книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Лиз Тренау

В любви и на войне

Лиз Тренау – бывшая журналистка, пятнадцать лет писала статьи для местных и национальных газет, репортажи для радио BBC и телевизионных новостей, а потом попробовала себя в художественной литературе. «В любви и на войне» – ее пятый роман. Писательница со своим мужем-художником живет в Восточной Англии. У супружеской пары две взрослые дочери и двое прекрасных внуков.

Эта книга посвящается памяти лейтенанта Джеффри Фово Тренау из лондонской стрелковой бригады, получившего Военный крест за храбрость и погибшего во Фландрии в сентябре 1917 года. Его тело не было найдено.

О том, какие исторические события вдохновили автора на создание романа «В любви и на войне»

Сюжет романа «В любви и на войне» полностью вымышленный, но в его основу легли реальные события, происходившие с реальными людьми на местах боевых сражений.

Битвы, проходившие во Фландрии в Первой мировой войне, оставили после себя сотни тысяч погибших, опустошенные земли, разрушенные до основания деревни и руины городов. Однако уже через несколько месяцев после подписания договора о прекращении военных операций, в ноябре 1918 года, тысячи туристов посетили район боевых действий в рамках «экскурсий по полям сражений», организованных церковными группами и такими компаниями, как «Томас Кук». В близлежащих городках спешно возобновляли работу гостиницы, из печати столь же экстренно выходили путеводители.

Подобные туры вызывали массу споров: некоторые считали их отвратительной демонстрацией неуважения к погибшим. Но с другой стороны, легко понять отчаянное желание семей павших воинов узнать, где погибли их близкие и где покоятся их тела. Даже сегодня, сто лет спустя, разыскивают останки тех, кто значились «пропавшими без вести, предполагаемо погибшими», чтобы похоронить их надлежащим образом. Дядя моего мужа, которому посвящена эта книга, до сих пор считается «пропавшим без вести, предположительно погибшим», и единственное упоминание о его самоотверженности и отваге – надпись, которую мы обнаружили на Мененских воротах в Ипре.

Всего в нескольких километрах от Ипра расположен небольшой городок Поперинге, который в те годы оказался в прифронтовой зоне и где располагался штаб командования союзных войск этого района. Именно здесь армейский капеллан, преподобный Филипп (Табби) Клейтон создал свой «Клуб обывателей», где могли отдыхать, восстанавливать силы и развлекаться все солдаты, независимо от ранга. Благодаря работе ассоциации «Тэлбот-хаус» это здание было вновь открыто для посетителей, и его экспозиция проливает свет на жизнь солдат в той страшной войне. Подробнее вы можете узнать об этом на www.talbothouse.be.

Работу Табби Клейтона продолжает международная благотворительная организация «Тэлбот-хаус» (Toc H), которая все усилия направляет на поддержание мира и укрепление дружеских отношений между людьми, стоящими на разных позициях, путем коллективной и индивидуальной деятельности своих членов, считая своей главной задачей – не допустить раскола в обществе. Узнайте больше на www.toch-uk.org.uk.

Перед кафе на центральной площади в Поперинге находится статуя, установленная в память о Джинджер, младшей дочери владельцев кафе, которая в годы Первой мировой войны стала чем-то вроде знаменитости среди военных за свою чрезвычайную стойкость и оптимизм. И она, и Табби Клейтон – реальные персонажи в романе, как и организация «Тэлбот-хаус». Однако городок Хоппештадт, отель, его гости и постояльцы, а также все события романа являются плодом моего воображения и не имеют никакого отношения к реальным людям, как к живым, так и умершим.

Выражение благодарности

Эта книга не увидела бы света без дельных советов моих редакторов издательства «Пан Макмиллан», Кэтрин Ричардс и Каролины Хогг, а также моего агента Каролины Хардман из литературного агентства «Хардман и Свейнсон».

Тема тяжелых невосполнимых утрат и поисков примирения – нелегкие вопросы, с которыми приходилось сталкиваться каждый день работы над романом, – постоянно напоминала мне, насколько нужно быть благодарными, что мы живем в относительно мирное время, когда нашим родным и близким не нужно ежечасно рисковать жизнью, защищая нас. Огромное спасибо и вам, Дэвид, Бекки и Полли Тренау, и моим друзьям за неизменную поддержку и помощь.

И наконец, не менее важное: я благодарю Джона Хэмилла, нашего собственного гида по полям былых сражений, который помог нам понять весь масштаб и всю глубину трагических событий, развернувшихся во Фландрии сто лет назад.

Если вы хотите узнать больше о том, как я писала свой роман «В любви и на войне», зайдите на страницу www.liztrenow.com . Вы также можете подписаться на мои страницы на Facebook.com/liztrenow и в Twitter @LizTrenow.

Вот ты стоишь у дорогих могил, У деревушки, где погиб твой сын… Великою ценой ты победил – Гордись, но помни: он тут не один.

Дрались как звери – яростней зверей. Вскипала ненависть – слепое торжество. Но вспомни безутешных матерей Солдат, убивших сына твоего! Зигфрид Сассун. Примирение. 1918

Письма в редакцию

Газета «Таймс», июнь 1919 года

Господа!

Я хочу выразить свои возмущение и отвращение, с которыми прочитал в вашей газете большое рекламное объявление одной весьма авторитетной туристической компании, предлагающей «туры по полям сражений», пятидневные поездки в город Ипр и на берега реки Соммы, протекающей по территории Бельгии и Северной Франции.

Уже на следующий день вы напечатали статью на ту же тему, в которой было указано, что несколько тысяч туристов уже побывали на экскурсиях, предоставленных этой компанией и другими агентствами. Заметка сопровождалась фотографиями, на которых была изображена группа дам, устроивших пикник у поля битвы, о чем свидетельствовала специальная табличка.

Неужели я один нахожу совершенно отвратительным тот факт, что эти священные места, на которых так много наших отважных соотечественников отдали свои жизни за короля и Отечество, теперь осквернены призраком коммерческого туризма?

С уважением, ваш читатель

Господа!

Ваш респондент пишет, что он глубоко потрясен мыслью об «оскверненных призраком коммерческого туризма» полях битв на Сомме. Только что вернувшись после такого тура, я обязан категорически возразить этому утверждению. Наша поездка имела совсем иной характер. Мы с женой совершили это паломничество с величайшей скорбью и с единственной целью почтить память двух наших сыновей, которые погибли в этой войне. И посещение мест, где погибли наши дети, принесло нам огромное утешение.

Кроме того, туристы, подобные нам, приносят в эти районы ощутимый, чрезвычайно важный доход, помогая тем самым выполнить невообразимую по трудности задачу, стоящую перед этими регионами, – задачу восстановления их городов и деревень, которые разрушила война.

Жертва, которую понесли наши отважные соотечественники, никогда не должна быть забыта. Мы считаем, что экскурсии по полям сражений – это способ напомнить всем, как важно стремиться к миру во всем мире и через десять лет, и через столетия.

С уважением, ваш читатель

Глава 1

Руби

Июль, 1919

Это было похоже на какой-то очень странный сон: она стояла здесь, на палубе парохода, над головой – голубое небо и солнце, отражавшееся от поверхности моря бесчисленной бриллиантовой россыпью. Справа от нее – серые покрытые шифером крыши маленького городка, как-то виновато прижавшегося к подножию этих величественных утесов, – она никак не ожидала, что скалы окажутся такими высокими и такими ослепительно-белыми.

Как-то не верилось, что она впервые в жизни вот-вот покинет берега Англии. Она вовсе не искала и, уж конечно, не желала подобного приключения. С какой стати ей пересекать эту ненадежную полоску воды, этот Ла-Манш, чтобы повидать страну, которую совсем недавно целых четыре года буквально разрывали на части ужасающие трагические события? Ей всего двадцать один год, и она считала, что в ее короткой жизни и так было более чем достаточно трагизма. К чему еще какая-то новая опасность, новая сердечная боль? Нет уж, избавьте!

Теперь, когда наступил мир, единственное, чего ей хотелось, – жить спокойной, упорядоченной жизнью и в память о своем любимом работать, пытаясь искренне поддерживать тех, кто, как и она сама, скорбит о погибших близких. Боже, боже, как же их много таких! Трагедия не обошла стороной ни одну семью. Но теперь она будет держать эмоции в узде и никому больше не позволит разбить ей сердце. «Это лучшее, что я могу сделать, – писала она в своем дневнике, – единственное, что я могу сделать теперь, когда он отдал свою жизнь за наше будущее, за то, чтобы спасти нас от этих гуннов. Что еще мы можем сделать, чтобы все это имело какой-то смысл?»

Когда однажды в начале июня, после того как подали чай, его родители усадили ее в одно из своих мягких кресел и торжественно вручили брошюру компании «Томас Кук», она сначала подумала, что это какая-то шутка.

«Туры по полям сражений в Бельгии и Франции», – прочла она вслух. Кому захочется ехать и глазеть на такое?..

Она заметила, как вздрогнула Айви, и слова застыли у нее на губах. Ее свекровь была слабой, хрупкой, как хрустальная ваза, и она не могла смириться с тем, что ее единственный сын мертв. С тех пор как Руби узнала эту семью – а это казалось целой вечностью, – Айви никогда не проявляла общительности и отличалась слабым здоровьем.

Когда Руби только начала с ним встречаться, ей показалось довольно странным, что он редко приглашает ее к себе домой. «Маме немного нездоровится», – обычно говорил он. Или: «Она жалуется, что я ей мешаю». Сейчас же от Айви и вовсе осталась только тень. От недостатка свежего воздуха она была бледная как привидение. Почти все время она проводила в постели или просто не выходила из своей спальни.

* * *

Руби и Берти познакомились в школе и были друзьями до тех пор, пока однажды, когда они вместе возвращались домой, он украдкой не взял ее за руку. Они не остановились, не произнесли ни слова – просто продолжали идти молча. Но тепло его прикосновения электрическим разрядом пробежало по ее руке до самого плеча, и она отчетливо поняла, что останется с этим мальчиком на всю жизнь. «Я люблю Берти Бартона!» – написала она в тот же вечер в своем дневнике и обвела эти слова кривоватым кругом из сердечек, нарисовав их красным карандашом. Она писала это снова и снова на своем пенале, в школьной тетрадке, на списке покупок, на внутренней стороне запястья. Никто никогда не сомневался, что Руби любит Берти, а он – ее.

А вскоре после этого случилась трагедия. На ее отца, бригадира в компании по строительству лодок в их маленьком городке графства Суффолк, рухнул корабельный двигатель, сорвавшийся с подъемного крана. Отец погиб мгновенно. Последующие несколько дней девочка помнила плохо. Матери рядом с ней не было – та была так опустошена, так поглощена своим горем, что у нее не хватало сил утешать Руби.

Все, что она сейчас помнила, – это то, что Берти всегда был рядом с ней, обнимал ее, когда она плакала, бесконечно заваривал чай с большим количеством сахара, выводил ее на прогулки, чтобы отвлечь ее своими историями о природе: какая птица и какую песню пела; в каких местах предпочитают расти те или иные цветы и как их цветение точно совпадает по времени с появлением определенных насекомых; какие норы в земле роют барсук, лиса или кролик. В ее представлении он почти в одночасье превратился из подростка-школяра в настоящего мужчину.

От дружеских похлопываний по плечу и прогулок за ручку они вскоре перешли к несмелым поцелуям, жарким тайным объятиям за садовым сараем, и вскоре он признался ей в любви. Однажды, когда они сидели дома одни, он опустился на одно колено и преподнес ей обручальное кольцо с бриллиантом, на покупку которого, как виновато признался сам Берти, ему одолжил денег отец.

Ее Берти стал для нее целым миром. Она никогда не смотрела на других парней и была уверена, что никогда и не взглянет. Он тоже утверждал, что она была единственной девушкой для него на веки вечные. «Берти и Руби, навсегда!» – писала она огромными буквами на свежей странице в своем дневнике, окружая слова еще большим количеством сердечек.

Они идеально подходили во всех отношениях: физически очень похожие, оба с вьющимися темно-русыми волосами и веснушчатой кожей – не слишком красивые, но и не уродливые, просто «нормальные», как он любил говорить. Подходящая пара нормальных людей. Он говорил, что ее карие глаза были как имбирное вино; она же утверждала, что его глаза цветом больше напоминают лесной орех. Они оба любили танцевать, гулять, а по вечерам рассказывать всякие глупые истории и играть в карты в пабе в компании близких друзей. И конечно, они собирались жить долго и счастливо. Ей и представить было трудно, что все может обернуться иначе.

Когда на городской доске объявлений развесили уведомления о наборе добровольцев, она умоляла его не идти в армию. Но потом ситуация стала серьезнее, все молодые люди пошли на фронт, и она заставила его пообещать, что он вернется к ней живым и здоровым. Верный своему слову, он дважды возвращался в отпуск после учений. Он изменился: казалось, он вырос на несколько сантиметров и, безусловно, стал сильнее физически, у него налились мышцы, которых она никогда прежде не замечала. Берти-шутник исчез; он стал более серьезным и вдумчивым и изо всех сил старался как можно активнее общаться с окружающими. В помещении он ощущал беспокойство и дискомфорт.

Казалось, он расслаблялся, только когда они с Руби гуляли по лесам и полям. И все же, как бы осторожно она ни задавала свои вопросы, он по-прежнему отказывался говорить о том, чем занимался все это время. Только в самый последний момент он проговорился, что это его последний отпуск в ближайшем будущем: их куда-то надолго отправляют. Он не сказал, куда именно.

Они поженились в понедельник, накануне его отъезда, в местном муниципалитете, церемония вышла спешной, скомканной. Ее мать всю жизнь откладывала деньги на этот случай, и, когда увидела дочь в свадебном платье, разрыдалась. «Война или не война, а у вас будет день, который вы запомните на всю свою жизнь!» – сказала она.

Какой это выдался день! Яркое солнышко, пушистые белые облака, повсюду – улыбки друзей. И такая радость переполняла все ее естество, что казалось, еще чуть-чуть, и она лопнет. А те две ночи в отеле «Милл» – их «медовый месяц» – были самыми счастливыми в ее жизни. Хотя вначале они отчаянно смущались друг друга, она открыла в себе новый мир страсти, невыразимого блаженства, которое как будто ждало своего часа все ее детские годы. Теперь она чувствовала всю полноту жизни.

Днем они гуляли по заливным лугам, останавливались и наблюдали за странными коричневыми рыбинами, томно плывущими против течения реки, или слушали песни жаворонка над головой, а однажды даже заметили, как среди ветвей синей вспышкой мелькнул зимородок.

– Хочется, чтобы это никогда не заканчивалось, – вздохнула она, чувствуя, как от радости кружится голова. – Пожалуйста, не покидай меня, Берти. Я жить без тебя не могу.

– Я скоро вернусь, обещаю, – сказал он, и она поверила.

Когда он ушел, Руби запретила себе переживать. Она решила быть сильной и не унывать. В конце концов, именно об этом он ее просил. Он выполнял свой долг перед королем и страной и поклялся, положа руку на сердце, что будет избегать опасности. Конечно, она скучала по нему, конечно, каждый вечер засыпала в слезах. Но она верила, что скоро он вернется домой, это неизбежно – Берти никогда не нарушал своих обещаний.

Поэтому, когда пять месяцев спустя она получила телеграмму, а потом стандартный армейский формуляр Б104-83, датированный сентябрем 1917 года, гласивший: «С прискорбием сообщаем вам, что ваш муж, Альберт Бартон, пропал без вести в битве при Пашендейле», – она убедила себя, что с ним просто временно нельзя связаться. Поспешно возведя воображаемую стену вокруг сердца, Руби не позволяла себе думать о другом исходе. «Берти обещал вернуться домой целым и невредимым, а он всегда держит свои обещания», – писала она. Он очень скоро появится. Она буквально слышала, как он говорит офицеру: «Я просто покурить выходил, господин офицер. Вы по мне не соскучились?» В школе ему часто попадало за дерзость.

Она сохраняла спокойствие и продолжала работать, как призывали правительственные плакаты. Каждый день заставляла себя тщательно одеваться, съедать то, что так заботливо готовила для нее мать, хоть вся еда для нее сейчас на вкус была как картон. По дороге на работу она механически кивала знакомым прохожим, обменивалась ничего не значащими вежливыми замечаниями о погоде. Добравшись до рабочего места, она, как всегда, прилежно выполняла свои обязанности, улыбка, как приклеенная, не сходила с ее лица, и она надеялась, что ни коллеги, ни клиенты не спросят ее о муже.

