книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Глава 1

Благодаренье небу, один из лучших выпускников Университета королевы Анны, без пяти минут доктор медицины, а пока что блестяще завершающий обязательную практику в госпитале святого Фомы Захария Тимоти Эрдман, эсквайр, был пока ещё холост. А вот его нынешний куратор, главный врач и администратор госпиталя, профессор Диккенс, к великому своему неудобству обременён многочисленным семейством; впрочем, любящим и любимым. Поэтому-то, несмотря на страсть к научным изысканиям, на привычку пропадать в лаборатории или засиживаться за очередной особо хитрой историей болезни, ровно в шесть часов вечера профессор закрывал лабораторный журнал или захватывающий анамнез, передавал ключи от кабинета ассистенту и следовал к экипажу, где дожидались его появления супруга с чадами. Взрослые-то сыновья давно покинули отчий дом, отправившись кто в кругосветное путешествие в качестве корабельного врача, кто в исследовательскую экспедицию; младшие же, появившись на свет в то время, как возраст миссис Диккенс почти не оставлял надежды на дальнейшее продолжение династии, поглощали ныне всё внимание заботливой четы. Скучая по покинувшим их детям, всю недорастраченную заботу и любовь родители щедро изливали на юных сорванцов. Тем более что в головах этих оболтусов обнаружились проблески незаурядного ума, а в организмах в целом – задатки магии, ныне легализованной королевским указом. Мальчикам не на шутку грозило блестящее будущее. Ведь целительская магия считалась уникальной; Орден Змеи и Чаши, курирующий магическую медицину, насчитывал не более дюжины одарённых послушников, а потому – Диккенс-отец обоснованно рассчитывал, что сыновья добьются в жизни куда больше, чем он сам. Академических мантий, например, и званий не менее чем Старших магистров.

Ровно в шесть часов пополудни сей учёный муж, держащий бразды правления персоналом в госпитале святого Фомы, возвращался к роли образцового отца семейства. Именно в это время мистер Диккенс отвозил сыновей на лекции по началам целительства, организованные для талантливой молодёжи Орденом Змеи и Чаши, и высиживал там от начального до финального гонга под предлогом, что обязан следить за моральным и нравственным уровнем занятий. На самом же деле – наряду с юными слушателями он постигал азы целительской магии, стыдясь признаться в оном открыто и уронить профессорский авторитет…

Вот и в этот весенний вечер, когда солнце ещё не думало скатываться за шпили соборов, но часы в профессорском кабинете отбили шесть, Элайджа Диккенс вздрогнул, оторвался от чтения – и с торопливостью, несолидной для своего возраста и дородной фигуры, заметался в поисках плаща и цилиндра. Машинально протянул связку ключей на серебряном кольце к пустующей конторке ассистента, спохватился, постучал себя по лбу, пробормотал: «Ах, какой Lapsus memoriae1, однако…» и выскочил в приёмную. Пора было мчаться на лекцию.

– Вообразите, Эрдман, совсем забыл, что мой Джейкоб отбыл на воды. Держите ключи, дружище! Моя библиотека к вашим услугам, но не забудьте закрыть кабинет до того, как уйдёте на дежурство, а не после, не то опять всё прошляпите…

Молодой человек, поспешно поднявшийся из-за столика, за которым просматривал журнал сегодняшних посещений, покраснел.

– Простите, профессор, больше этого не повторится.

– Знаю-знаю и всегда на вас рассчитываю. Ну-с, хорошего вам вечера, дружище!

Захария Тимоти Эрдман почтительно поклонился его стремительно удаляющейся спине, подбросил на ладони тяжёлую связку ключей, всего от двух дверей – лаборатории и профессорского кабинета, но увесистых, будто отлитых из свинца. Сказывалось действие когда-то впервые осваиваемых мистером Диккенсом охранных чар, которые он умудрился наложить и на замки, и на ключи, а заодно и на двери; но переусердствовал, вот и получил интересный побочный эффект. Но переделывать работу не захотел, оставил как память.

Захария сердито посмотрел на ключи, словно именно они были виноваты в его прошлой оплошности. Зажал в кулаке, потряс:

– А вот закрою все двери сразу, прямо сейчас, и дело с концом, да?

…Как уже упоминалось, молодой человек был холост; к этому стоило бы добавить, что склонности к развлечениям, свойственным его годам, не имел, зато обожал рыться в книгах, погружаясь в чтение настолько, что в такие минуты полностью пропадал для мира. Оттого-то особо ценил возложенную на него миссию по ежевечернему обходу больницы. Кому-то она казалась тяжкой обязанностью, а нашему герою – истинным благословением, ибо в перерыве между завершением дневных работ и началом обхода он дорывался, наконец, до самого желанного: чтения! И ничто его не отвлекало: ни несуществующая семья, ни тем паче, несуществующие друзья-гуляки, возможные искусители и соблазнители.

Его собственные книжные запасы из-за скудости средств были невелики, а публичная библиотека с читальным залом закрывалась рано. Зато в профессорском кабинете всегда ждал необъятный книжный шкаф, любезно предоставленный хозяином, с единственным условием: рыться в книгах лишь в отсутствии Диккенса. Ибо тот терпеть не мог, когда в его сокровища закапывался кто-то ещё; но, движимый тягой делиться знаниями, шёл на компромисс с собственной фобией.

Оттого-то Захария был готов и дневать, и ночевать на службе. Однако неделю назад с ним случился неприятный казус, вызванный его книго-одержимостью: зачитавшись почти до рассвета, он настолько одурел от бессонницы, что, уходя с поста, забыл закрыть кабинет. Книгу-то он поставил на место, затем машинально вытащил связку ключей из кармана, потряс ею… задумался над прочитанным и столь же машинально вышел, просто прикрыв за собой дверь. Очень неудобно получилось. С той поры молодой человек держал себя в руках, дав зарок прекращать чтение, едва услышав полуночный отзвон на колокольне соседнего аббатства.

Сейчас, охваченный стыдом после шутливого напоминания профессора о его досадном промахе, он в запале решил и вовсе нынче не прикасаться к книгам. Вот закончит сортировку историй болезней, проверит, всё ли в порядке в примыкающей к кабинету лаборатории, работает ли магическая вентиляция, погашены ли все светильники… Замкнёт обе двери и как-нибудь поскучает до обхода, а потом сразу домой! Хоть выспится, наконец, да?

Но, подобно запойному пьянице, что не в силах не думать о бутылке дрянного бренди, спрятанного в соседней комнате, он то и дело возвращался мыслями к заветному шкафу. Замкнув дверь лаборатории, потоптался нерешительно, раздираемый чувством долга и порочной страстью… и пришёл в себя уже перед дверцей, гостеприимно поблескивающей стеклом. Там, в тёмных недрах, ждали своего часа непрочитанные страницы.

Решено: он почитает только до обхода, не дольше. Ровно без десяти десять вернёт книгу, закроет кабинет и не допустит повторения прошлого конфуза. Ну да, он иногда бывает рассеян. В быту. Гениям это простительно. Но он же борется с этим недостатком! …А сразу после обхода пойдёт домой.

По студенческой привычке пригладил пятернёй растрёпанные русые волосы. Да, ему некогда следить за модой и завивать кудри, он, в конце концов, не денди; тратить по два часа в сутки на причёсывание, подбор жилеток и шейных платков – удел вертопрахов и прожигателей жизни. Ещё ни один из знаменитых магов-целителей не потерял уникальных способностей из-за того, что игнорирует моду; зато их нарочито простой манере одеваться подражают знаменитые щёголи. Да. Вот так.

Даже в отсутствии хозяина в кабинете сохранялся тонкий аромат дорогих сигар, впитавшийся в светлые ясеневые панели; но особую изысканность ему добавлял ни с чем не сравнимый божественный запах свежей типографской краски. Сквозь застеклённые дверцы просачивался дух недавно вышедших в свет книг и медицинских альманахов. А из соседнего шкафа, более солидного, чьи стёкла отсвечивали матовой плёнкой заклинания, обеспечивающего целостность пергамента и ветхих переплётов, тянуло совсем иным – стариной. Духом Времени. Мудростью предков, что в тёмные века Средневековья, несмотря на царящие невежество и ужасающую грязь, на косность нравов и преследования религиозных фанатиков, сумели погасить костры Инквизиции и зажечь новое пламя – Науки. Знаний. Просвещения.

Захария не первый день с вожделением поглядывал именно на этот шкаф, но, увы: доступ в сокровищницу открывался для избранных, в число которых усердный, но недостаточно опытный практикант пока не входил. Потому-то он лишь скользнул полным сожаления взглядом по тончайшим рейкам, поддерживающим расстекловку, с неохотой отвёл глаза, намереваясь перейти к разрешённым книгам, но вдруг… подскочил как ужаленный. И развернулся к хранилищу раритетов, не веря своим глазам.

Створка одной дверцы выдавалась чуть вперёд. Похоже, рассеянностью страдал не только Эрдман, но и хозяин кабинета, то ли забыв, то ли, зачитавшись, не успев замкнуть на особый замок свой сундук, сиречь, шкаф с сокровищами. Сердце Захарии неистово забилось.

О-о! неужели он своими глазами сможет увидеть то, о чём шептались студенты, обожающие своего профессора? знаменитые трактаты Абу-ибн-Сины, известного как Авиценна, свитки Цельса и рукописи Парацельса, папирусы безымянных египетских целителей…

…и даже… что ещё? Представить немыслимо!

Затаив дыхание, он коснулся начищенной до блеска медной ручки. А ну, как сейчас сработает какая-нибудь новомодная защита и испепелит святотатца на месте! Но гром не глянул, молния не сорвалась с потолка, а напольные часы времён короля Иакова Первого продолжали отстукивать мерно, ровно, успокаивающе. Дверца подалась – и бесшумно открылась.

Дух Времени отдавал пергаментной пылью и какими-то органическими красителями. Неудержимо захотелось чихнуть. Бывший студент сморщился, пережал пальцами переносицу, глянул на один из тиснёных золотом книжных корешков и вовсе перестал дышать, забыв о чихе. Потянул дрожащую руку. Отдёрнул. Обозвал себя дураком и крэтином и зашарил по карманам сюртука. Перчатки! Тонкие нитяные перчатки, которые всегда при нём на случай надобности! Он не невежа, он знает, что со старинными книгами нужно обращаться куда бережнее, чем с лабораторными препаратами!

И всё же он немного помедлил, прежде чем коснуться переплёта. Показалось, что запах дорогих сигар сгустился, будто Элайджа Диккенс не сидел сейчас в нескольких кварталах от госпиталя, а стоял за плечом у практиканта и укоризненно качал головой. Захария судорожно сглотнул. Прижал книгу к груди.

– Я только посмотрю! – сказал громко. – Только… полчасика! А потом поставлю на место, клянусь честью!

Было с чего голове пойти кругом. В руках молодого человека оказался экземпляр единственного издания «Mikrokosmographia», самого Хелкайи Крука, придворного медика Иакова Второго. В сафьяновом переплёте ручной работы, с навешанным заклинанием лояльности, которое даже не пискнуло под робкими поглаживаниями Захарии, а, напротив, уловив волну исходящего от него благоговения, распахнуло страницы. С уникальными авторскими иллюстрациями, объявленными когда-то Церковью, как и само издание, неприличными: видите ли, из-за изображения не только внутренних органов, но и гениталий, мужских и женских… Как будто в человеческом теле, изваянном самим Господом, может быть что-то постыдное! Отцы Церкви тогда не слишком охотно свернули травлю книги и автора, но второго издания не допустили. И теперь только для юного гения, без пяти минут доктора медицины, шелестел страницами один из немногих не сожжённых тайно экземпляров.

Не удивительно, что через каких-то полторы минуты мир вокруг перестал существовать.

***

«Бамм!»

«Бамм»… – донеслось до слуха Захарии; но как-то невнятно, приглушённо. Ум, с наслаждением играющий гармонично построенными латинскими фразами, не хотел отвлекаться от увлекательного чтения. Казалось, все органы чувств настроены на maximum доступных наслаждений. Глаза восхищались красотой иллюстраций и вязью старинного шрифта; нос обонял едва уловимые ароматы красящего пигмента, чьи крошечные чешуйки осыпались с оттисков гравюр: очевидно, под сохраняющие чары книга попала недавно, а до этого успела испытать на себе всю полновесную тяжесть прожитых полутора столетий. Тончайшие нитяные перчатки не мешали чутким пальцам угадывать шероховатость пористой, пожелтевшей от времени плотной бумаги. Слух… Слух помогал не-деянием: полностью отключился от внешних раздражителей, улавливая лишь таинственный шорох переворачиваемых страниц. Не участвовал в этой феерии чувств разве что язык: но и он внёс свою лепту, высохнув от волнения.

«Бамм»…

Захария Тимоти Эрдман, эсквайр, мужественно помотал головой, вспоминая, кто он такой и при этом всеми силами пытаясь удержать разум погружённым в сладостный процесс познания. У него почти получилось. Раздражающий звук больше не повторялся. Сознание вновь набрало воздуху побольше и нырнуло в блаженный омут…

Бах! Дз-з-зинь!

Вот тут взбунтовался слух. Не удивительно: звуки, ударившие по барабанным перепонкам, и продолжавшие бить, свершались где-то рядом, совсем близко, возмутительно близко, выдирая сознание из эйфории, словно утопленника из омута. Зарычав от возмущения, бывший студент стряхнул с себя дурь, неизбежно овладевающую им при чрезмерном погружении в чтение, и заозирался в поисках источника шума. А заодно и прикидывая, чем бы ему в этот источник кинуть, дабы не мешал.

Впрочем, агрессивным замыслам не дано было осуществиться. Хотя бы потому, что при взгляде на разбитое окно Захария забыл обо всём на свете.

Снаружи, из темноты ночи, с широкого карниза на него уставился янтарными глазами… Некто. Чей пернатый силуэт был настолько массивен, что заслонял собой всходящую луну.

– Силы небесные! – прошептал Захария, чувствуя невольное желание перекреститься. – Не может быть… Скроух?

И мысленно повторил, спохватившись, что звуками голоса может спугнуть оживший миф: «Не может того быть! Не может! Однако…»

Однако за попорченным оконным стеклом – один квадрат из мелкой расстекловки разбит, несколько соседних пошли в трещину – хорошо различалось и массивное сильное тело – не менее двух футов ростом, ого!.. и пёстрое оперение, и узнаваемая круглая башка, с огромными глазищами, шикарными бровями, с вздымающимися, будто щипцами завитыми, кончиками; с суровым клювом и – самое главное – чётко очерченными ушами, крепко прижатыми к этой самой башке. Птица уставилась на него, сморгнула и сердито двинула клювом по очередному стеклянному квадрату, разнеся его вдребезги…

«Болван!» – отчётливо прозвучало в голове у Захарии.

… взмахнула крыльями, сорвалась с места – и умчалась ввысь, в темноту ночи.

…Ночи?

Окончательно придя в себя, Эрдман кинулся к окну.

Он и впрямь болван, крэтин, идиот! Зачитался, как последний дурак; а ведь это, пропущенное без внимания «Бамм», было тем самым полуночным колоколом из аббатства святого Фомы, что обычно служил сигналом чтецу: «Пора возвращаться к реальности!» А он… отмахнулся. Мало того – пропустил обход, опоздал на целых два часа… Святотатство. Ему нет прощения. О, идиот!

Но птица! Скроух! Она только что… была – или померещилась?

Уронив на пол какой-то предмет, он рванул кверху оконную раму и успел перехватить с карниза задрожавшее от дуновения ветра пёстрое перо прежде, чем то унесло очередным порывом. Перо скроуха. Вещественное доказательство только что виденного чуда. Высунулся наружу. На свинцовом отливе, потемневшем от времени, белело несколько свежайших царапин. Глубоких, как от когтей. Три и три. Шесть.

– Шесть, – прошептал Захария. Отшатнулся – и в изнеможении опустился на пол. – Скроух. Настоящий. А я… Болван, да. Зачитался. Силы небесные, книга! Где «Mikrokosmographia»?

Хвала Господу, она лежала тут же, рядом, на полу. Он, видите ли, так забылся, погрузившись в чтение, что, очнувшись от звона бьющегося стекла, не сразу сообразил, что происходит; обнаружил себя всё так же стоящим перед шкафом, потом глянул в окно, увидел птицу, бросился за ней, а когда стал открывать раму – машинально выпустил книгу из рук. Этакую драгоценность…

Захария виновато провёл ладонью по переплёту.

– Прости.

Сунул перо в карман. Зажмурился, собираясь с мыслями.

Так нельзя. Нельзя так. Сегодня он пропустил дежурство, завтра… возможно, забудет о пациенте. Или задумается во время операции. Или выпишет по рассеянности не то лекарство… Нельзя так. Это уже mania2, а он, выходит, manhak3. Или нет; пожалуй, liber maniak4, так более точно… Стоп.

О своей зависимости он подумает позже, и тогда же составит план лечения. Это будет прекрасная практика: победа над собственным психическим отклонением. Но сейчас, именно в данный момент первоочередное – это обход. Пусть с опозданием, но… всё должно быть, как надо. Вот его врачебный долг.

Он поднялся на ноги. Бросил взгляд на разбитое окно, на свои руки. Оказывается, всё это время он бессознательно прижимал книгу к груди, поглаживая, как подобранного щенка. Деревянным шагом подошёл к запретному шкафу и поставил «Mikrokosmographia» на место. Прикрыл дверцу. До упора, до щелчка потайного замочка. Вот так. Да. Чтобы никаких больше шансов…

С дивана, на котором хозяин кабинета иногда отдыхал после операций, взял небольшую подушку и прикрыл дыру в окне, чтобы не дуло. Ночи ещё холодные, за выстуженный кабинет никто ему спасибо не скажет.

Чёрт побери, как говорят его одногруппники, не столь сдержанные в выражениях: чёрт побери! Кажется, теперь он по себе знает, что такое похмелье. И каково оно – протрезветь – а потом осознать, что натворил. Чёрт побери…

Так, бормоча себе под нос, он запер дверь в профессорский кабинет, пошарил по ящикам своего стола, разыскивая обходной журнал, нашёл единственный карандаш для записи… Куда подевались остальные – непонятно, их же вечно валяется в столе целая россыпь!.. Заточил его остро-преостро с двух сторон, чтобы не метаться в поисках нового, если затупится или сломается кончик. Шагнул к двери из приёмной и…

Подавив всхлип, сердито вытер кулаком мокрую щёку. Фу! Разнюнился, как девчонка! За свои поступки надо отвечать, а не реветь от обиды, сам во всём виноват. Вот так.

