоже нет, и не может быть.

В аудитории стало настолько тихо, что стали различимы скрипы шариковых ручек на соседних этажах.

– Да-а, – лицо лектора лучилось так, будто она услышала любимую музыку, – вот так звучит когнитивный диссонанс[3]. Конфликт одеревенелого мировоззрения с чем-то новым, опровергающим и заставляющим его трещать.

– Вы хотите сказать, что и Бога нет? – насупившись, подала голос какая-то девушка. Я мельком оценил ее внешний вид. Закрытый твидовый пиджак, цвета черно-белой ряби в телевизоре. Круглая спина, черные брюки, туго сплетенный отросток неухоженных волос. Не цепляющие взгляд черты лица, что уже исказились гневом, неприязнью и безудержным желанием спорить. Я закатил глаза, предвкушая очередную словесную перепалку о религии, которые последнее время зачастили в подобных учреждениях.

– Любопытный вывод, – сощурив серый глаз, возразила нейрофизиолог, – и что же вам помогло к нему прийти, помимо перевирания моих доводов в пользу нападения?

– Но вы же сами сказали, что…

– Ничего из того, что вы озвучили, – медленно протянула лектор, неодобрительно взирая на студентку. – Может, вы и не знаете, но помимо заповедей из вашей ненаглядной святой книги, бытуют также и заповеди логики, одну из которых вы нарушили самым грубейшим…

– У нас пара закончилась, – громко заявил староста, вклиниваясь в заунывный спор.

– В самом деле, – глянув на часы и убедившись в этом, подтвердила лектор. – Встретимся во вторник. И не забудьте сдать доклад о преимуществах человеческого вида. Вы! – она резко окликнула молоденькую, робкую студентку, которая тут же вспыхнула до самых корней своих огненно-рыжих волос. Голос преподавателя стал необычайно мягким. – Останьтесь. Вашу зачетную… Следует обсудить отдельно.

Глава 2. Башня Ворденклиф

– А? Что? Нет, – раздраженно ответил я неопрятному прохожему, что преградил путь и вопросительным жестом поднес ко рту два желтых пальца. Сунув наушник обратно в ухо, я возобновил играющий трек. И снова я вынужден был на миг вернуться в неприятную действительность, чтобы ответить на чей-то никчемный вопрос. Яркие и возвышенные мысли, навеянные музыкой, в одночасье потемнели, смертельно отравившись от соприкосновения с реальным миром.

Меня затопило раздражением. Шаг невольно ускорился, остервенело преодолевая подмерзшие лужи. Раздражением напомнил о себе что-то голодно буркнувший желудок. Раздражением отозвалась подкрадывающаяся мигрень, обычно без осечек предупреждающая о надвигающихся магнитных бурях и похолоданиях. Раздражением, и отнюдь не в предстательной железе, аукнулось воспоминание о весьма немиловидной одногруппнице, что не сводила с меня глаза, круглого и алчно косящегося одну лекцию за другой. Раздражалась сама мысль о раздражении, от переизбытка сосредоточия на ней и от нехватки ярких и неизгладимых впечатлений в моей жизни.

О да, таких у меня серьезно недоставало. Отчего в моей и без того монотонной жизни стирались ее разграничительные деления – дни. Я путался в датах, ссорился с людьми из-за дезориентировки в буднях, а из-за географических особенностей местного солнцестояния терялся еще и во времени. Я просыпался во тьме и возвращался в нее сразу же после учебы. Мысли путались от однообразия. Могло произойти и так, что обувался и застегивал куртку я в субботу, а по мере приближения к университету, по тому же самому, донельзя опротивевшему маршруту, вдруг оказывалось, что на самом-то деле уже среда.

Но сегодня, я точно это знал, была суббота. Пары закончились чуть раньше, чем обычно, реже приходилось замирать, уступая самозабвенно несущимся автомобилям, а еще в голове теплилась мысль, подобно направляющему свету маяка, что прорезал подернувшуюся мглой перспективу – напоминание о долгожданной встрече с другом. Завтра он будет жонглировать поями на огненном фестивале, а после мы пошатаемся по парку. Завтрашнему дню, вопреки моему давлению в висках, синоптики пророчили быть ясным и безоблачным, а солнцу – беспощадным для всех, кто от него отвык. Соответственно, юбки безбашенных и молодых девчонок также обещают быть ультракороткими и, бесспорно, ласкающими глаз.

Конечно, стоило также не забывать о поиске новой подработки, что был запланирован на этот долгожданный выходной. Скривиться от этого мне не дало лишь допущение, что и там вполне можно было наткнуться на оттаивающих от затяжной зимы девчушек, наверняка достаточно изголодавшихся после спячки и безрассудных, о чем в обычную пору можно только мечтать.

Переступив порог своего дома, я сразу бросил взгляд на половик. Ботинок нет. Кажется, сосед еще не вернулся. Вообще-то он был тем еще аскетом, скупым на разговоры и воздерживающимся от покушений на святую тишину. Конечно, не беря во внимание его шмыганье носом… И все же я испытал некую вороватую радость. На какую-то секунду можно было представить, что так было всегда, и я был единоличным владельцем этой двухкомнатной квартиры, а значит, мог и не оглядываться чуть что через плечо и делать все, что мне заблагорассудится.

Рыжей, заспанной тенью нечто скользнуло из-за угла и упруго врезалось мне в ноги. Расплывшись в улыбке, я послушно склонился к коту, влекомый ритуалом его радушного гостеприимства. Тот с наслаждением шоркнул меня своей кустистой щекой. В эти минуты действительность была как никогда прекрасна.

Я запустил пальцы в загривок. Шерстка была длинной и, словно злаково-карамельный водопад, просачивалась меж пальцев, а раскосые глаза цвета древесной коры, тронутой лучом заходящего солнца, были преисполнены беззаветной любви. Широкий, как обрез, нос безостановочно фыркал, окропляя мелкими каплями мой пропахший улицей ботинок. Проведя по его прогибающейся спине еще раз, я не удержался и резко поднес палец к его мордашке. От моего ногтя отскочил мелкий разряд и щелкнул прямо по его фыркающему носу. Отшатнувшись, он подозрительно покосился на мою руку. Я предпринял попытку загладить свою вину в прямом смысле этого слова, но он лениво увернулся и гордо удалился в зал.

В душе я все еще был ребенком. В детстве швырял камни, воображая, что это осколочные гранаты, а сейчас пускал из своих пальцев электрические разряды. Суть не изменилась. Разве что фантазии стали научно достоверней. Чем взрослее человек, тем интересней быть могут его грезы. Глубокие познания в тех или иных областях неизмеримо раздвигали границы внутренней империи, а наполняющий ее мир – щедро обогащали красками, делая его интуитивно правильным, неотличимым от реального… Я мечтательно завис, в который раз вернувшись к этой мысли…

– Пришли устраиваться к нам? – неожиданно окликнул меня чей-то сильный голос. Я растерянно оглянулся. В полумраке вестибюля обозначилась фигура незнакомого мужчины. Раскинув в приветствии руки, он уверенно направился ко мне. Спохватившись, я вспомнил, что уже пришел трудоустраиваться в фирму.

– Кхм, простите, – закашлялся я, давая себе фору на возвращение в текущую реальность, – да.

– Это с вами мы созванивались сегодня? Идемте, – решил он, приглашающе взмахнув ладонью, – доводилось уже работать менеджером по продажам?

– Нет, – мотнул я головой, но, заметив над его переносицей проявившуюся складку, спешно добавил, – однако я уверен, что являюсь тем, кто вам необходим.

– Не сомневаюсь, – протянул он. – Что заканчивали?

– Еще пока учусь. В медицинском.

Тот удивленно вскинул брови.

– Учитесь? На аккредитации должно быть…

– Нет. Еще пока студент.

Мужчина чуть было не замер. Вместо этого он откинул голову и повнимательнее прошелся по мне взглядом. Чего это он так, подумал я. Чего еще он ожидал услышать? В моем возрасте кроме как студентом в общем-то больше и некем быть…

– А специальность?

– Психолог, – поморщился я.

– Не нравится специальность?

– Не то чтобы… Просто не определился еще с будущим, – замявшись, пробубнил я, но, опомнившись под его ошалевшим взглядом, оптимистически добавил, – но а так хоть время зря не трачу. Тем более, в наше время, когда коммуникативный навык превыше всего…

– …и самодисциплины, – пробормотал он, остановившись напротив вычурной двери. – Прошу, – пропустив меня, он закрыл за собой дверь. Я осмотрелся.

Чистый и просторный кабинет, прохладно приветствовавший строгими, монохроматичными тонами. Тихо шумел кондиционер, мыльно поблескивала капитонированная кожа черных кресел. У задрапированного окна сидела перед компьютером белокурая, налитая молодостью секретарша. Она с готовностью подняла на меня олений взгляд, охотно уцепившись за повод слегка отвлечься от отупляющей сортировки отчетов.

– Ну, присаживайтесь, – любезно предложил он.

– Вы глава отдела кадров? – предположил я, многозначительно окинув взглядом кабинет.

– Директор фирмы, – кивнул мужик.

– О, прошу прощения, – растерялся я, чувствуя, как испаряется вся невозмутимость. Тут же бегло прокрутил в голове наш диалог, силясь вспомнить, не брякнул ли чего лишнего. Кажется, брякнул. И не раз…

– Значит, опыта у вас нет, как и диплома менеджера по продажам. Но раз т… Вы, – он нетерпеливо махнул рукой, – да чего уж там, давай на «ты»…

Я кивнул.