Тем не менее слухи, разумеется, поползли. В конце концов, он был сыном хозяина «Хоупгудз», магазина женской и мужской одежды на центральной улице, где она работала в отделе галантерейных товаров. После первой волны выражений сочувствия коллеги научились не упоминать его имени. Такого рода новости стали почти обычным явлением.

Но шли месяцы, а известий все не было. Защитная стена Руби дала трещину и постепенно начала разрушаться. Молодая женщина погружалась в бездну горя и вины, испытывая при этом почти физически ощутимую агонию, от которой не было спасения. Она словно оказалась на дне колодца, со всех сторон окруженная темнотой, и только где-то далеко вверху виднелся проблеск света, настолько высоко, что до него нельзя было дотянуться и не было никаких сил взобраться. Бывали дни, когда она чувствовала, что просто не может так дальше жить, и, прогуливаясь вдоль реки, представляла себе, как, пробираясь через вязкий ил, отдается на волю холодного, бессердечного течения. Но она так и не набралась смелости. Ее мать-вдова, все еще не отойдя от собственной утраты, случившейся всего несколько лет назад, как могла старалась утешить дочь. Но ничто не облегчало боль.

Постепенно друзья Руби один за другим отстранились от нее, сталкиваясь с постоянными ее отказами встречаться с ними в их когда-то тесной компании, и вскоре вообще прекратили приглашать ее или даже звонить. Она перестала вести дневник, потому что не могла придумать, о чем писать. Чувствовала себя пустой оболочкой, раковиной, выбеленной солнцем и соленой водой, вроде тех, которые можно найти на пляже. Трудно представить, что когда-то внутри нее скрывался живой организм. Руби уже не помнила, когда в последний раз смеялась.

Но как она могла жить иначе? Без Берти она словно лишилась половины себя. Она не чувствовала себя живой. Она не испытывала никакого удовольствия от всего, что нравилось им делать вместе: ходить в паб, в кино. На танцы или на прогулки в лес. Она носила только черные или угольно-серые платья. Берти принес величайшую жертву, рассуждала она. Как по-другому она могла почтить его память? Если она будет носить что-то светлое, казалось ей, она оскорбит память мужа. «Так будет продолжаться всю мою жизнь до самой смерти. Только так и должно быть».

Регулярные визиты к его родителям только обостряли их совместное переживание утраты и общее горе. При виде того, как убивается его мать и как стоически страдает отец, у Руби разрывалось сердце. Она выходила от них измученная, как будто дополнительно взваливала на свои плечи бремя и их потери. Покидая их слишком жаркий и душный дом, она запрокидывала голову вверх и жадно глубоко дышала, словно пытаясь черпать силы из свежего воздуха. Шаг за шагом, говорила она себе, день за днем. Скоро станет легче.

Однако легче не становилось. Горе было по-прежнему таким невыносимым, что иногда перехватывало дух и на работе приходилось прятаться в дамской комнате, до тех пор пока ей не удавалось справиться с собой. Со временем ей удалось научиться делать вид, что все в порядке, день ото дня она набиралась опыта в том, как предстать перед миром с открытым лицом. Сначала эта маска была очень непрочной, настолько хрупкой, что грозила разлететься на куски при малейшем неосторожном слове или воспоминании. Но прошли дни, а затем недели и месяцы, и маскировка стала прочнее. И вот теперь, спустя два года, ее личина стала почти естественным выражением ее настоящего «я». В действительности же Руби уже не была уверена, кто она на самом деле.

Однако она точно знала, что никогда не предаст память мужа. Как это случилось однажды, словно в приступе безумия, с мужчиной, которого она ни прежде, ни после ни разу не видела. Но саднящее чувство вины обжигало ее сердце болью, которая, как она чувствовала, никогда не утихнет.

* * *

Она рассматривала визиты к родственникам мужа два раза в неделю как свой долг перед Берти, долг, который она готова нести всю оставшуюся жизнь. В конце концов, она все еще была его женой и навсегда ею останется. Мистер и миссис Бартон часто называли ее «нашей дочерью». Кто у них еще остался теперь, когда его не стало?

Но разговаривать с ними всегда было трудно. Айви казалась хрупкой как тростинка, как пуховая головка чертополоха, которую может сдуть одно неосторожное движение. Альберт-старший – неизменно угрюмый и необщительный, но, по крайней мере, он был тверд и предсказуем. Однако она никогда не могла даже представить себе подобную ситуацию: эту брошюрку «Томаса Кука» и это выражение ожидания на их лицах – такое торжественное и печальное.

– У нас есть хорошие друзья, которые ездили в один из таких туров, – сказал свекор, и она чуть расслабилась. Возможно, брошюра была просто предлогом для разговора. – Они рекомендовали его нам. Понимаешь, они нашли могилу своего сына. Сказали, что это было очень трудно, но принесло им огромное утешение.

– Вы рассматриваете эту поездку для себя? – спросила она.

– Мы думали об этом, но… – Он слегка качнул головой в сторону жены, которая молча вытирала глаза кружевным платочком. – Мы подумали, – он замолчал на мгновение, – может быть, ты съездишь от нашего имени?..

«Они спятили, – подумала Руби. – Чтобы я одна путешествовала по полям сражений?! Бродила по окопам, искала его останки вместе с толпой праздных туристов? Это не просто безумие, это весьма неприятно».

– Чтобы отдать дань уважения как член семьи, – продолжал Альберт. – Поскольку у него нет могилы, как ты знаешь.

О, она прекрасно это знала. Тело Берти так и не нашли. И это было тяжелее всего: не знать, как он погиб, не представлять, где он лежит. Ей все еще снились кошмары, навеянные фотографиями в «Иллюстрированных лондонских новостях», на которые она могла смотреть только краем глаза. Она представляла, как его тело, переплетенное с другими телами, гниет в грязной развороченной воронке где-то под Ипром. Она снова вернулась к брошюре, но предложения расплывались у нее перед глазами. Она любила Берти, конечно, любила. Но это – уже слишком. Просто невыносимо видеть собственными глазами то ужасное место!

– Моя дорогая! – окликнул ее Альберт. – Ты ведь согласишься?

– Я, право, не думаю, что я… – начала она, но тут же замолчала, не в силах подобрать нужные слова. Ну не могут же они, в самом деле, просить ее поехать одной в эти жуткие места?

– Ты же слышала эти сообщения, верно? – прошептала Айви в повисшей тишине.

Знакомый рефрен. В течение нескольких месяцев после объявления мира, почти в каждое посещение дома Бартонов, ей демонстрировали вырезку из газеты: фотографии солдат, которым чудом удалось вернуться. Они были похожи на скелеты, но все же выжили. Им удавалось сбежать из лагерей для военнопленных, пройти сотни миль из самой Германии. Другие прятались по лесам Фландрии многие месяцы или даже годы, боялись, что дома их обвинят в дезертирстве. Потом ее втягивали в рассуждения о том, что могло случиться с Берти, – возможно, его взяли в плен или просто ранили. Может, ему помогла какая-нибудь бельгийская семья, которая до сих пор заботится о его безопасности. И, быть может, однажды он сможет вернуться домой.

И хотя она знала, что это было крайне маловероятно, после таких разговоров ей иногда снилось, как из дыма битвы к ней выходит какой-то простоволосый человек в разорванном мундире, с почерневшим от копоти лицом. И вдруг это лицо расплывается в знакомой, любимой улыбке, и она, ошеломленно ахнув, кидается к нему.

Она просыпалась, плакала, смотрела сквозь щель в шторах, как всходит солнце, слушала, как птицы распеваются, готовясь к утреннему хоровому выступлению: сначала лишь несмелый, невнятный щебет, потом трель одинокого черного дрозда, а затем все остальные в полный голос присоединялись к шумной оратории. За окном был все тот же жестокий мир, она по-прежнему в нем одна, а он – мертв. Единственный способ выжить – запереть сердце на замок.

К середине 1919 года сообщений о чудесных возвращениях стало поступать все меньше и меньше, и наконец, к облегчению Руби, они совсем иссякли. Ну вот теперь, надеялась Руби, Айви наконец смирится с тем, что ее сын никогда не вернется домой.

Но нет. Тетя Фло, родная тетка Берти, несколько месяцев назад ходила на сеанс к медиуму и спрашивала о племяннике. Медиум вещал какие-то банальности – это по словам Руби, а не тетушки Фло – о том, что Берти всегда будет с ними, и это было истолковано – неверно, по мнению Руби, – как указание, что каким-то образом он все еще на этом свете. Он был ранен, видимо, но сейчас выздоравливал в госпитале. Руби не верила ни слову. Если бы он был в госпитале, к этому времени они бы уже об этом услышали.

– Мы подумали, что, возможно, ты сможешь найти его, – пробормотала Айви, наклоняясь вперед и хватая Руби за руку. – Это так много значит для меня, дорогая. У меня просто нет сил жить дальше, не зная, жив ли он. Или, по крайней мере, я буду знать, где он покоится.

Это была нелепая идея, и Руби ни в коем случае не собиралась соглашаться ехать во Фландрию одна. Она непременно должна будет найти какой-то способ отказаться – мягко, чтобы не расстроить их еще больше. Пока же, притворившись заинтересованной, она пролистала брошюру.

– Это на четырнадцатой странице, тур, который, по нашему мнению, правильнее всего выбрать, – Альберт наклонился, помогая ей найти нужную страницу. – Не слишком дорого, и хватит времени прочувствовать атмосферу и посетить все те места, которые нужно посмотреть.

В проспекте говорилось:

Неделя в Остенде. С экскурсиями в Ипр и на бельгийские поля сражений. Отправление из Лондона каждый вторник, четверг и субботу. В стоимость входят: проездные билеты (вагон третьего класса железной дороги, каюта парохода второго класса); семь дней полного пансиона с питанием в кафе, включающем завтрак, обед и ужин; кровать в частном отеле; проезд в электрическом поезде до Зебрюгге и Ньюпорта. Все экскурсии – в сопровождении компетентного гида-лектора.

Прилагался подробный ежедневный маршрут. Стоимость «путешествия вторым классом и отеля второго класса» была тринадцать гиней.

– Но это целое состояние! – воскликнула Руби. – А еще и дополнительные траты… – Девушка быстро подсчитала в уме нужную сумму – она примерно равнялась ее трехмесячной зарплате.

– Не волнуйся, дорогая, мы уже обо всем договорились. – Альберт, казалось, читал ее мысли. – Конечно, мы сами заплатим за тебя и выделим деньги на карманные расходы.

– Я никак не могу…

– Сегодня утром я заходил к твоей матери и поговорил с ней, – продолжил свекор. – Я посчитал правильным сообщить ей, о чем мы собираемся попросить тебя, и хотел ее успокоить во всех отношениях.

На мгновение Руби почувствовала себя преданной. Почему мама не упомянула об этом? Но потом она вспомнила, что пришла сюда сразу после работы и домой не заходила.

– Но я никогда не ездила за границу, тем более в одиночку, – возразила она. – Я не владею французским, или на каком там языке говорят во Фландрии.

Альберт-старший выпрямил спину, откинувшись на спинку кресла, и на его лице появилось строгое, задумчивое выражение.

– Мы понимаем, что просим тебя совершить для нас очень трудное дело, дорогая, – сказал он. – Но ты взрослая, ответственная молодая женщина, к тому же ты будешь в надежных руках. «Томас Кук» – очень уважаемая компания. Ты будешь путешествовать в небольшой группе, и гид будет все время присматривать за тобой.

Она снова оторвалась от брошюры и встретила его взгляд, такой обеспокоенный, почти отчаянный. Только тогда она окончательно поняла, что он говорил совершенно серьезно. Ей вдруг стало не по себе, с трудом верилось в происходящее.

– Я связался с ними, чтобы во всем убедиться лично, – продолжал старик. – Я провожу тебя в Лондон, до вокзала Виктории, чтобы удостовериться, что тебя там встретит их представитель. Тебя там будут кормить, всячески опекать. Дорогая, – он наклонился так близко к Руби, что она почувствовала запах табака в его дыхании. – При иных обстоятельствах мы бы никогда не позволили тебе поехать туда. Ты нам слишком дорога.

– Можно мне подумать об этом несколько дней? – спросила она, с трудом выдавив улыбку. Она поговорит с матерью, убедит ту принять ее сторону, попросит отговорить их от этой безумной идеи.

– Конечно, моя милая, – Альберт встал со стула и взял ее за руку. Он впервые прикоснулся к невестке с того ужасного дня, когда пришла телеграмма, – тогда он обнял ее за плечи, утешая.

Он повернулся к Айви.

– Может, подогреешь чайник, дорогая? – После того как жена вышла из комнаты, он прошептал: – Я бы поехал с тобой, Руби, но ты же знаешь, она слишком слаба, чтобы оставаться одной целую неделю. И она отчаянно ждет каких-то новостей – хоть плохих, хоть хороших. Иначе она просто угаснет.

– Может, я останусь с Айви, а вы поедете вместо меня? – предложила она, с надеждой ожидая, что он на это ответит.

– Разумеется, я тоже это предлагал, но она настаивает, что не сможет обойтись без меня. Очевидно, я единственный, кто ее понимает. – Он запустил пальцы в редеющую шевелюру. Этот невольный жест на секунду выдал его раздражение и крайнюю усталость. Ведь ему приходилось нести тяжелое бремя.

Он доверительно склонился к Руби:

– К тому же мы подумали, дорогая моя девочка, что эта поездка и тебе принесет утешение. Наши друзья утверждают, что это очень уважаемая компания, молодой одинокой женщине ничего не будет угрожать. В их группе было несколько одиноких дам. Они лично представят нас своему гиду, бывшему армейскому майору, весьма достойному, по их словам, человеку.

Руби понимала, что это был эмоциональный шантаж, что ею манипулируют, но была не в силах сопротивляться.

– Ты кажешься такой сильной, и это так много значит для Айви, – продолжал свекор. – Ты ведь понимаешь, правда?

Но она вовсе не чувствовала в себе этой силы. Да, она могла держаться, день за днем выполняя привычные, обыденные действия. Но путешествовать одной в Бельгию? Ходить по полям сражений?

Его карие глаза, так похожие на глаза Берти, смотрели на нее с ласковой мольбой. Она не могла устоять перед этим взглядом и тогда, когда ее муж был жив, а сейчас ей казалось, что, откажись она выполнить просьбу его отца, это будет равносильно оскорблению памяти мужа, отрицанием самого факта его существования. Его родители в некотором роде возлагали на нее свои надежды, и меньше всего на свете она хотела причинить им еще больше страданий.

– Конечно, никто из нас никогда не оправится от случившегося. Но, возможно, если ты сможешь привезти что-то… – Альберт покачал головой, не находя слов. – Какую-то памятную вещь, не знаю… Может, открытку, цветок – что-нибудь! Это может облегчить ее душевную боль. Мы будем тебе очень благодарны.

– Когда это планируется? – спросила Руби. – Я обещала маме съездить куда-нибудь вместе с ней на несколько дней летом. Она хочет поехать к морю, тетя Мэй предложила остановиться в ее пляжном домике.

– Это будет всего неделя, и я подумал, что лучше всего в начале июля, когда море спокойное и переправа будет легкой. Я поговорю с миссис Т.

Она подумала, что нужно высказаться сейчас, до ухода, иначе они подумают, что она уже согласилась. Но именно в этот момент Айви вернулась из кухни с чайником, налила ей чаю и протянула чашку через стол с такой умоляющей улыбкой, что Руби не смогла заставить себя вымолвить хоть слово.

Тем же вечером она поговорила с матерью. Внезапно овдовев несколько лет назад, Мэри все же смогла начать новую жизнь: она занялась шитьем, чтобы заработать немного в дополнение к скромному доходу Руби. Она участвовала в работе женского института, пекла чудесные торты, обрабатывала огород, оставшийся после смерти супруга, научилась выращивать картофель, свеклу, бобы и салат, чтобы экономить на счетах за продукты.

За эти годы она стала для дочери лучшей подругой, наперсницей. Руби чувствовала, что мать – единственный человек, который действительно понимал, что она переживает, понимал ежедневную боль утраты.