В сущности, он ещё был так молод, двадцати лет от роду, этот без пяти минут доктор медицинских наук! Просто от избытка ума и способностей каждый раз проходил двухгодичный курс обучения за год, потому и к диплому прошагал стремительнее всех своих сверстников. Только вот практики, положенной каждому выпускнику, наработал маловато… Оттого и направили его в здешние стены, с условием отработки всех анатомических и лабораторных занятий, а также годичной стажировки, лишь после этого он будет допущен к защите диссертации.

Вот так. Ему, как взрослому самостоятельному мужчине, поверили, а он…

Насупившись, чеканя шаг, Захария Тимоти Эрдман приступил к вечернему обходу палат, решительно и бесповоротно отложив до утра самобичевание, равно как и обдумывание удивительного факта появления сказочной птицы. Завтра. Всё завтра. Он умеет сосредотачиваться на работе так же упорно, как и на чтении, честь ему и хвала. Да.

***

Палата послеоперационная. Палата общей терапии. Палата лёгочных больных. Специальное детское отделение, которым неимоверно гордился профессор Элайджа Диккенс. Палата рожениц, которой неимоверно гордилась доктор Элизабет Андерсон, единственная (пока!) в столице женщина-врач, имеющая право заниматься не только акушерским делом, но и серьёзной хирургией, на чьи блестящие операции рвалось полюбоваться множество студентов и немногочисленных (пока!) студенток… Рожениц, благодаренье небесам, оказалось сегодня только две, на всю палату. После тяжких трудов они безмятежно спали со своими кряхтящими во сне чадами и хлопот никому не доставляли. Сонные дежурные санитары косились на Эрдмана сердито и с недоумением: дескать, проспал сам – дай другим выспаться, и нечего тут шляться; можно подумать, мы своего дела не знаем… Но вслух не ворчали, приученные к дисциплине. Сейчас, на обходе, начальник он; а вот над ним имеется своё начальство, вот пусть оно с него и спрашивает! Помалкивали, лишь злорадно отмечая в журнале время проверки, и расписывались энергичнее обычного, так, что злосчастный карандаш не выдержал и, в конце концов, обломился с одного конца.

Сердито повертев в руках огрызок, молодой человек по укоренившейся студенческой привычке сунул его за ухо и направился вдоль крытой наружной галереи к отдельному корпусу. Самому… неприятному для посещений, даже для него, будущего доктора. Эта невольная неприязнь смущала, уязвляла… да что там, жалила в сердце. Как же так! Он, целитель, чей священный долг – милосердие и облегчение страданий, тот, кто не видит разницы в происхождении и в социальной принадлежности пациентов, для которого больные, как для первых христиан – равны, братья и сёстры, а не какие-то лорды и простолюдины, епископы и увечные нищие с паперти, обыватели или пролетарии; он Целитель!.. Но… боялся, трясся внутренней дрожью, прежде чем войти в корпус, где содержались двенадцать несчастных, спасённых из-под развалин Бэдлама5

…Двенадцать искалеченных – с руками и ногами, с неповреждёнными внутренними органами, но без самого главного, что делает человеческое существо таковым. Без… души, anima. Пустые телесные оболочки. Куклы. Они могли есть и пить и, разумеется, отправлять естественные надобности – по большей части, неконтролируемо; спать, бессвязно говорить, смеяться, пуская слюни, или по-детски обиженно плакать; но в основном сидели сутки напролёт, смирные после успокоительных настоев, и тупо пялились в стену пустыми глазами.

Тяжкое наследие Бэдлама.

…Пять лет назад, находясь в одном из последних состояний просветления, Его Величество Георг Второй передал бразды правления сыну, объявив его Регентом. Будущий Георг Третий постарался дать отцу лучшее, на что способна современная медицина. Обеспечил уход и лечение, достойный образ жизни, счёл сыновний долг выполненным – и принялся за государственные дела. А затем, какое-то время спустя, тайком, без предупреждения наведался в отдалённое крыло Букингемского дворца, где содержался изрядно постаревший и… скажем так, не совсем ухоженный родитель. Угасающему разуму короля было уже всё равно, чем и как его кормят, во что одевают, поддерживают ли в покоях чистоту и порядок; а вот новоиспечённому Регенту – не всё равно. Состоянием ухода за больным отцом он удовлётворён не был. И впервые задался вопросом: если уж к монаршей особе люди, именующие себя специалистами по душевным болезням, обращаются без всякого пиетета, забыв о почтительности, если даже прислуга распускается и позволяет вольности и воровство, почуяв ослабление контроля свыше… то каково же приходится простым смертным? Тем, кого злая судьба лишила разума и привела в Дома Скорби? За кого, в силу обстоятельств, некому было заступиться и выхлопотать нормальный человеческий уход и гуманное отношение?

Результаты тайных проверок психиатрических клиник ужаснули не только Регента, но и Палату лордов.

Несчастных, лишённых ума и памяти, содержали в отвратительных, порой в скотских условиях. Держали на цепи. Применяли розги и плети. Отвратительно кормили. Подвергали так называемым новейшим или экспериментальным методикам лечения, вроде ледяных ванн и многочасового выстаивания на холоде, завёрнутыми в мокрую простыню. Одним их ужаснейших «экспериментальных» методов был так называемый метод ротации, когда несчастного больного усаживали в подвешенное на верёвках кресло и раскручивали с бешеной скоростью; причём вращение это продолжалось безостановочно и час, и два, и три… В результате у испытуемых открывалась страшная рвота, а последующие многодневные головокружения и приступы лихорадки окончательно лишали их ума. А то и сводили в могилу.

И, говоря о печальных исходах так называемого «лечения», невозможно было не упомянуть о самой страшной доходной статье Домов Скорби – торговле трупами. Тела умерших, по большей части невостребованные, тайком поставлялись в анатомические театры. Увы, прогрессивные требования, выдвигаемые к будущим медикам, схлестнулись с косностью церковных устоев, запрещающих использовать мёртвых на нужды науки, делая исключение лишь для тел казнённых преступников. Однако, несмотря на строгие законодательные нормы, реформа самого института судопроизводства, проведённая бывшим королём, оказалась настолько эффективна, что смертная казнь в королевстве применялась чрезвычайно редко; а меж тем, каждый студент, претендующий на диплом медика, обязан был за время обучения препарировать и изучить minimum два человеческих тела, мужское и женское. Поэтому… спрос на этот скорбный товар многократно превышал предложение, а выгода поставщиков была настолько очевидна! Тщательные допросы персонала Бэдлама позволили выяснить ужасную подробность: порой несчастных пациентов, особенно безымянных либо одиноких и не имеющих покровителей, намеренно доводили – вернее, залечивали – до печального исхода.

Комиссия, посланная Палатой лордов – явная комиссия, официальная! – к легальному расследованию, увы, не успела. В ночь накануне её прибытия Бэдлам вспыхнул, подожжённый с нескольких углов. Уцелел лишь подвал отдалённого флигеля в саду, где спасатели обнаружили полузадохшихся от насытившего округу дыма дюжину несчастных, истощённых до скелетообразного состояния, напуганных до истерики либо до каталептического состояния, но… живых.

Как велось следствие, сколько сбежавших от правосудия так называемых специалистов по душевным болезням поймали и привлекли к суду, да не одних, а с подельниками из обслуживающего персонала – это уже совсем иная история… Захарию Тимоти Эрдмана, самого молодого выпускника Университета королевы Анны такие детали не интересовали. Он верил в правосудие Регента. Судьба изуверов его не волновала. А вот при одном воспоминании о жалких людских оболочках, которые, размещённые со всевозможными удобствами и заботой в госпитале святого Фомы, вряд ли осознавали перемену в своём положении, молодого человека едва ли не колотило от дикой смеси сострадания, брезгливости, презрения к себе и желания помочь.

Но стоило ему в очередной раз погрузиться в справочник с описаниями душевных болезней, бездна на месте человеческого разума казалась ему столь непомерной, что иррациональный страх упасть в неё либо – ещё хуже – встретиться взглядом – заставлял отступить.

Тем не менее, каждый вечер он упорно шёл в отдалённый корпус, хоть, собственно, делал это на добровольных началах. Обход «кукол», как здесь их за глаза называли, проводился ежеутренне, этого считалось достаточно, поскольку все пациенты хорошо поддавались действию успокоительных средств, вели себя относительно пристойно, без срывов, состояние их не ухудшалось. Но и не улучшалось, увы. Хоть каждый раз бывший студент с надеждой заглядывал в пустые глаза… однако до сих пор так и не уловил ни единого проблеска осмысленности. Ни у кого – из десяти мужчин, подростка и молодой девушки.

Ничего удивительного, что сейчас ему, как никогда, хотелось развернуться… и бежать. В конце концов, его посещение не обязательно, он… зайдёт сюда завтра, да? Но ведь полночь миновала, «завтра» наступило, оборвал он сам себя твёрдо. И потянул тяжёлую входную дверь корпуса.

В небольшом холле, освещённом всего одним газовым светильником из трёх, было пусто. Очевидно, дежурный санитар отлучился по… ну, понятно. Или спит в комнатушке для отдыха. Впрочем, это не запрещено, пусть отдыхает; Захария и сам потихоньку пройдётся по палатам, вернее сказать – мимо дверей, застеклённых особо прочным, магическим стеклом, позволяющим наблюдать за пациентом, лишний раз его не тревожа. В каждой палате непременно всю ночь горел ночник, так что достаточно было не спеша пройтись по коридору, заглянуть сквозь каждую дверь и убедиться, что все больные спокойно или не слишком спят… Как правило, так оно и случалось. Захарии останется найти дежурного санитара, растолкать, если спит, и попросить расписаться в журнале. Таков уж порядок.

Бесшумно ступая по войлочному покрытию пола, он поморщился. Звероподобному Джонни Хасламу, одному из немногих выживших санитаров Бэдлама, уцелевшему лишь потому, что остался при своих подопечных во флигеле, юный Эрдман не доверял. Да, этот грубый бесцеремонный мужлан оказался на удивление верен своему долгу и не бросил задыхающихся пациентов; за что, собственно говоря, был и награждён, и удостоен новой работы, и двойного жалованья; но… Захария его не любил и втайне побаивался. А вдруг… именно Хаслам был из тех, кто поставлял поставщикам тел их жуткий товар? А вдруг он сам, к примеру… Мысли, разумеется, были недостойные, но так и лезли в голову, так и лезли.

Как сейчас, например.

Встряхнув головой, дабы их разогнать, Захария шагнул в тускло освещённый коридор, кажущийся в полумраке бесконечно длинным, хоть и было-то в нём шесть дверей по правую руку, шесть по левую, и вели они в небольшие комнатушки, пусть и не каморки, но чем-то похожие на кельи. Маленькие, зато отдельные для каждого пациента, что тоже составляло предмет немалой гордости Элайджи Диккенса…

Молодой человек по инерции сделал шаг – и остановился, прислушиваясь. Помещения отнюдь не были звуконепроницаемы; и к обычным ночным шумам – храпу, стонам, сонному бреду – сейчас явно примешивались какие-то посторонние: то ли мычание, то ли вскрики… но что само страшное – они были женскими. И перекрывались хриплыми проклятьями и междометьями Хаслама. И снова вскрик, чем-то заглушённый, будто женщине… девушке зажали рот…

От внезапной догадки у Эрдмана подкосились ноги.

Нет! Ни за что! Он не допустит!

Первый шаг дался нелегко, будто ботинки увязли в войлочном покрытии, как в трясине. Спотыкаясь и дрожа в негодовании, Захария бросился к самой дальней двери слева, где обитала единственная из пациентов девушка, до сих пор неопознанная: в её карте так и значилось: «Неизвестная». Присматривающая за ней монахиня как-то назвала её «Сестричка Бетти», так и повелось: Бетти и Бетти… Неважно, что не откликается; надо же хоть как-то обращаться к божьему созданию! Молодой человек бежал, а воображение рисовало распахнутые в ужасе серые глаза, нежный рот, затыкаемый грубой лапищей с жёсткими рыжими волосами, дёргающееся под грузной тушей худенькое тельце с раскинутыми тощими ногами… Несмотря на молодость и дворянское звание, будущий доктор хлебнул лиха, успел побывать и в трущобах – со своим медицинским чемоданчиком – и слишком хорошо знал, как дёшево, порой, стоит девичья жизнь. А уж невинность – тем более…

Но он ошибся. И ещё неизвестно, к худу или к добру. Джон Хаслам не насиловал, хоть одеяло с девушки и сорвал; он просто её убивал. Душил подушкой, навалившись грудью на хрупкое тело, выбивая из него последние граны воздуха, в то время как ноги несчастной уже почти не дёргались, а худенький кулак, как-то вяло и наугад отмахнувшись, вдруг упал и разжался…

Захария понял, что торчит на пороге целую вечность. Торчит, оцепенев, как паралитик, не в силах шелохнуться. У него на глазах убивают. А он… такой вот паралитик. Будто сам превратился в «куклу».

Всё, что он мог – выдохнуть, протолкнув застрявший в трахее комок, и прыгнуть с порога прямо на спину звероподобного монстра, по какому-то недоразумению считавшегося человеком. Мужчиной. Прыгнуть, удивиться внезапно остановившемуся времени – как медленно он летит, прямо как во сне! – выхватить из-за уха остро отточенный карандаш и, упав на спину убийце, одной рукой вцепиться в его плечо, чтобы зафиксироваться, а другой – воткнуть жало грифеля в потную жилистую шею, с оттягом на себя, чтобы уж точно повредить артерию… Ужаснуться тому, что сейчас Хаслам окончательно рухнет на Бетти да не один, а с ним, Захарией, на плечах; соскользнуть на пол, рвануть рычащее животное за плечи, услышать треск то ли больничного халата, то ли собственных сухожилий, сбросить, наконец, завывшего санитара на пол…

И ткнуть его в шею кулаком, пережимая артерию, шёпотом заговаривая бьющую фонтанчиком кровь, а заодно усыпляя. В рекордные для себя сроки, в считанные секунды, потому что… была ещё надежда.

Он сбросил подушку, глянул в мёртвые глаза на посиневшем лице и набрал в грудь побольше воздуха. Искусственное дыхание, как при утоплении! Ей можно ещё помочь! Решительно нагнулся и…

С судорожным всхлипом, почти криком Бетти втянула в себя воздух. И застыла, задыхаясь. Руки Захарии сработали сами: сложились в замок и резко нажали девушке на грудину, помогая выдохнуть.

– Теперь вдох! – скомандовал он. Голос срывался. – Выдох! Вдох! Давайте, давайте, мисс, дышите!

Она и дышала, жадно хватая воздух ртом, словно и впрямь только вынырнула на поверхность… Впрочем, так оно и было. Вынырнула из смерти. Дышала. С каждым вдохом всё спокойнее. И взгляд её становился…

Живым?

Осмысленным?

– Бетти? – неуверенно окликнул бывший студент. – Эй, мисс… вы меня слышите? Вы меня понимаете?

Серые глаза глянули на него с недоумением и испугом.

Она провела дрожащими пальцами по щекам, шее, перехватила растрёпанные светлые пряди, поднесла к глазам, рассматривая… Завертела головой, оглядывая обитые мягкими тюфяками стены, низкий потолок… снова свои руки, тонкие, изящной формы, но загрубевшие, с обломанными ногтями. Правда, сестра Эмилия за последние две недели вывела на них цыпки, втирая целебную мазь…

– Кто… я?

Спросила – и закашлялась. Будто речевой аппарат, не задействованный слишком долго, забился пылью и теперь сбоил.

– Где я? – прозвучало хоть и не уверенно, но намного чётче.

Где-то на полу ворохнулся поверженный Хаслам. Эрдман, не глядя, пнул его ногой и наскоро пробормотал заклинание обездвиживания, которое они с братьями выучили как-то на спор, кто быстрее. Вот и пригодилось!

– Вы в госпитале святого Фомы, мисс. Вы… хорошо меня понимаете?

Девушка удивлённо сморгнула.

– По… Понимаю. А где это?..

Побледнев, закрыла глаза. Но тотчас широко распахнула. Уставилась в потолок, напряжённо сведя брови. Захария осторожно присел на край постели, да так и замер, боясь её спугнуть.

– Ли-ка, – вдруг сказала она отчётливо. – Меня зовут Лика.

Глава 2

Мир вокруг временами становился зыбким и звенящим, как тогда…

Нет, не совсем точно.

Мир вообще начал быть, осуществился лишь с того момента, когда она, попытавшись закричать от раздирающей грудь боли, сумела со всхлипом втянуть в себя воздух. И едва не провалиться в небытие вновь, потому что вдох, заставивший слипнувшиеся лёгкие раскрыться, причинил не меньшие страдания.

А потом каким-то образом надо было исторгнуть из себя этот воздух и втянуть новую порцию. Зачем? Вот надо, и всё. Просто существовало некое знание: не дышать с полными лёгкими почти то же самое, что не дышать с пустыми: смерть. Воздух лишь тогда животворен, когда движется. А она… кажется, забыла, как это делается.

Но тут что-то извне с силой надавило на грудь. Чуть слышно скрипнули рёбра, засипело в горле…

Выдох. Какое блаженство!

И прогремел откуда-то сверху голос, поначалу распадаясь на отдельные звуки, лишенные смысла; но вот они стали собираться в слова – кажется, знакомые:

– … Вы-дох! Вдох! Давайте, давайте, мисс, дышите!

Какое же это счастье, когда кто-то знает, что именно нужно делать и как это действие обозначается! Дышать! О да! Слышать, осознавать, что ты не одна – и дышать! Чувствовать как по рукам и ногам разбегаются болезненные мурашки, но безумно радоваться даже им, потому что – живая!

Живая…

Впрочем, для полного ощущения жизни не хватало чего-то ещё, очень важного, основного. Ах да. Видеть.

Но перед глазами до сих пор мельтешили огненные брызги вперемешку с чёрными кругами. Правда, с каждым вдохом-выдохом они светлели, рассеивались… а затем, когда дыхание выровнялось, а глас небесный понемногу преобразовался во вполне нормальный человеческий – и вовсе пропали. Тогда она ещё не знала, чей это голос; но что он мужской, или даже юношеский – поняла.