– Так, значит, раз ты здесь, то явно не видишь в этом помеху. Позволь задать пару вопросов, прежде чем начнем заполнять бланк, – повернувшись к секретарше, он указал ей на принтер, затем уселся за свой рабочий стол, напротив меня.

– Итак, – начал он, но вдруг осекся. Его лицо расплылось в лукавой улыбке, он полез в стол, достал из него некий предмет. – Старо, как мир… Но ведь действенно! Хочу, чтобы ты продал мне эту ручку.

Голова внезапно опустела. Я еще раз беспомощно окинул взглядом помещение и директора, что выжидающе смотрел. Секретарша заинтересованно зависла. Я вернулся к авторучке на столе. На нем также располагался календарь с изображениями полуголых женщин. Вид директора был бодрый, глаза живые, голос низкий, а от жестов сквозило нерастраченной силой. Несмотря на относительно молодое лицо, на голове зияла плешь, что разрасталась под действием обруталивающих андрогенных гормонов. Старо, как мир, в моем случае, было бы попыткой завести тему о слабом поле. Но ведь действенно…

– Так просто? – с досадой протянул я. – Я ведь столько наслышан о вас. О вашей компании. Даже своей знакомой обмолвился, что иду в вашу контору трудоустраиваться. И даже согласился на ее просьбу, буквально, мольбу, между делом, получить ваш размашистый автограф. А девушка, кстати говоря, весьма прелестна… Хотите, покажу?

– Конечно, – он с интересом подался вперед, вглядываясь в экран моего телефона.

Я зашел в соцсеть и без труда отыскал первую попавшуюся красотку. Он снисходительно скривил уголок рта.

– Да, хороша.

– Ну так что, не оставите же вы просьбу дамы без внимания? Чего вам стоит чиркнуть автограф?

– Почему нет? – согласился он и полез в стол за другой ручкой.

– К сожалению, – торопливо добавил я, – девушка капризна и грезила об автографе под стать цвету её… ээм, – я быстро осмотрел фотографию, пытаясь найти в ее внешности цвет, идентичный тем чернилам, что заполняли полость авторучки, зажатой у меня в руке, – блузки. У вас, так вижу, синяя… Но у меня, на ваше счастье, с собой есть черная…

– Одолжишь? – ухмыльнулся директор.

– Я бы с радостью, но эта ручка запечатана, и ей еще никто не пользовался. Ручки ведь как женщины, должны быть единожды распечатаны одним-единственным владельцем, чтобы в дальнейшем служить только ему… Ну, вы понимаете, о чем я, – многозначительно закончил я.

Он задумчиво пожевал губами.

– Отдам ее вам всего за каких-то… – я демонстративно ковырнул пальцем неотклеенный ценник на колпачке, – вот за эту цену, несмотря на то, что планировал оставить эту красавицу себе. Что такое? Неужели столь смехотворная горсть монет не стоит восторженного вздоха такой девушки? – удивился я.

Он все размышлял, соединив пальцы меж собой, иногда постукивая ими, будто бы играл на кларнете в такт своему ходу мыслей.

– Что ж, это было довольно-таки посредственно… Но ты принят, – наконец решил он, и я облегченно выдохнул внутри себя. Сам же с некоторой ленцой протянул:

– Посредственно, но ведь действенно.

– Правильно, черт тебя дери, здесь у нас не клуб никчемных креативщиков… – рявкнул директор. – А то одни подснежники со своими дипломами приходят… тычут ими так, будто это хоть что-то значит… Чертовы дети… Напечатала? – развернулся он к секретарше.

– Да, – та протянула ему бланк.

– В общем, заполняй, ничего не упусти… И я рад! Рад, что не ошибся насчет тебя. А то ведь с каждым может такое… – он горячо похлопал меня по плечу, в глазах было странное понимание, – в общем, ждем в понедельник. Ручка, – он подмигнул мне, – у тебя есть. До скорого, – крепко пожав мне руку, он удалился из кабинета. Еще некоторое время я задумчиво смотрел на хлопнувшую дверь. Что он имел в виду… А, неважно, главное, что я был принят… Принят!

Воодушевившись, я принялся было за заполнение графы в бланке, но осекся. Копия документа была распечатана наперекосяк. Необходимая графа для заполнения фамилии и имени отсутствовала… Лист начинался сразу с рассеченных вдоль и напополам букв, в которых угадывался вопрос о моем образовании.

Поколебавшись, я все же решил обратиться по этому поводу к секретарше.

– Да? Уже закончили? – всколыхнулась она от упавшей на стол моей тени, но тут же, не успел я вымолвить и слова, зазвонил рабочий телефон.

Судя по смене официально-деловых ноток в ее голосе на откровенную экспрессию, а также по предмету диалога, что работой даже и не пах, я решил, что разговор рассчитан далеко не на одну минуту. Вздохнув, вернулся за стол и принялся заполнять бракованный бланк.

Через пару мгновений я протягивал заполненный листок все еще щебечущей по телефону секретарше. Бегло пробежавшись глазами по кривым строкам, она обворожительно улыбнулась, обнажив свои белые и ровные причины внеконкурентного отбора на ее должность.

– Добро пожаловать в Технополис.

* * *

Мой рыщущий по столикам взгляд наткнулся и жадно впился в смазливые лица двух девушек, что скромно ютились у самой стены в тени окаймленной драцены.

– Вот, – я ткнул друга в бок, – они вроде свободны. Пошли к ним. Что такое? – я удивленно обернулся, не услышав поспевающих за мной шагов. Друг мялся и отрицательно качал головой.

– Ну ты же знаешь, у меня есть девушка, – вполголоса пробормотал он.

– То-то ты вечно на нее жалуешься. Ну-ка повернись боком, – внезапно попросил я. – Так, а теперь спиной, хмм…

– Что такое? – обеспокоенно спросил он, пытаясь извернуться, чтобы разглядеть свою спину.

– Да ничего хорошего, – невесело произнес я. – Боюсь, товарищ, это сколиоз.

Друг недоверчиво приоткрыл рот.

– Да, он самый, – убежденно кивнул я. – Сколиоз. Искривление третьей степени тяжести. Предположительная причина – вынужденное положение в скрюченной позе, из-за регулярного пребывания под каблуком, – закончил я со смехом.

– Да пошел ты, – беззлобно отмахнулся он.

– Непременно, но только с тобой.

Взяв инициативу в свои руки, я подтолкнул его к девушкам первым. Те прервали беседу и с недоумением уставились на нас.

– Простите за опоздание, – виновато выдохнул я, бесцеремонно усаживаясь напротив. У друга на мгновение вытянулось лицо, но все же он последовал моему примеру.

Девушки опешили, и их рисованные брови изогнулись в вопросительные знаки.

– Вы что, меня не узнаете? – удивился я.

– А мы вообще знакомы, – усомнилась одна из них. Я отстранился от этих слов как от удара.

– Неужели вы не помните, где и как мы познакомились? – вознегодовал я.

Девушки изумленно переглянулись и украдкой принялись изучать мое лицо. Даже натянутая улыбка друга не вызывала у них подозрений в ненужном мне ключе. Я терпеливо улыбался, в надежде, что меня «вспомнят». По их лицу то и дело пробегала мимическая рябь легкой тревоги. Силились вспомнить, не было ли у них однажды беспорядочных взаимодействий от злоупотребления спиртным.

– Нет, – неуверенно произнесла одна из них, – не помним. А где? – тут же спросила она, заметив, как погрустнело мое лицо.

– Здесь, – окинул взглядом кафе, – сейчас. Только что, – ухмыльнувшись, закончил я.

С секунду стояла напряженная тишина. Девушки переглянулись. Послышался неровный, будто сомневающийся в себе смех.

– Вспомнили, да?..

– …да-да. Как будто это было только вчера, – со смешком подыграла та, что говорила со мной. Ее взгляд посерьезнел. – То есть, ты всё уже за нас решил?

– Это было предрешено сразу, как только ты решила сегодня надеть эту очаровательную блузку… Блузка же?.. Так она называется? Неважно. Что бы ни выбрала, решение все равно будет одним… И дело стоит лишь за первым шагом, но это, по обыкновению, лежит на наших плечах, – я ободряюще подмигнул другу, опустив руку на его плечо. Девушка проводила мою руку непонимающим взглядом.

– Хорошо, – она снова улыбнулась, но тут же опустила глаза, – вот только…

– Никаких только, пока не узнаю твоего имени, – запротестовал я.

– Узнаешь ее имя – забудешь свое, – некто угрожающе изрек за моей спиной. Девушка, все так же не поднимая глаз, извиняющееся поджала губы.

– Ого, – не оборачиваясь, удивился я, – да за моей спиной не кто иной, как страж баланса информации?

– Че?!

– Мы уже уходим, – торопливо добавил побледневший друг, проворно поднявшись из-за стола. По инерции я все-таки тоже поднялся следом.

– Давай-давай, – нетерпеливо прогнусавил все тот же голос, – и чтоб больше рядом с ними не видел.

Вздохнув, и даже не взглянув на этого невежу, я побрел на выход. Не удержавшись, бросил куда-то между двух девушек на прощание:

– Созвонимся, не теряй.

– Что? – ахнул парень. Но, судя по голосу, взрослый мужик, отчего вдруг я слегка запереживал.