– Я не хочу туда ехать, мама, – сказала она. – Мне это кажется просто отвратительным.

– Знаешь, они очень серьезно настроены, – Мэри протянула ей кружку какао. – Мистер Бартон заходил сегодня утром. Я торопилась на автобус, но он все равно сказал, зачем пришел. Айви убеждена, что Берти жив.

– Это все ее неугомонная сестра, та самая, которая ходила к медиуму, – со вздохом произнесла Руби, осторожно отодвигая в сторонку молочную пенку тыльной стороной чайной ложки.

– Решение за тобой, родная. Я сказала ему, что решать только тебе.

– Если мне придется поехать, ты бы поехала со мной?

– Как мы можем себе это позволить?

– Мы могли бы попросить его заплатить еще и за тебя.

– Что ты, детка! Я не хочу, чтобы мы были им должны. И потом я не могу оставлять работу так надолго, мы ведь собираемся принять предложение тети Мэй и отдохнуть в ее пляжном домике.

– Мне страшно, мам. Я боюсь этой грязи, этих окопов и всего такого. Боюсь, что вдруг найду его могилу.

Мэри отставила в сторону свою кружку, наклонилась и похлопала дочь по плечу:

– Кто знает, милая, может, это поможет.

Руби не была в этом уверена, хотя ей уже начало казаться, что у нее нет другого выбора, нужно выполнить свой долг перед родителями Берти. Ей придется выставить перед собой воображаемый непроницаемый щит и скрепя сердце сосредоточиться на том, чтобы выжить.

С приближением даты отъезда бедняжка старалась не думать о предстоящем испытании, но никак не могла справиться с тошнотой, поднимавшейся в желудке от страха и волнения.

* * *

После свадьбы Руби устроилась на работу продавцом в «Хоупгудз». Альберт унаследовал бизнес от отца Айви, и Берти тоже там работал, «изучая ведение дел». Предполагалось, что он возьмет бразды правления в свои руки, когда отец уйдет на покой.

– Я просто не смогу сидеть дома и бить баклуши, когда ты уедешь во Францию, – как-то сказала она Берти. – Ты не будешь возражать, если я найду работу? Я должна чувствовать, что делаю что-то для победы.

Тогда он улыбнулся ей – улыбка, от которой у нее таяло сердце, осветила его лицо, в уголках глаз стали заметнее гусиные лапки морщинок. Он притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

– Руби, дорогая, делай что хочешь. Когда я вернусь домой и у нас появятся малыши, тогда и сможешь сидеть дома и ничего не делать.

Она хотела устроиться автобусным кондуктором в Ипсвиче, но вакансий там не оказалось. Ей предложили работу на военном заводе, но мать воспротивилась этому.

– Это так опасно! Я не могу потерять еще и тебя, детка! Почему бы тебе не спросить у мистера Бартона, не найдется ли у него в магазине местечка для тебя?

Так что последние три года она работала в отделе галантереи под руководством грозного менеджера Ады Тернер, вдовы, известной всем как миссис Т., которая была так предана своей работе, что казалось, у нее нет никаких иных интересов. Она никогда не говорила о семье, не рассказывала о том, где живет и чем занимается по выходным, но знала наизусть номер каждого из двухсот цветов нитей, знала, какая пряжа годится для тех или иных целей: для простой строчки, для толстого и грубого сукна, для обметывания и обтачивания, для вышивки, лоскутного шитья, – и всегда готова была порекомендовать красивые блестящие нити из чистого шелка для очень тонкой работы.

Она могла помочь клиенткам подобрать подходящую ткань для наряда, посоветовать, какой плотности подкладку использовать или как правильно выбрать змейку из нескольких десятков имеющихся в наличии, помочь им найти идеально подходящий вид и размер пуговиц из более сотни представленных образцов. Покупатели ее обожали.

Если по какой-то причине ее не было за прилавком, клиенты замирали над альбомами с образцами до ее возвращения. Когда она приходила и перехватывала на себя заказ, которым уже начала заниматься Руби, та часто чувствовала себя не у дел.

Поначалу миссис Т. и другие сотрудники отнеслись к Руби настороженно и даже с подозрением, ведь она была невесткой босса. Но она вела себя скромно, усердно работала и постепенно заслужила их доверие и уважение. Новая информация, которую Руби должна была усвоить, поначалу сбивала ее с толку, но со временем она приобрела нужные знания и неожиданно обнаружила, что ей нравится новая работа и знакомство со своими «завсегдатаями». Выкройки в альбомах одежды были настолько соблазнительными, что Руби и самой не терпелось их опробовать.

Она стряхнула пыль со старенькой маминой машинки «Зингер» и начала с самых простых предметов – нижних юбок и фартуков. Но вскоре осмелела, стала шить юбки и даже – совсем недавно – сшила жакет из зеленой шерстяной ткани, зауженный в талии вытачками по полочке и по спинке. Она в первый раз изменила черному цвету, который носила с тех ужасных дней 1917 года. Но и этот темно-зеленый цвет был достаточно мрачным, как ей казалось.

И сейчас, на палубе корабля, Руби была в том самом жакете, черной юбке, которую сшила к нему, и шляпке-колоколе, купленной в магазине со скидкой для персонала.

На ее руке висел летний плащ, который Альберт-старший вручил ей несколько дней назад.

– Тебе это может понадобиться, – сказал он. – Во Фландрии часто идут дожди.

Судя по этикетке знаменитой фирмы, он был пошит по последней моде из угольно-черной саржи. Руби и надеяться не смела, что у нее когда-нибудь будет такая роскошная и такая дорогая вещь. Как бы гордился ею Берти, думала она, глядя на свое отражение в витринах магазинов по дороге с работы и чувствуя, как приятно шуршит дорогая ткань вокруг икр.

Как ни парадоксально, бывали в ее жизни краткие моменты вроде этого, когда ее неожиданно охватывало ощущение счастья. Такие моменты заставляли еще острее прочувствовать глубину ее потери, раскачивали шаткое равновесие в ее душе, угрожая сорвать маску сдержанности. Она уже знала, что такие моменты сменялись еще более мощными приступами безнадежного отчаяния, когда боль потери, словно остро отточенный нож, пронзала сердце.

Прошло более двух лет с тех пор, как она в последний раз видела его, и, хотя любимое лицо все еще улыбалось ей с фотографии на прикроватной тумбочке и она целовала эту фотографию каждый вечер перед сном, она постепенно стала забывать самые важные детали: сладковатый запах его мыла для бритья, глубокий тембр его голоса, который, казалось, вибрировал в груди, бурлящую радость в его смехе. Как будто память защищала ее разум, размывая воспоминания о нем, делая его каким-то менее реальным. Ее мучило жгучее чувство вины за то, что образ мужчины, которого она любила на протяжении большей части своей жизни, медленно выцветал, стираясь из памяти. Вины за то, что она была по-прежнему жива, а он – нет.

Но все же не так сильно, как за то, что она предала его, пока он был еще жив.

* * *

Отец Берти сдержал свое слово. В назначенный день он заехал за ней на такси, оплатил железнодорожные билеты для них обоих до вокзала Виктория и купил ей чашку чая и сандвич. Во время путешествия он был более оживлен, чем последние несколько лет на ее памяти. Он обращал ее внимание на достопримечательности, мимо которых они проезжали, делился с ней планами по развитию магазина теперь, когда тень войны не нависала над ними дамокловым мечом, и щедро выдавал советы о том, как ей следует вести себя в поездке, в частности об осторожности в общении с незнакомцами. Казалось, он наслаждался этим перерывом в повседневной жизни, вдали от забот о магазине и о своей плачущей, испуганной жене.

На вокзале Виктория он быстро заметил представителя компании «Томас Кук».

– Я майор Уилсон. Зовите меня Джон. Буду рад видеть вас на борту, – пророкотал мужчина, энергично и крепко пожимая ее руку. Затем повернулся к Альберту: – Не беспокойтесь, сэр. Я наилучшим образом позабочусь о вашей невестке.

Майор был невысоким грубоватым мужчиной среднего возраста, с добродушной улыбкой, но гордый разворот плеч не оставлял сомнений, что он не потерпит дерзости. Выяснилось, что он провел двадцать лет в армии, в том числе несколько лет в окопах, потом получил ранение и теперь сильно хромал.

– Самое ужасное в моей жизни, – рассказывал он Руби, ожидая, пока соберутся остальные члены группы, – что пришлось оставить парней сражаться там с гуннами без меня. Это просто разбивало мне сердце. Армии не нужны такие калеки, как я, этакая ни на что не годная развалина, вы уж простите мой французский. – Он поморщился, похлопав себя по колену. – Так что, когда компания «Томас Кук» напечатала объявление, что им нужен гид-проводник, я увидел в этом свой шанс. Сопровождать таких достойных людей, как вы, по полям сражений, чтобы отдать дань уважения своим близким, – это лучший способ почтить память моих старых боевых друзей. И помогает мне во всем разобраться. Это ваш муж, не так ли? Погиб в битве при Пашендейле? Совсем молодой, я полагаю? – добавил он после небольшой паузы.

– Двадцать, – сказала она, стараясь справиться с дрожью в голосе. Майор смотрел, явно ожидая продолжения. – Он пробыл там всего девять месяцев, – добавила она. – Мы только-только поженились. Его тела так и не нашли.

– Да благословит вас Бог, – просто сказал он. – Это смелый поступок – посетить поля сражений. Я восхищаюсь вашей храбростью. Но я могу заверить, что большинство людей считают, что это приносит им некоторое облегчение.

Несмотря на свою первоначальную настороженность, Руби оттаяла, ей импонировала его грубоватая прямота. Она с таким трудом шаг за шагом старалась прожить каждый день, что иногда забывала поднять голову и оглянуться по сторонам. Война закончилась, но избавления от страданий не было: мужчины возвращались с войны покалеченными, часто не могли найти работу или жилье. Газеты говорили о забастовках и беспорядках, нормирование продуктов питания еще не отменили. Ради чего все это было, в конце концов? Но если, как сказал майор Уилсон, эта поездка поможет ей разобраться во всем, тогда, конечно, оно того стоит.

Вскоре вся группа собралась – всего около десяти человек, в основном старше Руби, – и, проследовав к поезду, который направлялся в Дувр, они сели в вагон, пропахший сигаретным дымом и апельсиновыми корками. Тяжелый воздух был буквально пропитан печалью. Руби оглянулась на попутчиков. Главным образом, насколько она могла судить, это были супружеские пары, которые тихо переговаривались друг с другом или просто сидели молча с вытянутыми болезненно-желтоватыми лицами. Человек с повязкой на глазу сидел рядом с бледной, какой-то измученной супругой. Руби заметила еще одну одинокую даму, высокую, довольно эффектную, с блестящими каштановыми волосами, подстриженными под боб-каре, как у кинозвезды, в огненно-красном жакете и шляпке с яркими полями в тон. Красный? На кладбища? Как неподобающе! Слава богу, она, кажется, едет в другом вагоне.

Находясь в группе, Руби чувствовала себя еще более одинокой и в который раз пожалела, что не нашла в себе мужества отказать Альберту в этой просьбе. Она оказалась сидящей напротив супружеской пары, которая жаждала поговорить о двух сыновьях, убитых с разницей в год, на полях Фландрии.

– Они отдали свои жизни за короля и страну, – сказал мужчина. – Это единственное, что нас утешает.

– Мы хотим найти их могилы, – скорбно добавила его супруга. – Чтобы сказать им, насколько мы… – она не закончила, высморкавшись в платок.

– Не нужно так убиваться, – пожурил ее муж, сжимая руку женщины. – Я же говорил тебе, мы должны быть сильными.

Руби словно снова была с Альбертом и Айви.

К концу поездки Руби знала все об их мальчиках. Она ничего не имела против, только вздохнула с облегчением. Пара казалась настолько поглощенной собственной утратой и гордостью, что они не задали ей ни одного вопроса. Или, возможно, они просто были вежливы. Она боялась, что не сможет сохранить самообладание, если кто-то станет выражать ей свое сочувствие. «Это касается только нас с Берти», – сказала она себе.

Теперь, когда Руби стояла на палубе корабля в лучах солнца, она ощутила душевный подъем. Недели ожидания и почти парализующее беспокойство практически отпустили ее. Небо было безупречно голубым, на море – легкая рябь от слабого бриза. Бодрящий запах моря, соли и водорослей, который она вдохнула, как только вышла из вагона, теперь смешивался с запахом свежей краски и корабельного лака.

Последний раз Руби была на воде на искусственном озере в парке Крайстчерч, тогда же она обнаружила, что ее пугает неустойчивость небольшой гребной шлюпки. Но сейчас она чувствовала под ногами прочность и надежность этого корабля, и ей с трудом верилось, что они уже не на суше. Огромная серо-белая чайка приземлилась на перила прямо перед ней и, склонив голову набок, вопросительно уставилась на нее пронзительно-желтым глазом.

– Привет, птица, – сказала Руби. – Боюсь, у меня для тебя ничего нет.

Далеко внизу на пристани матросы как раз оттаскивали деревянные сходни от борта корабля. Огромные канаты, толщиной с руку взрослого мужчины, крепились к каждому краю сходней, и матросы принялись сноровисто за них тянуть. Их крики потонули во внезапном оглушительном реве корабельного гудка, от которого, казалось, вибрировало все ее тело. Чайка улетела, оставив со страху большое белое пятно на сверкающем лаке поручня.

Пушистое перо, кружась, опустилось на палубу, и Руби подняла его, повертела в пальцах, удивляясь его изяществу. Но потом вспомнила, как в начале войны читала сообщения о том, как женщины раздавали такие перья, стремясь пристыдить тех, кто еще не вступил в армию. Она вздрогнула и быстро отшвырнула перо от себя. Лучше бы ее Берти назвали трусом, лучше б он пришел домой с таким пером, чем со своей призывной повесткой! По крайней мере, сейчас он был бы жив.

Сначала почти незаметно, а затем все быстрее корабль удалялся от причала. Рядом с Руби ее попутчики махали собравшимся внизу друзьям, которые выкрикивали пожелания счастливого пути. Пароход стремительно набирал скорость и скоро вышел из доков в открытое море. Поднялся ветер, и большинство пассажиров спустились в каюты, но Руби была намерена наблюдать, как скрывается за горизонтом берег. Это последнее, что видел Берти, покидая Англию, и она тоже должна смотреть, пока земля окончательно не исчезнет из виду. Что было у него на уме в тот день? Испытывал ли он страх? Гадал ли, когда снова увидит эти белые скалы?

А может, его возбуждало путешествие, новые впечатления, незнакомые звуки? В конце концов, он был со своими сослуживцами, они наверняка подбадривали друг друга всякими шутками. В школе его все считали классным клоуном. Она усмехнулась, представив, как другим солдатам, должно быть, пришлись по душе его дерзость и его щедрость – он всегда делился с ними сигаретами, – и то, как он это проделывал, веселило их.

Был ранний вечер, и ослепительно-белые меловые скалы, освещенные солнцем, образовали странную широкую светящуюся полосу вдоль края суши, разделяющую серое море и голубое небо. Руби стояла на палубе потрясенная, пока корабль уходил все дальше от берега.

– Восхитительное зрелище, не правда ли?

В голосе безошибочно угадывался американский акцент. Руби вздрогнула от неожиданности. Она думала, что осталась на палубе одна. Подняв голову, она встретилась взглядом с высокой женщиной, которую заметила, садясь в поезд, и приняла за кинозвезду. Ярко-алые губы растянулись в улыбке, обнажив такие крупные и такие белые зубы, каких никогда раньше Руби не видела.

– Элис Палмер. Рада познакомиться.

Глава 2

Элис

Элис изнывала от скуки. Они довольно спокойно пересекли Атлантический океан, а когда корабль прибыл в порт Саутгемптон, она остановилась у своей подруги Джулии, дочери американского посла в Лондоне. Обе были рады встрече и каждый вечер болтали до поздней ночи.

Несмотря на то что наступил мир между странами, Лондон казался таким унылым и мрачным, что Элис тоже начала чувствовать себя довольно подавленной. Даже в разгар лета погода здесь была больше похожа на зиму в ее родном Вашингтоне: серо, холодно и часто идет дождь.