Внимание металось во все стороны, не зная, на чём остановиться. К голосу. К проходящей в груди ломоте и скачущему комку, чьё трепыхание в конце концов перешло в ровное биение. К непроизвольно подёргивающимся рукам и ногам. К пересохшему горлу (кажется, ей очень хотелось пить…) К голодному спазму в животе. К… чему-то, не слишком больно, но назойливо впивающемуся в затылок… Усилием воли она прекратила эти метания и сосредоточилась на задаче: увидеть. И вспомнила, наконец, что для этого нужно всего-навсего поднять веки.

Потолок. Потолочные балки. Да, именно так они называются; только не ясно, далеко они или близко…

Поверхность, на которой она лежала, дрогнула, над ней склонилось чьё-то встревоженное лицо с шевелящимися губами. Вот кто ей помог, научил дышать, а теперь разговаривает, держит словами! Кстати, теперь, когда этот… мальчик? юноша?.. в общем, когда он стал так отчётливо виден, то можно понять, что он – близко, а потолок находится намного дальше. Глаза, получившие ориентир, наконец-то смогли оценить расстояние. И тотчас принялись за работу. Где она?

Стены, обитые чем-то мягким. Огонёк газового светильника, спрятанный в стеклянной колбе… Газового? Какая-то слабо освещённая каморка, насколько можно увидеть, не поднимая головы. Юный незнакомец рядом. И… какой-то шорох и бурчание снизу, будто там ворочается ещё кто-то огромный, страшный…

Испугаться она не успела, поскольку молодой человек и не думал оставлять её в покое:

– Бетти? Эй, мисс, вы меня слышите? Вы меня понимаете?

Что-то было в его речи… не в словах, а именно в речи. Неправильное. И не только в чужом и чуждом имени. Впрочем, смысл сказанного был ясен, сами слова понятны; но где-то, на задворках сознания, вдруг всплыло, что разговаривать можно и по иному, на другом язы…

Она вздрогнула, оборвав напугавшую её мысль. Но в этот момент сознания коснулось Нечто. Большое, могущественное и… доброе.

«Не бойся. Теперь всё хорошо».

Коснулось и пропало.

На миг она прикрыла веки, пытаясь справиться с… Впрочем, смятения уже не было. Осталось чувство покоя и… Возвращения. Домой? Нет. Всего лишь туда, куда ей нужно было попасть. Зачем, для чего – она пока не могла сказать, но твёрдо знала: рано или поздно вспомнится всё; но именно сейчас и ещё какое-то время, возможно долгое, лучше не знать, не помнить.

Всё будет хорошо. Но для этого нужно понять, что именно – «всё» и какое место в этом новом бытии отведено ей. Кто она вообще такая?

Дрожащими от слабости пальцами она провела по щекам, по выпирающим скулам, по подозрительно тощей шее. Ухватила попавшуюся под руку прядь волос, поднесла к глазам. Светлые. Раньше были чуть темнее… И тут же запретила думать об этом «раньше». Надо просто принять окружающее, как есть. Но, взглянув на свои ручки, худенькие, тонкие, как у истощённого младенца, она едва не заплакала от жалости к неизвестной себе. И не удержалась:

– Кто… я?

Спросила и закашлялась, не сколько из-за першения в сухом горле, а от неожиданности: слова, сорвавшиеся с уст, были сказаны на том же, ином языке, на котором говорил с ней молодой человек в странной одежде. Впрочем, язык-то был понятен, но… не покидало ощущение, будто всю неизвестную жизнь, прожитую за чертой беспамятства, она всё же говорила на другом.

Чтобы проверить себя, она продолжила:

– Где я?

С тем же результатом.

Но странный советчик, поселившийся в сознании, отмахнулся от её недоумения. Подумаешь! Соображаешь, о чём речь – вот и ладно. Остальное пока несущественно. Послушай лучше, о чём этот милый мальчик лопочет.

– Вы в госпитале святого Фомы, мисс, – услышала она. – Вы хорошо меня понимаете?

– По… Понимаю.

Она хотела спросить, где находится этот загадочный госпиталь; но тут в её голове вновь ожил Некто.

«Молодец, девочка. Ты справилась. Скоро тебя осмотрят здешние целители и признают здоровой; однако чужие голоса в твоей голове при этом ни к чему, нам лучше тебя покинуть. Не волнуйся: по мере адаптации память начнёт возвращаться и подскажет, что делать дальше. А пока запомни: и в этом, и в родном мире тебя зовут Лика».

***

«Адаптация…»

Много позже это слово, как отголосок чужой мысли, прочно засело в её голове. Что удивительно – она прекрасно понимала его значение. Нужно приспособиться, вжиться в новый мир, родившийся недавно вместе с ней, научиться в нём существовать, избегая опасностей и не причиняя вреда окружающим.

В таком духе она и ответила профессору, лично проводящему утренний обход, в ответ на его недоверчивое: «Вы действительно меня поняли?»

Впрочем, если уж вспоминать, то с самого начала…

Сразу после разговора с неизвестным молодым человеком Лика уснула. Не сама, это он её усыпил, честно предупредив и, кажется, порядком волнуясь: получится ли? Но тогда, услышав её имя, он ужасно переволновался, принялся сыпать вопросами, сбиваться, повторять одно и то же, пока, наконец – и очень скоро! – у Лики не пошла кругом голова. Она зажмурилась, заткнув уши. Бессвязная речь обрушивалась, как камнепад, причиняя неимоверные страдания. Кажется, незнакомец это понял. Потому что умолк и… робко коснулся её руки.

– Прошу прощения, мисс.

Поколебавшись, выдал:

– А знаете что? Позвольте, я попробую вас сейчас немножко усыпить, да? Я читал о таких случаях, как с вами: когда пациент после долгого беспамятства приходит в себя, или вот, как у вас… обретает разум… В общем, нельзя допускать, чтобы действительность обрушилась на него сразу, надо помочь принять её плавно, без тревог и потрясений; а я сейчас сам потрясён не меньше вашего. Наговорю ещё лишнего, замучаю вас совсем… Мне известно хорошее успокоительное заклинание; я несколько раз успешно применял его на практике, даже успокаивал ваших… соседей, когда они слишком… шумели. Вы позволите применить его к вам?

Лика не поняла, о каких соседях речь. Но вдруг не на шутку разволновалась совсем по иной причине.

– А я точно проснусь? – спросила жалобно, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. – Проснусь нормальной? Ничего не исчезнет?

Ей показалось, что юноша на какой-то миг и сам перепугался. Но вот он расправил плечи и ответил ей успокаивающим взглядом. Голос его звучал твёрдо, уверенно и… ласково.

– Всё будет хорошо, мисс Лика.

…а рука, коснувшаяся её лба – тёплая, надёжная.

– Завтра утром вас разбудит солнце: оно заглянет прямо в окошко, вот сюда… – Махнул рукой куда-то за спину. – Оно всегда здесь появляется, ведь ваши окна выходят на восток… Солнечный луч коснётся вашего лица, согреет и разбудит. Вы проснётесь в ясном уме и добром здравии, и сразу вспомните всё, что… хотя, может, и не всё, но этот наш разговор точно. Сестра Эмилия будет очень рада видеть вас здоровой: она так к вам привязана…

Опуская потяжелевшие веки, она ещё успела спросить:

– Сестра Эмилия? Кто это?

И услышать:

– Монахиня из аббатства святой Анны. Она навещает вас каждый день, ухаживает за вами и очень любит. Это она назвала вас Бетти. Спите, мисс. Всё будет хорошо. Всё уже хоро…

Блаженное забытьё укутало, словно одеялом.

А потом, целую вечность покоя спустя, щеки и впрямь коснулось нечто тёплое, и брызнуло светом, пробиваясь сквозь сомкнутые веки. Так начался первый день новой жизни.

Чёрно-белое. Вот что увидела она, едва раскрыв глаза. Чёрное одеяние. Небольшой нагрудный крест в немолодых, с припухшими суставами женских руках. Немолодое лицо под белым монашеским платом, выцветшие от возраста добрые глаза, окруженные сеточкой морщин, уставившиеся на неё с неверием и надеждой…

– Сестра Эмилия? – наугад шепнула Лика. И чуть не запела от восторга: она всё-всё помнила! Во всяком случае, весь вчерашний коротенький разговор, особенно обещание молодого доктора, а в том, что её спаситель был медик, да ещё учёный – можно было не сомневаться. Он успешно применял целительные заклинания, что само по себе говорит о роде занятий

Её посетительница осенила себя крестным знамением.

– Хвала Господу Милосердному, девочка!

И поспешно зажала рот ладонью, сдерживая рыдание. Потом радостно вздохнула.

– А я-то даже сперва не поверила мистеру Эрдману, но надеялась, надеялась… Хвала Господу!

И порывисто схватила Лику за руку.

Радость её была столь чиста и всепоглощающа, что Лика сама едва не расплакалась. Неудивительно, что в маленькую сухонькую монахиню она влюбилась с первого взгляда, окончательно и бесповоротно. А потому – без малейшего сопротивления позволяла вертеть себя, как куклу, обтирать, умывать, одевать… Правда, в какой-то момент ей пришло на ум, что молодая леди, конечно, может со временем привыкнуть к помощи горничной или камеристки, но ведь святая сестра – не прислуга, а потому надо бы и самой постараться… Правда, несмотря на старания, получалось пока… неважно. Дурацкая слабость никак не желала покидать тело, которое, кстати, не только на вид оказалось хиленьким, щуплым. Одежда была… вроде бы привычной, как и обстановка, и в то же время на Лику находили приступы прозрения, то ли ложного, то ли настоящего: порой ей казалось, что всё, что вокруг творится, делается не так, непривычно… Тем не менее она послушно подставляла голову в горловину нательной рубашки – простой, не батистовой, чьё прикосновение к телу бывало гораздо мягче и приятнее (откуда, с чего она это взяла?); позволила надеть на себя один чулок, а второй кое-как сама закрепила подвязкой, всунула ноги в смешные тапочки на шнуровке, втиснулась в забавное платьице с высокой талией, длинное, до пола…

На этом моменте её слегка переклинило. И мысль о том, что штаны гораздо удобнее, да и практичней, она отогнала подальше. Глупости какие-то.

…Позволила себя причесать, а до этого – вынуть шпильку, о которую то и дело задевала расчёска. Вот что, оказывается, кололо её вчера!..

И вдруг так и замерла с открытым ртом от внезапного воспоминания.

– Что ты, милая? – ласково спросила её монахиня. Вроде бы и расчёсывала ей волосы, и на лицо не смотрела, а вмиг почувствовала перемену в настроении.

Лика сглотнула, не решаясь спросить.

– Сестра Эмилия…

– Да, милая? Ох, я делаю тебе больно? Прости. И всегда говори, если что не так, не стесняйся!

– Нет-нет, всё хорошо. Я просто хотела спросить…

Она умолкла.

– О чём?

– А что вообще… вчера случилось? Вы не знаете? Почему… всё произошло? Почему я вдруг стала всё понимать, а до этого – будто и не было ничего? И…

Она непроизвольно потёрла занывшую вдруг грудь.

– Я ведь пришла в себя оттого, что не могла дышать. Я… умирала, да?

Маленькая монахиня замерла.

Осторожно погладила её по голове.

– Ты… Да. Тебе было очень… нехорошо. Бетти… ох, прости, Лика, конечно, Лика, милая… Я и сама знаю не очень много. Мистер Эрдман объяснил мне всё в общих чертах; сказал, что ты очнулась в результате сильнейшего нервного потрясения, но о подробностях он говорить не вправе. Думаю, тебе лучше самой его расспросить. Главное, что ты пришла в себя, твой разум нормален, я верю в это! Подожди немного, и скоро всё узнаешь. Скоро время обхода, придёт сам профессор Диккенс, так что будь при нём умницей, покажи себя с лучшей стороны, и вот увидишь, всё будет хорошо…

Она бормотала что-то, всё более сумбурно и невнятно. Сложив руки на коленях, Лика застыла на стуле, позволяя заплести себе косу, перевязать, закрепить сверху какую-то кружевную наколку, и думала, думала. Взгляд пробегал по стенам, обитым мягкими тюфячками, по застеклённой, но непрозрачной двери, по косым лучам солнца, почти незаметно перемещающимся по мягкому полу…

– А дальше? – сказала вдруг. – Что дальше? Мне же надо как-то жить! И… где-то жить, не здесь же! У меня есть дом? Семья, родные? Хоть кто-нибудь?

Монахиня вновь хотела погладить её по голове, но… отвела руку. Вздохнула.

– Ах, Бетти…

Помолчала.

– Хорошо, что ты об этом думаешь. Плохо, что мне пока нечего ответить. Боюсь, даже мистер Диккенс ничего толком не скажет; ведь ты у нас числишься как неизвестная. Но, хвала Господу…

Она поспешно перекрестилась.

–… ты уже вспомнила своё имя! А там, глядишь, потихоньку-полегоньку – и ещё что-то узнаем. Верь и надейся, милая.

***

…Потом была миниатюрная чашечка жидкого куриного бульона с тремя тонюсенькими, просвечивающимися на свет ломтиками подсушенного хлеба, и на дне оловянной миски – несколько ложек овсянки. «На молоке! – с какой-то затаённой гордостью заявила монахиня. – Хоть сегодня и пятница – но ослабленным и больным сие дозволяется!» В вязкой массе даже блеснули две-три жёлтых масляных капли; что, должно быть, настраивало больных и ослабленных примириться с отсутствием соли и сахара, а заодно и со скудостью порции. Зато чай был сладким: но заслуги местных стряпух в том не было: это сестра Эмилия с торжественным выражением лица извлекла, как фокусник, из необъятных карманов сутаны чистейший платок с завёрнутыми двумя кусочками желтоватого сахара и, не слушая робких возражений, бухнула в Ликину чашку с чуть тёплой водой, слегка подкрашенной заваркой.

Как ни странно, но бунтующий желудок на время успокоился и даже изобразил предельное насыщение. Из воркования монахини Лика с удивлением поняла, что, оказывается, кормили её по специально просчитанной диэте для очень истощённых больных; что в предыдущей лечебнице (оказывается, в эту палату она попала совсем недавно!) её едва не заморили голодом, но даже здесь, в этом госпитале, её, бедную девочку, с трудом удавалось кормить. Но всё же проснулся, наконец, Ангел-хранитель и простёр над нею защитное крыло…

Крыло.

Оно так и промелькнуло перед мысленным взором: белоснежное, с россыпью бежево-кофейных пятен, с широкими маховыми перьями, растопыренными в полёте, словно пальцы. И пропало, почти не оставив воспоминаний.

Кувшин с резко пахнущим тёплым питьём, принесённый угрюмым санитаром, сестра Эмилия скептически понюхала… и отставила подальше. На крохотный подоконник. Заговорщически приложила палец к губам.

– Т-с-с… Дитя моё, думаю, пока мы обойдёмся без успокоительного, так ведь? Ты и без него уравновешена и спокойна; а профессору Диккенсу будет интересно понаблюдать за тобой в твоём естественном состоянии, не заглушённом лекарствами. Даст Бог, он останется доволен, очень доволен, но и озадачен безмерно: никто уже не надеялся на выздоровление хоть кого-то из… Нет-нет, не будем о грустном!

Знала бы она, с каким нетерпением и страхом поджидала её опекаемая появления этого самого профессора! Почему-то Лике казалось: вот увидит она его – и всё станет на свои места. Прояснится. Вспомнится. И сразу станет ясно, как жить дальше.

Она обернулась на шелест за окном. Это лёгкий ветерок пробежался по листве деревьев: там, за преградой в виде толстой стены, отделяющей её от свободы, зеленели опушённые первой нежной листвой яблони. Сердце сжалось в невыносимой тоске. На волю бы! На волю! Как давно она не видела чистого неба! Похоже, много-много дней подряд её окружали немые стены, с каждой очередной вечностью подступавшие всё ближе. В самых ранних воспоминаниях это были стены, обитые потускневшей тканью с остатками позолоты: комната этого отродья. Иногда они сменялись дощатыми, сквозь щели которых просачивался свет: то был чулан, с понятием которого в оживающей памяти тесно сплелось ещё одно царапающее слово: наказание. Непослушное Отродье наказывали. Часто. Очень часто. Потом чулан сменился каким-то каменным… колодцем? Каморкой из трёх стен, с проёмом, забранным сплошной… решёткой? Там было страшно, неподалёку всё время кто-то кричал, рыдал, хихикал, отчего-то болела шея и ныли ноги от холода и сырости…

Последний ужас, закрепившийся в памяти, сошёл на неё едким вонючим дымом. Потом была ещё одна вечность пустоты. И пробуждение от удушья. От тяжести чьего-то навалившегося тела и плотной массы, облепившей лицо, не дававшей вдохнуть… И лишь сейчас нахлынул запоздавший страх. Она поняла, наконец, что произошло минувшей ночью.

Руки невольно дёрнулись к шее, словно в стремлении прикрыться.

– Меня хотели убить?

Спросила – и поразилась тому, как тоненько и жалко прозвучал голос.

Монахиня, стоявшая рядом, промолчала. Но выразительно покосилась за спину Лики.

Обернувшись, она едва не шарахнулась от посетителей, в замешательстве застывших на середине комнатушки. Мягкое покрытие пола сыграло злую шутку: гости вошли бесшумно, да и дверь, скорее всего, даже не скрипнула. Но в считанные секунды Лика взяла себя в руки и, кажется, оправилась от неожиданности куда быстрее, чем… Кажется это и был пресловутый господин профессор, а с ним, почтительно отставший на полшага, Ликин спаситель.

И опять на какое-то время её охватило ощущение неправильности. Нет: театральности. Казалось, как ещё должны выглядеть мужчины? Сюртуки, жилеты, цепочки часов, выглядывающие из кармашков; шейные платки, высокие воротнички, почти подпирающие щёки и подбородок. На молодом человеке – зауженные брюки, на пожилом профессоре – панталоны, чулки, туфли с пряжками… Ничего необычного. И в то же время – будто перед тобой ряженые… Впрочем, последнее из новообретённых слов сбежало тотчас, не оставив разъяснений, что же всё-таки оно значит.

– Я же говорил, профессор! – радостно воскликнул Ликин спаситель. – Она всё понимает!