Я услышал, как он заторопился в нашу сторону, и, наконец, соизволил посмотреть. Ох, лучше бы молчал. К нам спешил гориллообразный мужик, в трещавшей на распирающей груди рубашке. На мощной шее, обрамленной бычьими трапециевидными, было не менее мощное образование, в грубых неровностях которого угадывалась голова. В прорезях под массивными надбровными дугами ютились поросячьи глазки, что свирепо вперились в мое лицо.

– Повтори, что ты сказал, – пророкотал он, пытаясь сблизиться лицами.

– Созвонимся, в случае если понадобится психиатрическая помощь, – зло пояснил я, отстраняясь на шаг. – Ведь её парень вероятно псих, а я, видишь ли, учусь на психиатра.

И без того маленькие глазки мужика превратились совсем в монетки.

– Слышь, боба[4], да я ведь тебя в порошок сотру, – вполголоса прогремел он сквозь зубы, затем, бегло осмотревшись по сторонам, продолжил, – ты врубаешь вообще, че творишь?! Тебе жить надоело? Ты понимаешь, что я из тебя кишки все выдавлю… Понятно?! Порву как… – далее из его рта хлынули злопыхания вперемешку с матами, где он детально повествовал о своих возможностях и о том, как он их применит на мне. Наконец, линчеватель остановился после своего очередного вопроса, не требующего ответа, но в этот раз, судя по его выжидающему лицу, ответ он таки ждал.

– Все? Закончил выражать свое, – я пару раз стукнул себя слегка онемевшими руками в грудь, имитируя гориллу, – превосходство?

Его лицо побагровело, готовое снова разразиться угрозами, но я перебил:

– …все эти угрозы оставь для…

– …мы сейчас пойдем выйдем из парка, поговорим, как… – начал он, но я мотнул головой.

– Нет.

– Ты никуда не пойдешь…

– Всё!.. – я, наконец, поддался усилиям тянущего меня на выход друга.

Мужик, как я и ожидал, преследовать меня не стал. Тем более, официант уже что-то торопливо докладывал по телефону, с тревогой поглядывая на нас. Мы с другом спешно покинули это злосчастное заведение.

– Ну и что, стоило оно того? – все негодовал друг.

– По-крайней мере… попробовать стоило…

– Да мы чуть проблем не огребли из-за тебя. Даже больше не пытайся втянуть меня в подобную ерунду, понял?

Я не ответил. Сердце ужасно бухало в груди, грозясь выдать себя неровной речью, поэтому какое-то время мы шли молча.

– Все яркие девушки, на которых ты изволишь обратить свой взор, уже заняты, – более спокойно выразился он. – Просто пойми это и не лезь больше на рожон.

– Представь себе, что подавляющее большинство парней, с рассуждениями как у тебя, проходит мимо таких женщин. В итоге, те кажутся настолько занятыми, что в действительности всегда одни.

– А эти, по-твоему, были свободны?

– Ну, не совсем. Тем более, только одна из них. Второго хахаля я там не наблюдал, – уверенно ответил я, вспоминая. – Впрочем, беря в учет харизму объявившегося орангутанга, можно предположить, что у них там своего рода шариат…

– Все равно такие девушки всегда будут облеплены вниманием, равно как и мы сейчас – комарами, – подытожил он, прибив на своей шее сразу двух. – Долбаные насекомые, зима только закончилась, откуда они только успели взяться!..

Я окинул его взглядом. Моя вылитая противоположность. Высокий, угловатый, со светло-русыми волосами и простодушным лицом, совершенно не способным на хитрость. И что мы только нашли общего… Разве что, рядом с ним… Нет! На фоне него я чувствовал себя уверенней.

– Те несколько девушек, с которыми ты пытался познакомиться за всю свою жизнь, не могут отражать статистику нынешнего положения в мире.

– Ладно, мне пора идти готовиться к выступлению, – буркнул друг, которого, как мне показалось, я задел за живое. Запоздало махнув рукой его удаляющейся спине, я двинул на центральную площадь парка.

* * *

Неторопливо бредя по парку, я с неудовольствием косился на галдящих людей. Однако их поведение заражало, корни социального интеллекта брали верх. Неудачное знакомство в ресторане уже выветривалось из головы. Я вообще всегда на удивление неплохо умел абстрагироваться от плохих мыслей и воспоминаний, буквально не замечать их в упор. Игнорировать.

Какой-то дюжий мужик, вооружившись молотом в аттракционе, предназначенным для лиц неполовозрелого возраста, в буквальном смысле выколачивал наивысшие игральные очки. Нанеся очередной сокрушительный удар по наковальне, он довольно взревел под аккомпанемент выигрышной мелодии. Его вопль поддержали льстивыми аплодисментами две дамы, стоявшие неподалеку. Какой-то ребенок, идя за руку с усатым отцом, попутно пытаясь обхватить своим маленьким и жадным ртом облако сладкой ваты, возбужденно замычал, указывая лакомством куда-то мне за спину. Я невольно перевел взгляд. Цепная карусель грозно и выпукло возвышалась над слякотным газоном. В моей памяти невольно всплыла иллюстрация из учебника с башней Ворденклиф.

Желудок съежился при виде визжащих на карусели людей. Уже было отвернувшись, я успел уловить краем глаза среди длиннющей очереди к аттракциону точеный очерк породистого женского лика. Лихо запрокинутая набок челка, надменный прищур, будто вызывающе вздернутые брови так и подначивали меня остаться и испытать судьбу еще раз. Тем более рядом с ней не ошивалось никого, кого на первый взгляд можно было бы счесть за ухажера. Она стояла, расслабленно выпятив бедро и самодостаточно водя пальцами по экрану своего смартфона.

Решившись, я встал в конец очереди. Если нам не суждено с ней пересечься даже просто беглыми взглядами, как минимум, под действием этой гигантской центрифуги мне удастся рассортировать по полочкам все свои мысли, в порядке возрастания их веса, а, соответственно, самые худшие и тяжелые из них упрятать на самое дно. Ну точно! Там, где не поможет рефлексия[5], навести порядок сможет уже только сама физика.

Возможно, это было игрой воображения, но, как мне показалось, кассирша неодобрительно рассматривала меня, копошилась с выдачей талона дольше, чем с остальными, да и вообще отдала мне его как будто неохотно.

Взяв клочок бумажки, я привычно суммировал на ней все цифры регистрационного номера, даты выдачи, а вслед за ним – и те цифры, что составляли полученное число. Не то. Компульсивно перемножив их и снова сложив цифры, я опять получил нечто посредственное. В момент, когда я нервозно выявлял процентное соотношение между произведением и их суммой, приглашающе заверещал сигнал, призывающий занять свои места на карусели. Цифры сегодня мне не улыбались. Рассерженно сунув запрограммировавший меня на неудачу талон в карман, я поторопился занять место неподалеку с этой девушкой. Втиснув свой зад в сидушку прямо за ней, я педантично закрепил на поясе ремень и стал неторопливо изучать вырез блузки на ее уже успевшей чуть загореть спине.

Механизм пришел в действие, ноги удалялись от земли, все выше и выше. Желудок недовольно сжался, меня уже начало слегка мутить. Походу зря я все это затеял. Да и вообще, мысли то на самом деле невесомы, центробежная сила их не затронет, что, к сожалению, нельзя сказать про недавно съеденную лазанью.

Карусель набирала вращение, нарастал наклон, что отдалял всех нас от центра. Глаза невольно зажмурились. Черт, что я вообще здесь делал… Я старался не смотреть на то, что не вращалось по отношению ко мне. Цепь, в которую вцепился рукой, легонько дрогнула. Я перевел на нее свой мутный взгляд, и в легкие стал закрадываться крик. Одно из звеньев, что как назло находилось в зоне недосягаемости для пальцев, решило пойти против системы, став незамкнутым, и расстояние между его разомкнутыми концами неумолимо росло…

Не успел я подумать, в каком же нелепом свете я предстану перед этой незнакомкой, как меня тряхнуло, мир в глазах перевернулся, и, какое-то время продержавшись на одном лишь ремне, я вылетел из него, полностью дезориентированный, без возможности хотя бы сгруппироваться. Падение на землю было жестким и внезапным и, кажется, прямиком на голову.

Глава 3. Изнанка

Свистящие над моей головой скамейки замедлялись, карусель с аварийной спешностью останавливалась. Взволнованные крики врывались в уши, подобно трубкам сердитого оториноларинголога в военкомате.

– Живой?! – гаркнул почти в самое ухо какой-то мужик, подхватив меня за локти, дабы придать неустойчивое вертикальное положение. – Сколько пальцев видишь? – предложил угадать он, сунув мне чуть ли не в нос волосатую пятерню.

Прежде всего, в глаза бросилось даже не количество оттопыренных пальцев, а щербатые выемки на них и крупные, забившиеся грязью поры. Вряд ли в его профессии нет места тяжелому физическому труду. Это и оправдывает всю его медвежью грацию.

– Четыре, – пробормотал я, приглядываясь к непонятным струйкам, что стекали по его пальцам. Вопреки гравитации, они не задерживались на сгибе запястья, а уходили вглубь по руке дальше, прямо в рукав.

– Имя-то свое помнишь?

– Да.

– Сам до дома дойдешь аль скорую вызвать?

– Нет, нет, все в порядке, – передернувшись, возразил я. – Сейчас оклемаюсь.

– Ну, смотри сам, – окинув меня напоследок беспокойным взглядом, он двинул по своим делам дальше, протолкав дорогу среди зевак, что столпились вокруг, путаясь в своих смартфонах. Я смотрел вслед, вглядываясь в течение струек по его телу, количество которых росло, а видимость обретала все большую и большую четкость.