Ее дорожный ярко-цветистый гардероб казался здесь неуместным; большинство женщин, которых она встречала на улицах, все еще носили мрачную одежду довоенных фасонов, обычно черных и коричневых тонов. Элис была шокирована, когда узнала, что ветераны войны вынуждены торговать спичками на улицах, или когда увидела шумные толпы изможденных людей с плакатами «Домá героям!», домá, которые были обещаны британским премьер-министром. Ее пребывание омрачилось еще и тем, что они с Джулией отказались от запланированных экскурсий, боясь заразиться испанским гриппом, который уже унес тысячи жизней.

Элис с ужасом узнала о строгом нормировании продуктов для обычных людей, в то время как в американском посольстве не испытывали ни в чем недостатка. Даже теперь, спустя восемь месяцев после объявления мира, люди могли позволить себе только ничтожное количество мяса и масла, отвратительный белый хлеб, отдающий пылью. И почти никаких свежих фруктов и овощей.

«Там, за океаном, мы понятия не имеем, как пострадала – и все еще страдает – эта маленькая страна», – писала она родителям.

Элис нравилось общество Джулии, но не терпелось отправиться в Бельгию, туда, где ее младшего брата Сэма видели в последний раз. Не было никаких сообщений ни о его смерти, ни о том, где именно он сражался, – он просто не вернулся домой. Элис была уверена, что, если бы он был убит, кто-нибудь нашел бы способ сообщить им об этом. Значит, неизвестно где, неизвестно как, но он должен быть жив. Возможно, он стыдился возвращаться домой, потому что поехал на фронт против воли родителей. Или война настолько пошатнула его разум, что он не может приспособиться к «нормальной» жизни. Она читала о таких людях.

Отец вот уже два года одержимо, изо всех сил старался найти следы сына, используя все свое значительное политическое влияние конгрессмена, дергал за все нити в канадском правительстве. Но они утверждали, что у них нет никаких сведений о Сэме Палмере. «Мог ли он записаться под чужим именем?» – спрашивали они. «Да, случалось такое, что американцы “заметали свои следы”», – отвечали им. И Элис думала, что так оно и было на самом деле.

– Но ведь когда он записывался, у него должны были спросить какие-то документы, удостоверяющие личность! Да им просто лень возиться! – бушевал отец. Но каждая его попытка что-то узнать наталкивалась на стену, и он снова с головой уходил в политику.

Мать, обычно такая общительная и жизнерадостная, погрузилась в омут отчаяния, отказывалась сопровождать мужа на официальные мероприятия и отклоняла даже приглашения от друзей. Она ела как птичка, ужасно исхудала и теперь почти не покидала дом.

Но Элис поняла, что не может со всем этим смириться. Самое ужасное, что, перед тем как покинуть Канаду, Сэм посвятил ее в свои планы. Она, потрясенная, не верила своим ушам и умоляла брата не уезжать.

– Ради бога, Сэм, ты что, с ума сошел? Разве ты не понимаешь, что там происходит? Тебя же могут убить!

– Я должен это сделать. Ради Амелии, – ответил он, упрямо стискивая зубы. – Я буду осторожен, обещаю. Канадцев не посылают в самую гущу событий. Просто если я не примкну к армии, то никогда не смогу себе этого простить. Мы не можем позволить этим чертовым фрицам добиться своего.

Они спорили до поздней ночи о том, кто прав и кто неправ в этой войне, и должны ли Штаты ввязываться в нее. В конце концов он просто замолчал, и ей пришлось признать, что нет никакой надежды отговорить его. Прежде чем они легли спать, он заставил ее поклясться их старой детской клятвой – «лучше помру, чем кому-то скажу!», – что она ничего не расскажет родителям.

– Они все равно меня не остановят, потому что мне больше восемнадцати. Просто дай мне фору, ладно? – умолял он. – Я напишу, когда доберусь туда.

Утром он ушел.

Она сдержала обещание и испытала огромное облегчение, когда пришло его письмо, пересланное с какого-то адреса в Оттаве, которое освободило ее от бремени его тайны. Это было единственное письмо, которое они от него получили. Оно и сейчас было при ней, надежно спрятанное в боковом кармашке ее сумочки. В нем писалось:

Дорогие мои!

Пишу, чтобы вы знали, что я жив-здоров и рад, что наконец, вместе с другими канадцами, оказался тут, во Фландрии, и вношу свою скромную лепту в борьбу с гуннами.

Простите мне ту боль, которую я причинил всем вам. Я не мог поделиться своими планами, потому что знал, что вы попытаетесь остановить меня, а я уже принял это безоговорочное решение ради моей дорогой Амелии.

Я просто не мог жить с самим собой в ладу, пока этот идиот Вудро Вильсон увиливает от войны. Британцы, французы и бельгийцы храбро сражаются, но нам крайне необходимы поставки припасов из Штатов, и как можно скорее. Пожалуйста, папа, сделай все, что можешь, чтобы заставить их понять это!

Я сейчас «на отдыхе», в тылу, в местечке, которое они называют Хопс, то есть «хмель». Да-да, вы правильно догадываетесь, они здесь все пивовары! Люди тут добросердечные, нам все помогают, у нас хорошее пиво и достаточно еды. Это райский уголок посреди адского пекла войны. Так что не беспокойтесь обо мне. Обещаю, я буду осторожен и совсем скоро вернусь домой.

С любовью, Сэм

Война закончилась, шли месяцы, а он все не возвращался. Элис не могла избавиться от мысли, что она должна была тогда каким-то образом остановить его. «Если бы я только сказала папе в тот же день, он бы что-то смог сделать – хоть что-нибудь!» Но что они могли сделать, когда Сэм был настолько решительно настроен, что замел все следы и, скорее всего, записался под вымышленным именем?

Несмотря на это, в самые скорбные, безотрадные минуты своей жизни Элис чувствовала себя виновной в смерти своего младшего брата, единственного, горячо любимого брата! Эта мысль преследовала ее днем, навевала кошмары ночью. Единственный способ успокоить совесть – это узнать, что с ним случилось, а это означало, что ей нужно было ехать во Фландрию.

– Только через мой труп, – бушевал отец. – Ты, очевидно, решила, что просто столкнешься с ним на улице? Это тебе не Вашингтон, Элис! Вся северная Франция и вся Бельгия – сплошные руины. Ты сама видела это в газетных публикациях. Города разрушены, люди голодают, преступность процветает, транспорт не работает. Я не позволю своей дочери подвергать себя подобной опасности. И это мое окончательное слово.

Она обратилась с мольбой к матери.

– Если твой отец говорит «нет», значит, нет, – ответила та. – И потом, что скажет Ллойд по поводу этого твоего плана?

* * *

О ее помолвке с Ллойдом судачил весь город. Лихой молодой пилот одной из частей-пионеров американской авиации готовился унаследовать миллионы, поскольку был единственным сыном известной семьи банкиров. Он был самым достойным и желанным холостяком среди ровесников Элис.

Она давно положила на него глаз, еще подростком с благоговением наблюдая, как он с легкостью побеждал действующего теннисного чемпиона, демонстрируя богатырские телосложение и силу, заставляя всех зрителей с восхищением любоваться им. Но Элис влекли не столько его ловкость и мастерство на теннисном корте, сколько то, как блестели на солнце его длинные загорелые ноги.

Они начали встречаться сразу после того, как она с разбитым сердцем вернулась из Франции. Три года спустя, когда она уже начала бояться, что этот день никогда не наступит, он наконец сделал ей предложение. Фотографии счастливой пары появились во всех светских журналах. Была запланирована пышная свадьба, и Элис искренне считала себя самой счастливой девушкой во всех Соединенных Штатах.

Однако все изменила авария. Ллойд потерял ногу, после того как его самолет дважды перевернулся при посадке. Жених впал в горькое уныние. Он твердил, что его жизнь закончена, что он никогда больше не будет играть в теннис или ходить под парусом на своей яхте и что его карьера летчика загублена. Он скорее умрет, чем проведет остаток жизни в инвалидном кресле за столом в банке.

Элис беспомощно смотрела, как он упивался жалостью к себе, и ломала голову, куда делась их любовь. И хотя она много раз об этом думала, она была не в силах разорвать их помолвку. Как можно, когда он и так искалечен и сломлен? Как она могла ранить сердца родителей, когда они скорбели о своем единственном сыне? Это вызовет грандиозный скандал в обществе: ее навечно заклеймят как бессердечную дрянь, которая бросила своего храброго героя в самый трудный для него период. Отец никогда не простит ей, ведь она опозорит доброе имя семьи и запятнает его политическую карьеру.

Поэтому она сцепила зубы и поставила перед собой задачу возвратить Ллойда к жизни. Это сработало: уже в течение последующих нескольких месяцев он приободрился, стал более общительным и оптимистичным, напоминая того человека, в которого она некогда влюбилась. Все хорошо, убеждала она себя, она любит его, они поженятся и будут жить долго и счастливо. Он был намерен повести ее к алтарю без костылей, поэтому они отложили свадьбу до того времени, пока ему не сделают протез.

Когда она высказала идею поехать во Фландрию на поиски Сэма, Ллойд отреагировал с недоверием.

– Одна в Европу? – испуганно ахнул он, и его серые глаза удивленно сверкнули на красивом, с сильным волевым подбородком, лице. – Когда война закончилась всего каких-то шесть месяцев назад?

Она погладила его по волосам и пробежалась пальцами по затылку – это всегда его успокаивало.

– Дорогой, я люблю брата почти так же сильно, как и тебя. Папа сделал все, что смог, чтобы найти его, но так ничего и не выяснил. Это мой единственный шанс – и чем дольше мы будем откладывать, тем сильнее остынет след. По крайней мере, так мне кажется.

– А почему бы твоим родителям не поехать вместо тебя?

– Папа не видит смысла, думает, что сделал все возможное. И потом нужно учитывать такую мелочь, как выборы, которые назначены на будущий год.

С момента смерти Рузвельта республиканцы метались, как курица без головы. По этой причине отец Элис работал как проклятый, не покидая Капитолия, пресекая беспорядки и решая экономические проблемы.

Ллойд отмахнулся от ее руки:

– Мне это не нравится, Элис. Это безумная идея. Подожди, пока я выберусь из этой чертовой штуковины, – он стукнул рукой по инвалидной коляске, – и поеду с тобой. Я не могу отпустить тебя одну за границу. Кто знает, с какими опасностями тебе придется столкнуться.

– Ты забыл, что я бывала в Европе раньше, Ллойд. Я училась год в Сорбонне – мы ездили в Брюгге и Брюссель, Остенде. Я говорю по-французски, помнишь? В любом случае я остановлюсь в посольстве в Лондоне по дороге туда и обратно, а поездка в Бельгию – это тур, который организовывает весьма респектабельная компания. Они позаботятся обо мне.

Она показала ему буклет туристической компании «Томас Кук», который прислала ей Джулия, открыла на странице, текст которой знала почти наизусть:

Превосходный тур по полям сражений во Фландрии. Неделя в Остенде с экскурсиями в Ипр и на поля сражений в Бельгии. Стоимость предусматривает проезд первым классом, семь дней проживания в комфортабельном частном отеле с полным пансионом, который включает койко-место, а также завтрак, обед и ужин в ресторане; проезд электропоездом до Зебрюгге и Ньюпорта. Все экскурсии проходят в сопровождении высококвалифицированного гида-лектора.

Он прочел текст и снова скривился. Элис решила на время отступить. Пусть подумает над этим, все равно потом смирится. Пока же она отослала телеграмму Джулии.

Неделю спустя, за столиком при свечах в его любимом ресторане – благодаря широким дверным проемам и отсутствию ступенек, этот ресторан был одним из немногих, которые он мог посещать в своем инвалидном кресле, – она показала ему ответ Джулии:

ПАПА ГОВОРИТ ЭТОТ КУК ОЧЕНЬ УВАЖАЕМАЯ КОМПАНИЯ И ТУРЫ ОЧЕНЬ ПОПУЛЯРНЫ ТЧК ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ ДЖУЛИЯ ТЧК

Ллойд, хмурясь, прочитал телеграмму.

– Ты все никак не успокоишься с этим путешествием во Фландрию?

Она кивнула:

– Отец Джулии – дипломат, помнишь? Он бы первым предупредил, если бы считал, что эти поездки не совсем безопасны. – Она одарила жениха самой обаятельной улыбкой, которую тщательно отрепетировала перед зеркалом, той, которая всегда срабатывала. – Дорогой, я действительно очень хочу поехать. Не смогу простить себе, если не сделаю все возможное, чтобы найти Сэма. Это мой последний шанс.

Увидев, как смягчилось его лицо, она сразу поняла, что выиграла.

* * *

– Ллойд не против моей поездки во Фландрию, – сказала Элис родителям. – В конце концов, меня не будет всего пару недель. Если бы не его сеансы физиотерапии, он бы поехал со мной.

– Не понимаю, почему ты не можешь дождаться свадьбы? – проворчал отец. – Тогда вы могли бы путешествовать вместе.

– Я должна поехать сейчас, неужели ты не понимаешь? Чем дольше мы оттягиваем… – она поколебалась. Лучше не твердить о Сэме в присутствии матери. – В любом случае мы решили отправиться в настоящий медовый месяц, возможно, на Карибы или во Флориду, куда-нибудь, где хорошо и солнечно и где он может отдохнуть и окрепнуть.

Она протянула отцу брошюру «Томаса Кука».

– Вот, можешь сам посмотреть. Эти туры выше всяких похвал и весьма респектабельные к тому же, как утверждает отец Джулии. А уж он-то знает наверняка.

– Семнадцать гиней! Это почти девяносто баксов только за одну неделю, не считая стоимости билета на трансатлантический пароход, а это тоже будет где-то под сотню. А учитывая твою свадьбу, предстоящую в следующем году… Как, ради всего святого, мы, по-твоему, это сможем осилить?

– Я не жду, что ты будешь это оплачивать, – возразила Элис. – У меня есть свои сбережения, и Ллойд обещал помочь. Я остановлюсь у Джулии в Лондоне, так что не будет никаких гостиничных расходов.

– Что скажешь, мать? Мы не можем ее отпустить, верно?

Мать пожала плечами. Ее дочь никогда не шла на компромиссы, даже будучи маленьким ребенком.

– Если она думает, что это наш единственный шанс узнать, что случилось, то мы, по крайней мере, будем знать, что сделали все, что могли.

– Нет, я не согласен, – возразил отец. – На мой взгляд, это было бы непростительной тратой времени и денег. Там в стране такой хаос, что вы ничего не найдете. Гораздо лучше сосредоточиться на поисках через дипломатические каналы.

– Но ты сам сказал, что это все равно что биться лбом о каменную стену!

– Не перечь отцу, юная леди! Тебе уже давно больше двадцати одного года, и я не могу тебя остановить. Но когда ты вернешься без гроша в кармане, не ной и не клянчи, чтобы я заплатил за твою свадьбу!

Элис было все равно. Она собиралась поехать в Европу во что бы то ни стало. Пройдет несколько дней – и отец оттает. Она не только хотела выяснить, что случилось с Сэмом, и успокоить свою совесть, но и, если удастся, вернуть его домой.

Было еще кое-что. Еще одна, довольно сумасшедшая идея, которая заставляла ее сердце биться чаще при одной мысли об этом. Она не делилась ею ни с кем, кроме Джулии.

Джулия писала ей:

Привет!

Будет здорово увидеть тебя. Мне необходимо взбодриться. Лондон сейчас такой мрачный. Я понимаю, почему ты думаешь, что поездка во Фландрию – твой единственный шанс найти Сэма. Говорят, что там по-прежнему ужасный бардак и каждый день кого-то находят. Кто знаетВо всяком случае, ты сделаешь все, что в твоих силах.

Боже, какая дерзкая мысль связаться с Д. М.! Я должна бы тебя отговорить, но в глубине души немного тебе завидую. Конечно, он мог бы помочь с местными властями в поисках Сэма. Но ради всего святого, не влюбляйся в него снова. Обещаешь?

Элис надеялась, что путешествие в одиночку даст ей ощущение свободы; она мечтательно представляла себе, как будет общаться с незнакомыми людьми или читать в шезлонге на палубе, не думая о социальных различиях и честолюбивых надеждах, которые возлагали на нее родители. Ее жизнь в Вашингтоне была полна обязательств: мать поддерживала как минимум десяток разных благотворительных организаций, и, поскольку ее муж был обычно слишком занят своей политической деятельностью, мать решила, что на бесконечных коктейльных вечеринках, званых обедах и церемониях открытия ее должна сопровождать единственная дочь. В последнее время у матери часто случались «головные боли», и это означало, что Элис все чаще приходилось посещать эти мероприятия в одиночестве.