Его почтенный спутник – вернее сказать, главное действующее лицо, а молодой человек – при нём в сопровождающих – в замешательстве надул щёки, и без того внушительные из-за пышных бакенбард и выдал глубокомысленное:

– Хм-м…

У Лики подогнулись ноги. В буквальном смысле: дрогнула одна коленка, сгибаясь в чуть намеченном приседе, другая нога слегка выдвинулась вперёд… Не книксен, привычный для прислуги, но лёгкий реверанс, обязательный для девушки благородного происхождения. Голова склонилась в приветствии. А с губ, прежде чем она успела что-то сообразить, сорвались слова:

– Доброе утро, джентльмены.

… – Я говорил! – позабыв о приличиях, вновь возопил молодой человек.

Профессор же изящно, несмотря на грузность, поклонился Лике и обернулся в сторону двери:

– Э-э… Кто там у нас сегодня дежурный? Сэмюель, голубчик, а принесите-ка нам всем стулья. Похоже, у нас намечается долгая беседа с молодой барышней.

И уставился на неё, краснеющую и растерянную, бормоча:

– Вот она, corpus memoria6, в чистейшем виде! И моторика, моторика прекрасно сохранилась, подумать только! Прелестно, просто прелестно!

Глава 3

Он оказался чудо как тактичен, этот замечательный профессор Диккенс. И представился сразу же, и назвал своего помощника, и усадил «юную леди» поудобнее, так, чтобы свет из окна не слепил… Расспрашивал хоть и обстоятельно, но не задерживаясь на вопросах, вызывающих у Лики затруднения, а то и натуральную головную боль. В сущности, таковыми оказались почти все вопросы. Она так и не смогла вспомнить, кто, откуда, как вообще оказалась в Доме Скорби; но призналась откровенно, что временами по ассоциации (от этого слова профессор с молодым человеком вздрогнули и уставились на неё во все глаза) в памяти просыпаются всё новые слова и понятия. И, поколебавшись, призналась в возникающем временами ощущении неправильности, чуждости происходящего. Она бы и сама рада узнать о себе всё, но… не получается. Поделилась последними воспоминаниями о стерегущих её стенах, по какому-то наитию умолчав об «отродье»… Всё в ней протестовало против этого слова, незаслуженного, как казалось, грязного и обидного. В общем, рассказала не слишком много, однако хватило и того, чтобы повергнуть мистера Диккенса в состояние глубокой задумчивости.

– Н-да… – только и протянул он, когда, выдохшись, Лика умолкла, сложив руки на коленях, как примерная девочка.

Подумав, добавил:

– Очень и очень странно. Эти интересные понятия, которые проскакивают в речи, и в то же время наглухо закрытое прошлое… Впрочем, amnesia7 в вашем случае вполне объяснима; велика вероятность, что со временем и в благоприятных условиях она пройдёт.

Взглянул на «барышню» неожиданно остро:

– Вы же меня поняли, мисс?

Она кивнула.

– И даже слово «amnesia»? А откуда оно вам известно, не можете предположить? И что оно означает?

В замешательстве Лика пожала плечами.

– Амнезия – потеря памяти. Не могу сказать, откуда я это знаю; может, слышала раньше? В той… другой больнице?

– Раньше? Допустим, слышать-то вы его могли; но вот понять из контекста сказанного смысл, будучи в тогдашнем состоянии… Хм.

Профессор побарабанил пальцами по столешнице. Черканул что-то карандашом в разложенных бумагах, задумался.

– А где, собственно, я была раньше? – воспользовавшись паузой, робко спросила Лика. – И почему теперь я здесь? И что со мной будет? И кто…

Она запнулась.

– Кто этот страшный человек, который хотел меня убить? Что я ему сделала? А вдруг он придёт снова? А если…

Губы у неё затряслись. Лика с трудом подавила рыдание. Молодой мистер Эрдман в волнении подался к ней, но отдёрнул протянутую было руку – то ли побоялся напугать, то ли устыдился собственного порыва. Осев на стуле, выдал сердито:

– Он больше не опасен. Будьте спокойны, мисс.

– Да-да, – рассеянно отозвался мистер Диккенс. И, очнувшись от раздумий, торопливо добавил: – Вам даже вспоминать о нём не стоит, поэтому успокойтесь, дорогая мисс, никто не посмеет вам навредить. Этот скверный человек, скорее всего, остаток жизни проведёт здесь, в этой палате, поскольку с его головой явно что-то не так. А вас… Вас, голубушка, мы переведём во флигель для выздоравливающих, там будет гораздо удобнее. Не волнуйтесь о своей дальнейшей судьбе. Даже если мы не отыщем вашу семью – что ж, доктор Элизабет Андерсон входит в опекунский совет, возглавляемый королевой Анной, и уж будьте уверены, примет самое деятельное участие в устройстве вашей жизни. Но на всё нужно время, дорогая мисс, а потому – запаситесь терпением. Набирайтесь сил, выздоравливайте, и…

Он пытливо заглянул ей в глаза.

– Вам нужно время не только, чтобы прийти в себя, но и на адаптацию. Вы действительно меня поняли? Вижу, что да. Тогда не сочтите за труд, объясните, как вы понимаете термин «адаптация»?

– Это означает… приспособиться? – неуверенно сказала Лика. – Вжиться в новые… – Наморщила лоб, подыскивая нужное слово. – В новые условия, среду, так?

Профессор сдержал вздох.

– Совершенно верно.

Он поднялся на ноги.

– Не станем вас больше утомлять. Отдыхайте. Ни о чём не волнуйтесь. Главное – помните: теперь у вас есть будущее. Пойдёмте, Эрдман.

У самой двери обернулся.

– Да, вот ещё что, мисс… В ближайшие дни я намерен пригласить для консультации одного из магов Ордена Полнолуния. Это очень хороший специалист по душевным болезням, а главное – по проблемам с памятью; думаю, он вам поможет. Всего хорошего.

… В это утро после завершения обхода главный врач госпиталя святого Фомы возвращался в кабинет не традиционным путём, по больничным коридорам, а через сад. Необычное происшествие заслуживало того, чтобы обдумать его не в кабинетных стенах, где в любой момент профессора могли отвлечь коллеги, а в тишине и покое, прерываемом лишь шорохом листвы да разве что щёлканьем ножниц садовника где-то неподалёку. Движимый каким-то наитием, Элайджа Диккенс обернулся – и в одном из зарешеченных окон Скорбного корпуса заметил грустное бледное личико.

– Вот что, голубчик, – обратился к притихшему практиканту. – А вернитесь-ка вы туда и передайте… кто у нас сегодня дежурный санитар? Ах, да, Сэмюель… Передайте… Впрочем, не только устно, но и запишите в журнал, что я разрешаю мисс Лике прогулки по саду. Только не вечером, когда выпадает роса, это вредно для ослабленного организма; а вот солнечные ванны будут ей полезны. Разумеется, ей лучше не оставаться пока в одиночестве: но ведь сестра Эмилия не откажется её сопровождать? И вот ещё, мой юный друг… У вас ведь в течение дня случаются час-полтора свободных, я заметил. И раз уж вместо отдыха вы тратите их на чтение и личные записи – не сочтите за труд, выкройте из этого промежутка немного времени для общения с нашей интересной пациенткой. Согласитесь, чтобы принять правильное решение, нам с вами надо узнать о ней больше, чем сейчас. Вы обратили внимание на её манеры? Хорошее воспитание не вытравишь, оно прививается с молодых ногтей; у этой девочки явно была гувернантка, а не какая-нибудь невежественная нянька. Не тревожа её расспросами о прошлом, постарайтесь выведать, каковы у мисс знания об окружающем мире, о себе, о своих способностях, наклонностях, так сказать… Что, если её родня и впрямь не найдётся, и бедной девочке придётся самой зарабатывать на жизнь? Думать о таких прозаичных вещах надо, увы, уже сейчас… Да вы бегите, бегите, я вас подожду!

В ожидании Захарии профессор опустился на садовую скамейку. Снял пенсне, привычно потёр переносицу, задумался. Тихо ругнулся, хоть обычно не позволял себе подобных вольностей.

Дьявол его побери со всеми потрохами… В глазах нового ассистента так и горел невысказанный вопрос: при чём здесь менталисты из Ордена Полнолуния? Если бы он пригласил к больной мага-целителя – это понятно, логично и обоснованно; даже младшие магистры из Ордена Змеи и Чаши работают с потерянной памятью ничуть не хуже! Но менталист, заглядывающий на такие глубинные слои сознания, что далеко не каждый индивид, находясь в здравом рассудке и твёрдой памяти, добровольно согласится на подобное исследование. Насколько это этично по отношению к не осознающей последствия девушке?

Пришлось срочно загрузить практиканта новым поручением. А заодно потянуть время, отодвигая неизбежные объяснения.

Лишь немногие, связанные магической клятвой молчания, знали, что Орден Полнолуния держит под контролем все случаи появления иномирных сущностей. Переносы из иных измерений самих физических, материальных, так сказать, тел пока не встречались; а вот подселение душ в свободные от разрушенной личности оболочки бывало. И если получалось обнаружить «подселенца», а затем и оживить память – общество могло обогатиться новыми идеями для развития. Проблема состояла в том, что при так называемом подселении память новой души чаще всего конфликтовала с остаточной памятью души прежней; нужно было помочь ей раскрыться, бережно, осторожно, как нежному цветку в оранжерее, окружая заботой, создавая условия…

Впрочем, порой эти усилия не приносили долгожданного результата. Гость из чужого мира мог оказаться из простых обывателей, не обременённых запасами полезной информации. Он благополучно приспосабливался к новой среде, но… поделиться мог лишь теми знаниями, коими владел на своём, потребительском уровне. Личности же незаурядные, одарённые являлись в мир нечасто: в одном случае из дюжины, а то и реже, причём в полном соответствии с жизненным законом: «Подобное притягивает подобное». В тело простой прачки, например, вселялась душа работницы или крестьянки, в опустевшую оболочку сбрендившего от избытка вдохновения и гашиша художника притягивалась душа художника или поэта; в политика – политик, в учёного…

Если прикинуть соотношение людей заурядных и одарённых, а также статистику психических заболеваний, причём самых безнадёжных, с полнейшим распадом прежней личности – сразу становится ясно, что вероятность явления нового Гения, как двигателя прогресса, крайне мала. Оттого-то королевство весьма дорожило немногими подселенцами, которых успевало отследить и выпестовать. Всеми. Порой небрежно брошенная фраза – например, о неудачном в прошлой жизни размещении денег – помогала выявить аферистов, строящих финансовые пирамиды, а упоминание о «водяных замках» усовершенствовать ватерклозеты и прекратить взрывы метана в подземной системе канализации. Чушь, ерунда? Но после избавления от этой ерунды жизнь становилась намного спокойнее.

Профессор не был уверен в точности своей догадки. Но слишком уж странно, как-то на равных держалась с ним эта девочка, обретшая разум лишь сегодня. С одной стороны – манеры юной леди, прививаемые с младенчества, это заметно; но девочка, почти ребёнок, запаниковала бы, очнувшись в незнакомом месте, да ещё в таких кошмарных обстоятельствах. С другой – выдержка, спокойствие, рассудительность, свойственные зрелой личности; словарный запас, не свойственный девице, получившей домашнее воспитание. Возможно, это и есть пресловутый конфликт двух памятей?

Либо он в корне не прав, и чудесное преображение пациентки – не выздоровление, а лишь новых этап душевной болезни, хитроумно маскирующийся под раздвоение личности.

Тем более, нужен менталист, умеющий отличить настоящую душу от фантомной, созданной больным воображением. Ах, как профессор сожалел, что родился слишком рано! Будь ему сейчас хотя бы лет двадцать – он бы уже, как юный Захария, овладел бы началами целительской магии, а при последующей успешной практике имел бы все шансы быть принятым в Орден Змеи и Чаши! Но… слишком поздно. Общеизвестно, что, незадействованные до двадцатилетнего возраста магические каналы постепенно атрофируются, и всё, на что способен индивид, доживший до седин Элайджи – простенькие фокусы вроде отгадывания потаённых желаний или считывания эмоций; ну, ещё умение различать правду и ложь… Неплохо, но адски мало. Потому-то, несмотря на высокие учёные степени, он не особо гордился своими достижениями. Оттого-то и сопровождал своих юных отпрысков на лекции для новичков, собственного интереса ради.

Тем не менее, мистер Диккенс считал себя неплохим врачевателем – для не-мага. Потому-то после нескольких недель наблюдения за пациенткой из Бэдлама он пришёл к неутешительному выводу: случай безнадёжный. Скорее всего, её душа ушла или уснула навеки. И вдруг – такой поворот событий!..

А ежели всё-таки он прав и имеет дело не с раздвоением сознания, а с реальным подселением новой души… это, конечно, будет весьма интересный случай, мечта врача-исследователя. Однако нельзя забывать, что душе, чудесным образом притянутой из чужого мира, предстоит нелёгкий путь осознания себя, понимания, что возврата в свою реальность нет, возможно – факта своей гибели в прежнем теле. И если подобное притягивает подобное – девушке-подселенке, наверняка юной, неопытной, доверчивой… придётся нелегко. Поэтому интерес исследователя не должен заглушать голосов сострадания и милосердия.

Очнувшись от размышлений, профессор уставился на переминавшегося с ноги на ногу Захарию Эрдмана. Вот прыткий молодой человек, однако, Быстро обернулся!

Придерживаясь за поясницу, встал.

Пора заводить трость. Хватит молодиться.

– Послушайте, профессор, – нерешительно начал практикант. – А почему в качестве консультанта вы хотите пригласить именно менталиста? У них в Ордене какие-то особые приёмы?

Его куратор вздохнул.

Что ж, придётся приобщать молодёжь к тайнам мира сего. И попросить того же специалиста из Ордена, пусть возьмёт с юноши клятву о неразглашении. А пока…

Тронул его за локоть.

– Пойдёмте, голубчик. Мне нужно многое вам рассказать. Подумаем вместе, что нам со всем этим делать.

***

…А буквально через несколько часов в том же самом больничном саду, на любимой скамейке профессора Диккенса восседал сухопарый щёголь в модном по нынешним временам фраке – травянисто-припылённого цвета, и, хоть пошитом недавно, но имеющим вид слегка поношенного (также дань причудливой моде). Зелёной полосатой жилетке щёголя позавидовал бы, пожалуй сам Джордж Браммел, знаменитый денди, друг принца-регента, автор первой в своём роде книги «Мужской и женский костюмы». А завязанный особо хитрым узлом шейный платок заставил бы «Красавчика Браммела» самого позеленеть от ревности к чужому изяществу.

Навскидку пришельцу можно было дать лет так около тридцати; но холодные глаза, колюче посматривающие из-за очков в тончайшей оправе, заставляли в том усомниться: очень уж пронизывающим был этот взгляд, каковой встречается у мудрецов, прошедших в своей жизни все круги Ада и Рая, не убоявшихся первого, оставшихся равнодушными к благам второго. Тем не менее, на девушку, игравшую неподалёку под деревом с щенком йоркширского терьера, он поглядывал снисходительно, как бы машинально поигрывая при этом поводком, оставшимся в руках.

Перчатки джентльмена, пошитые из мягчайшей светло-бежевой кожи, лежали рядом, на скамейке, и, откровенно говоря, в обособленном от рук виде изрядно диссонировали с безукоризненным видом щёголя. Во всяком случае, окажись здесь сэр Браммел, он немедленно поморщил бы точёный носик и разразился целой сентенцией на тему того, что истинный джентльмен снимает перчатки только если курит или ложится в постель с дамой; если же последней не планируется – всего лишь меняет перчатки дневные на ночные, пропитанные особой питательной эссенцией. Но сидящему в саду пришельцу плевать было на мнение «Красавчика». Он одевался не в угоду моде, а удовлетворяя свои эстетические потребности. А перчатки снял исключительно из практических соображений. Чтобы между пальцами и полоской поводка не оставалось изолирующего слоя, мешавшего восприятию целого шквала эмоций, разлетающегося от фамильяра. Вкупе с наблюдением за объектом и сканированием внешних носителей информации (ауры) и внутренних (сознательного и бессознательного) это давало наиболее полную характеристику изучаемой личности.

Фамильяр был счастлив безусловно и безоговорочно, на второй минуте общения со Светлой девушкой позабыв, что, несмотря на юный возраст, несёт ответственную службу, которую доверят не каждому взрослому псу: состоит личным помощником Мастера-Менталиста при Ордене Полуночи, первом и единственном. Сейчас он превратился в крошку-йорка, обожавшего играть с подружкой, сестрицей, старшей наставницей – Светлая девушка заслонила ему всех. Весь большой мир. Он готов был служить ей до последнего удара своего маленького сердечка…

Если только Хозяин не будет против.

Но почему-то маленький йорк твёрдо знал: Светлая никогда не переступит запретную черту и не подтолкнёт его к нарушению Долга. Ибо забыть клятву верности для фамильяра – стыд и позор. А Светлая творит только добро.

Чего-то в этом роде щёголь и ожидал, проскользнув в сад и едва бросив первый любопытный взгляд на гулявшую в сопровождении пожилой монахини девушку. Ярко выраженная – да что там, ярчайшая! – аура Светлой. Жаль, пока невозможно выяснить кому из двоих она принадлежит: опустевшему телу или подселившейся душе… Впрочем, шансы есть. Он сам организует расследование.

Но пока что…

Мастер поморщился. Ничего нового. За четверть часа наблюдений – чистый восторг от общения с милым щеночком, бездна умилительных эпитетов, ласковых слов… Впрочем, «бездна» – это хорошо, ведь постоянное пополнение словарного запаса означает одно: тайники памяти не закрыты наглухо, сквозь их щели постоянно просачиваются новые сведения, слова… Пока – лишь по мере надобности. Это и к лучшему: бесконтрольная лавина сорвавшихся воспоминаний, буде такая нахлынет, может раскатать неподготовленный мозг в лепёшку. Пусть всё остаётся как есть. Пока.

И опять недовольно поморщился. Очень уж ему мешал этот юный гений, этот бывший Wunderkind8, от которого так и фонило возмущением… Впрочем, гость увидел и считал всё, что хотел. На сегодня хватит.

Он демонстративно взглянул на часы. Захлопнул крышечку. На сухой звук щелчка отреагировала лишь монахиня, до этого с умильной улыбкой наблюдавшая за весёлыми играми девушки и щенка с мячиком.