Зажмурившись и помассировав веки, я заострил внимание на этих струйках, которые теперь уже были везде, как мелкий, липкий дождь, отчего допущение об их галлюциногенном происхождении рассыпалось в прах. Впрочем, эта загадочная субстанция существовала не только в виде струек, а также в виде целых ручейков, ярко брезжащих гейзеров и даже неподвижных мутных вод сточной канавы – в зависимости от объекта, в котором она наличествовала. В зависимости от его формы или ее отсутствия. В зависимости от агрегатной принадлежности, размера и наполняющей его начинки, будь то влага, люминесцентным зноем растекающаяся в промерзшем слое почвы, или же подмаргивающий четко очерченной тенью карбюратор, скрытый под капотом проехавшего мимо грузовика с мороженым.

Невидимые доселе механизмы в недрах автомобиля, аттракционов, кассовых аппаратов, смартофонов в руках и фонарных столбов беззаветно выдавали свое местонахождение с механическими потрохами и принципом их действия в общих чертах, излучая это непонятное, не подверженное гравитации, затенению и прочим преградам свечение, характер и направление которого менялись каждый момент. Сам мир будто дышал светом, вспотевая моментально рассеивающейся испариной, на асфальте некоторое время оставались блики от только что ступивших по нему подошв, само пространство скукоживалось от гуляющего в нем ветра подобно гладкомышечной ткани проголодавшегося желудка.

Я тряхнул головой, смахивая наваждение. Ну не мог же я, в самом деле, столь безошибочно угадывать местоположение запчастей, да и в целом анатомию навороченной и незнакомой мне техники. Неужто я в самом деле все видел насквозь?!

Закрыв лицо руками, я спохватился, что все равно продолжаю наблюдать светящиеся контуры и абрисы окружающих вещей, что вырисовывались в полноценный, хоть и лишенный красок ландшафт. Да, красок не было, однако он многократно превосходил по своему охвату угол обзора моих глаз, это было сродни панорамному ландшафту. Все триста шестьдесят градусов.

Убрав руки, я неверяще крутанулся по сторонам. А вот это уже серьезно. Визуальная память, пусть даже и эйдетическая[6], не способна на такое, особенно если учесть людей, что разбредались от меня кто куда, в самые непредсказуемые стороны, а я продолжал наблюдать за ними вслепую.

Сомкнутые веки, как оказалось, совсем не были помехой. Это новое чувство, или чем бы оно ни было, ориентировало не хуже глаз. Я видел не людей, а затухающий и снова воспламеняющийся шлейф от движения их конечностей. Цикличными вспышками пульсировал редуктор в карусели, затмевая все то, что менее активно копошилось рядом. Особо видимой яркостью обладали сигналы в голове каждого из людей. Болиды их биоэлектрических импульсов сновали по всему черепу, стукаясь о его стенки, а срикошетив, продолжали метаться, пока не натыкались друг на друга, чтобы потом, слившись воедино, отправиться вниз по разветвлениям нервов и позвоночнику…

Стоило же глазам открыться, как весь этот салют разоблачающих мерцаний обрастал непроницаемым, разноцветным мясом. Но это все равно продолжало лучами пробиваться сквозь его пласты…

– С тобой все в порядке?! – прокричал человек за спиной. Но еще прежде, чем слова вырвались из его легких, я увидел их зарождение, а также заготовленную им громкость, что ясно читалась по степени яркости энергии, растекшейся вдоль межреберных мышц и диафрагмы. Еще раньше, чем я повернулся в его сторону, я уже желал убедиться в выползающем за ремень брюхе, что выдавало себя контуром энергии более высоких плотностей на фоне обычного атмосферного газа.

– Давно хотел перепроверить надежность этих цепей, но все откладывал. И вот, как назло, такая беда. Сейчас еще отчитываться перед мэрией придется.

– Хмм, – ограничился я мычанием, засмотревшись на образование в виде заклепки, что засела, казалось бы, в самой толще его левой руки.

– Быть может, – промямлил он, тревожно теребя ворот своей жилетки, – мы договоримся? Просто сам понимаешь, не хотелось бы всей этой шумихи, тем более, я смотрю, ты парень крепкий. Дам тебе наличных на лапу, и сделаем вид, что все это тебе приснилось. Что скажешь?

– Давай, – не раздумывая, согласился я.

– Отлично, – облегченно улыбнулся толстяк, начав суетливо копошиться во множестве карманов своей жилетки.

– Второй слева внизу, – вырвалось у меня.

На какое-то мгновение застыв в замешательстве, он все же выудил из указанного кармана кошелек и, не сводя с меня подозрительного взгляда, отсчитал несколько купюр.

– Спасибо за понимание, – произнес он и уже хотел было уйти, как я, не удержавшись, спросил:

– А левая рука была сломана?

Его спина окаменела, он медленно развернулся.

– Мы знакомы?

– Нет, – я отрицательно мотнул головой, – нет, просто взгляд наметан. В медицинском учусь.

– А-а, – понимающе протянул толстяк. Однако напряжение, сковавшее его лицо, не пропадало. Выдавив из себя неровную улыбку, он ретировался в комнату управления сломавшегося аттракциона. Я же, пошатываясь и с изумлением озираясь по сторонам, двинул к выходу из парка.

* * *

Неровным шагом брел я по тропинке каменного леса. Данное сравнение, что популярно среди утомленных городским ритмом жизни клерков, на этот раз праведно занимала свое место. В недрах выстроенных в ряд высоток, словно в деревьях, текли питательные соки, что циркулировали по трубам, проводам и всему этому энергетическому мицелию, объединяющему все постройки, подвалы и прочие сооружения в поле моего трехсот шестидесятиградусного зрения.

Шаг был неровен не столько из-за ушиба, сколько из-за необычайно разоблачительной информации, что откровенно и без нижнего белья представала передо мной, куда бы я ни устремил свое внимание. Пожалуй, я был способен видеть даже звук, и он был вовсе не таким, каким я его представлял раньше. Все вокруг напоминало океан, что рябил и волновался от многочисленных пузырей и сильных глубоководных течений. От более сильных бурлений шли круги, что перекрывали на своем пути всю рябь и круги поменьше. Сходство воздушной среды с водой было просто поразительным, за исключением одного но… Если рябь воды отображалась на поверхности, то здесь же все это приобретало дополнительную мерность, перерастая в волны по всему трехмерному, сферическому объему. Ну и, конечно же, эти волны были несколько быстрее тех, что омывают пляж и скалы…

А ведь это не звук, – задумался я, вспомнив все остальные проявления этого сияжа, – это его след.

Люди ярко выделялись на фоне неоживленной материи, переливаясь огоньками следов своей жизнедеятельности. Я никогда не мог подумать, что среди них столько носящих имплантаты. Благородный свет исключительно плотной материи, находящейся в пределах человеческого тела, горел ровным фоном, не подвергаясь влиянию биохимических превращений, что соседствовали неподалеку. В бедрах, в плечах, в черепе, особенно в зубах почти каждый десятый, так или иначе, познал на себе симбиоз с металлоконструкциями. Но еще чаще встречалось нечто более рыхлое, разреженное относительно металла, с плотностью, близкой к людской плоти, но при этом определенно чужеродное. Судя по местам локализации этих формирований, я убедился, что это силикон. Даже и не подозревал, что им настолько часто злоупотребляют…

Боль в месте ушиба, про которую я почти позабыл, решила напомнить о себе. В теле пробуждалась слабость. Параллельно с этим острота моего всевидящего ока вдруг начала снижаться. Темные круги поплыли перед глазами, а во рту возник привкус ржавчины…

Я плюхнулся на первую попавшуюся лавку. Потоки ежесекундно обновляющихся сведений об энергии, что уже почти исчезли, продолжали напоминающе блистать, но уже непосредственно в фокусе моего естественного зрения. Остальное же, что выходило в зону периферии, стало прежним. Скучным и скупым на информацию. Скрытым и недоступным. Непредсказуемым и потенциально опасным. Ко мне приближался человек. Подняв на него мутный взгляд, я ощутил в нем имплантат. Где-то в пояснице. Или даже на ее поверхности. Похож на букву «Г». Пистолет!

Передо мной стоял полицейский и пристально рассматривал одежду. Я не стал, как с предыдущим человеком, заострять его внимание на моей подозрительной осведомленности, подтверждая вслух свои догадки о местонахождении пистолета, наручников и других его полицейских аксессуаров. Вместо этого мое лицо разгладилось, подбородок патриотически выпятился, а глаза перестали моргать.

– Можно ваши документы? – буднично поинтересовался полицейский.

Я мысленно восхвалил свою, как выяснилось, не никчемную привычку носить с собой паспорт. Негнущимися пальцами нашарил в кармане свое право на жизнь в виде цифр и текста и протянул ему.

Глаза бегали по строчкам, иногда поднимаясь на меня, чтобы сверить или найти к чему придраться.

– Интересная фамилия, – наконец, то ли с сарказмом, то ли на полном серьезе произнес он, вернув паспорт. – Что принимал?

– Предполагаемое за действительное, – осторожно отозвался я. – А так ровным счетом ничего. Просто сегодня явно не мой день. Да и вообще, неужели я так похож на какого-то торчка?

– Более чем ты думаешь, – брезгливо отметил он, красноречиво окинув взглядом мою испачканную одежду. – Ступай домой и не смущай людей.

Спорить я не стал.