Сначала это было даже интересно – Элис приобрела вкус к экзотическим коктейлям и изысканным блюдам, – но через несколько лет новизна прошла, и ей хотелось чего-то более содержательного, чем теннисные турниры и партии бриджа, которыми были сплошь заполнены ее дни. Некоторые из ее подруг после окончания школы устроились на работу учителями или личными помощниками руководителей компаний, и их возбужденная болтовня вызывала у Элис зависть. Конечно, как только они выходили замуж, все эти занятия приходилось бросать, но ей все равно отчаянно хотелось тоже пережить таких же несколько лет насыщенной жизни: повстречаться с людьми, у которых интересные мысли о мире, заработать собственные деньги, иметь свою личную жизнь.

– Я категорически против, – взвился отец. – Моя дочь никогда не станет работать! Люди будут думать, что у нас нет денег.

Это было полным абсурдом, конечно. Огромное состояние, которое унаследовала ее мать, обеспечивало им жизнь в роскоши в красивом особняке в исторической части города, в Джорджтауне. Отец был весьма старомодным, свято верил, что женщины должны сидеть дома и заниматься благотворительностью.

Но на самом деле путешествие через океан разочаровало Элис. Она чувствовала себя бесконечно одинокой. Корабль оказался полупустым, ее попутчиками в основном были довольно скучные супружеские пары и еще более мрачные бизнесмены.

Ничего общего с ее первой поездкой в Европу, шесть лет назад. Ей было всего восемнадцать, она только-только окончила школу, а Джулия, отца-дипломата которой недавно перевели из Вашингтона в Лондон, собиралась провести три месяца в Сорбонне, изучая там французский язык.

– Поехали со мной в Париж, – предложила она. – Мы устроим настоящий бал!

Бал начался в самый первый вечер на борту корабля, когда несколько красивых молодых людей соперничали за их компанию на танцполе, а на следующий день – в соревнованиях по метанию колец в цель на палубе. Он продолжался в Лондоне, который после вихря коктейльных вечеринок они окрестили самым гламурным городом мира, пока они не открыли для себя Париж.

В Сорбонне и Элис, и Джулия влюбились в одного из их преподавателей, которого обе признали самым сексуальным мужчиной из всех, кого они когда-нибудь встречали. С непослушной шевелюрой, небрежно одетый, эпатажный и постоянно опаздывающий на лекции, он безостановочно курил французские сигареты. Его привычка медленно, чувственно убирать крошки табака с надутой нижней губы вызывала у обеих приступы необъяснимого восторга.

К счастью, их внимание вскоре привлекла группа людей, которые были гораздо ближе к ним по возрасту – многоязыкая компания английских, американских, французских и немецких студентов. Они сплетничали, спорили и флиртовали до поздней ночи в уличных кафе, потягивая дорогой горячий шоколад или светлое шипучее пиво из пол-литровых кружек. Девушки теряли головы от темноглазого бельгийского студента-архитектора по имени Даниэль, который показался им более начитанным и красноречивым, чем остальные. Романы вспыхивали и угасали. В конце концов все они плакали в объятиях друг друга и клялись поддерживать связь.

Элис вернулась в Америку, и вскоре после этого, в августе, Британия объявила войну Германии, что положило конец их переписке. Обещанного воссоединения так и не произошло.

* * *

Теперь, любуясь белыми утесами Дувра, медленно исчезающими за горизонтом, Элис поймала себя на том, что улыбается своим воспоминаниям. То был совсем другой мир, и его уже не вернуть.

Пароход, который переправлял пассажиров через Ла-Манш, был несоизмеримо меньше, чем трансатлантический лайнер. Сейчас его ощутимо качало в открытом море. Сильный порывистый ветер грозил сорвать шляпку с ее головы, несмотря на то что Элис прикрепила ее тремя шпильками.

Почти все пассажиры нашли убежище внизу, да и Элис собиралась сделать то же самое, когда вдруг заметила хрупкую фигуру на корме. Это, должно быть, та девушка с невзрачным лицом, которую она видела в лондонском поезде. Элис тогда подумала, что это, должно быть, дочь той пары, с которой они вместе ехали в вагоне второго класса. В любом случае она наверняка была британкой: это было легко определить по длинной юбке, бледной коже и мышиного цвета волосам, гладко зачесанным под черной фетровой шляпой-колоколом, какую надела бы разве что старушка-няня молодой американки.

Девушка стояла в одиночестве, вцепившись одной рукой в поручень так, что побелели костяшки на ее пальцах. Другой рукой она пыталась придержать свою нелепую шляпку. Элис сделала банальное замечание насчет открывающегося перед ними прекрасного вида, и девушка повернулась к ней, распахнув глаза от удивления.

– Элис Палмер. Рада познакомиться, – она протянула руку.

Сначала девушка, казалось, растерялась, но потом взяла себя в руки.

– Привет. Я – Руби. Руби Бартон. – Она протянула руку, чтобы пожать протянутую ладонь, но тут ее шляпа слетела с головы и закружилась по палубе, как осенний лист, сорванный ветром с дерева.

– Черт возьми! – воскликнула Элис и кинулась за шляпой.

Стайка чаек вилась над головой, словно насмехаясь над девушкой. Шляпа летела все дальше, подхваченная ветром. «Еще мгновение, – подумала Элис, – и она улетит в море, тогда придется извиняться перед бедной малышкой, которая будет вынуждена до конца путешествия ходить с непокрытой головой». В этот момент, когда Элис уже решила, что все пропало, шляпка зацепилась за брезент, которым была накрыта спасательная шлюпка, и, сделав отчаянный рывок, Элис смогла ее схватить.

– Я уж думала, что все кончено, – крикнула она, размахивая шляпой над головой, словно лассо.

Девушка подскочила к ней:

– Спасибо огромное! Я такая неловкая.

– Вот, возьми одну из моих шпилек, – сказала Элис, вытаскивая шпильку из своих волос.

– Нет, ну что вы!

– Да ладно, у меня еще пара есть.

– Ну, если вы настаиваете. Вы очень добры. Я об этом как-то не подумала. Я впервые в море.

– Никогда раньше не путешествовала на кораблях?

Девушка покачала головой.

– И никогда прежде не покидала Британию?

– Никогда.

– А там на поезде это были твои предки?

Девушка вопросительно на нее посмотрела.

– Прости, я имею в виду, это были твои родители? – Для Элис оставалось загадкой, как британцы порой не понимали языка, который сами же и придумали.

– О нет. Это просто попутчики в моем путешествии.

– «Томас Кук»?

Девушка кивнула.

– Ну и ну! Я тоже в этой группе. Путь в Остенде и на поля сражений? Значит, ты путешествуешь одна?

Очередной мощный порыв ветра угрожал лишить головных уборов уже их обеих.

– Что скажешь, если мы спустимся вниз и выпьем кофе или еще чего-нибудь?

Вряд ли эта девушка окажется ей идеальной компанией, подумала Элис, когда они неуверенно двинулись к лестнице, ведущей в кают-компанию первого класса. Но она, по крайней мере, примерно ее возраста и путешествует тоже одна. Это лучше, чем совсем никого, хоть будет с кем словом перекинуться.

У входа в гостиную Руби задержалась.

– Я не могу туда зайти, – прошептала она. – У меня билет не первого класса.

– Не волнуйся, – ответила Элис. – Ты ведь со мной, не так ли? Никто не проверяет. И другие залы не такие уютные. Идем, я умираю от голода, а до ужина в отеле еще очень долго. Что ты будешь?

Элис настояла, что сама заплатит за их напитки (кофе для себя и чай для Руби) и за тарелочку тостов с маслом. Она наблюдала за своей новой знакомой, которая поглощала тосты, как изголодавшийся ребенок. Хотя девушка была похожа на вчерашнюю школьницу, Элис заметила на ее пальце обручальное кольцо.

– Не хочешь рассказать, зачем ты отправилась в это путешествие? – спросила Элис. – Полагаю, не потому, что мечтаешь увидеть красоты Брюгге или позагорать на пляже в Остенде?

Девушка опустила голову, уставившись на свои колени, и повисла неловкая пауза.

«Ой, опять лезу не в свое дело!»

– Извини, мне не следовало лезть с расспросами. Мои английские друзья всегда говорят мне, что я слишком прямолинейна.

Снова наступила тишина.

«Боже, это будет тяжелая работа».

– Хочешь, расскажу, почему я туда еду?

Наконец ответная реакция. Девушка подняла на нее глаза, на лице появилась несмелая улыбка, которую Элис приняла за согласие. Она достала фотографию брата, которую сделали пять лет назад, когда брату исполнилось восемнадцать. Он тут выглядел таким молодым, таким счастливым рядом с Амелией, и казалось, что ему не было дела до всего остального мира. Это было словно в другую эпоху.

– Какой красивый! Он был вашим?.. – Руби заколебалась, щеки вспыхнули румянцем. – Я хотела сказать, он ваш…

– О нет, – быстро возразила Элис, – это мой младший брат Сэм и его подруга. Вскоре после того, как была сделана эта фотография, она отправилась путешествовать в Европу – ну, знаешь, осмотр достопримечательностей и все такое. Тут началась война, и ей пришлось возвращаться домой. Немцы подорвали корабль, на котором она плыла, «Лузитанию». Ты слышала об этом?

Руби кивнула.

– Мы все думали, что после этого США вступит в войну, но наш славный президент раздумывал. Бедный Сэм был раздавлен, он просто не знал, что с собой делать. Она была такой красивой девушкой, он с ума по ней сходил. Никому из нас не верилось, что она погибла. Он бросил колледж и заговорил о том, что собирается внести свою лепту в войну с немцами. Он говорил, что ему больше незачем жить. Конечно, папа был против этого и мама тоже – только при одной мысли об этом у нее прихватывало сердце. Я думаю, они надеялись, что Сэм сможет пережить утрату и одумается. Он и правда замолчал об этом на месяц или два. А потом просто ушел из дома. Записался в армию вместе с канадскими добровольцами, под чужим именем, я думаю.

– Какой ужас, – наконец сказала Руби. – Когда вы в последний раз его видели?

– На Рождество в 1916 году.

– И с тех пор ни слова?

– Только вот это, – Элис достала кожаное портмоне, в котором она хранила драгоценное письмо.

– Вот, можешь прочесть.

– Вы уверены? – заколебалась Руби.

– Чем больше людей о Сэме узнает, тем больше у меня шансов его найти, вот что я думаю.

Руби взяла конверт, вытащила тонкий листок бумаги и быстро прочла.

– Ух ты! Тон у него очень решительный, – заметила она, аккуратно складывая письмо и засовывая его обратно в конверт. – Но если он действительно записался под чужим именем, где ж вы будете его искать?

Полный сочувствия взгляд темно-карих глаз Руби – только теперь, когда Элис как следует рассмотрела глаза собеседницы, она увидела в них печаль и безысходность, – заставил молодую американку почувствовать болезненный укол неуверенности в себе, осознания, насколько безнадежную, почти невыполнимую задачу она перед собой поставила.

– Все, что у нас есть, это упоминание о Хопсе. Я выяснила, что так солдаты называли небольшой городок недалеко от Ипра, его полное название Хоппештадт. Там должны найтись люди, которые… – Неожиданно комок в горле не позволил ей закончить мысль.

– Я уверена, что вы правы, – подхватила Руби. – Есть много сообщений о том, что люди до сих пор возвращаются живыми и здоровыми. Их могло что-то задержать, или они по какой-то причине заблудились.

– Даже если я не найду его живым, по крайней мере буду знать, что сделала все, что было в моих силах, – смогла договорить Элис.

– Расскажете мне о нем? – мягко попросила Руби.

Девушка оказалась хорошим слушателем, она молча сидела и внимательно вникала в воспоминания Элис о Сэме, об их детских годах, об отдыхе у озера. О том, как Элис учила брата читать, кататься на велосипеде, о приключениях, которые они вместе пережили в подростковом возрасте. Воспоминания о брате подняли настроение Элис, его образ снова стал реальным, осязаемым. Сэм, несомненно, еще жив, где-то в той стране, к которой они стремительно приближались.

– Но ты так и не рассказала мне о себе, – наконец воскликнула Элис. – А зачем ты едешь во Фландрию?

В этот момент раздался гудок парохода, возвещая о скором прибытии в порт.

– В другой раз.

– Хорошо, давай поднимемся на палубу и бросим первый взгляд на Бельгию.

* * *

По мере того как корабль приближался к берегу, взволнованные разговоры пассажиров постепенно стихали, пока совсем не прекратились. Некогда роскошный морской курорт Остенде, где любила отдыхать аристократия, демонстрируя модные туалеты и богатство, казался почти заброшенным. По-прежнему широкий песчаный пляж был до неузнаваемости загажен кучами мусора, колючей проволокой, бетонными блоками и ржавеющими остовами сгоревших машин.

Элис уже бывала здесь однажды, тем летом, шесть лет назад, но тогда здесь, на песке, устраивали семейные пикники, дети сидели под зонтиками, старики в шезлонгах читали газеты, юноши и девушки играли в пляжный теннис, а у кромки воды выстраивались причудливые плетеные фургончики на колесах, называемые купальными машинами, из которых люди по лесенкам спускались в прохладное серое море. Вдоль набережной выстроились отели, террасы кафе затеняли яркие полосатые навесы. Здесь можно было скоротать несколько часов, попивая кофе с кремовыми пирожными, лакомясь восхитительным ванильным мороженым и наблюдая за жизнью, кипящей вокруг.

Все это осталось в прошлом.

Издали казалось, что набережная вдоль берега моря почти не пострадала. Но теперь они разглядели, что многие здания были заброшены, повсюду в стенах зияли дыры от снарядов. Старое помпезное здание казино, некогда жемчужина набережной с его изогнутым фасадом и высокими арочными окнами, было почти разрушено.

– Надо же! Похоже на город-призрак, – прошептала Элис.

* * *

Их отель, серое, мрачное здание на боковой улочке недалеко от набережной, к счастью, оказался неповрежденным, но вестибюль, устланный коричневым ковром и заполненный тяжелой, вычурной мебелью, не вселял оптимизма.

Наверху, в своем номере, Элис расплатилась с посыльным и огляделась. Две комнаты были достаточно большими и выходили окнами на улицу, обсаженную платанами, но на этом достоинства номера заканчивались. Воздух стоял затхлый и тяжелый, обивка и занавески выцвели и потерлись. В темной спальне почти все место занимал огромный резной деревянный гардероб. В углу непрестанно капала вода из крана, оставляя коричневую дорожку на стенке щербатой раковины.

– Я думала, это будет первоклассный отель, – ошеломленно пробормотала Элис.

После ужина майор Уилсон собрал их всех в вестибюле, как он выразился, «на брифинг». Элис впервые имела возможность хорошо рассмотреть остальных членов группы. Все выглядели усталыми и встревоженными. Кроме нее и Руби, большинство из них были среднего возраста, за исключением молодого человека чуть старше двадцати, с черной повязкой на глазу и уродливым шрамом через всю щеку, который, как они заметили, за ужином сидел в одиночестве.

Пока они ждали нескольких опоздавших, Элис поймала его взгляд и постаралась улыбнуться в ответ как можно дружелюбнее. Ей было жаль беднягу, он казался таким подавленным! Как трагично, что такой молодой человек, который, вероятно, был раньше довольно привлекательным, так изуродован. Он поднял голову – что-то за ее спиной привлекло его внимание: появившаяся там молодая женщина смущенно извинилась за опоздание. Она заняла место рядом с мужчиной с повязкой на глазу, и тот заботливо наклонился к ней и что-то зашептал. Должно быть, это его жена. Слава богу, у него есть кто-то, кто будет любить его, невзирая на его уродство. Новоприбывшая была миниатюрной и хорошенькой, с волнистыми, до плеч, волосами цвета имбирного эля (Элис вспомнила, как ее мама однажды называла этот цвет «клубничный блонд») и веснушками, усеивающими ее нос и щеки. Но кожа молодой женщины была настолько бледной, что даже не верилось, что под ней проходят кровеносные сосуды.