– Бетти… Ох, мисс Лика, дорогая, мне кажется, этому джентльмену пора уходить. Он и так оказался без меры добр, позволив вам…

– Не преувеличивайте, сестра, – сухо отозвался гость. – Подарить немного радости больному ребёнку – это самая малость, которую я могу для неё сделать. К сожалению, у меня назначена встреча, на которую я не могу опоздать. Надеюсь, сестра…

Он почтительно склонил голову. Щёлкнул пальцами. Замерший было щенок огорчённо засопел, но потрусил к его ногам в ношенных в меру (в соответствии с модой) ботфортах.

– Надеюсь, мисс…

Отвесил в сторону девушки лёгкий поклон. Подхватил фамильяра на руки, прищёлкнул поводок к ошейнику, украшенному сверкающими камушками.

– …мы ещё увидимся. Я рассчитываю, что наша встреча с профессором Диккенсом будет не единственной.

И, не торопясь, удалился по дорожке, ведущей к главному корпусу больницы.

Лика огорчённо смотрела ему вслед. Ей казалось, что крошечный лохматый комок, поскуливающий на сгибе локтя незнакомца, уже скучает без неё, уже тоскует. Вздохнув, она строго приказала себе выкинуть из головы эту блажь. Это – чужая собачка. Сожалеть по-настоящему стоит лишь о том, что она не успела поблагодарить доброго джентльмена за его снисходительность и терпение. Надо непременно исправить эту ошибку, если он появится здесь вновь.

– Ох, а перчатки-то! – вскрикнула сестра Эмилия. – Он забыл перчатки!

Бросилась было вслед, но оглянулась на свою подопечную.

Нет-нет, нельзя оставлять эту крошку одну. Но… что скажет этот джентльмен, гость самого профессора? Не обвинит ли он их обеих, упаси Боже, в утаивании чужого имущества или даже… в краже? А неприятности им ни к чему. Возможно, она возводит напраслину на молодого человека, но… лучше всего вернуть забытую вещь сразу.

– Ты посидишь здесь немного одна, милая? – спросила ласково. – Пойду-ка, отнесу этому господину его пропажу. Я быстро обернусь, ты и заскучать не успеешь. Хорошо?

Лика с готовностью кивнула. Посидеть ещё немного в тени цветущей яблоньки, полюбоваться садом, подышать полной грудью, оттягивая, насколько можно, возвращение в тесную комнатушку – разумеется, это хорошо!

– Конечно, идите, сестра. Не волнуйтесь за меня. Я уже большая девочка.

И вздрогнула. Фраза была правильная, к месту, но… не её. Будто взятая взаймы у кого-то ещё.

***

Но «обернуться быстро» не получилось. Человек, как известно, предполагает, а Господь располагает – эту известную истину сестра Эмилия повторила про себя трижды, чтобы успокоиться, пока стояла у запертой двери в приёмную профессора; а потом направилась в детскую палату, навестить своих любимцев, а заодно и разузнать у дежурного медбрата, надолго ли отлучился мистер Диккенс. Ведь всем известно, что персонал, вроде бы безотлучно несущий вахту, всё знает. Ожидания её оправдались. Пожилой Чарли Томпсон и впрямь не покидал поста, приглядывая за выздоравливающими мальчиками в игровой комнате, зато он отлично с ними ладил, и, перехватив юного тёзку, Чарли, бегущего из уборной и на ходу показательно трясущего помытыми чистыми ручонками, без труда выпытал, что, когда малыш бежал «по надобности», то чуть не налетел в коридоре на высокого красивого джентльмена, который о чём-то говорил с профессором. Чарли не прислушивался, просто извинился и побежал по своим делишкам; но вот слова «Хаслам» и «изолятор» уловил, о чём и выпалил сейчас с готовностью. За что был обласкан сестрой Эмилией, угощён лакричным леденцом и тотчас забыл о произошедшем, убежав к друзьям.

Значит, гость и был тем самым магом-консультантом, о котором предупреждал профессор. Ловко! И не подумаешь! Что ж, оно и к лучшему, такое ненавязчивое наблюдение: девочка спокойно играла с собачкой, не беспокоясь, что скажет что-то лишнее, неверно затем истолкованное… Значит, профессор решил показать менталисту ещё и злодея, едва не убившего малютку Бет… Лику! Или сам маг настоял на исследовании… Впрочем, не так это важно, с чьей подачи; главное – узнать, по чьему наущению негодяй Хаслам преступил свой служебный долг и едва не свершил один из страшнейших смертных грехов – убийство.

Монахиня поспешно перекрестилась и направилась в сад, сочтя бессмысленным гоняться за профессорским гостем по пятам. Неизвестно, сколько тот проведёт в изоляторе, куда преступника поместили тотчас после сигнала тревоги, поступившего от мистера Эрдмана. К счастью или к сожалению, но карцера в госпитале не водилось, поэтому Джона Хаслама запеленали в специальное одеяние, называемое «смирительной рубашкой», и заперли в карантинном отделении.

На памяти сестры Эмилии, посещавшей госпиталь не первый год, смирительная рубашка никогда ещё не использовалась в этих стенах по назначению. Профессор Диккенс предпочитал лечить немногочисленных душевнобольных пациентов успокоительными средствами, доверительными беседами, выявляющими и исцеляющими их тайные страхи и фобии. Не удивительно, что в своё время он стал во главе медиков, потребовавших расследования некоторых «случайных смертей» пациентов Бэдлама. И вот теперь старается залечить раны немногих уцелевших жертв.

Не видя ничего вокруг, лишь машинально отмечая нужные коридоры и повороты, сестра Эмилия ускорила шаг. Боже милосердный! Неужели в этом вертепе, в этом рассаднике зла и хаоса, сгоревшем вряд ли по воле Господней, но, скорее, по наущению бесовских прислужников, надумавших скрыть в пламени следы своих злодеяний… Неужели там все особи мужского пола были под стать Хасламу? Страшно представить, что они могли творить с беззащитными женщинами и невинными девушками, а таковых в Бэдламе, говорят, было немало, и что главное – никаких раздельных по половому признаку палат или корпусов, больные содержались всем скопом… Ужас, ужас! Через какой ад могла пройти эта девочка, так похожая на покойную младшую сестру Эмилии! Крошка Бетти погибла от чахотки, но, по крайней мере, её короткая жизнь была полна любви и покоя; а бедная Лика брошена на произвол судьбы… Кем брошена? Кем обречена на гибель? Самыми близкими? Теми, кто должен был заботиться о ней и оберегать? Не-ет, такая семья девочке ни к чему, она так и заявит профессору Диккенсу. Лучше уж в послушницы к ним в монастырь святой Гертруды. Послушница – не монахиня; обживётся, окрепнет – и сама выберет жизненную дорогу. А до этого будет спрятана за крепкими монастырскими стенами.

А что, если на бедняжку уже идёт охота? И пока Эмилия рыщет по госпитальным коридорам – в больничный сад прокрался очередной убийца?

Она выбежала на знакомую лужайку и с облегчением перевела дух. Хвала Господу, никаких злодеев с топорами и удавками, никаких злобных Бэдламовских санитаров… Хрупкая девушка в смешной шляпке, которую монахине с большим трудом удалось добыть в лавке неподалёку от госпиталя – шляпок там отродясь не водилось, попала по случаю, знакомая мастерица просила срочно продать – смирно поджидала её на скамейке. Да ещё и пыталась читать Катехизис, сунутый ей в карман перед самой прогулкой. Сестра Эмилия, откровенно говоря, постеснялась спросить, грамотна ли вообще её подопечная, да и побоялась: вдруг этим самым вызовет ненужные воспоминания или огорчит, или обидит? Постаралась положить книжечку украдкой. Найдёт, посмотрит, заинтересуется – хорошо, а на нет и суда нет.

Теперь Лика с неподдельным интересом изучала сборник вопросов и ответов для впервые причащающихся. С облегчением монахиня отметила, что девушка перевернула страницу, да не первую; что читает, осмысленно читает! Правда, медленно, шевеля губами и морща лоб от усердия, но вполне сознательно: кивает, недоумённо поднимает брови, с облегчением вздыхает, получив понятное разъяснение…

Она читала.

Хвала Господу!

При детской палате наверняка найдётся несколько поучительных книг с картинками, которые помогут девочке немного узнать о мире, простирающемся за больничными стенами. А дальше уж пусть думают профессор Диккенс и мистер Эрдман, они – специалисты, они лучше знают, чем, как и в каких дозах нагружать проснувшийся мозг.

– Всё хорошо, милая? Тебя никто не беспокоил? – уточнила на всякий случай, подсаживаясь рядом.

Улыбнувшись, Лика покачала головой.

– Да кому тут беспокоить! Здесь ни души!

Огорчённо заметила, кивнув на перчатки, так и оставшиеся в руках монахини:

– Не застали?

– Ничего страшного, дитя моё. Не в этот раз, так в следующий непременно вернём. Ты же слышала: джентльмен сам сказал, что ещё появится… Мы вот что сделаем: когда профессор придёт сюда сам, на утренний приём – ему-то эти перчатки и передадим. Так оно вернее будет. Не каждый раз его гости через сад ходят…

Перед сном Лика ещё раз проверила, на месте ли перчатки. Она отвела им уголок на крошечном подоконнике: чтобы оставались на виду, но ненавязчиво… Уже, нырнув под тонкое больничное одеяло, вспомнила о них, подбежала к окну. Робея, взяла в руки. И… приложила к щеке.

От мягкой кожи исходил таинственный аромат бергамота и неизвестных благовоний. Вдохнув его несколько раз, Лика смущённо улыбнулась, торопливо вернула перчатки на место и побежала к своей узкой кровати. Бежала легко, на цыпочках, как танцовщица; и вдруг закружилась в порыве непонятного восторга, заплясала, запела что-то беззвучно… Как хорошо жить! Просто жить!

… За несколько кварталов от госпиталя святого Фомы владелец перчаток вздрогнул и прервал на полуслове начатую фразу. Выдержал паузу, прислушиваясь к своим ощущениям. Обвёл взглядом присутствующих.

– … Впрочем, господа, вопрос о новом наборе в Орден достоин более тщательного обсуждения; а время уже к полуночи. Я и без того вас нагрузил сверх меры. Приношу извинения и долее не задерживаю. До завтра, господа!

Дождался, когда последний из Младших магистров, самый пожилой и медлительный, несмотря на звание Младшего, покинет кабинет. Отхлебнул от забытой чашки холодного чая с бергамотом. Задумчиво покосился на курительницу, чуть тлеющую, но особо подобранным составом помогавшую выдохшимся к концу трудного дня магам освежать силы и приводить в порядок мысли.

Светлая…

Удивительная девушка. С незаурядными задатками менталиста. Вот только чьими?

Глава 4

Это были долгих три дня. Насыщенные чтением, разглядыванием картинок, рассказами монахини о жизни там, за госпитальными стенами… Скорый переезд во флигель для выздоравливающих промелькнул как-то незаметно. Да и какой там переезд! Всего и добра-то – одежда, что на ней, да больничная сорочка, да катехизис, подаренный сестрой Эмилией, да чужие перчатки, которые, к слову, пока не удавалось вернуть. Их владелец более не объявлялся; либо же приходил к профессору, но не смог или не счёл нужным заглянуть в больничный сад, где его общества – вернее, если уж откровенно – его мохнатого приятеля ждали с нетерпением.

В новой светлой комнате с двумя огромными (по сравнению с окошками скорбного корпуса), а главное – открывающимися по желанию окнами перчатки заняли почётное место на каминной полке. Да, здесь и впрямь был камин, небольшой, отапливающий в холода и эту, и соседнюю комнату; но сейчас, ввиду ранней и тёплой весны, он бездействовал. К немалому облегчению дежурных сестёр, присматривающих за Ликой. Будь ей хоть какое-то дело до них – она бы, возможно, даже огорчилась или расстроилась, заметив их кислые, вечно недовольные мины, на которых явственно читалось недоверие к пациентке. Ибо – наследие Бэдлама! Как это ей ещё разрешают пользоваться столовыми приборами? Да таким опасным особам они бы и вилки не доверили, не говоря о ноже. И какое счастье, что отопительный сезон традиционно завершился первого мая; иначе Бог весть, что могла бы натворить эта малахольная с живым огнём. Флигель-то рассчитан на нормальных выздоравливающих, да ещё со средствами, таких, кто в состоянии оплатить услуги сиделок и прислуги… На нормальных! Но Лике было не до скукоженных физиономий. Она читала.

Оживали в памяти новые слова и понятия, имена собственные, географические названия, сказки и истории, услышанные, казалось, в невообразимо далёком детстве… Правда, профессор строго-настрого велел не увлекаться познаниями, не перегружать мозг, а выдавать ему сведения в строго отмеренной дозировке, как лекарство, либо, что вернее, как лёгкий бульончик человеку, хронически голодавшему, но, наконец, спасённому: ведь набрасываться на пищу без ограничений ему никак нельзя, несмотря на истощение, иначе еда обернётся ядом! Надо кормить постепенно, по крохам и глоткам, заново приучая организм…

А ещё она стала много спать.

Без всяких успокоительных отваров, которыми больше не пичкали.

Профессор объяснил это так: её мозг, опустошённый болезнью почти до состояния чистого листа, вновь заполняется сведениями о мире. Сейчас молодая мисс, как новорожденный ребёнок, вбирает в себя уйму нового – ведь даже то, что извлекается из глубин повреждённой памяти, должно усвоиться и найти в голове своё место! Оттого-то организм и уходит в сон, чтобы без помех извне усвоить, переварить полученный «бульончик», если уж и далее пользоваться аналогиями… (Конечно, после этого сравнения Элайджа Диккенс строго и вопросительно глянул на девушку, и та, не дожидаясь вопроса, кивнула: разумеется, она поняла смысл нового слова!)

Она спала без сновидений, но не проваливаясь в пустоту, а как бы паря в ней как в невесомости. Впрочем, последнее определение немного тревожило: оно казалось нездешним, как и некоторые слова и мгновенно исчезающие странные картины затаившегося прошлого. Уверенность, внушённая когда-то голосом в голове, со временем притуплялась; да полно, неужели с ней и в самом деле кто-то разговаривал подобным образом? Не болезнь ли это, не желающая её отпускать?

Но очень хотелось выздороветь и… стать свободной.

Правда, понятие «свобода» воспринималось тоже как-то странно.

С одной стороны «свобода» казалась чем-то важным, желанным и недостижимым; чудом, внезапно оказавшимся возможным. С другой – пугала. Что она будет делать одна-одинёшенька в неизвестном мире? Куда шагнёт из больничных дверей? Что или кто её там поджидает?

На третью ночь во флигеле она увидела сон. Впервые. И лучше бы он не приходил.

…Страшный человек с опухшим небритым лицом, пошатываясь, брёл по больничным коридорам. От хламиды, бывшей когда-то белой, а теперь покрытой россыпью красных пятен, остались клочья; лишь чудом она держалась на безумце. А человек с мутным взглядом, бормочущий что-то и время от времени отмахивающийся от невидимого противника скальпелем, несомненно был безумен.

Вот он пересёк крытую галерею, замер у дверей в скорбный корпус, прислушался… На лице застыло хитрое выражение: не ждёте? А вот я вас всех сейчас… обману! Он бесшумно повернул ручку; дверь даже не скрипнула, а мягкое покрытие пола сделало его шаги, и без того лёгкие, как у хищника на охоте, неслышными. «Беги!» – хотела в ужасе крикнуть Лика склонившемуся над журналом дежурному, но не смогла не только разжать губы, но даже отвести взгляд. «Беги!» – отчаянно воззвала она мысленно… Пожилой санитар, которого профессор называл: «Дружище… э-э… как вас там, Сэмюель, да!» вздрогнул и поднял глаза от очередной записи. Да так и застыл при виде крадущегося к нему чудовища.

Лика готова была зарыдать от отчаянья.

В следующее мгновенье страшный человек прыгнул.

С неожиданным для тучного человека проворством Сэмюель отскочил, роняя стул, и нырнул за стол, должно быть в попытке спрятаться. Загремевший вместе со стулом на пол убийца почти сразу опомнился. Вскочив, он торжествующе захохотал и кинулся к жертве.

Вот только санитар не принял безропотно неминуемую гибель, не вскрикнул от последней боли, а выпрямился, в движении уворачиваясь и одновременно замахиваясь чем-то длинным. Послышался характерный свист, звук удара – и хруст. Безумец рухнул на пол и застыл бесформенной тушей.

– Ишь ты, прыткий какой, – пробурчал Сэмюель, из сурового кряжистого солдата вновь становясь благообразным простачком-дежурным. – Даром, что ли, я на этом месте сижу? Да я бонапартовских драгунов дубиной останавливал! Меня сюда не за красивые глаза к вам, психам приставили…

Не выпуская из руки дубовую трость с тяжёлым набалдашником, другой рукой потянулся к шнурку тревожного звонка. А Лика со всхлипом проснулась.

В свете газового ночника под уютным зелёным абажуром скудно обставленная комната с прочной дверью и надёжно закрытыми окнами показалась ей необыкновенно уютной и защищённой – настоящим убежищем! К тому же, дверь, не снабжённую замком, она прикрывала на ночь особо, туго связывая ручки пояском от халата: так ей было спокойнее. Поднималась Лика с рассветом, до прихода сестёр, так что самоуправства её никто не видел.

Вздохнув полной грудью, она пробормотала наскоро невесть откуда выплывшее:

– Куда ночь, туда и сон!

Покрутилась немного под одеялом – лёгким, тёплым, ни чета колючему, в прежней палате – и сама не заметила, как снова заснула. Уже без снов, но с чётким осознанием того, что беда прошла мимо, не задев. Хотя – какая беда? Куда прошла? Всего-навсего ночной кошмар, уже забытый.

***

… Она так и не узнала об утреннем разговоре профессора Диккенса и владельца бережно хранимых ею перчаток. Да и ни к чему было знать, тем более что беседа сия могла бы обернуться новыми кошмарами. Особо зловещий оттенок придавало ей само место встречи: мертвецкая.

По закутку, отгороженному от прозекторского зала ширмой, Элайджа Диккенс расхаживал в подавленном настроении. Мало того: с лицом нездорового зеленоватого оттенка, словно у студента-первогодка после занятий в анатомичке. За всё время своей обширной многолетней практики ему доводилось не только присутствовать на вскрытиях, но и самому их проводить; но впервые в жизни он видел, как умерших допрашивают. Как заставляют говорить трупы. И это очень смахивало на… кощунство.