* * *

Мягко закрыв входную дверь, я все равно скривился от звучного щелчка замка, что словно топнул по моим барабанным перепонкам. Любой, даже незначительный звук сейчас воспринимался более чем утрированно, все раздражители стали раздражать в буквальном смысле этого слова. Перед моим плавающим взором возникло продолговатое лицо соседа.

– Ты снова не убрал… – начал он, но я тут же, поморщившись, прервал его замечание жестом.

– Прошу, не сейчас…

Еле стянув с себя обувь, я заплетающейся походкой побрел в свою комнату. Чуть не запнувшись об приветствующего меня кота, я рухнул на кровать, изнемогая от раздирающих в разные стороны желаний. Поесть и поспать. Я был слишком голоден и энергетически обесточен, чтобы позволить себе провалиться в сон. И, в то же время, слишком слабым и уставшим, чтобы найти в себе силы приготовить пищу, жевать и орудовать кухонным инструментарием. Даже просто встать казалось непосильной мне задачей. Даже раздеться. Я бесповоротно проваливался в сон. Последней мыслью было то, что происходящее сегодня как раз и было тем, во что сейчас я погружался.

* * *

По груди кто-то настойчиво топтался, выдавливая из меня остатки сна.

– Ну-ка, отсюда! – невнятно проворчал я и, спихнув с себя кота, повернулся на бок. Но вернуться в сон уже не удавалось. Я недовольно открыл глаза. Судя по углу теней, было уже довольно-таки позднее утро. Сколько же я спал… Я перевел взгляд на часы, но тут же рядом с ними заметил свой скользящий по столу телефон. Удивленно приподнявшись, я увидел отображающийся на дисплее входящий звонок. Но где же звон?!

Чертыхнувшись, я вскочил с кровати, и тут же в уши мне ударил запоздалый звон телефона. А вместе с ним врезался в нос запах подгорающей яичницы, про систематичность приготовления которой я даже успел позабыть. Обеспокоенно потрогав место ушиба на голове, я все же взял разрывающийся телефон. Звонил, как оказалось, друг.

– Ты где был вчера?! – не удосужившись начать диалог с приветствия, выдал он. – Почему только сейчас взял? Я уже думал, что тебя тот мужик прихлопнул.

– Звонил? Я не слышал. Извини, я слишком крепко спал.

– Спал? Ты почему ушел, меня не дождавшись?!

– Кое-что произошло… В общем, долгая история, я тебе при встрече расскажу. А вот конкретно сейчас мне надо бежать. Кстати, спасибо, что разбудил…

Закончив разговор, я глянул пропущенные и присвистнул. Похоже, друг и в самом деле всерьез допускал мысль, что я уже валяюсь в канаве возле парка. Сняв с себя грязную одежду, я спохватился, что не так уж и голоден, каким был накануне сна. А спал я долго, поэтому голод уже должен был попросту изъесть мой желудок, вскарабкавшись на самую верхушку насущных приоритетов. Хотя кто знает, насколько серьезные сбои могло повлечь за собой такое падение на землю.

Я провел пальцами по волосам и скривился, ощутив под ними болезненную шишку. Надеюсь, мозг не пострадал. Одним из симптомов серьезной травмы могут быть зрачки разного размера. Надо проверить… Я дернулся посмотреть, но запоздало вспомнил, что зеркала у нас в квартире отсутствуют.

Немного приуныв, я побрел на кухню под одобрительный возглас проголодавшегося кота. Дорогу мне перегородил угрюмый сосед.

– Там, походу, холодильник сломался, – хмуро произнес он. На его лице тускло проступила полость носовой пазухи, а следом за ней – темный тоннель евстахиевой трубы, по которому пронеслась тень его голосового эха. Я тряхнул головой. – Еда вся испортилась.

– Замечательно, – мрачно ответил я. – Отличное начало дня.

Оглядев холодильник, мне показалось, что он подвергся разгерметизации. Захлопывая дверцу, я не услышал привычного шлепка. Звук был каким-то худощавым. Я провел рукой по обрезиненному краю дверцы и тут же наткнулся на выемку. В этом месте резина как будто бы съежилась, тем самым нарушив изоляцию заданного климата, что некогда царил в камере этого устройства. Убедившись, что еда и в самом деле стала несъедобной, я со вздохом заварил себе овсянки. Конечно же, предварительно не забыв насыпать корма неугомонному животному, что непрестанно терлось о мои голени, а также о ножки стула и все углы, что только встречались на пути инерции его бескрайней доброжелательности.

Едва закончив свой завтрак, я вновь услышал звон мобильного. Мне показался он каким-то истеричным.

А ведь это довольно-таки любопытный феномен восприятия, – подумал я про себя, торопясь к телефону. По сути, звонок всегда неизменен. Однако это не мешает порой распознавать в нем градус назойливости или же реверберирующую тревогу. Хотя, иногда эта мелодия отдавала чем-то долгожданным, экстатичным, вводящим в сладкий ступор. Но не сейчас.

– Здравствуйте. Вы не…

Голос в трубке заглушил рев дрели за соседской стенкой. Опять этот ублюдок с дрелью… Дождавшись, пока в его стене, наверняка уже походившей на пемзу для пяток, появится новая дырка, я снова поднес телефон к уху.

– Повторите, пожалуйста, еще раз.

– … вы не забыли, что сегодня у Вас начинается испытательный срок?

– Здравствуйте. Конечно, не забыл, – ответил я секретарше, смутно удивившись построению ее вопроса, который своим содержанием допускал вероятность существования людей, способных признаться в своей безалаберности, да еще и в самом начале испытательного срока.

– Ждем вас, не опаздывайте, – закончила она, и я начал собираться.

Глава 4. Длань Господня

– Ты должен был объявиться двадцать… – директор вскинул свое волосатое запястье, – семь минут тому назад, – у его губ возникли твердые складки, глаза разочарованно сузились. – Пунктуальность не твой конек, не так ли?

– Простите, – пропыхтел я, нарочито тяжело дыша, – я вчера…

– Я подумал, – повысил голос директор, – и решил, что начнешь ты в качестве ассистента.

Я запнулся, горько сглотнув невысказанный протест.

– Хорошо.

Он красноречиво глянул вдоль лестницы.

– Тебя ждут.

Атмосферу офиса я невзлюбил с первого же ворвавшегося в уши замечания. Стационарные телефоны захлебывались в нетерпеливых звонках, болтовня операторов сплеталась в монотонный гомон. По стеклянной офисной перегородке громко постучал какой-то клерк, привлекая мое внимание.

– У нас тут вытирают ноги! – донесся глухой выкрик. Виновато кивнув, я тщательно вытер ноги о скомканный у входа коврик. Неуверенным шагом двинул вдоль перемежающихся тесных кабинок, из которых доносился яростный стук клавиш вперемешку с выдрессированными репликами по телефону.

– Вы так и будете молчать? – послышалось из глубин офиса. Ускорив шаг, я приблизился к столпившимся в кучу сотрудникам, которых, судя по всему, отчитывал генеральный менеджер.

– Кто украл столовые приборы? – с нажимом повторил он, пожирая выпученным взглядом понурившиеся лица моих будущих коллег. Все исподлобья посматривали друг на друга.

– …десертные ложки из мельхиора, антикварные посеребренные вилки, – загибая пальцы, перечислял он, – я их из собственного дома любезно предоставил вам для общего пользования… А вы – как животные!..

– Да никому они не нужны, – вырвалось у одного из клерков.

У генменеджера округлились глаза так, будто ему влепили пощечину. Подойдя вплотную к выступившему, он с приоткрытым ртом окинул того взглядом с ног до головы.

– И это ваша благодарность?

Я невольно засмотрелся на очертание его подвздошного ребра. Да. Вчерашние видения все же не были сном или галлюцинацией.

– Вы все такие умные, значит, никто не брал, да?

Встряхнув головой, я еще раз украдкой глянул на поглощенного расследованием генменеджера. Его ребро казалось чересчур ровным и интенсивным. В тон моему недоумению картинка проступила четче, и я различил абрис тонких четырех зубьев вилки, что скрывалась во внутреннем кармане его педантично застегнутого пиджака. Вместе с ней обозначились и остальные исчезнувшие столовые приборы, компактно расфасованные по остальным карманам, под рубашкой и заложенные за пояс кожаного ремня. Он поймал мой изучающий взгляд, отметил его направление, и на его лице впервые промелькнуло беспокойство.

– А знаете что? – замер генменеджер, – мне все равно, кто это сделал. Я вычту это из ваших зарплат, – сказал он и, развернувшись на каблуках, быстро удалился из офиса.

Сотрудники сердито загомонили ему в спину.

– Поищи получше, никому они тут не нужны…

– Да кто вообще его просил тащить сюда свою посуду!

Меня кто-то дернул за рукав. Некто с заостренным лицом и скользкой улыбкой.

– Новенький? – неприятным голосом протянул он. – Как там тебя… Короче, ищет тебя вон тот дядька, – он с издевкой указал пальцем на хмурого, одутловатого менеджера по продажам, что растекся за рабочим столом в самом углу конторы.

Подойдя к тому, я кашлянул, привлекая к себе внимание. Его глаза из-под набрякших век даже не сдвинулись. Вознамерившись обратиться к нему по имени, я осекся. Бирка с его именем была перевернутой.

– Изволил заявиться, – неожиданно пробасил менеджер по продажам, медленно переводя на меня заплывший взгляд.

– Да, простите, больше не повторится.