Майор Уилсон стал перед ними, расправив плечи, окинул всех острым взглядом, словно собирался провести осмотр личного состава.

– Добро пожаловать, – начал он. – Надеюсь, вам понравился ужин и ваши комнаты достаточно удобны?

Присутствующие одобрительно зашумели, а Элис промолчала.

– Как вы, наверное, заметили, когда мы приехали, – продолжал майор, – Остенде сильно пострадал в боях, и я надеюсь, вы поймете, что с размещением в гостиницах здесь пока довольно трудно, поэтому, пожалуйста, с пониманием отнеситесь к незначительным недостаткам в обеспечении продуктами питания. Я уверен, что вы устали с дороги, поэтому не стану задерживать вас сегодня вечером с лишними подробностями о нашем маршруте на ближайшие дни. Завтра мы уезжаем в Ипр и на поля сражений. Ровно в девять, пожалуйста. Погода установилась ясная, но на всякий случай захватите с собой дождевики и прочную обувь. Мы будем делать привалы, останавливаться на обед и вернемся в отель под вечер, так что вы успеете переодеться к ужину. Вы все, конечно, знаете, что это не туристическая поездка и вы – не простые туристы. Некоторые места, которые мы будем посещать, могут расстроить вас. Заверяю вас, я всегда буду рядом, чтобы помочь, поддержать и ответить на все ваши вопросы. Считайте себя паломниками, которые прибыли сюда, чтобы почтить память наших солдат и несчастных граждан этой многострадальной земли. Наш долг – отдать дань памяти, и я уверен, вы с уважением отнесетесь к увиденному. – Он окинул взглядом комнату. – Вопросы есть?

Глава 3

Марта

Марте снилась еда: мягкий сладкий хлеб из сдобного теста, замешанного на настоящей белой муке, а не сухой, безвкусный военный хлеб, в который добавляли труху и опилки. В ее сне хлеб с блестящей корочкой, который только-только достали из духовки, источал такой аромат, что рот наполнялся слюной. Пахло и еще кое-чем: кофе на плите. Не какой-нибудь ячменный эрзац, а приличный кофе. А на столе стоял кувшин цельного молока – свежего-свежего с фермы ее деверя, от коров, которых когда-то она знала поименно. Она чувствовала рядом с собой своего мужа Карла, а напротив видела улыбающихся двоих сыновей, Генриха и малыша Отто.

– Ложитесь спать, мальчики, – говорит она.

Но вот чья-то рука потрясла ее за плечо, и реальность снова нахлынула на нее, принося знакомую боль утраты, голод и отчаяние. У нее больше нет той семьи, какую она знала раньше, нет сдобного хлеба, нет кофе, нет уютного огонька свечей на столе.

– Мама, я хочу в туалет, – прошептал Отто.

– А потерпеть ты не можешь?

– Нет, мне очень хочется.

Их заперли в маленькой камере без окон, которую освещала одна тусклая лампочка. Не больше трех квадратных метров, с тяжелым запахом застоялого табачного дыма и сырого бетона. Из мебели – только грубая деревянная скамья, на которой она, много часов промаявшись, забылась наконец беспокойным сном.

Поезд прибыл на бельгийскую границу около шести вечера. Чтобы пересесть на другой поезд и добраться до Ипра, понадобится еще два часа, и она рассчитывала, что у нее будет достаточно времени, чтобы найти жилье, поужинать и договориться о посещении кладбища на следующий день.

Но, похоже, никто не сообщил пограничникам о Версальском договоре и возобновлении свободы передвижения. Как только Марта и Отто показали свои немецкие паспорта, их грубо препроводили к бетонному зданию, окруженному колючей проволокой, которое охраняли вооруженные люди. Там, как им сказали, придется подождать, пока их не опросит начальник пограничной службы, прежде чем выдать пропуска в Бельгию. Их привели в эту каморку и сказали ждать. В замке щелкнул ключ.

– Мам, мы в тюрьме? – тихо спросил Отто.

Пережив суровые годы войны, он научился скрывать свои эмоции. Но мать сердцем чувствовала, угадывая по малейшим признакам, как сильно мальчик страдает в душе. В такие моменты он по-прежнему тянулся к ней за утешением. Он видел ужасы войны, пережил все ее тяготы, которым не должен быть подвергнут ни один ребенок, и поэтому испытывал особый ужас перед людьми в военной форме.

– Нет, они просто хотят убедиться, что у нас есть все документы. И тогда мы снова отправимся в путь, – сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало обнадеживающе.

Прошло полчаса. Они услышали грохот колес и гудок удаляющегося поезда и поняли, что опоздали на пересадку. Теперь, вероятно, придется до утра ждать следующий поезд. Прошел еще час. Они разделили последние запасы съестного, которые оставались у нее в сумке, – корку хлеба и одно вареное яйцо. Наконец Отто уснул у нее на плече. Она осторожно уложила его на скамью и примостилась рядом, свернувшись калачиком, насколько это было возможно, голова к голове. Она никак не ожидала, что уснет.

Теперь, когда она поднялась и села, казалось, у нее болели все мышцы и кости. Когда-то раньше она могла спать где угодно, но в сорок пять трудно спать на жесткой деревянной скамье.

– Мне действительно нужно в туалет, мам.

– Постучи в дверь, придут охранники. – У нее пересохло во рту. Она готова была все отдать за чашку снившегося ей кофе.

Отто стучал, звал, дергая дверную ручку, но ответа не последовало.

Марта с трудом встала, подошла к сыну и, наклонившись, крикнула в замочную скважину на своем лучшем французском: «Пожалуйста, господа, я прошу вас, позвольте моему сыну воспользоваться туалетной комнатой!»

Ответа не последовало, тогда она сняла туфлю и стала колотить ею по металлической двери. Эхо глухо разносилось по всему зданию, и Марте стало страшно – она подумала, что о них попросту забыли. Но наконец они услышали чьи-то шаги и дверь открылась. Отто грубо вывели наружу справить нужду прямо на улице, а затем вернули назад, пригрозив, что, если он не замолчит, его посадят в отдельную камеру.

– Как ты думаешь, сколько нам еще придется ждать?

В этой душной камере без окон невозможно было определить, какое сейчас время суток.

– Ты не видел, там уже рассвело?

– Небо начало розоветь.

– Значит, еще около двух часов, не больше. Они придут проверить наши документы, и мы сможем поехать дальше. – Ей хотелось бы чувствовать ту уверенность, с которой прозвучали эти ее слова.

* * *

Где-то там, за этой границей, был ее горячо любимый старший сын, Генрих. В кармане она сжимала маленькую коробочку из зеленой кожи, в которой лежала медаль его прадеда, врученная за храбрость. Муж Марты Карл перед самой смертью сунул эту коробочку ей в руку. В этот момент его кожа уже приобрела тот темно-лиловый цвет, который, как все знали, означал, что выздоровление человека маловероятно и смертельный грипп испанка заберет свою очередную жертву.

– Отвези это Генриху, – прохрипел он. – Если я умру, ты должна отвезти медаль на его могилу без меня. Она теперь принадлежит ему. Пообещай, что сделаешь это!

Они планировали поехать вместе, как только закончилась война. Они, конечно, не получили официального подтверждения смерти Генриха, как и многие другие семьи. Но предполагали худшее, когда письма, которые они регулярно ему отсылали, стали возвращаться нераспечатанными, с надписью Zurück an den Absender, написанной красными чернилами. «Вернуть адресанту». Это означало, что адресат пропал без вести, возможно погиб.

Подогреваемый юношеским идеализмом и националистическим пылом, Генрих, как и все его друзья по колледжу, как только достиг совершеннолетия, поспешил записаться добровольцем на службу Отечеству. Все они были так молоды, так талантливы, им было ради чего жить. Но по своей неопытности они быстро стали добычей, «пушечным мясом» для орудий французской пехоты и английских стрелков.

«Избиение младенцев» – вот как позже стали называть поражение, которое немецкие власти так никогда и не признали. Но друзья Генриха, которые возвращались с тяжелейшими физическими увечьями или пустыми взглядами и явными психологическими травмами, рассказывали свои истории медсестрам и учителям, те рассказывали другим, и так эти истории дошли до Марты и Карла.

Они понятия не имели, где на самом деле погиб Генрих, только какие-то намеки из историй, рассказанных членами семей тех друзей, с которыми он, полный оптимизма, шагал на фронт. Из тихих разговоров скорбящих матерей, собравшихся в очереди за хлебом, Марта впервые услышала слово Лангемарк, ужасное место, где, по слухам, больше двадцати четырех тысяч немецких солдат, включая тот полк, где служил Генрих, погибли всего за десять дней. Поговаривали, что они все были похоронены на специальном кладбище.

Дыхание Карла стало прерывистым и затрудненным. Ему оставалось жить всего несколько часов. Он не сможет осуществить свою мечту.

– Я найду Генриха, обещаю, – прошептала она сквозь слезы. – Он получит медаль деда.

– Спасибо, – успел обронить Карл и снова зашелся в приступе жуткого, неконтролируемого кашля, от которого простыни окрасились кроваво-красными брызгами слизи. – Я люблю тебя.

Это были его последние слова. Она подозвала к себе Отто, и они стояли, держась за руки, и смотрели, как человек, которого они оба любили, который был центром их мира, впал в беспамятство, а потом испустил свой последний вздох.

* * *

Это было в октябре. Вскоре война закончилась, но ни в ее сердце, ни в стране мир так и не наступил. Почему генералы так внезапно сдались, отдали все завоеванное, когда до этого газеты трубили о германских победах? Казалось, никто не знал – или, по крайней мере, никто ничего внятного не объяснял. Кайзер, на которого немцы так долго возлагали все свои надежды, покинул их. Как теперь сможет оправиться от такого удара их гордая новая нация? Какой во всем этом был смысл, за что потеряли жизни столько людей? За так называемую честь защищать эту ныне слабую, потерпевшую поражение страну?

Условия мирного договора, казалось, только сыпали соль на их раны: финансовые репарации, потеря земель и ограничения на вооруженные силы – целая череда наказаний. Союзники утверждали, что это были репарации, которые Германия должна заплатить за то, что развязала войну.

Ропот недовольства уже поднялся, отовсюду сыпались обвинения на генералов, коммунистов и даже евреев в том, что страна оказалась в бедственном положении. Продовольствия и топливных ресурсов, как всегда, не хватало; семьи скорбели о погибших, бюрократия не справлялась с наплывом требований о военных выплатах и пенсий по инвалидности. Ее любимый Берлин переживал не лучшие времена. Тысячи горожан, чьи силы были подорваны голодом и холодом, сгорали, как и ее Карл, от свирепствующей эпидемии смертельно опасного гриппа. Это была суровая зима.

Тем не менее Версальский договор был подписан, ограничения на перемещения были сняты, и когда Марта посетила Auswärtiges Amt, Федеральное министерство иностранных дел в центре Берлина, ее уверили, что не будет никаких проблем с пересечением границы. Теперь она может совершить паломничество, чтобы найти своего сына, исполнить предсмертное желание мужа и, возможно, просто обрести покой в собственной израненной душе.

Марта понимала, что решимость Карла найти могилу сына подпитывалась страданиями бабушки Эльзы, которая так и не оправилась после смерти мужа в Крымской войне. Никакие медали за храбрость не помогли ей смириться с потерей. Вплоть до ее собственной ранней смерти – как считала вся семья, из-за того, что сердце ее было разбито, – почти ежедневным рефреном Эльзы были слова: «Если бы только я могла навестить его могилу, сказать, что люблю его!» Марта решила для себя, что не будет всю жизнь нести двойное бремя сожаления и раскаяния – свое и Карла.

Она также знала, что Карл и сам глубоко страдал от чувства вины. Конечно, он был слишком стар, чтобы идти на фронт, к тому же у него было больное колено, но многие другие мужчины его возраста записались добровольцами. Они с Мартой и со многими из их друзей с ужасом наблюдали, как страна неумолимо приближается к войне. В их глазах убийство австрийского эрцгерцога было лишь надуманным предлогом для тех, кто подстрекал правительство к войне.

Да, их армия была мощной, хорошо оснащенной и отлично обученной. И вплоть до последних месяцев немецким войскам, казалось, каким-то чудом удается удерживать свои позиции. Теперь же все удивлялись, как Германия могла верить, что сможет тягаться с объединенными силами России, Франции и Великобритании. И кто мог представить себе масштабы потерь, лишений и голода, которые эта война принесла обычным людям?

Даже зная все это, Марта подозревала, что Карл наверняка корил себя за то, что его сын погиб на поле боя во Фландрии, в то время как сам он оставался дома.

Она знала, что смерть Генриха сильно потрясла Отто. Но, по крайней мере, мальчика утешала мысль, что старший брат погиб героем, защищая великую немецкую республику. Однако то, что незадолго до объявления мира умер отец, стало для него почти невыносимым бременем.

Война отняла у мальчика детство, и даже теперь, помимо того, что ему приходилось справляться с обычными проблемами двенадцатилетнего подростка – прыщи, которые покрывали его лицо, с недавних пор неожиданно удлинившиеся конечности, которые как будто обладали собственным разумом, – в воздухе постоянно витал страх насилия.

Толпы безработных, голодных ветеранов войны наводнили улицы Берлина, ожесточившись оттого, что кайзер не смог выполнить обещание создать «страну, достойную героев». Иногда случались столкновения с демонстрациями коммунистов, которые провозглашали утопию, которую они называли большевизмом. Вдоль тротуаров выстраивались очереди попрошаек за продовольствием, среди которых нередко можно было встретить обычных людей, обезумевших от горя и голода.

Не далее как месяц назад в трамвае напротив Марты сидела женщина, которая вслух пересчитывала свои растопыренные пальцы: eins, zwei, drei, vier, fünf и снова один, два, три, четыре, пять. Когда остальные пассажиры начали улыбаться, смущенные ее эксцентричным поведением, мужчина, сидевший рядом с ней, сказал: «Не смейтесь над моей сестрой, дамы и господа! Я везу ее в психиатрическую лечебницу. Она лишилась рассудка, потому что потеряла пятерых сыновей, все они погибли в боях».

Временами Марте казалось, что она и сама тоже сходит с ума. Она сильно оголодала с тех пор, как британцы решили выиграть войну с помощью своей «голодной блокады». Даже мирный договор ничего не изменил. Фермеры продолжали придерживать еду, и только богатые могли позволить себе платить грабительские цены, которые бесконечно росли, по мере того как немецкая марка все больше обесценивалась, постепенно становясь бесполезной. Как ни любила она свое Отечество, в настоящий момент жить здесь было невозможно. Она пыталась заглянуть в будущее, но видела лишь унылую безнадежность. Частный женский колледж, где она работала по совместительству учительницей французского языка, закрыли во время войны и больше уже никогда не открывали. Изучение языка противника едва ли стояло в списке приоритетов и вряд ли появится в этом списке в обозримом будущем.

Отто – это все, что у нее осталось в этом мире, не считая нескольких двоюродных братьев, разбросанных по всей стране, с которыми она никогда не была близка. Ее родители давно умерли, а родной брат уехал с женой в Америку еще в 1910-м. Он преуспел там, работая в инженерной фирме в Чикаго, и уговаривал ее с Карлом переехать к ним. «Мы приедем позже, – обещали они с мужем, – после того как мальчики окончат школу и колледж».

Потом, когда объявили войну, переписка оборвалась. Марту глубоко огорчало, что страна, принявшая ее брата, выступила против ее Родины, и именно мощь и богатство Америки принесли Германии ужасное поражение. С момента объявления перемирия она не получила ответа ни на одно свое письмо. Но она продолжала жадно ждать новостей от брата, хотела удостовериться, что у него все хорошо.

Только забота о благополучии Отто заставляла ее каждый день вставать с постели. Сын придавал смысл ее жизни. Несмотря на страх, их будущая поездка во Фландрию стала ее основной целью. Небольшого наследства, доставшегося ей от отца, вероятно, хватит, чтобы оплатить поездку, если они будут экономны. По крайней мере, тогда она сможет выполнить обещание, данное своему любимому Карлу, и, возможно, поможет Отто понять, за что погиб его брат, и навсегда сберечь память о нем.

* * *

Они услышали топот сапог. Звякнул ключ в замке, и она зажмурилась от резкого дневного света, когда дверь открылась и в каморку вошли трое мужчин в форме.