Блестящий хирург-практик, Диккенс с первого взгляда мог отличить покойника от живого человека. Это в последние несколько лет похоронные бюро стали пользоваться услугами некромантов, слабеньких, но уровня которых хватало на косметические, с позволения сказать, операции с неподатливой окоченевшей плотью. Первое время к этой… э-э… услуге обыватели относились с недоверием и скепсисом; но постепенно всё больше безутешных родственников соглашались придать своим дорогим покойникам более благообразный вид, желая запомнить их в момент прощания как живых. Кончина, особенно после долгой болезни или в результате несчастного случая, порой меняет человека до неузнаваемости; а из-под рук особо талантливых «цирюльников Смерти» клиенты выходили (если можно так выразиться) порой привлекательней, нежели при жизни.

Однако профессор, как уже говорилось, разницу между живым и мёртвым распознавал сразу, даже под магической маскировкой. И особенно без оной, как сегодня. Ясно как день: ежели из-под простыни, прикрывающей труп на холодном столе прозекторской, проглядывает кончик багрового, как червяк, шва, тянущегося от ключиц к паху – данное тело больше не встанет. Не шелохнётся. Не вздохнёт. Никогда. Потому что затруднительно всем этим заниматься без изъятых внутренностей, даже если забыть о вмятине на лбу, оставленной свинцовым набалдашником трости бывшего армейского бригадира. Поэтому когда вдруг окончательно мёртвое – без сомнений, абсолютно, бесспорно мёртвое – тело открывает мутные глаза и начинает выдавливать из себя жуткие звуки, хрипя при попытке вдохнуть, ибо физиология есть физиология, и без воздушной струи, колеблющей голосовые связки, говорить не получится; когда хрустят челюстные суставы, подёргиваются губы в попытках артикуляции, шевелится за зубами вспухший синий язык… это настолько страшно даже для видавшего виды немолодого врача, что смысл откровений с того света воспринимается не сразу, затмеваемый отвращением и суеверным, всколыхнувшимся откуда-то из бездн сознания, ужасом.

Высочайший Указ, особо регламентирующий права и обязанности некромантов, защищая душевное здоровье подданных Соединённого Королевства, разрешал проводить манипуляции с не-живыми, пусть даже с согласия родственников, лишь в отсутствии последних. Теперь-то Элайджа Диккенс знал, почему. Не всякая психика выдержит подобное испытание.

Прервав хождение по закутку, профессор подсел к столу и уставился на лист гербовой бумаги, заполняющийся идеальным каллиграфическим почерком. Ассистент некроманта виртуозно владел не только скальпелем и жезлом, но и пером; однако оформлял протокол вскрытия и допроса с таким выражением скуки и равнодушия на лице, будто лично ему смертельно (вот каламбурчик-то, да?) надоела вся эта рутина… Диккенс содрогнулся. Может статься, и впрямь надоела. В конце концов, у каждого своя работа, которая, порой, доводит до чёртиков. У этого молодчика – своя, не слишком-то приятная.

…У особого отдела недавно созданного полицейского управления – своя.

Туда и пойдёт оригинал оного протокола. Копия же останется для личного контроля у самого Великого Магистра, ибо Орден Полнолуния следит за чистотой рядов Одарённых и не позволяет использовать магию во зло. Нынешний же случай – вопиющее преступление. На посмертном допросе Джон Хаслам признался, что за безымянной девицей он присматривал ещё в Бэдламе, чтобы при первых же признаках просветления ума по-тихому с ней расправиться. Но вроде бы надобности в том так и не случилось. На всякий случай Хаслам во время своих дежурство просто не доносил ей еду – «забывал» то о завтраке, то об обеде, и без того скудном. А тихенькой девице, похоже, было уже всё равно. Чуть-чуть – и «прибирать» не пришлось бы, сама бы сдохла от голода… Но вот здесь, в госпитале ни с того, ни с сего пошла на поправку. Хуже того: недавно ему показалось, что она стала его узнавать. И тогда он решил: пора…

Но почему-то не доделал дела. А его нужно было непременно завершить. Иначе хозяйские птицы опять начнут клевать его потроха своими железными клювами, как уже случалось однажды, а этакой пытки он больше не перенесёт. Вот он и порвал путы…

Нет, это птицы расклевали узлы туго связанных за спиной рукавов. И выклевали железными клювами замок на двери. А заодно и глаза его сторожу: птицы, а не он! Он бы и девчонку не тронул, отдал бы её воронам, только их надо было к ней довести

На этом жуткий рассказ обрывался. Из мозга, порядком повреждённого свинцовым набалдашником, большего выжать не удалось. Память угасла окончательно.

Впрочем, как пробормотал некромант, глупо было дожидаться имени его хозяина. Маги такого уровня, способные манипулировать чужой волей, ставят жёсткий блок на узнавание, описание своей внешности и любых иных примет, прямо либо косвенно позволяющих их разыскать. Очередной раб мог прожить тишайшую жизнь, тая в себе приказ, но если обстоятельства сложатся иначе, чем предвидел хозяин – так о нём и не вспомнить. Удивительно, что Хаслам вообще упомянул о таинственных птицах: посредниках, явно не иллюзорных… Впрочем, природа оных пока ещё была неясна.

Профессор бросил взгляд на очередной исписанный лист и вновь содрогнулся.

Вскрытие провели без него, ибо, как разъяснили Магистры, время поджимало: следы возможного магического воздействия самоуничтожаются после смерти жертвы очень быстро. Правда, сама процедура велась при участии срочно вызванного госпитального прозектора, тут не придерёшься. Но досталось при этом видавшему виды Чарльзу Чапмену немало. Выражаясь сухим протокольным языком, у покойника отсутствовала половина кишечника, одна почка, половина лёгкого и селезёнка; невзирая на такие варварские повреждения, кожные покровы покойника до начала вскрытия оставались ненарушенными: ни единого шрама, пореза, шва от возможных прижизненных хирургических операций так и не нашли. Каким образом были нанесены ему эти повреждения? Как он вообще с ними жил? И совершенно не поддавался объяснениям тот факт, что от печени Хаслама остались какие-то ошмётки, будто её терзали чем-то острым, причём незадолго до смерти.

…И ни единого разреза на теле! Это как?

Рихард Нэш, Магистр Ордена Полуночи, стоявший за плечом у помощника некроманта и время от времени вполголоса вставлявший замечания в протокол, сделал паузу, бросил на профессора испытующий взгляд и сказал просто:

– А знаете что, мистер Диккенс? Отдохните. Процедура завершена, в вашем личном присутствии здесь более нет необходимости, а обсудить всё, что видели и слышали, мы ведь можем и позже, в вашем кабинете. В привычной, так сказать, обстановке.

И вроде бы не по рангу обратился: как-никак, а главное лицо в госпитале всё же профессор! Но тот вдруг почувствовал странное облегчение.

– Да, вы правы.

Грузно поднялся

– Надо отдохнуть… Простите, господа, предыдущий день у меня выдался не из лёгких.

– Это я приношу извинения за то, что потревожил вас так рано, – учтиво отозвался Магистр. – Сожалею. Но, как вы понимаете, мозговая ткань разлагается очень быстро; ещё час – и, боюсь, мы бы вообще ничего не узнали.

– Да-да, конечно… – пробормотал Элайджа, направляясь к выходу. Он чувствовал себя очень усталым, несмотря на едва занимающийся день. И очень старым.

***

Что бы он делал без своего умницы-практиканта!

Даже старина Джейкоб, вот уже пятнадцать лет бессменный помощник, кочующий с ним по всем клиникам, не проявлял подобной расторопности. Впрочем, тут же покаялся профессор, принимая от Захарии Эрдмана огромную фарфоровую чашку чая, несправедливо этак строго относиться к верному другу и коллеге: просто и он не молодеет, и со временем становится тяжеловат на подъём. Помимо того, что Джей отличный медик, он, к тому же, превосходно разбирается в бумагах и делопроизводстве, спасая Элайджу от произвола чиновников высшей медицинской коллегии, придумывающих для казённых лечебных заведений всё новые формы отчётов. Немудрено, что у бедняги давно уже не оставалось времени даже на себя, не то что на чашку чая…

Профессор с удовольствием отхлебнул крепкий терпкий напиток, сдобренный сливками. Потянулся за сахарницей, с удивлением глянув на печенье в плетёной сухарнице.

– Даже представить не мог, что старина Джейкоб настолько запаслив. Кстати, дружище Эрдман, а вы неплохо управляетесь со спиртовкой! Да и чай завариваете, что надо, даже мне, привереде, не к чему придраться… Студенческая наука, а?

Молодой человек смущённо засмеялся.

– Что вы, профессор! Пока я учился, каждый пенни откладывал на книги; не до чая было. Иногда баловал себя, но китайским, а его с цейлонским не сравнить… Это же, кстати, не мистера Джейкоба запасы; это ваша супруга иногда подъезжает пораньше, не к шести вечера, а к половине шестого, и оставляет для вас с ним гостинцы.

Элайджа Диккенс озадаченно уставился на печенье. То-то оно показалось ему знакомым! Точно, выпечка Мери-Энн, их кухарки!

Голос его дрогнул.

– И давно… моя супруга так меня опекает?

– По словам мистера Джейкоба, уже третий год: с тех пор, как вы сменили Чаринг Кросский госпиталь на этот, и у вас не стало времени толком обедать дома.

– Гм…

Профессор мучительно покраснел.

– Просто вы всегда очень заняты, мистер Диккенс, – тактично добавил Захария. – У вас всегда столько сложных и интересных пациентов, и каждого вы курируете. К тому же ваш последний труд… Это же колоссальное исследование, оно отнимает столько сил!

Он смешался и умолк. Профессор с досадой крякнул.

– Да не занят я настолько, а чересчур рассеян, чего уж там. Гм… Однако вы не сказали, где так ловко научились работать со спиртовкой и заваривать чай? Спрашиваю не из праздного любопытства. Через год-другой хочу отправить своих оболтусов на пробное обучение в Орден, а моя супруга уже извелась: обойдутся ли мальчики без прислуги? Там ведь говорят, спартанские условия, при Ордене Змеи и Чаши, далеко не пансион; конечно, и не казармы, но всё рассчитано на полную самостоятельность в быту. Это, видите ли, дополнение к системе обучения. Призвано воспитать в будущих учениках навыки принятия решений, умения обходиться тем, что имеют, и… Хотя мне порой кажется, что таким образом искусственно отсевают лишних. Знаете, далеко не каждый желающий попасть в Орден следует своему призванию; статус Магистра, даже младшего, стал нынче престижным, и многие аристократы со связями пытаются пристроить своих чад, даже бездарей… А при новой системе сразу ясно, кому действительно дорого целительское дело. Я слышал, даже самые избалованные юнцы учились сами чистить себе обувь и одеваться по утрам. Но таких страстотерпцев среди нынешней «золотой молодёжи» единицы, большинство отсеиваются в первую же декаду. Вот миссис Диккенс и беспокоится: хватит ли у наших мальчиков сообразительности, не слишком ли мы их балуем? Над чем это вы смеётесь, юноша, позвольте спросить?

Усилием воли Захария Эрдман сдержал смех.

– Да вот… Слышал иногда, как ваша супруга отчитывает Дика и Майкла. Уживутся они в орденском общежитии, вот увидите. А спиртовкой пользоваться я их научу, пусть экспериментируют сейчас, а не в ордене.

– И всё же вы сами…

Захария пожал плечами:

– У меня, профессор, видите ли… очень большая семья. И не слишком… процветающая. Пока я подрос – жил то при одних братьях, то при других, чтобы не отягощать мать; помогал по хозяйству. Так что мне эта спиртовка не в диковинку. Я на ней мог и лепёшки испечь, и глазунью с беконом поджарить… когда было что жарить или печь. У нас, Эрдманов, хорошая жизненная школа.

– Э-э, юноша… – протянул мистер Диккенс. – Да вам нелегко пришлось!

– Не так уж и… Зато нас много. И на учёбу в Университете меня снарядили всей семьёй. – Он улыбнулся с затаённой гордостью. – Ведь у меня все братья уже служат, на жаловании; вот и помогли. Кстати, профессор, вы позволите? Я вот о чём хотел в связи с этим поговорить… Прошу прощения, я сейчас приду. У меня в приёмной на столе кое-какие бумаги, вам будет интересно взглянуть.

Донельзя заинтригованный, Элайджа Диккенс хотел было спросить у удаляющейся спины, а сколько же у него братьев, и какова вообще его дружная семья? Кто чем занимается? Но спохватился: кричать вслед было неучтиво, устроить дружеский допрос он ещё успеет. Если не забудет. Проклятая рассеянность!

Крепчайший ли чай был тому виной или беседа, отвлёкшая от недавних страшных событий, но он и сам не заметил, как подавленное настроение сменилось бодростью. И азартом. Кажется, практикант ему достался почти одного поля ягода с Джейкобом: сочетал незаурядные профессиональные качества с умением управляться с жизненными коллизиями, в которых порой сам профессор чувствовал себя абсолютно беспомощным. А уж находчив, смел! Взять, к примеру, случай, когда он, далеко не Геркулес, справился со взбесившимся Хасламом! Окажись на месте практиканта кто-то другой – скорее всего, поутру в палате нашли бы два трупа вместо одного…

Надо предложить ему место второго помощника. Точно.

Профессор ожил до такой степени, что даже появление магистра Нэша не выбило его из колеи. В конце концов, у каждого своя работа. И если уж случилось, что жизнь пациентки оказалась под угрозой – неважно, подселенка она или так и останется безымянной девушкой, роли не играет – долг врача и доброго христианина защитить её. Не отмахиваться, не прятать голову в песок подобно … э-э… этим странным африканским птицам, не умеющим летать; а признать проблему и взяться за её решение. Ибо неизвестный «хозяин» Джона Хаслама при своей беспринципности и, судя по всему, могуществу, может ещё натворить немало бед.

Значит, надо не кривиться при виде магистра, которому, кстати, судя по измождённому виду, тоже пришлось нелегко – а протянуть дружескую руку помощи. Взаимной.

Магистр молча кивнул, приветствуя хозяина кабинета, с лаконичным «Протокол, мистер Диккенс!» протянул папку, опустился в кресло напротив. Кинул выразительный взгляд на чайник с кипятком. Оценил наличие свободных чашек на подносе (вот умница Эрдман, предусмотрел!)

– Вы позволите? В прозекторской прохладно, хотелось бы согреть руки… Не беспокойтесь, я справлюсь сам.

Профессор машинально покивал, впившись глазами в текст. Тот уже не вызывал у него прежнего отторжения и мороза по коже.

– Значит, на девочку велась охота, а? Похоже на то…

– На девушку, сударь. С виду ей лет шестнадцать; но она может оказаться старше. Хрупкое телосложение и хроническое голодание не красят… В приоткрывшихся детских воспоминаниях фигурирует интересная деталь: рядом с детской кроваткой – клетка с птицей… Знаете, с какой?

Магистр наклонился вперёд.

–Со скроухом, профессор. С птенцом скроуха. Как правило, первые воспоминания человека – это двух- трёхлетний возраст. А последний скроух, зарегистрированный в королевской описи, покинул этот мир лет восемнадцать назад… Если даже этот птенец избежал регистрации – всплеск его магии, неизбежный при взрослении, непременно был бы замечен. Скорее всего, малыш так и не вырос. Но…

Профессор задумчиво сложил вместе кончики пальцев.

– Скроух… Поразительно. Неужели девочка из Говорящих?

– Во всяком случае, из Светлых, это уж точно.

– Но Говорящие… Они ведь исчезли вместе со скроухами, если не ошибаюсь? И если мисс Лика на самом деле…

– Нет, – жёстко ответил магистр.

Его ладонь хлопнула по столу, как бы припечатывая точку.

– Та девочка, за которой вели охоту, уникальная Светлая магиня, Говорящая с птицами, умерла, мистер Диккенс. Окончательно и бесповоротно. То, с чем мы имеем дело – воспоминания, моторика, память тела, оставшиеся в подкорке мозга. Безусловно, они помогут новой владелице тела освоиться в нашем мире, но, другой стороны, позже, если не притупятся – начнут мешать; поэтому наше дальнейшее отношение к мисс Лике должно выстраиваться не как к безымянной сиротке, а как к новой личности, волею судьбы притянутой в наш мир. Да, ей надо помочь вспомнить; но не прошлое преследуемой кем-то девочки, а своё прошлое, с иным грузом знаний, которые могут пригодиться нашему обществу. Вы меня поняли?

Профессор тяжело вздохнул.

– Н-да… Разумеется, магистр Нэш. Я вас понял. Жаль, очень жаль… Эрдман?

Молодой практикант, давно уже переступивший порог, не решался войти. По-видимому, сам не желая того, он слышал последние слова магистра, которые его порядком расстроили.

– Прошу прощенья, джентльмены… Вот, господин профессор.

Приблизившись, он протянул мистеру Диккенсу простенькую папку из светлого картона. На гостя он старательно не смотрел.

– Два моих брата, Якоб и Уильям, служат в Скотланд-Ярде. Вы же знаете, он образовался четыре месяца назад и собственным архивом ещё не оброс. Зато получил в своё пользование архивы от бывших квартальных полицейских участков. Якоб как раз занимается сортировкой дел, чтобы устроить картотеку по какому-то новому, прогрессивному методу. Простите, что обратился к ним без вашего ведома, но я, откровенно говоря, не рассчитывал на успех: ведь при перевозке документов с места на место что-то теряется, что-то уничтожается… И вот на что он наткнулся, собирая данные о пропавших без вести.

Профессор торопливо открыл папку.

Его гость, не чинясь, вскочил с места, зашёл за спину хозяину и, подправив на переносице очки в тонкой оправе, с жадностью вчитался в дело, как нынче называли подобные подборки документов.

– Ангелика… не Анжелика, нет? – бормотал Диккенс. – Ангелика Оулдридж, падчерица лорда Грэхема, давно страдавшая тихой формой душевной болезни, исчезла во время прогулки… ммм… это что же, почти год назад, получается? Предположительно похищена неизвестными злоумышленниками, вывезена за город в карете, которая потом найдена утопленной в Темзе. В карете найдено обезображенное тело девушки в одежде леди Ангелики, сильно пострадавшее от воды. Видимо, трудности при опознании не позволили лорду Грэхему сразу же признать в утопленнице пропавшую; тут есть приписка, что ещё полгода спустя после похорон он терзал полицейский участок требованиями продолжать поиски: якобы у него оставались сомнения, ту ли они похоронили.