– Надо заскочить кое-куда, – продолжал он, доставая ручку и отрывая от блокнота листик, – вот адрес. Вручишь им этот документ, удостоверяющий контроль поставок. Пройдешься для виду, глянешь парочку холодильных установок, подпишешь и возвращайся.

– Это же другой край города, – воскликнул я, глянув на бумажку.

– Ну и что, проветришься, – осклабился он, – здесь тебе все равно делать нечего. Ступай.

* * *

Во внутреннем дворе стоял весенний, заплесневелый смрад, стены жилого дома взмокли, словно их лихорадило, они вспотели ржавыми потеками воды и шелушились рыхловато-красной крошкой.

Тесный проход забаррикадировала рефрижераторная фура. Туда-сюда сновали грузчики. Неброское предприятие, специализирующееся на производстве холодильной техники, оборудовало под себя просторный подвал. Потолки на удивление были высокими, воздух – сухим, прохладным, пропахшим едкой вонью полиуретана. Путь мне преградил дородной наружности рабочий, с сонливым лицом и сцепленными толстыми пальцами на брюхе.

– Ты из Технополиса, да?

Я кивнул, протягивая папку с документами. Недоуменно помедлив, он все же взял ее и ленивым поворотом шеи повлек за собой. Плетясь следом, я то и дело оглядывался на громыхание работающих станков, морщился от верещания экструзионных линий, выдавливающих горячие пластмассовые листы, вздрагивал от шипения термоформовочных машин и полязгивания неторопливо разъезжающих складских тележек. Встречные рабочие провожали нас меланхоличным взглядом. Однажды мне уже доводилось работать пару месяцев на такой же производственной фабрике грузчиком, и эти взгляды сразу мне напомнили, почему я оттуда так быстро ушел.

– Кажется, все в порядке, – произнес я, с умным видом пройдясь вдоль выстроенных холодильных витрин и продуктовых морозильников, – где расписаться?

Пряча кривую усмешку, он обратно протянул мне мой же документ.

– Разберешься сам или указать где?

– Разберусь, – неловко кашлянув, заверил я. – А у вас тут, кстати… мм, мог бы поинтересоваться насчет резинового уплотнителя? Просто у меня дома холодильник…

– Да, конечно.

Дождавшись, когда я закончу, он проводил меня до мерно жужжащего конвейера с дрейфующим по нему сборочным материалом.

– Вот, сидит, видишь? – указал он на скучающего старичка в желтых защитных очках. – У него спроси.

Я послушно двинул к нему. Тот повернулся, заинтересованно сдвигая очки на лоб. Но мой заготовленный вопрос так и не слетел с языка. Взгляд приковала стоящая рядом компрессорная установка, а точнее, головка ее цилиндра, что светилась неистово и ярко, как затухающая звезда.

– Я слушаю, – напомнил о себе техник.

А я уже и забыл, что хотел сказать. Вместо этого я взволнованно окинул взглядом стоящий вблизи огромный баллон с отпочковывавшимися от него длинными трубками, по которым струился…

– Гм… Подскажите, это… – я уточняюще ткнул пальцем баллон, – легковоспламеняемая жидкость, да?

– Разумеется, аммиак – горючая жидкость, – подозрительно сощурился он, – а что?

– Кажется, у вас с этой штукой проблемы, – я неуверенно указал на компрессорный цилиндр, – перегрев, кажется.

Он недоверчиво смерил взглядом установку.

– С чего взял? Датчики контролирует перегрев. Да и манометр[7], вишь, отображает идеальное значение…

– Но почему там тогда так… – замялся я.

– Как «так»?

Я от волнения запнулся, не в силах найти нужные слова, снизойдя до унизительного языка жестов. Снисходительная усмешка рабочего и отмалчивающийся манометр нагнетали во мне стыд, я чувствовал, что выставляю себя на посмешище.

Но ведь я видел!.. Буквально кожей чуял нарастающую температуру в разбухшем и накалившемся патрубке. А чуть ниже с ним соседствовал резервуар с прозрачным, но довольно плотным светом. Высокое давление. Вопреки непоколебимой уверенности персонала, моя интуиция подсказывала, что вот-вот произойдет взрыв. А уж как он скажется на рядом стоящих баллонах с горючим хладагентом, мне и думать не хотелось…

– Что тут такое? – подошел к нам рабочий с сонливым лицом.

Распирающее сияние в патрубке нарастало. Тугоплавкий металлический сплав наверняка уже раскалился до темно-вишневого оттенка, озаряя внутренности компрессора изнутри.

– Отсюда надо бежать, – пятясь и качая головой, решительно промолвил я. – Срочно.

Техник неверяще скривился. Уверенно протянув морщинистые пальцы к головке цилиндра, он тут же с матом отдернул руку. Стукнул по манометру.

– Чего это он… Слушай, а возможно ты и прав…

Лицо сонливого внезапно стало собранным.

– Все на выход, живо! – проревел он и, подскочив к настенной панели, дернул за рычаг. Тут же в подвале отвратительно заверещал сигнал тревоги. Он запоздало протянул руку в мою сторону, чтобы ухватить за локоть и повлечь, но я и так уже, обгоняя всех, мчался на выход. К счастью, фура уже уехала, в противном случае на выходе сейчас образовалась бы страшная, паническая давка. Грузчики и техники выбегали один за другим, во внутреннем дворике становилось невыносимо тесно.

Из недр подвала донесся зычный вопль, а следом хлопок и мощный взрыв, от которого у всех тряхнуло под ногами землю. Последний рабочий едва успел выскользнуть и прикрыть за собой тяжелую железную дверь, как в нее ударило тугой волной раскаленного газа. Мужика отшвырнуло на ступеньки, но рядом стоящие не растерялись и оперативно захлопнули дверь. Вырвавшаяся из подвала пыль заклубилась, быстро растворяясь в атмосфере.

– Не дышите, – сквозь ладонь прокричал один из тех, кто уперся спиной в дверь. Остальные закашлялись, спрятав лица в сгибе локтя и оттянутых воротниках комбинезона.

– Двоих не хватает! – внезапно заорал один из техников.

– Львовича не видно…

– И Игорька, – мрачно добавил тот, которому я принес документы.

– Где эти чертовы МЧС?!

– Думаешь, живы?

– А вдруг?! А вдруг они еще живы, а мы ждем?!

– Там же ядовитый газ! Отворишь дверь – и все подохнем!

Толпа рабочих взорвалась грубыми перебранками. Мнения разделились. Подавляющая часть предпочла дождаться спасательных служб. Но те немногие, что были против, взъярились не на шутку и начали силой проталкиваться к двери, крича что-то про трусость и братские узы.

Тем временем я уже успел оправиться от шока. Мое внимание уже вовсю шарило поверх искореженных останков техники и пыльных булыжников, беспрепятственно пронизывая толстые, закоптившиеся стены, гарь, с легкостью вспарывая тьму и пренебрегая маревом аммиачных испарений. Мне удалось нащупать пару обездвиженных тел. Один из них, помассивнее, безжизненно повис, нанизанный на торчащий арматурный штырь. Другой укромно скрючился в уцелевшей нише, но я не чувствовал биение его сердца. В его мозгах не брезжило ни малейшей искры.

– Они мертвы! – мощно выкрикнул я, сбив назревающий дебош.

– Да откуда тебе знать?! – перекосило от гнева одного из взбунтовавшихся.

– Он спас нас, – вмешался сонливый, – это он предупредил всех!

– Там мой друг жив и ждет подмогу, – прорычал самый буйный, еще раз попробовав прорваться к двери, – а ты боишься только за свою шкуру! – рявкнул он в мою сторону. Его бурно поддержали единомышленники.

– Поверьте мне, они мертвы, – слабо повторил я, – я вижу!

– Ты не можешь видеть! – выплюнул тот.

– Откуда он тогда знал, что рванет компрессор?! – вмешался техник, который некогда сидел рядом с взорвавшимся устройством. – Я и то ничего не подозревал! Да если бы не он…

– Да мне плевать, что он там знал, – взревел рабочий, снова предприняв попытку растолкать всех, – мой друг умирает! – внезапно он обмяк в сдерживающих его крепких объятиях и неумело расплакался. Все, кто разделял его рвение, потухли взглядами. Каждый, даже самый упорный и не желающий мириться с этим мнением, в глубине души подозревал, что страшные слова юнца – сущая правда.

Я круто повернул голову, уставившись на стену дома. Заступившийся за меня техник заметил, что мой взгляд внимательно скользит по выцветшей кирпичной кладке.

– Что такое? – громко прошептал он, глядя на стену вместе со мной.

– Едут, – ответил я. Через полминуты донеслось далекое эхо сирены спасательных служб.

Примчавшаяся флотилия машин агрессивно сигналила и чуть ли не наезжала на затрамбовавших внутренний двор зевак с улицы. Повыскакивали спасатели в черных комбинезонах и противогазах, несколько из них ворвались в дымящуюся дверь подвала, оттуда стало доноситься повизгивание циркулярной пилы. Остальные оттеснили нас к дальнему краю двора и стали допрашивать, мимоходом оказывая доврачебную помощь. Меня попросили высунуть язык, затем грубым и торопливым жестом оттянули нижние веки.

– В порядке, – пропыхтел в переговорную мембрану сотрудник спецслужб и метнулся к следующему. Дверца подвала со стоном отворилась, и оттуда на носилках вынесли два накрытых тела. На одном из них простыню оттопыривало нечто похожее на штырь. По толпе пробежал горестный вздох, все на несколько секунд трагически замолкли.