Следующие полчаса решат их судьбу: позволят ли им проехать на территорию Бельгии или отошлют назад в Берлин, и тогда все ее мечты превратятся в пепел.

Глава 4

Руби

Руби рухнула на мягкую широкую кровать, довольная, что наконец осталась одна.

У нее голова шла кругом. День оказался богат на новые впечатления – какофонию новых зрелищ, звуков и красок, которые она едва могла воспринять. Будто она примерила чужую личину. Та, прежняя Руби, наверняка осталась там, дома, в своей знакомой с детства спаленке, где на внутренней стороне двери висели юбка и блуза, тщательно выстиранные и отутюженные, подготовленные для завтрашнего рабочего дня.

А эта новая Руби, которая сначала добралась до Лондона, а затем пересекла море и приехала в этот разрушенный войной курортный городок, в этот старомодный отель с его странно официальным персоналом, с его накрахмаленными белыми салфетками и весьма скромным ужином, поданным, однако, с особой помпезностью, эта новая Руби привлекла внимание совершенно постороннего человека: американки, дерзкой, слишком прямолинейной и очень доброжелательной. И вот она здесь, эта другая Руби, с ее маленьким потрепанным чемоданчиком, в этом гулком, похожем на огромную пещеру номере, с мебелью из темного дерева и гобеленами на стенах, изображающими будоражащие воображение средневековые сцены сражений рыцарей с драконами.

Двуспальная кровать казалась огромной. Руби никогда не спала на таком огромном ложе – ну, кроме медового месяца. Она сменила положение, чтобы шее было удобнее. Странная подушка в форме сосиски, занимавшая всю ширину кровати, похоже, совсем не поддерживала голову, только шею.

Неужели она действительно здесь, в Бельгии, в стране, которую поехал защищать Берти, где он так отважно сражался и где почти наверняка погиб? Дома каждый сделанный ею шаг, каждое место, где она бывала, каждый съеденный кусок хлеба и каждый встречный человек напоминали ей о Берти. Они так много лет все делали вместе, что она не могла представить, как теперь жить без него, не ощущая его присутствия рядом с собой и днем, и ночью. Но только теперь она осознала, что, хотя Джон Уилсон сказал, что она приехала сюда, чтобы почтить память мужа, который принес себя в жертву, она почти не вспоминала о муже с тех пор, как покинула Дувр.

Она виновато подошла к своему чемодану и достала фотографию, сделанную в день их свадьбы, ту самую, которая стояла на ее прикроватной тумбочке и которую она сунула в чемодан в последний момент. Он выглядел таким молодым в своей армейской форме, мальчишеские вихры обстрижены в строгой уставной стрижке. На ней – светлое платье, отделанное кружевом, которое стоило уйму денег и с тех пор больше ни разу не надевалось. Платье, красиво задрапированное на плечах, в несколько слоев спускалось до самых щиколоток. Ее светло-каштановые волосы собраны в узел под кокетливой шляпкой с лентой, в тон платью. Они оба смущенно улыбались по команде фотографа.

Все это осталось в прошлом, ничего не вернуть.

* * *

Следующий день выдался серым и душным. На завтрак подали весьма странный кофе, такой крепкий и горький, что Руби содрогнулась при первом же глотке, и хрустящие булочки с тонкими завитками светлого масла, которые подали в блюдце с ледяной водой, а также непонятный красно-оранжевый джем или нарезанный тонкими ломтиками желтый сыр на выбор.

– Во Франции делают потрясающую слоеную выпечку под названием круассаны, которые нужно макать в кофе. Я надеялась увидеть их и здесь. Но нет, тут подают простой хлеб с сыром, – пожаловалась Элис довольно громко. Она, казалось, решила все время держаться рядом с Руби, а та была совсем не против. Все лучше, чем сидеть одной или терпеть скорбные причитания других пар.

– А мне нравится, – сказала Руби, попробовав булочку. Масло было сливочное, несоленое, оттеняя соленый, острый вкус сыра. – Приятная альтернатива обычным поджаркам, которые мы делаем дома. Ну, делали – до того, как ввели нормирование продуктов, – добавила она с тоской. Очень редко им удавалось раздобыть несколько ломтиков грудинки, и запах жареного бекона всегда напоминал ей об отце.

На удивление, спала она очень хорошо. Тяжелые занавески в номере так плотно закрывали окна, что она проснулась, только когда Элис постучала в дверь.

– Вставай, соня, уже восемь часов! Ты же не хочешь пропустить завтрак!

К тому моменту как они вышли из отеля, чтобы дождаться прибытия автобуса, у Руби едва хватило времени подумать, что принесет сегодняшний день. Приехал фотограф с большой черной камерой на тяжелом штативе и начал выстраивать группу для совместного фото.

– Джентльмены назад, пожалуйста. Вы, мисс, станьте вперед. Я вас не вижу. – Должно быть, это прибыльно, раз компания пошла на такие расходы и привезла англичанина через Ла-Манш, для того чтобы сделать фото, подумала Руби. – Вот так, а вы чуть дальше, пожалуйста, мисс. – Руби нехотя шагнула вперед, а Элис, которая была гораздо выше, вынужденно сдвинулась в сторону. Все натянуто улыбались и старались не двигаться, пока это испытание наконец не закончилось. Снимки будут готовы и их можно будет приобрести к концу недели. По крайней мере, будет что привезти родителям Берти.

Майор Уилсон вывел своих подопечных по лестнице черного хода к автобусу. Руби с облегчением увидела, что у их средства передвижения застеклены все окна, нижнюю створку каждого окна можно было поднимать и опускать при помощи кожаного ремешка, чтобы проветрить салон. Руби не боялась, что ее укачает в дороге, но не любила слишком долго сидеть в запертом салоне без свежего воздуха. Элис пробралась в начало очереди и обеспечила им два местечка впереди.

– Тут нам будет лучше видно, верно? – прошептала она, когда Руби села с ней рядом.

На деревянных скамьях, рассчитанных на двух человек, были сложены плоские подушки. Элис помогла приятельнице их разместить: одну – на сиденье, одну – под спину.

Майор Уилсон занял место напротив.

– Надеюсь, дамы, вам хорошо спалось, – сказал он.

Пробормотав вежливый ответ, Элис призналась, что не сомкнула глаз.

– Для тех, кому нравится комковатый матрас и постельное белье, пахнущее плесенью, этот номер был бы в самый раз, – проворчала она. – А предполагалось, что это – первоклассный люкс. Какая ирония!

«Неужели всем американцам так трудно угодить?»

Майор обратился ко всей группе хорошо поставленным командным голосом, чтобы даже самые тугоухие из присутствующих не пропустили ни слова.

– Доброе утро, друзья. Надеюсь, все вы в добром здравии, готовы к первому дню нашего путешествия, дню, который вы запомните на всю свою жизнь. Утром мы посетим Ипр, а днем – военное кладбище и проедем по полям боев. Как я вчера сказал, для некоторых из вас это может оказаться очень тяжелым испытанием. Но я надеюсь, это поможет вам понять, что происходило в этих местах, и, возможно, примириться с потерей. Одни считают, что это помогает им осознать утрату, другие хотят лично удостовериться в ней, но каждый по-своему описывает свои ощущения. Одно могу сказать наверняка: вы уедете отсюда с глубоким пониманием того, что на самом деле представляет собой война – и, надеюсь, с решимостью никогда не позволить такому повториться в нашей жизни.

– Ясно, ясно, – раздался сзади ворчливый голос.

* * *

К облегчению Руби, сначала пейзаж за окном выглядел совершенно обычно: зеленые и пышные фермерские земли, абсолютно плоские, ровнее даже, чем на востоке Англии, небольшие поля, по краям которых проходили каналы, – на этих полях то тут, то там паслись черно-белые коровы, которые напомнили Руби разрисованные в раннем детстве железные фигурки на ее игрушечной ферме. Этот мирный туманный ландшафт перемежался фермерскими подворьями, на которых к домам жались крытые красной черепицей сараи и амбары, закрывающие от ветра посадки ив. Высокие тополя выстроились вдоль длинной прямой дороги, их серебристые листья блестели при легком ветерке.

Они проехали через маленькую деревню, где одетые в черное женщины стояли в очереди за овощами, старики сидели на скамейках и курили трубки, а дети играли в школьном дворе. Руби почувствовала, что напряжение постепенно спадало. Пока что все выглядело нормальным.

Но через несколько миль все изменилось.

Они остановились возле развалин каких-то зданий и больших куч щебня, и майор показал фотографию деревенской площади с древней ратушей и церковью с высоким шпилем.

– Хотите – верьте, хотите – нет, но прежде тут была красивая средневековая деревушка Диксмюде. – По группе пробежал потрясенный шепот. – Это была одна из первых деревень, которую французы и бельгийцы защищали от немецкого вторжения в октябре 1914-го. Название Диксмюде обозначает «ворота к дамбе», то есть к каналу – они смогли открыть шлюзы и затопить весь район, что остановило наступление немцев. Река стала линией фронта и оставалась ею на протяжении всей войны.

– А куда делись местные жители? – спросил кто-то.

– Они бежали, как и многие тысячи других, – ответил он. – К сожалению, такая участь постигла не только эту деревню. Вы скоро убедитесь, что такова была судьба десятков городов и деревень, расположенных вдоль линии фронта, и даже таких крупных городов, как Ипр. Но бельгийцы упорны. Они намерены вернуться и отстроить все заново.

Между руин они заметили множество мужчин, некоторые вытаскивали из-под обломков деревянные балки и доски и аккуратно складывали их в ряд, сортируя по длине и толщине. Другие собирали и укладывали в стопки целые кирпичи и черепицу, а еще одна группа подальше, похоже, спасала уцелевшие железные ворота и заборы. Задача перед ними стояла поистине сверхсложная – из этих груд обломков восстановить нормальные постройки.

– А где их семьи?

– Они устраивались как могли в деревнях за линией фронта. Кто жил у родственников, кто снимал жилье у чужих людей, кто арендовал сараи или амбары, если удавалось их найти. Теперь, чтобы приступить к работе, они строят себе временное жилье. – Майор указал вдаль, где еще какие-то люди сооружали из досок, бревен и гофрированного железа какие-то временные лачуги.

– Бедняги. Представь, каково это – так жить, – заметила Элис. – Я даже предположить такого не могла.

Они покинули деревню. Дорога стала хуже, автобус все чаще притормаживал, чтобы объехать выбоины. Деревья исчезли из поля зрения, и вместо них где-то вдали стояли только безжизненные почерневшие высокие пни, как восклицательные знаки. Не было больше четких границ вдоль оросительных каналов, на полях не было видно мирно пасущихся черно-белых коров. Руби дрожала, стараясь смириться с картиной опустошения, которая предстала перед ее взором. Они подъезжали к тем местам, где проходили бои, где гибли люди.

Пейзаж был бесплодным, мрачным, каким-то монохромным, коричнево-серым, единственной отрадой были редкие куртины полевых цветов, отважно пробивавшихся на голой земле: желтые одуванчики и лютики, розовый кукушкин цвет и ярко-красные маки.

Элис толкнула ее в бок.

– Ты читала это стихотворение о маках? – спросила она.

Хотя Руби не могла припомнить точно строчки этого стиха, но она слышала, как люди на работе говорили, что именно это произведение одного из канадских солдат натолкнуло кого-то на идею предложить мак как символ памяти.

Элис стала декламировать:

Поля во Фландрии… Здесь маки шелестят

Между крестами, что за рядом ряд…

(Руби почувствовала, как горло сжалось от внезапного спазма.)

…Обозначая наше место средь полей,

Где птицы храбро славят павших сыновей.

Она всхлипнула, нащупывая носовой платок в сумочке.

– Прости, я не хотела тебя расстраивать, – прошептала Элис. – Я такая глупая.

– Да ничего, – ответила Руби, – просто те жаворонки… так смело поют…

– Наверное, ты потеряла кого-то очень близкого? – спросила Элис.

– Пожалуйста, я не могу… Только не здесь, – Руби нервно сглотнула. Она не думала, что все жаждут услышать ее «историю», и перспектива рассказывать ее пугала девушку: это означало бы, что придется приподнять маску, вскрыть кокон, которым она обмотала себя, чтобы защититься от боли.

Пока они тряслись по разбитым дорогам, майор изо всех сил старался описать сложную схему сражений, которые проходили на этой узкой полоске земли, не более двадцати миль шириной. Они ехали мимо траншей, длинных глубоких рвов, которые змеились вдали, отделенные от вражеских окопов всего несколькими метрами «ничейной земли» – грязной полосы, изрытой заполненными водой воронками от взрывов снарядов. Невозможно было представить, что когда-то это были зеленые и плодородные поля.

Он рассказывал им о победах и поражениях, о том, как теряли и отвоевывали, и снова уступали противнику каждый участок земли. Он называл число погибших в каждой битве – всякий раз это были тысячи и тысячи жизней. Он передавал по салону карты с волнистыми линиями, тянущимися с севера на юг, их цвет обозначал условные линии фронта противника и союзных войск. Некоторые участки переходили из рук в руки почти каждые несколько месяцев.

Как ни старалась Руби внимательно слушать, она просто не могла усвоить всю эту информацию, незнакомые названия, невероятные потери, тоннаж снарядов, силу взрывов, мили и мили вырытых траншей и глубоких подземных тоннелей, неописуемый ужас от ядовитого газа.

Она полагала, что на войне одна сторона продвигается вперед, захватывая города и деревни, в то время как другая сторона отступает. Но здесь, во Фландрии, казалось, что обе стороны целые месяцы, даже годы просидели на корточках в окопах, поливали друг друга из ружей и орудий, выпускали ужасающий ядовитый газ и тайно проделывали тоннели под передовыми линиями друг друга, чтобы устраивать чудовищные взрывы. И все это продолжалось до самого конца, с малоощутимыми результатами, если не считать того, что тысячи и тысячи людей страдали и лишались жизней из-за нескольких ярдов приобретенной и вновь утраченной земли.

Какой в этом был смысл? Когда она умоляла Берти не записываться добровольцем, он сказал, что в этом видит свой долг. Но что это значило? Долг перед кем? Почему немцы хотели захватить Бельгию, и почему Британия так стремилась защитить эту маленькую страну? Зачем нужно было положить столько народу за эти несколько миль ничем не примечательной сельской местности? Если бы только она могла набраться храбрости, то спросила бы майора Уилсона его мнение. Он несколько раз повторял им, что приезд сюда поможет все понять, но пока она еще больше запуталась.

Прошло еще полчаса, прежде чем они наконец достигли окраины гораздо большего города – или того, что от него осталось, – с глубоким каналом и какими-то древними укреплениями. Майор назвал его «Вайперс», и Руби потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что это место описано в брошюре «Томаса Кука» как Ипр.

– Весь город взорвали, – вздохнула рядом с ней Элис.

Автобус медленно пробирался по улицам мимо разрушенных домов и остановился на широкой центральной площади, по краям которой виднелись руины уничтоженных общественных зданий, груды камней и щебня выглядели так, словно тут буйствовал какой-то неуклюжий великан. Руби прикрыла глаза, она просто не могла поверить в то, что видела. Даже разгромленные деревни, через которые они проезжали раньше, не могли подготовить ее – да и других тоже – к этому. Наверное, это и называется «лично удостовериться»: на примере физического уничтожения целого города собственными глазами убедиться в ужасающей разрушительной мощи войны?

– Когда-то это была центральная площадь Ипра, – рассказывал майор. – Она простояла шестьсот лет, со Средневековья. Но чертовым гуннам понадобилось пару месяцев, чтобы разнести ее. Они на самом деле так и не смогли войти в город, поэтому просто пустили его на воздух. Здесь раньше была Суконная палата Ипра, старинный рынок, где издавна торговали тканями. Вон там стоял городской собор, – указал он на другую руину, где смутно угадывалась лишь круглая арка. Высокие шаткие колонны из битого кирпича и камня вызывающе щерились в небо. Руби догадалась, что это, должно быть, останки колокольни, которая когда-то была высотой с Нориджский собор. Чуть дальше, с другой стороны бывшей центральной площади города, виднелся длинный ряд частично уцелевших арок.