– А что, были основания для сомнений? – живо поинтересовался магистр.

– Да откуда же я знаю! – Профессор пробежался взглядом по последнему листу бумаги. – Нет, ничего насчёт оснований не сказано… Странно всё это. А вы как думаете?

– Тело уже не допросить, – с досадой бросил магистр. – Кстати, позвольте…– Перегнувшись через плечо профессора, быстро перелистал содержимое папки. – Заключение дежурного некроманта Гобсона о том, что снятие показаний из-за окончательного… хм… невозможно. Гобсон Майкл… Знаю такого. Поспрашиваю.

– Позвольте вопрос? – неожиданно вклинился в разговор Захария. – А что изменится, если мисс Лика и впрямь окажется Ангеликой Оулдридж? Вы же сами только что сказали, что она… – Запнулся. – Уже не она. Ей… или теперешней, подселенке, я правильно выразился? это обстоятельство как-то поможет? Или… так никакой опоры в этой жизни не предвидится? Поймите меня правильно, я просто…

Он смешался.

– Вас волнует дальнейшая судьба молодой девушки, попавшей в беду, это понятно, – сухо отозвался магистр. Сухо – не от неприязни, как уже поняли его собеседники, а, скорее всего, такова уж была его манера разговаривать. – Я поговорю с нашими адвокатами. У нас при Ордене, знаете ли, целый штат; довольно часто бывает нужна консультация или поддержка в суде… Пока определённо могу сказать одно: если наследственная магия, буде таковая обнаружена, представляет для биологических родственников ценность – допустим, на ней заговорены какие-то родовые печати; либо, к примеру, до факта подселения заключались брачные либо иные договоренности – эти вопросы решаются при обоюдном согласии сторон или назначенными опекунами в лице обретённых родственников. Всё зависит от возраста и дееспособности подселенца… подселенки, как в нашем случае. Однако я предложил бы…

Он прошёлся по кабинету.

– Предложил бы всё делать по порядку. Давайте сперва попытаемся установить прошлую личность нашей загадочной гостьи; а заодно попробуем оживить её память: нездешнюю разумеется. И… мистер Эрдман, я бы хотел кое-что уточнить насчёт ваших очень внимательных и настойчивых братьев. Скотланд-Ярд, говорите? Они занимаются архивом по долгу службы?

– Скорее от недостатка таковой, сэр, – поспешно отозвался Захария. – Управление только создано, штат укомплектован, а обязанности толком не распределены. Кто-то перегружен, а кто-то…

– Вынужден разбирать архивы вместо исполнения непосредственных обязанностей. Вот и прекрасно. Зачем нам привлекать к делу посторонних, когда есть те, кто уже в курсе происходящего? Познакомьте меня с вашими родственниками. С их начальством я договорюсь сам. Мисс Лике – будем пока называть её так – в скором времени понадобится присмотр, поскольку я не уверен, что не появится новый Хаслам… Впрочем, если мы докажем, что прошлая личность угасла окончательно – думаю, необходимость в охране отпадёт.

– Так вы полагаете, что она всё же…

Уши молодого врача вдруг так и запылали. Он смущённо отвернулся.

Магистр Рихард Нэш глянул на него из-под очков испытующее.

– Повторю: мы должны убедить возможных наблюдателей, что прежняя личность – Ангелика Оулдридж или кто-то ещё, если наше предположение ошибочно – погибла окончательно. Вы меня поняли?

Захария судорожно кивнул.

– Он вообще… понятливый, – буркнул со своего места профессор.

Глава 5

Этот день выдался тягучее предыдущих: длился, длился и всё никак не мог перевалить за середину. И вроде бы всё вокруг свершалось по давно установленному распорядку… Лика помнила себя лишь несколько суток, но это не мешало ей понимать, что если события чётко и аккуратно повторяются изо дня в день – подъём, утренние процедуры, визит врача, завтрак, прогулка, занятия, и так далее – и всё это происходит без спешки и суеты, а на лицах окружающих постоянно читается: «Так и надо; что там у нас дальше?» – то, скорее всего, завтра всё повторится, и послезавтра, и послепослезавтра… Распорядок. Обыденность

Но сегодня на постных физиономиях сестёр отпечаталось нечто новое: страх. Точнее, тень страха, его отражение, будто случилось нечто ужасное, но не с ними, а с кем-то ещё, не коснулось, а прошло мимо…

Не сразу, но Лика подобрала подходящее сравнение. Все они – и дежурные сёстры, и опекавшая её Эмилия, и пожилой санитар из скорбного корпуса, проходивший мимо флигеля и вдруг задержавшийся взглядом на её окнах; и даже профессор с молодым красивым помощником – будто бы видели во сне кошмар, каждый – свой. А теперь пытаются забыть, да не выходит.

Она так и не узнала, что её страшный сон оказался вовсе не сном.

Но день шёл наперекосяк.

Самое обидное, что не удались занятия с сестрой Эмилией. Читалось нынче плохо: Ликина голова вдруг стала, словно сито, сквозь которое, не удерживаясь, так и сыпались крупинки мыслей. Поучительные рассказы из детской книжки казались наивными и глупыми. Прочитанный из «Воспоминаний Цезаря» отрывок – ненужным. К чему ей сейчас рассуждения государя, жившего сотни лет назад, когда сегодняшний день вываливает свои собственные загадки? Попытка монахини перевести расспросы о возможном недорогом жилье на бессмысленное обсуждение погоды вызвала лёгкое раздражение. Не отсиживаться же ей в этом флигеле всю оставшуюся жизнь, как улитке в раковине, рано или поздно придётся выходить в Большой Мир, и хорошо бы узнать заранее, что там ждёт… Но проснувшееся благоразумие, а заодно и вышедшее из спячки чувство такта заставили сдержаться и не наговорить резкостей. Сестра Эмилия добра и чистосердечна, искренне старается помочь и, по всей вероятности, просто выполняет строгий наказ профессора: не перегружать бедную Ликину голову. Бережёт. Охраняет от возможных потрясений. Было бы… нехорошо показывать характер. Терпение – вот что ей нужно. Когда профессор поймёт, наконец, что Лика справляется, что её не пугает действительность – он снимет это ограничение.

После полудня сидеть в четырёх стенах стало невыносимо.

Сестра Эмилия отбыла: надо было заглянуть в детское отделение. Повздыхав, поглазев на пасмурный день за окном, Лика решилась на самостоятельный шаг: вспомнив о правилах хорошего тона, разыскала шляпку-капор, вязаную накидку, подаренную доброй монахиней… не хватало только перчаток, но тут уж ничего не поделаешь… – и тихонько выскользнула из флигеля в сад. Дежурные сёстры хлопотали над её новой соседкой, нормальной выздоравливающей, переведённой из родильной палаты: у безродной роженицы-белошвейки вдруг отыскался бывший воздыхатель, молодой аристократ, узнавший о новорожденном сыне и возжелавший принять участие в его судьбе, а потому – оплативший особый уход. Ещё вчера вечером, вслушиваясь в перешёптывание сестёр, Лика сообразила, что для неё ожидаемое соседство хоть и обещает стать беспокойным – ребёнок есть ребёнок! – зато несёт долгожданную свободу от постоянного недружелюбного присмотра. Теперь этим кумушкам будет кем заняться.

Несмотря на облачность, дождём не пахло. И ветер, тёплый ветер, влажный, отдающий… тиной и водорослями, будто речной… шелестел листвой тихо, успокаивающе. Кроме Лики в небольшом саду, отгороженном от улицы высокой кованой оградой, прогуливались две немолодых леди; впрочем, прогулкой их занятие можно было счесть лишь условно. Дамы, наглухо запрятанные в глухие чёрно-коричневые платья и накидки, в чёрных вдовьих чепцах, украшенных лентами, в тёплых, несмотря на майский день, митенках обосновались на скамье неподалёку от ограды, с видом на улочку, и живо обсуждали редких прохожих, общих знакомых, дочерей на выданье, не забывая при этом о прихваченном с собой вязании. Порадовавшись, что почтенные матроны сидят к ней спиной, Лика поспешила в противоположный конец сада. Меньше всего ей хотелось сейчас отбиваться от вопросов, вызванных праздным любопытством.

Она и ста шагов не прошла, как вынужденно сбавила темп. До конца дорожки у стены соседнего корпуса пришлось добираться, справляясь с одышкой и частым сердцебиением. В изнеможении она опустилась на скамью. Пробормотала расстроенно:

– Ой, как плохо… Это тело такое слабое!

И застыла в испуге.

Что значит «Это тело»? Почему она подумала о себе, как о ком-то постороннем?

Знакомый тонкий лай, перемежающийся радостным повизгиванием, заставил её вздрогнуть от неожиданности. Откуда-то сбоку из молодой, ещё не доросшей до косьбы травы выскочил к её ногам знакомый пёсик с умильной бело-чёрной мордочкой.

– Тоби! – вскрикнула Лика.

Подхватила малыша на руки и засмеялась. Казалось, от щенячьего восторга мир вокруг так и вспыхнул новыми красками. Его радость, видимая, осязаемая, наполненная любовью и восторгом от встречи не оставляли Лике иных эмоций. Она ласково потрепала йорка по голове, почесала за ушками, умилилась и, наконец, счастливо вздохнула:

– Как хорошо, что ты есть, Тоби!

– Вы думаете? – немедленно спросил суровый мужской голос. Немного оробев, но не выпуская из рук довольного щенка, Лика подняла глаза.

Ах, да, сперва она увидела мужские ботфорты, замершие напротив и, разумеется, не сами по себе, а на чьих-то ногах. Затем уже догадалась посмотреть на их владельца.

Хозяин пёсика. Кто бы сомневался!

В общем-то, не страшный… или, скажем так, не внушающий опасений человек. Ещё в первую встречу он показался ей…

Тут в голове взорвался целый вихрь определений:

Достойным доверия?

Открытым, умным, порядочным, хоть и себе на уме?

Вестником того самого Большого Мира, поджидающим за оградой?

Надёжным…

Красивым, хоть немного староватым…

Ничуть не старым, просто глаза у него уставшие!..

И маленький Тоби счастлив, что у него такой хозя…

Приложив ладонь ко лбу, она затрясла головой. Что за… мешанина, что за мыслетрясение такое?

– Впрочем, я, пожалуй, соглашусь с вами, мисс. Мир с Тоби гораздо интереснее, чем мир без него. Рад, что ему удалось отвлечь вас от тяжёлых мыслей. Вас ведь что-то встревожило?

Лика растерянно сморгнула.

О чём он?

И вообще… Насколько… прилично продолжать разговор с незнакомцем?

Словно перехватив её мысли, он чуть отступил, поклонился.

– Позвольте представиться: Рихард Нэш, Старший магистр Ордена Полнолуния, менталист, к вашим услугам, мисс. Присутствую здесь в качестве консультанта по приглашению профессора Диккенса.

Как само собой разумеющееся, Лика приняла его протянутую руку, поднялась – и присела в вежливом книксене, машинально прижимая к груди пёсика.

– Прошу извинить, что не могу назвать себя полностью, сэр Нэш, но я…

– О, понимаю, – мягко прервал мужчина. – Не смущайтесь, мисс Лика, для общения нам пока что хватит и этого имени. Я же сказал: я консультант. Но не только профессора, как вы могли подумать, а, пожалуй, ваш личный консультант. И если вы доверитесь моему опыту и методике, то совместно с мистером Диккенсом мы поможем вам вспомнить… нужное прошлое и освоиться в новом для вас мире. Новом, не так ли?

Он пытливо глянул ей в глаза.

У Лики вдруг закружилась голова.

Она поспешно схватилась за подставленный локоть.

– Новом? – повторила безжизненно. – Не может быть!

– Вдохните-ка глубже, – услышала откуда-то издалека. – Так, хорошо. Ещё!

Перевела дух. Слабо шевельнула губами.

– Я в порядке. Просто…

– Вы только сейчас поняли, что наш мир для вас чужой?

Она испуганно вскинула глаза. Хорошо, что этот… магистр оказался намного выше. Конечно, задирать голову при разговоре было ужасно неудобно; с другой стороны, отвечать на подобные странные вопросы оказалось легче, уткнувшись взглядом в шёлковый шейный платок нежно-травянистого цвета, завязанный хитроумным узлом, нежели смотря в лицо собеседнику.

– Откуда вы… Почему вы так решили? Или думаете, что я ненормальная, но подыгрываете?

Под шейным платком чуть заметно качнулась вверх-вниз выпуклость кадыка.

– Буду откровенен: мне приходилось работать с такими случаями, как ваш, мисс. Не с ненормальностями, как вы изволили выразиться, а с душами, притянутыми из иных миров в опустевшие тела. Четырежды я помогал новым личностям вспомнить и обрести себя; помогу и вам. Не торопитесь. Совсем недавно вы сказали себе: «Это тело слишком слабое» – и испугались собственных слов. Напрасно. Ваше подсознание постепенно начинает осознавать новую доминирующую «себя» и…

Осторожно сжал в своей большой руке её лапку.

– Это не сумасшествие. Не раздвоение личности. Не болезнь. Это возрождение. Вы меня понимаете?

– Понимать понимаю, – неуверенно ответила Лика. – Но…

Нет, всё-таки так близко находиться с мужчиной, да ещё позволять держать себя за руку – это на грани приличий… Но как рядом ним спокойно!

– Вы мне верите?

И голос… необыкновенный голос. О чём он спросил?

– Н-нет. Да? Не знаю!

– Значит, вам просто нужно время. Когда вы осознаете и примете факт собственного пришествия в этот мир, память начнёт возвращаться стремительно. Но не торопитесь. Думайте. Осмысливайте. И помните: вы – нормальный здоровый человек. Я – нормальный здоровый человек, хоть со стороны может показаться иначе. Жаль, что мне пришлось представиться столь поспешно, но Тоби выдал моё присутствие, и я решил воспользоваться случаем. Поговорите обо мне с профессором: он подтвердит и мою принадлежность Ордену, и мою профессиональную состоятельность. А пока – я вас оставлю. Почтенные дамы, занявшие пост на скамье неподалёку, обсудили все мыслимые и немыслимые слухи и сплетни, вспомнили, наконец, о пользе пеших прогулок и направляются сюда; а нет ничего опаснее для репутации девушки, чем осуждение почтенных дам, заставших её наедине с мужчиной.

Машинально Лика обернулась.

И в самом деле, сквозь редкую, ещё не загустевшую майскую поросль просвечивали два крупных чёрно-коричневых пятна, приближавшихся неторопливо и с остановками, дабы преувеличенно громко восхититься красотой майской натуры. Коротко тявкнул Тоби…

И исчез. В руках осталась пустота.

Ни его, ни магистра. Будто привиделось.

А на скамейке опять лежали перчат…

О нет! На этот раз – лёгкие кружевные митенки, пошитые на узкую девичью руку; нежного голубовато-серого оттенка, точь-в-точь, как скромная ленточка на её капоре.

***

…«Рихард Нэш».

Давно уже угомонился в соседней комнате младенец, чей здоровый голодный крик не считался с препятствиями вроде кирпичных стен; Лика от души надеялась, что воцарившаяся тишина продлится часа два. Откуда она знала, что новорожденные часто просыпаются, плачут от голода или по причине каких-то иных неудобств, а засыпают ненадолго либо вообще способны вопить без остановки большую часть суток – об этом уже не задумывалась, боясь даже мысленно возвращаться к разговору в саду. Но то и дело ей виделся хитроумный узел платка на крепкой загорелой шее, твёрдый подбородок с чуть намеченной ямочкой… А где-то выше был и выдающийся нос с горбинкой, хищный, делающий своего обладателя похожим на ястреба; и странного оттенка глаза, которые на свету вспыхивали зеленью, а в тени отливали сталью.

«Рихард Нэш. Ри-хард» – повторяла бездумно и водила пальцем по своему отражению на оконном стекле, за которым сгущалась ночь. «Ри-хард». Почему его имя так завораживает? Словно задаёт определённый ритм, в такт которому начинает учащённо биться сердце…

«Ри-хард».

«Ли-ка».

Бледное личико с заострённым от худобы подбородком глянуло со стекла виновато и немного испуганно. Наверное, это нехорошо – то и дело вспоминать незнакомого… почти незнакомого мужчину… Как он сказал? «Ваш консультант»? Возможно, теперь им предстоит видеться чаще?

Бледненькие щёки отражения вдруг явственно порозовели.

«Это не слишком… неприлично?»

Но кто-то другой, более рассудительный, возразил: «О каких приличиях ты всё время волнуешься? Ты же не шарахаешься от профессора Диккенса и от его помощника, такого… тоже очень достойного джентльмена…»

Тут она запнулась. Даже мысли иногда могут дать сбой.

«Ри-хард», – повторила машинально.

Да что же это такое! Вот привязалось чужое имя! Сердито дёрнула себя за одну из кос, заплетённых перед сном. Покосилась на ночной чепчик, поджидавший на подушке. Успеется, в сон пока не тянет… Отвела за ухо выбившуюся из косы белую прядь. Странно. Здесь она блондинка, волосы светлые как лён, но ведь раньше, кажется, были светло-русые. Впрочем, за лето могли выгореть почти до золотистого…

Она отшатнулась от окна.

Здесь?

Раньше… была другой?

Попятившись, едва не налетела на отодвинутый от стола стул и, нелепо взмахнув руками в попытке удержать равновесие, плюхнулась на сиденье. Дрожащей рукой потянула к себе настольное зеркальце, заботливо оставленное сестрой Эмилией. Несмотря на монашество и принятые обеты, та не считала смотрение в зеркало чем-то греховным, а полагала, что никто не должен пренебрегать опрятностью и чистотой, хотя бы из уважения к Тому, по чьему образу и подобию мы созданы.

Всматриваясь в собственное лицо, знакомое и незнакомое одновременно, Лика не могла отделаться от ощущения, что когда-то… не так уж и давно… видела себя в совсем других зеркалах. Например, в карманном круглом, или квадратном, в хорошенькой коробочке-пудренице. Но чаще всего, особенно последние лет десять, это было большое овальное зеркало в прихожей, тронутое в нижней части паутиной растрескавшееся амальгамы, но привычное с детства, уютное, а потому – менять его не хотелось. Из-за заставленности тесной прихожей оно висело высоко, над тумбой, нижний край находился почти на уровне груди; и чтобы как следует рассмотреть себя в полный рост, приходилось вставать на банкетку…

Уронив зеркало, Лика закрыла лицо руками.