– Предположительно, заевший выпускной клапан вызвал переизбыток давления в головке компрессорного цилиндра, что привело к взрыву прилагающегося к нему ресивера[8] с последующим воспламенением и детонацией цистерны с хладагентом, – отрапортовал один из прибывших экспертов.

– Манометр, мать его, был неисправен, – выдавил сквозь зубы тот самый техник с защитными очками на лбу.

– Как вы тогда успели среагировать?

– Он, – техник мотнул головой в мою сторону, – не знаю как, он просто подошел и сходу сказал…

– И про Львовича с Игорем угадал…

– Ты что, насквозь все видишь? – с непонятной злостью обратился ко мне какой-то перепачканный рабочий. Остальные уставились на меня с вытянутыми лицами. Один даже перекрестился.

– Да ну…не может быть такого.

– Рука Господа его направляла. А нас ангелы-хранители спасли…

– Всё, давайте по машинам, – хлопнул в ладоши сотрудник МЧС, – всех надлежит отправить в стационар. Давайте живее, не хватало еще этих чертовых журналистов с их вопросами.

Подъехала еще пара реанимобилей, пострадавших спешно рассаживали, и меня затолкнули в один из них. Буквально перед самым носом какого-то репортера с камерой, спешившего ко мне, хлопнула сдвижная дверь, завыла расталкивающая всех на своем пути сирена, карета скорой помощи завелась и тронулась в путь. Я осторожно поднял глаза на сидящих передо мной рабочих. Они с угрюмой опаской пялились в ответ.

– Улыбнись, – неожиданно попросил я одного из них. Тот нахмурился, переглянулся с остальными, но, поймав мой пристальный серьезный взгляд, он все же выдавил из себя кривую улыбку. Правый угол рта остался опущенным. Сощурившись, я внимательнее присмотрелся к неоднородности в толще его мозга. Небольшая зона в левом полушарии будто бы слегка померкла, а в ее центре поблескивало точечное уплотнение.

Я ткнул его пальцем во взмокшую шевелюру прямо над тем местом, где на глубине трех сантиметров чувствовался тромб. Его рот недоуменно приоткрылся.

– Скажешь, что у тебя ишемический инсульт.

– Ч-ч-что?

– Уточни, что именно ишемический, а не геморрагический, – членораздельно пояснил я, – так хоть избежишь люмбальной пункции[9] для дифференцировки…

Глава 5. Атеист

Я ворвался в аудиторию. И тут же был сшиблен сильнейшим ударом объединенного внимания всех находящихся внутри. Все это подтвердилось вспыхнувшими в их головах огоньками смешанных эмоций, которые, подобно подсвечникам, слегка осветили мрачноватую панораму аудитории, вырисованную моим феноменальным чутьем.

Они знают. И в этом твердо были уверены мои подрагивающие колени. Но нет, их многоликий интерес, потухший столь же внезапно, как и возник, уже перескочил на некоего мужичка, благодушного по своему виду, с окладистой бородой и конским хвостиком, опускающимся с затылка, что стоял, подбоченившись, напротив невозмутимого лектора и о чем-то спорил. Температура спора с его каждой новой фразой росла, что было заметно даже невооруженным глазом. Решив не пропустить надвигающееся шоу, я сел неподалеку.

– Почему вы навязываете моей дочери свою веру?! Свой атеизм! – негодовал он.

Лектор аж поперхнулась.

– Да упаси меня го…гормоны! – проговорила она, в знак отрицания выставив перед собой ладони. – Никому я здесь ничего не навязываю.

Мужичка аж перекосило от подобного кощунства.

– Я лишь делюсь своими знаниями в надежде, что их усвоят, – рассудительно продолжала она, не обращая внимание на кривляния собеседника. – Проблема в том, что эти знания остаются безобидными лишь до тех пор, пока не начинают конфликтовать с мировоззрением слушателя. И тогда последнему начинает мерещиться, что ему хотят что-то внушить. И да, – важно добавила она, чуть выпрямив спину, отчего мужичок на ее внушительном фоне сделался еще меньше. – Атеизм вообще не вера. Это отрицание любых вер. Это предпочтение полагаться только на здраво обоснованные факты.

Мужчина поморщился, словно от зубной боли.

– Мы отдали свою дочь сюда для того, чтобы она научилась людей исцелять! Нести свет больным людям. А вы пытаетесь внушить, что света нет! Вы заблуждаетесь, считая, что людей вылечивают только лишь ваши лекарства. Да-да, – с неохотой поправился, глядя на отпрянувшего в изумлении лектора. – Конечно, они нужны. Но без Божьей помощи они бессильны. Если у вас испорченная душа, не надо портить ее и моей дочери!

– Да вы что? – опешила нейрофизиолог. – Действительно, пациенту полголовы снесло. Хирург с предельной сосредоточенностью собирает выпавшие мозги в течение суток, что, в итоге, спасает пострадавшего и дает ему шанс на продолжение жизни. А оказывается, все действия врача направлялись рукой Господа. Или, может, врач просто бессмысленно копался, что-то сшивал, тем временем как Божественное вмешательство реанимировало практически безнадежного пациента? – с тенью издевки поинтересовалась она. – Знаете, с такими понятиями вам и вашему вездесущему Другу стоило бы пойти в заведение попроще этого.

Он уже было открыл рот, чтобы закатить очередную тираду, но замер на полуслове.

– Пожалуй, да, – поникшим голосом произнес отец, – правильному, так понимаю, здесь не научат. Пошли, – буркнул он своей дочери, что тут же подорвалась, бросив напоследок неприязненный взгляд на учителя.

– Да, кстати, – бросила лектор вдогонку, – мне всегда было интересно, а что это за очищение в проруби с ледяной водой? Очищение от репродуктивных функций? Или очищение будней от учебы из-за воспаленных гланд?

Спина ушедшего было отца окаменела. От моего пронизывающего насквозь внимания не ускользнул миниатюрный фейерверк, запустившийся в закромах тканей его мозга. Он тяжеловесно обернулся, набирая в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться отповедью, что пролила бы свет на темные углы хоть и острого, но, бесспорно, заблудшего ума его спорщика, выжгла бы дотла все его богомерзкие научные сомнения, рассматривающие священные заветы сквозь многодиоптрийную линзу скептицизма. Да и еще эти глаза… Верный признак какой-то бесовщины! По ней и видно… Сейчас он ей покажет! Он был готов начать, но мысль достойная в голову не лезла, не было такой формулировки, что разом бы расшнуровала весь гордиев узел профессорских предубеждений.

– Или вот еще, – продолжала лектор, игнорируя начавший дергаться мускул на его щеке. – Будет ли термоядерный взрыв водородной бомбы светом Божьим, если основной компонент бомбы, тритий, был получен путем нейтронной бомбардировки атомов водорода, что были изъяты из молекулы… святой воды?

Своим содержанием этот вопрос был подобен взрыву пресловутой бомбы, осколки которой задели сердца верующих. По аудитории пробежал ропот недовольства, сопровождаемый редкими циничными усмешками.

Мужчина же начал хватать воздух ртом, как рыба, лишенная доступа к вышеупомянутой воде.

– Да как вы смеете! Вы..! Да вы..! О Господи… – сомкнув пальцы на правой руке, он начал циклично тыкать себя в лоб, плечи и низ живота, шепча негодования вперемешку со сбивчивыми извинениями перед своим обидчивым другом.

– О, да у вас, я так смотрю, обсессивно-компульсивное расстройство[10]? – участливо поинтересовалась нейрофизиолог. – Не волнуйтесь, это настолько часто встречающийся недуг, что с некоторых пор его принято считать нормой. Вот у меня тоже есть это расстройство. Время от времени я совершаю действия, не имеющие смысла, как, например, это. Вот так, – продемонстрировала она, пару раз сосредоточенно ткнув пальцем в свой портфель, что лежал точно вровень с углом ее стола. – Обязательно как правой, так и левой рукой, симметрии ради. Не меньше трех раз! Своеобразный ритуал, призванный предотвращать тревогу и волнение пациента.

Дочь святого человека обеспокоенно всмотрелась в лицо своего отца и насильно потащила его за руку на выход.

– Полагаю, вам лучше не становится, – отметила лектор напоследок. – Говорю же, попробуйте в том числе и другой рукой для симметрии…

* * *

– Судя по тому, как написано слово «Бог», пишет человек мне суеверный, – с насмешкой, громко прокомментировала лектор, неспешно перебирая доклады, – из этических соображений я не буду поминать фамилию автора этого доклада, но не упущу возможности сказать – с него вам стоит взять пример.

Многие из присутствующих, не понаслышке ознакомленные с экстремально радикальным мировоззрением лектора, удивленно переглянулись между собой и недоверчиво зашуршали.

– Не вздумайте писать это слово с маленькой буквы, – протянула она, – в противном случае сам именуемый этим словом тут же накажет вас психосоматическим[11] расстройством.

Зал отозвался ей в ответ веселым гулом. Впрочем, были и те, кому эта плохо скрываемая издевка явно не пришлась по душе.

– Вообще-то, в самом деле, существуют проклятия, которые обрушивались на издевающихся над эгрегорами[12], – подала голос симпатичная студентка, которую я здесь не видел раньше. – Те же археологи, раскапывающие гробницы. Варвары, что поджигали церковь и святые реликвии. Или даже бытовые случаи, когда люди глумились над иконами.

– Одна оговорка, – закончив сопровождать ее примеры саркастическими кивками, подхватила лектор, – все эти люди, что были прокляты, ведь они знали, за что это произошло?