Здесь, как и в деревнях и на полях, мужчины и женщины карабкались по щебню, спасая, просеивая и сортируя предметы домашнего обихода: кастрюли, книги, коробки, даже ковры и занавески, которые они сносили и складывали на запряженные лошадьми повозки. Дорожные рабочие пытались расчистить проезжие части улиц, какие-то чиновники в строгих костюмах что-то строчили в своих блокнотах, а один человек время от времени перемещал штатив камеры, исчезал под черной тканью и делал снимки. По площади деловито сновали люди, некоторые из них были в военной форме. Другие просто стояли и смотрели.

Два или три автобуса предлагали «экскурсии на поля сражений», и, присмотревшись внимательнее, Руби заметила группы туристов вроде них, которые послушно следовали за своими гидами, осматривая площадь.

– Вы, вероятно, захотите размять ноги, – заметил майор. – Мы с вами выпьем чаю, как обычно в одиннадцать, а затем пройдемся все вместе и я смогу рассказать вам о том, что пришлось пережить этому городу.

– «Как обычно в одиннадцать»? Что это значит? – прошептала Элис, когда они выбирались из автобуса.

– В это время мы обычно прерываемся на чай или кофе, как правило с печеньем, – пояснила Руби. – Но где мы возьмем здесь чай?

– Вон там, – Элис указала на импровизированный ларек, где предлагали кофе и нечто под названием «вафли». Чаю там не оказалось, и Руби попросила слабый кофе с молоком.

– Я буду вафли. Хочешь полакомиться? Я угощаю, – предложила Элис.

Руби хотела было отказаться, но они так аппетитно пахли растопленным сахаром, что она не смогла устоять. Продавец вылил тесто на противень, который стоял на крошечной парафиновой печке под прилавком, и придавил ее сверху какой-то специальной металлической крышкой. Через несколько секунд вафли были готовы. Девушкам вручили белые, свернутые конусом кульки с обжигающе горячими пышными, присыпанными сахарной пудрой блинчиками в крупную, как на шахматной доске, клетку.

Руби откусила кусочек, стараясь не обжечь язык. Это было невообразимо вкусно. Глотнув кофе, она оглянулась вокруг, в который раз удивленно спросив себя, что она тут делает. Она чувствовала себя виноватой в том, что жива, в том, что приехала сюда, в эту страну, где людям пришлось вынести такие страдания.

Глава 5

Элис

Как только он произнес слово «Хоппештадт», Элис вспомнила.

– Мы пообедаем в маленьком городке в нескольких милях отсюда, – объяснил им майор. – Это был главный железнодорожный и автодорожный узел, а также здесь размещался штаб союзного командования всего района. Сюда возвращались войска с линии фронта – для восстановления сил, отдыха и оздоровления. Бельгийское название городка – Хоппештадт, но мы, солдаты, всегда называли его просто Хопс.

Сначала она не могла поверить своим ушам.

– Точно! О боже! Ты помнишь, откуда Сэм прислал письмо?

Руби кивнула.

– А мы именно туда и едем! Представляешь, кто-то может вспомнить его!

Она с трудом выдержала остаток короткого путешествия, умирая от нетерпения, не в силах сдержать волнение. После разрушенного Ипра и других деревень этот городок казался почти нетронутым. Большинство зданий остались целыми. По краю маленькой центральной площади теснились магазинчики и кафе, повсюду кипела жизнь. Велосипеды, телеги, автомобили и автобусы тарахтели по булыжной мостовой. Вокруг уличных прилавков толпились женщины в черных одеждах.

Майор повел их в кафе на углу. Посетители сидели за столиками под выцветшими тентами.

– Если вы в настроении, то можете попробовать их знаменитое пиво. Могу порекомендовать тушеную говядину, которую здесь к нему подают.

Так вот почему в воздухе витал горьковато-сладкий запах обжаренного солода.

К ним подскочила молоденькая официантка, почти подросток, стройная и гибкая как тростинка, с рыжеватыми кудряшками.

– Джинджер! Ça va? – по-дружески поприветствовал ее майор.

– Дела идут хорошо. Сейчас много туристов.

– Не туристов, Джинджер. Мы называем их паломниками. Это все-таки более уважительно по отношению к погибшим.

– Да называйте как хотите, лишь бы они оставляли здесь побольше денег, – добродушно согласилась девушка. – Бог свидетель, они нам тут очень нужны.

– Ты в последнее время встречала Табби?

– К сожалению, нет. Нам очень не хватает его упитанной веселой физиономии, но владелец забирает дом назад.

– Передавай Табби привет, если увидишь.

Официантка бросила взгляд на группу за спиной майора:

– Вам на десятерых?

– Да, будь любезна. На террасу. Думаю, сейчас солнышко проглянет.

– Что будете пить, майор?

– Как обычно.

Элис слушала, заинтригованная этой короткой беседой. Девушка, конечно, местная и, вероятно, оставалась здесь всю войну. Может, ей приходилось обслуживать Сэма или людей, которые могли его знать? И что это за Табби, которого явно уважают и майор, и девушка? Может, этот человек даст ей ниточку в поисках брата?

Меню оказалось на фламандском языке, и всем членам группы понадобился совет.

– Я мог бы заказать для всех свои любимые блюда. Чтобы каждый попробовал разные лакомства бельгийской кухни, – предложил майор. – Хотите?

Из кухни поплыли восхитительные ароматы, и довольно скоро Джинджер уже несла к их столу полные тарелки: белоснежные спагетти с рубленым яйцом, сырный пирог, который девушка назвала flamiche, фаршированные помидоры, странной формы овощ под названием эндивий – он был похож на сердцевину салата-латука, завернутого в ветчину, с сырным соусом, – какое-то рыбное рагу и несколько корзиночек белого хлеба. Наконец она принесла тарелку холодного мяса и какую-то копченую рыбу. Джон Уилсон радостно сообщил, что это угорь.

– Угорь? – шепотом переспросила Руби, нахмурившись. – Нет, спасибо, не хочется.

– Попробуй, а вдруг тебе понравится? – уговаривала Элис, вспоминая, как она обнаружила, впрочем тоже с опозданием, изыски континентальной кухни.

Но Руби, как оказалось, было сложно уговорить. Она клевала, как воробышек, ограничившись хлебом с маслом, парочкой томатов и одним побегом спаржи.

Элис пила кофе не торопясь и, когда Джон Уилсон собрал группу на экскурсию по городу, сказала, что присоединится к ним позже. Джинджер и несколько других работников кафе сели обедать за одним из дальних столиков. Когда они закончили есть, Элис подошла к ним:

– Мадемуазель? Извините, можно с вами поговорить?

Несмотря на юный возраст, усталость и пережитые невзгоды были отчетливо видны на лице девушки.

– Конечно, мадам.

– Меня зовут Элис Палмер. Я из Америки. Вы не уделите мне несколько минут?

– Меня зовут Элиан, но все зовут меня Джинджер. Вы очень хорошо говорите по-французски. Пожалуйста, присаживайтесь.

Элис достала фотографию.

– Это мой брат. Я знаю, что он был здесь, в Хоппештадте, потому что он писал о нем, но он так и не вернулся домой. Я подумала… – она запнулась, внезапно испугавшись.

Джинджер внимательно посмотрела на фото, прежде чем передать его бармену и своему отцу, шеф-повару, который вышел из кухни в высоком накрахмаленном колпаке. Все они покачали головами.

– Je suis désolée, мы вряд ли чем-то можем помочь. Перед нами прошло столько солдат! – призналась Джинджер. – Английских, французских, канадских, американских. Он офицер?

– Я не знаю. Наверное, нет. – Как неразумно с ее стороны, как нелепо и наивно полагать, что из многих тысяч заходивших сюда они запомнят каждого солдата.

– Я могу спросить еще кого-нибудь?

– Было всего два места, куда они ходили, кроме баров и публичных домов, – виновато улыбнулась Джинджер. – Извините, но таковы уж были реалии войны.

– Я знаю, что мой брат отнюдь не ангел.

– Тут была армейская церковь, но ее уже нет.

– А другое место?

– «Тэлбот-хаус». «Клуб обывателей», как они его называли, расположенный на улице Опиталь. – Она указала налево. – Многие ходили туда. Сотни и сотни военных всех званий и рангов. Но он теперь тоже закрыт.

– Что это было за место?

– Это место, где можно было отдохнуть и встретиться с друзьями. Они там могли пообедать; у них была библиотека, они устраивали всякие мероприятия, музыкальные вечера и прочее. И место для молитвы. – Элис ловила каждое слово. Сердце бешено колотилось в груди. Именно об этом месте и писал Сэм: «Добрые люди помогают нам, и у нас есть хорошее пиво и достаточно еды».

– А можно ли посетить этот дом?

Джинджер покачала головой:

– Человек, который управлял им, священник, уехал домой в Англию, а владелец забрал дом обратно.

Элис была разочарована. Она так близко подобралась к развязке – по крайней мере, к тому, чтобы выяснить, что случилось с Сэмом. Преисполнившись уверенностью, не зная почему, что именно в этом месте она найдет ключ к исчезновению Сэма, Элис не собиралась сдаваться.

– Но ведь я все равно могу туда пойти? Не могли бы вы представить меня этому владельцу?

– Извините. Желающих посетить его дом было так много, что ему пришлось закрыть двери.

– А как звали этого священника? Может быть, я могла бы написать ему?

– Филипп Клейтон. Но все зовут его Табби. Возможно, у военных будет его адрес.

– Спасибо, мадемуазель, что уделили мне время, – закончила разговор Элис.

– Не за что. Удачи вам, мадам.

* * *

Как только Элис вышла на улицу, она тут же заметила вывеску на противоположной стороне: «Улица Опиталь». Не потребовалось много времени на то, чтобы найти красивое трехэтажное здание. Хотя сейчас оно было пропитано пылью и выглядело запущенным, должно быть, когда-то это был роскошный особняк. Ставни и тяжелые чугунные ворота были крепко заперты, но над дверью до сих пор висела написанная от руки табличка: «Тэлбот-хаус», 1915 –? «Клуб обывателей».

Она дернула шнурок колокольчика; он глухо прозвенел внутри. Но к двери так никто и не подошел. Она позвонила снова, на сей раз более настойчиво. Ответа по-прежнему не последовало. Она нетерпеливо вздохнула. Если бы только ей удалось проникнуть внутрь, она смогла бы почувствовать присутствие Сэма, узнать, когда он тут был, что делал. Позвонив в третий раз и выждав еще несколько минут, она развернулась и пошла прочь, раздосадованная. Выйдя на площадь, Элис попыталась урезонить саму себя, унять свое разочарование: священник уехал, хозяин вернул себе свою собственность. Вероятно, внутри все равно ничего не осталось; все, что там находилось, вывезли в конце войны. И потом у нее не было доказательств, что Сэм посещал этот дом. Должны быть и другие зацепки – она спросит у Даниэля.

Она пересекла площадь и направилась к ратуше, где майор Уилсон договорился встретиться с ними, затем прошла через каменные ворота во двор. За обедом члены группы начали узнавать друг друга получше. Несколько кружек пива помогли преодолеть обычную сдержанность, и завязался приятный, легкий разговор. Но теперь все стояли в серьезном, почтительном молчании, ловя каждое слово своего гида.

– …Это здание также имеет мрачное прошлое, – он указал на зарешеченное окно в углу двора. – Это тюрьма, где содержали захваченных дезертиров, ждавших своей участи. – Слушатели невольно задержали дыхание. Все знали, что дезертиров расстреливали, но никто не хотел спрашивать, как и где это происходило, а майор явно не собирался вдаваться в подробности. Этого было достаточно, чтобы понять, что, когда этих бедолаг привозили сюда, они наверняка понимали, что домой уже никогда не вернутся.

– Конечно, их можно было считать трусами, но, по моему опыту, половина этих бедолаг была в буквальном смысле не в своем уме в результате контузии и тому подобного. Я уверен, что вы слышали об этом. Но что может сделать армия в горниле войны? Дисциплина является ключом к победе, и если бы стало понятно, что дезертирство – это легкий способ попасть домой, то многие другие, возможно, пытались бы последовать их примеру. – Голос Джона Уилсона был ровным, но по его более напряженной, чем обычно, позе Элис видела, что он изо всех сил пытается держать эмоции под контролем.

Она подошла и стала рядом с Руби:

– Представь, что тебя заперли здесь и ты знаешь, что тебя, вероятно, расстреляют.

– Мне просто невыносимо об этом думать!

* * *

Элис неохотно села в автобус. Она была настолько разочарована и расстроена, что ноги буквально отказывались ее слушать. Она чувствовала, что здесь она ближе к Сэму, чем когда-либо с того момента, как он уехал много лет назад. Ей просто нужно было время, чтобы понять почему. Но как только они тронулись, знакомая рыжеволосая фигура кинулась к их автобусу через всю площадь, размахивая руками. Майор велел водителю затормозить.

– Та американская дама с вами? – выкрикнула Джинджер, когда он опустил стекло. – У меня для нее новость. Табби Клейтон приезжает через пару дней. Вы передадите ей?

– Полагаю, вы слышали? – повернулся майор к Элис. – Только, боюсь, будет слишком поздно, если вы надеетесь с ним встретиться.

* * *

Вернувшись в Остенде, Элис пошла в бар отеля и заказала большой стакан виски. Она пристрастилась к спиртному во время своего пребывания в Лондоне, где отец Джулии с большой гордостью знакомил их с обширным винным подвалом посольства.

– Качественные спиртные напитки – признак цивилизованной нации, – говаривал он. – Все образованные люди должны разбираться в таких тонкостях. – Вот, попробуйте этот.

Бельгийский виски, безусловно, был не самого высокого качества, но проскользнул внутрь на удивление легко. Когда она пила свой второй бокал, ей пришла в голову идея – настолько простая, что она чуть не рассмеялась вслух. Она возьмет такси, вернется в Хоппештадт и встретится с тем армейским капелланом. В конце концов, тут всего два часа езды.

Она предвидела упрямое сопротивление майора, который, без сомнения, сочтет неприличным для женщины путешествовать в одиночку. И тут же сообразила, что решение проблемы находится прямо здесь, в отеле. Она пригласит с собой Руби! Конечно же, он не станет возражать, если они будут сопровождать друг друга? Она ведь тоже хотела провести больше времени на кладбище Тайн Кот, чтобы разыскать своего погибшего мужа! Элис была уверена, что сможет уговорить новую подругу, особенно если предложит взять все расходы на себя. Ну а если не получится, – была не была – она поедет одна, как бы ни возражал майор.

Правда, это будет означать и изменение того, другого плана. Хотя теперь ей показалось, что, если отколоться от группы, ей будет даже проще осуществить его. И потом, если она правильно разбирается в географии, Хоппештадт даже ближе к Лиллю, чем к Остенде.

Направившись к стойке регистрации, она попросила отослать телеграмму:

В ХОППЕШТАДТЕ ЗАВТРА ВО ВТОРНИК МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ ВО ВРЕМЯ МОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ ТАМ ТЧК ЭЛИС

Глава 6

Руби

В течение нескольких неясных мгновений Руби находилась между сном и пробуждением и не могла вспомнить, который час и где она вообще. Лучик дневного света пробирался через щель в шторах, значит, это точно не ночное время. И потом она полностью одета и лежит поверх покрывала.

Затем на нее нахлынули болезненные воспоминания. Она поняла, что снова находится в номере гостиницы в Остенде, в комнате с высоким потолком, темной мебелью, гобеленами на стенах и странной, длинной, как сосиска, подушкой. И сегодня все еще только понедельник, день, когда они увидели столько ужасных вещей. День, когда она почувствовала уверенность, что найдет могилу Берти, потому что другой возможности у нее никогда больше не будет.

Мысли Руби вернулись к сегодняшним событиям. Их автобус выехал из Хоппештадта, чтобы вернуться назад в Остенде через поля сражений. Пока они тряслись по ухабам, ее взгляд скользил по бесплодной земле, изрытой воронками от взрывов снарядов, усеянной лишь покореженными кусками ржавого металла, который когда-то прежде был смертоносной военной техникой; по бесконечным заграждениям из колючей проволоки и мрачным, почерневшим остовам сгоревших сломанных деревьев. Унылые серые тучи тяжело и низко плыли над головами, грозя скорым дождем. Ландшафт словно из ночного кошмара. Так хотелось снова увидеть живописный пасторальный пейзаж! Полюбоваться мирно пасущимися коровами и овцами, понаблюдать, как фермеры деловито сгребают сено в стога, а женщины развешивают выстиранное белье.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.