– Риторический вопрос. Очевидно, что догадывались.

– Не риторический, а исчерпывающий вопрос, – довольно ухмыльнувшись, поправила учитель по нейрофизиологии. – А вы не задумывались, почему подобного рода наказания вступают в силу только после осознания того, что ты оплошал? А те, кто живёт и даже не подозревает, насколько же не богоугодна их жизнь, никаким проклятиям, как правило, не подвергаются. Те же аборигены Малахайского архипелага не брезговали человеческим мясцом. Вот уж где предел греховных деяний, не так ли?

– Они выродки, – брезгливо скривилась девушка.

– Но единственная причина смерти и проклятий, – повысив голос, продолжала лектор, – которые вследствие всего этого могли на них обрушиться – энцефалопатия. Деградация тканей мозга, вызванная трансмиссивными прионами, грубо говоря, инфекцией. Но, не беря во внимание данную патологию, все они были совершенно здоровы по меркам среды, в которой обитали. И причина такого типа иммунитета к проклятиям в том, что внушить им, что они должны за это страдать, было некому.

Студентка, не зная, что сказать в ответ, молчала, хоть ее бровки и нахмурились, отображая признаки внутренней борьбы и несогласия.

– Как видите, проблемы создаем себе мы сами, – подытожила учитель. – И какие только заморочки не придумает наш мозг в попытках объяснить самые непонятные ему явления. А уж что касается развития целых теорий, берущих свое начало чуть ли не с пары необычных совпадений, то равных человеку в этом деле нет. Никогда не склоняйтесь к мистике! Во всем всегда есть простой и изящный ответ, разрушающий в пух и прах все наши апофенические[13] допущения, – чуть ли не рявкнула она в конце, заставив встрепенуться аудиторию. Она снова переключила свое внимание на стопку докладов, начав их быстро перебирать, явно что-то ища.

– Нет, нет, нет, – бормотала она себе под нос, перекладывая их один за другим, – почему бы и нет! – воскликнула она, найдя, судя по всему, подходящий.

– Вот, как вам такая фраза: «В отличие от животных, я волен поступать так, как мне вздумается. Я не марионетка моих инстинктов. Я могу сопротивляться. На то мне и дан разум», – с выражением процитировала лектор.

– Что смешного вы нашли в этой фразе? – громко возмутился юноша, сидящий справа от меня.

– Разум – это, прежде всего, инструмент для обеспечения себе достойного места в мире низменных побуждений. А не способ от них отречься, – с расстановкой объяснила нейрофизиолог, – живем мы только ради низменных инстинктов, а те, кто им противостоит – раб всего одной гипертрофированной потребности. Знаете какой? Самоутверждение. Но в этом случае самоутверждение уже перед самим собой, которое по факту не приносит ни малейшего удовлетворения. Все мы биороботы, – хладнокровно провозгласила она, – марионетки наших инстинктов, но кого-то это смущает, лично меня – нет. К чему пытаться перепрыгнуть выдуманную планку. Зачем? Вот, более-менее приближенный к правде факт, написанный в этой же работе. «Мы знаем о наших знаниях». Дельный факт, но не развернутый.

Она захлопнула папку с докладами.

– Запомните, – ее голос отливал тем же металлическим оттенком, что и ее сощурившийся серый глаз, – подобная ересь на моем уроке не прокатит. Мне нужны объективные, научно обоснованные, отличительные черты между животными и человеком. А вы пишете про какие-то царства небесные. Про какой-то ультраестественный отбор, именуемый так называемым большим судом. Единственное, что тут можно отнести к заданной мною теме, так это саму склонность человека создавать религию. Но вы это упомянули в совсем ином контексте.

Она поднялась со своего места и неспешным, плывущим шагом прошествовала вдоль аудитории.

– Мы – вид, лидирующий на этой планете. А значит, у нас есть некие эволюционные преимущества. И это не ловкость, не сила и даже не острота ума в вычислении траекторий и прогнозирования действий жертвы, которую надо поймать…

Рукоплескать мы обязаны эмпатии. Она сближает. И это не безграничные коммуникативные возможности, опосредованные усилиями языка и голосовых связок. Какой толк от формирования стаи и ролей в ней, если каждый ее член заинтересован только в своем успехе? Когда инстинкт самосохранения выходит за пределы собственного Я, то вид, к которому принадлежит носитель этого свойства, становится… практически неуязвимым в своей коллективной заинтересованности выжить. То есть эгоцентризм перерос коллективное сознание, понимаете? Он все еще эгоцентризм хотя бы потому, что нас не волнуют другие виды. Точнее, не волнуют так, как наш собственный. Царства небесного для собак не предусмотрено, – не удержалась от колкости, с ехидцей произнесла она, – эмпатия – это как своеобразный эволюционный маневр, обеспечивший преимущество некоторым высшим видам.

И одно из направлений этого качества, пройдя череду преображающих мутационных извращений, ушло в возникновение потребности наставлять. Нравоучительствовать. Делиться своим, каким бы то ни было опытом, догадками, умозаключениями. Это желание стало настоящей потребностью, что требует общественного признания ее носителя как значимого для всех. Вы до сих пор считаете, что я преподаю здесь ради денег? – насмешливо произнесла она и посмотрела, как мне показалось, прямо на меня, – каждый так или иначе сталкивался с блаженным ощущением, когда ваши знания пригождались для решения чьих-либо проблем. Вы чувствовали себя как минимум важным. Вас хотят отблагодарить, но вы отказываетесь, уверяя всех, что это был пустяк, что оно того не стоит. Разумеется, не стоит, ведь вы уже и так вдоволь насытились осознанием того, что оказались нужны.

Естественное оплодотворение хорошо, но информационное – гораздо лучше. Под ним я подразумеваю идею, половую клетку просвещения, которая, словно вирус, оплодотворяет головы людей, в корне меняя их воззрение. Этим движет все та же потребность в признании, что заставляет размножать свою идею, не требуя ничего взамен.

Именно так все достижения человечества и его знания передавались из поколения в поколение. Закрепляясь, совершенствуясь, переосмысляясь. Не через бумагу, память или наскальную живопись. А только через эту потребность.

Пьяный и инфантильный бомж, даже он чувствует слабый импульс в глубине своего отравленного этилом мозга – поспособствовать развитию других так, как сможет. Его желание искажено агрессией, тупостью, самоутверждением, он преисполнен нетерпимостью к любым, даже самым очевидно здравым возражениям. Но, тем не менее, факт остается фактом – он стремится быть полезным, получить признание и уважение за использование его как источник накопленных им знаний. Несмотря на то, что все его советы – полная чушь, в его сознании – это то самое лучшее, что он классифицировал в течение всей своей примитивной жизни. Не восприняв его совет, вы спровоцируете агрессию. Агрессию слабого ума, который не способен толком объяснить изначальный импульс своего побуждения что-то наставлять и доказывать. Доказывать он не умеет, ведь он – пьяница и бомж. Но ощутить себя полезным хочет во что бы то ни стало, – зевнув, она вернулась и села за свой стол, – надеюсь, теперь вам понятно, чему же мы обязаны своим развитием на самом деле.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Капилляр – мед. Самый мелкий кровеносный сосуд

2

Гетерохромия – мед. Различный цвет радужной оболочки левого и правого глаза. Является результатом относительного недостатка или избытка пигмента меланина.

3

Когнитивный диссонанс – психол. Психический дискомфорт, вызванный столкновением в сознании индивида противоречивых знаний, убеждений, поведенческих установок относительно некоторого объекта или явления.

4

Боба – жарг. То же, что и бобыль. Одинокий, бессемейный человек.

5

Рефлексия – психол. Размышление о своем психическом состоянии, анализ своих переживаний. Грубо говоря, самокопание.

6

Эйдетический – психол. Эйдетизм – способность сохранять яркие визуальные образы предметов на протяжении длительного времени после исчезновения их из поля зрения.

7

Манометр – механ. Прибор для измерения давления газа и жидкостей в замкнутом пространстве.

8

Ресивер – механ. Сосуд для скопления газа, пара или жидкости.

9

Люмбальная пункция – мед. Введение иглы в поясничный отдел позвоночника с диагностической или анестезиологической целью.

10

ОКР – психол. Обсессивно-компульсивное расстройство. Невротическая патология, выраженная навязчивыми состояниями, мыслями-паразитами (например, назойливые фантазии с сексуальным или садистским подтекстом, зачастую противные самому представляющему; страх заражения через бытовой контакт или даже просто воздух; дискомфорт при виде асимметрии) и стимулами к повторяющимся действиям или даже целым ритуалам, не имеющим объективного смысла, но способными кратковременно привносить больному облегчение. Например, частое сплевывание якобы загрязненной воздухом слюны, подсчет напольных плиток или цифр в объявлениях, номерах машин, вынужденное прикосновение к предметам четное или нечетное (в зависимости от позиций, которых придерживается больной) количество раз и т. д.

11

Психосоматические заболевания – мед. Заболевания, причинами которых являются в большей мере психические процессы больного, чем непосредственно какие-либо физиологические причины. Также, в простонародье, под этим термином подразумевают заболевания, развившиеся от самовнушения или эффекта плацебо.

12

Эгрегор – оккульт. Душа, сущность, порождаемая коллективными мыслями и эмоциями людей и обретающая впоследствии самостоятельное бытие.

13

Апофения – психол. Поиск структуры или закономерности в случайных или бессмысленных данных.