И ещё одно собственное отражение она помнит: но не нынешнее, а взрослой женщины: очень похожей на теперешнюю Лику, но лет на десять старше. Оно подняло на неё покрасневшие от слёз глаза с подтёками туши, на этот раз – из простого зеркального прямоугольника над не новой, но стерильно чистой раковиной в туалете Первой Градской больницы. Всё верно, волосы у неё тогда были светло-русые, ни разу ещё не подкрашенные, но, по-видимому, скоро придётся за них браться: мелькнули кое-где первые серебристые нити. Это в двадцать восемь-то…

Впрочем, всё это чушь и не имеет никакого значения. После слов Германа Петровича, ведущего онколога больницы, отца бывшего её одноклассника, ничего не имеет значения. Кроме одного.

«Крепись, Ликуша».

А у неё есть выбор?

Пока она тут рыдает – Герман Петрович сообщает Валерику о предположительном диагнозе. Он никогда не туманил мозги пациентам, даже в советские времена, когда из непонятных соображений от смертельно больных скрывали их состояние. «Святая ложь», «гуманность» – лишь помеха, когда человек может и должен бороться до конца. Главное, что при этом ему надо знать врага в лицо. Вот и сейчас…

Валерий, Лерка…

А она – Валерия. «Леркой» должны были бы уменьшительно-ласкательно обращаться к ней. Но к тому времени, как она родилась, так уже называли в семье старшего брата, и потому на долю младшенькой выпало не менее красивое «Лика». «Валерия – Валерика – Лика-Ликуша», пояснила как-то бабушка. Это по её настоянию внука и внучку назвали почти одинаково: по каким-то старинным приметам и родовым традициям – на счастье…

Три дня назад брат попал в больницу с подозрением на аппендицит. Однако вместо пресловутого червеобразного отростка слепой кишки дежурный хирург удалил порядочный кус сигмовидной, прихватив заодно новообразование величиной почти с кулак. Пока без метастазов. Пока.

Опухоль отправили на биопсию. Но Герман Петрович, просмотрев съёмку, снимки, пообщавшись с хирургами, обнадёживать Лику не стал: девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента вероятность, что… не полип это, голубушка, не липома, а типичная…

И произнёс какое-то страшное длинное латинское название, заканчивающееся на «-ома», Лика от ужаса так ничего и не запомнила. Поняла только, что всё очень плохо. Не хотела верить, но знала, что Синицкий – лучший в области диагност, и последние двадцать лет практики не ошибся ни разу.

А ещё – папу одноклассника, друга покойных родителей она успела узнать не только как доброго дядю Германа, но и, позже, повзрослев, как профессионала высшего уровня, человека откровенного, прямого, но никогда не травмирующего больного без того, чтобы потом не подать руку и не потащить к выздоровлению даже через его стоны и сопли. Герман предпочитал бить страшным известием сразу, в лоб, не рассусоливая, а потом энергично мобилизовывал пациента и всю его родню на борьбу с недугом. Чтобы ни минуты не терять. Чем раньше начнёшь, тем больше шансов. Да, жёстко. Но действенно. Многих с того света вытащил из тех, кто, возможно, у другого врача, менее энергичного и напористого, опустил бы руки.

Но…

Со стороны-то оценивать проще. А вот когда коснулось единственного брата…

Лечение предстояло долгое, сложное и…конечно, неприятное. Ничего хорошего в побочке от «химии» нет. Порой не у каждого хватает духу или остатков здоровья пройти до конца назначенные сеансы. Тут уж… индивидуальная реакция у каждого своя. Крепись, Ликуша. Жаль, Лерка так и не женился, теперь всё на твои плечи ляжет, ты же не бросишь…

Она не бросит.

Но уже сейчас тошно от мысли, через что придётся им пройти…

Хотелось завыть в голос. Что, если… стадия не вторая, а третья или четвёртая? Что, если эта гадская «…-ома» – самая худшая, из тех опухолей, что вообще не поддаются лечению? Что, если пойдут метастазы? А эта самая индивидуальная реакция от химиотерапии – какова окажется? А вдруг Лерка её не потянет? Господи, как страшно…

Но сейчас она ещё раз умоется, постарается убрать красноту с глаз и пойдёт, наорёт на Валерика, который наверняка после серьёзного разговора с Германом уйдёт в себя и начнёт раньше времени самозакапываться. Мужчины – они такие… У них болевой порог ниже. Она будет вправлять ему мозги, настраивать на нужный лад и скажет… скажет…

Плеснула в лицо ледяной водой.

А отплачется дома. Потом. В пустой квартире хоть волком вой – никто не услышит, соседи разъехались в отпуска.

…Лика порывисто встала, не замечая, как грохнулся резко отодвинутый стул.

Что она здесь делает, в чужом мире, в чужой жизни? Занимается ни пойми чем, читает книжечки, старательно пытаясь припомнить чужое прошлое… На кой? Вместо того, чтобы…

***

Закряхтел, захныкал за стеной младенец. Сердито забормотала что-то его мать, звякнуло стекло… Инстинктивно Лика затаилась, будто малейший шорох с её стороны мог потревожить малыша. Опомнившись, перевела дух. Стена-то между палатами, хоть и не капитальная, но и не фанера, добротный кирпич… В одном из углов под потолком когда-то отвалился кусок штукатурки, и теперь из-под него проглядывал характерный рисунок кладки.

Лика прикрыла глаза, унимая очередной приступ паники.

Что-то здесь не так. Должна же быть какая-то логика в её появлении в чужом мире! Вопреки традиционным сюжетам из ныне популярных романов, она… не умирала, это точно! Впрочем, ей приоткрылся лишь крохотный кусочек прошлого; утверждать без сомнения, что она попала в этот мир сразу же, как узнала о болезни брата… ну, несерьёзно, она бы не рискнула. Почему-то всё крепче становилась уверенность, что между этим фрагментом памяти и днём сегодняшним зияет порядочная брешь, которую ещё предстоит заполнить. Была ли в финале этого временного интервала проставлена жирная точка в виде её, Ликиной, смерти?

Не хотелось бы.

Она поёжилась.

Но… и не исключено. Иное тело, в котором она ныне обитает – вот факт, перечёркивающий… скажем так, почти перечеркивающий надежду. Хотя…

Кажется, она всегда была оптимисткой. Потому что даже сейчас подумала: минуточку, а не рано я себя хороню-то, причём буквально? Я же узнала всего ничего; рано делать выводы, рано! Ах, хоть бы ещё кусочек воспоминаний, хоть бы на что-то опереться, зацепиться, ухватиться! Так бы и вытащить всё, как цепь звено за звеном, виток за витком…

…В детстве она упала в колодец.

Воспоминание пришло неожиданное, яркое и… казалось, совершенно не ко времени. Но оно было. Как и когда-то колодец напротив бабушкиного деревенского дома, старый, обложенный вкруговую красным потрескавшимся кирпичом. Одна широкая трещина и целый рой мелких уснащали древний скрипучий ворот, на который виток за витком наматывалась толстая цепь. Она тянулась из скрытых от дневного света колодезных недр, словно от самого земного ядра, сперва сухая, затем мокрая, и вот, наконец, роняя тяжёлые струи и крупные капли с замшелых боков, выныривала тяжёлая бадья… Маленькой Лике не разрешали её перехватывать, да и не удивительно: двухведерная ёмкость, рассчитанная на мужицкие ручищи, запросто утянула бы за собой белобрысую пигалицу. Мелкой разрешали смотреть, давали отпить прямо с края бадьи – ах, какая это была необыкновенно вкусная, сладкая, но холоднющая вода! – но одной даже подходить к колодцу запрещали.

…«С тобой случалось когда-нибудь что-то невероятное?»

«Н-нет, пожалуй…»

«Не торопись. Подумай. Ну же, Ликуша!»

Недоумённое молчание. И…

«Ах, да! Ну да, в детстве… точно, я упала в колодец».

«Расскажи».

«Да что там… В общем, я и сама сейчас толком не помню, как меня к нему занесло. Вроде бы я всегда была послушным ребёнком, не совсем правильным; как сейчас говорят – не по годам рассудительна. Сказали – нельзя, значит нельзя. А тут мне приспичило… А-а, вот оно что: день выдался на редкость жаркий для сентября, родители с бабушкой выбирали картошку и устали на солнцепёке, а я по простоте души решила им сюрприз устроить, водицы принести колодезной. Ну, и сунулась… тайком от всех. Сюрприз ведь! Будто кто меня на верёвке потянул к этому колодцу».

«Так-так… А дальше?»

«Дальше…»

Она задумывается.

«Ты не поверишь, Яша, но я до сих пор не могу объяснить, что случилось. Вместо памяти какие-то куски остались, причём не из-за того, что времени много прошло; нет, они ещё тогда образовались, эти кусочки с ничем не заполненными пустотами. Хорошо помню, как летела вниз, как, несмотря на темноту, отчётливо видела стенки колодца: кладка всё тянулась, тянулась, а кое-где в ней зияли дыры от выпавших кирпичей… Помню, кувырнулась в воздухе, глянула вверх… где-то там далеко крохотный круглый кусочек неба, словно зеркальце. А прямо на меня летит, и всё ближе, ближе это самое проклятое деревянное ведро. И дно у него сухое. Должно быть, я сперва за ним потянулась, перегнулась через край больше, чем следует, да и ухнула вниз, а ведро зацепить как-то успела, оно и сорвалось крюка… А теперь, получается, догоняет, летит мне в лоб. И всё, дальше – пустота. Потом вижу себя на краю колодца, на самом бортике. Сижу, ноги наружу свесила, мокрая, как мышь, вода с меня течёт… и зуб на зуб не попадает от холода. А солнце жарит, как на юге».

«А потом?»

«А что – потом? Признаться в преступлении побоялась, своим соврала, что ходила с мальчишками лягушат ловить и шлёпнулась с моста в пруд. Надо же было как-то объяснить, почему я насквозь сырая и сандалию потеряла! Потом Лерка эту сандалию из бадьи выудил. Ему, как «большому» и как «мужику», разрешалось по воду ходить. Ох, он меня оттаскал тогда за уши… но папе с мамой не сдал. Яша…»

«Да, Ликуша?»

Она оглядывается. Почему-то их со старым филином, бабушкиным любимцем и верным другом, занесло в деревенский дом, который – Лика доподлинно это знала – давно продан, снесён, и теперь на его месте красуется новомодный сруб. А вот поди ж ты…

«Яша, а как это получается, а? Мы здесь, у бабушки, и ты – живой… Это сон, да? Фу ты, конечно, сон. Филины ведь не разговаривают, но я почему-то об этом забыла».

«Филины не разговаривают. А вот скроухи – да. И даже мыслят. И могут многое, о чем ты даже не подозреваешь: например, являться людям во сне. Тут ты угадала, Ликуша. А потому – не ищи Василису Фёдоровну, не надейся зря: это не тот свет, а, к сожалению, только сон… Я бы сам хотел с ней повидаться, но увы: скроухи живут гораздо дольше людей…»

***

А ведь это было! Сон ли, бред, видение ли… Долгий и, не оставляло ощущение, что очень важный разговор со старым умершим филином на давно не существующей кухне. Было, она знает точно! Вот куда её вывела тропинка от старого колодца, вот зачем, как чёртик из табакерки, выскочило это воспоминание! Оно утянуло её к иному, более существенному… Стряхнув оцепенение, Лика прошлась по комнатушке. Охвативший её недавно ужас при воспоминании о беде, случившейся с братом, панический мандраж, отчаянье – всё куда-то подевалось, уступив лихорадочному и даже в какой-то мере радостному возбуждению. Не просто так ожили эти картинки в памяти! Ещё немного, ещё чуть-чуть – и она всё поймёт и, наконец… прозреет. Даже если возможная правда о действительности ужасна – пусть она будет, как есть, без прикрас, но будет. Потому что очень трудно жить вслепую.

Сейчас. Сейчас…

Она покружила по комнате, еле сдерживая нетерпение, готовая к тому, что вот-вот на её голову свалится новое откровение. Замерла у окна в попытке успокоиться. И невольно отшатнулась, не увидев своего отражения в стекле.

Впрочем, тут же поняла, что никакой мистики в странном, на первый взгляд, явлении нет. Просто полчаса назад (навскидку, она не могла сказать точно, сколько времени ушло на первые озарения) ночная тьма за окном сгустилась окончательно, а в самой комнате горел ночник; вот в полном соответствии с оптическими законами и нарисовалось на стекле отражение. Сейчас же – снаружи, в саду было светлее, чем внутри: взошла луна, словно растворив своим сиянием подложку оконного «зеркала», вот и…

Удивительная это была луна. Вернее, классический месяц с острыми рожками, чуть развёрнутыми наискось к зениту… На таких Месяцах Месяцовичах иллюстраторы добрых картинок рисуют спящих феечек, младенцев под пуховыми одеяльцами или забавных зверушек; их, обжигаясь и дуя на пальцы, крадут в ночь перед Рождеством хитрые черти и ведьмы. Но то, что с художественной точки зрения красиво, совершенно абсурдно с точки зрения астрономической. Луна – шар, а так называемый «месяц», растущий либо убывающий, всего лишь видимая часть целого небесного тела, круглого, лишённого в реальности «рожков», на которых якобы можно сидеть, болтая ногами. И уж никак не могут через невидимый глазу, прикрытый земной тенью сегмент, просвечивать звёзды.

А вот здешний небесный спутник планеты, казалось, ухохатывался над всеми физическими законами и астрономической логикой. Он был именно зависшим в небе серпом: с россыпью затемнений на бело-кремовом сырном срезе – очевидно, и на нём имелись лунные кратеры и моря – и, что самое интересное, с ярко выраженным эффектом гало9, но не кольцевым, а дублирующим его специфичную дугообразную форму. За вогнутой стороной месяца вместо самой природой положенной иллюзии пустоты нахально таращились несколько звёздочек. И даже чиркнула одна падающая.

И если до этого момента у Лики сохранялась надежда, что сам мир всё-таки родной, просто время каким-то образом откатилось назад, в эпоху викторианства, а то и регентства, а загадочные Магистры и Ордена, о которых нет-нет, да упоминали окружающие, просто тщательно засекреченные организации вроде масонской – она полностью развеялась. Мир оказался чужим окончательно и бесповоротно.

Но луна в нём была завораживающе красива. И гораздо крупнее привычной, земной, пусть даже в усечённом варианте.

А ещё – она разливала вокруг себя умиротворение.

Отступив шага на два, Лика наугад, но на сей раз безошибочно притянула к себе стул. Села. Сложила руки на коленях, подумав мимоходом, что привычка эта, кажется, не только нового тела, но и её собственная, из прошлой жизни. Прикрыла глаза. Глубоко вдохнула несколько раз, чувствуя, как нисходит на неё спокойствие. Уверенность.

И вот тогда-то прошлая жизнь, как потянутая за хвостик кинолента, которую в другом, немыслимо далёком мире сейчас почти не используют, развернулась вдруг, сверкая кадрами, эпизодами, встречами и разлуками.

Глава 6

Шесть лет разницы между братом и сестрой – много это или мало? Говорят, чем больше возрастной интервал, тем труднее детям найти взаимопонимание. Не их случай, однако! Они всегда были вместе, Валерий и Валерия, Лерка и Лика, позже – Чёрт и Младенец… Годам к девятнадцати Лерик вдруг расцвёл дикой харизматичной красотой: интеллигентные бабушки даже сравнивали его с Врубелевским Демоном; Лика же из белобрысой девчонки-нескладёхи вдруг начала медленно, но верно превращаться в прелестное большеглазое создание, при котором даже магазинные грузчики стеснялись крепко выразиться. Удивительная контрастная и в то же время гармоничная пара вроде бы ни в чём не похожих, но спаянных нерушимой дружбой. Расторгнуть их союз удалось лишь призыву в армию. Но потом… потом приохотившийся к экстремальной службе Валерий заключил контракт на сверхсрочную, Лика уехала учиться в Питер…

Что ж, каждому виду дружбы – своё время и свой возраст. Хвала прогрессу и средствам коммуникации, что позволяют связаться и поговорить с близким человеком моментально, не тратя время на письма и долгие ожидания ответов!

Несмотря на то, что в родной город брат и сестра вернулись лишь два года назад, после смерти бабушки, а затем, увы, и родителей… их чувства не ослабли. Пусть оба почти сутками пропадали на службе – один в каком-то засекреченном охранном агентстве, другая в любимой библиотеке, пусть обросли на новом месте новыми друзьями и не забывали старых, пусть иногда влюблялись и на какое-то время выпадали из жизни, как нормальные взрослые люди… Но как минимум на половину выходных брат и сестра зависали на телефонах или в скайпе, выговариваясь друг другу, при случае выезжали на первые майские шашлыки или проводы осени, одни или с компанией, в общем – не теряли из виду. Чувствовали: они – рядом, локоть к локтю. Случись что, есть с кем поныть в жилетку, поделиться счастьем и просто обняться. Родной. Родная. Родная кровь…

Жаль, что не удалось отговорить родителей от продажи бабушкиного дома. Однако тем как вожжа под одно место попала. И главное, нужды в деньгах не было! После их смерти оказалось, что огромная «дворянская» квартира отходит Лике, а приличная сумма, полученная за дом, оказывается, не вложена в таинственные ценные бумаги, а отписана Валерику: ему, как мужчине, сподручнее решать жилищный вопрос. Хватало или на хорошую городскую квартиру, или на добротный загородный дом. Лерка тогда даже психанул: ну и зачем тогда бабкины хоромы продали? Смысл?

Но переворошил все местные связи и за два года построил и отделал на облюбованной лесной поляне неподалёку от бабушкиной деревни особняк-теремок, с виду один к одному как у покойной бабы Васи. Вот только новоселье не успел справить. Начал было паковать вещи на съёмной холостяцкой квартире, да был скручен жёстким приступом… аппендицита, как сперва подумали.

Кто ж знал, чем он обернётся этот приступ…

Возвращаясь из Первой Градской ближе к полуночи, Лика с горечью думала: а успеет ли брат пожить в новом доме, к которому успел прикипеть? Скрипнула зубами, кажется, напугав таксиста, сморгнула слезу и зло сказала себе: пусть только попробует не пожить. Значит, так: лесная дорога к «теремку» хорошая, недавно подновлена стараниями соседней базы отдыха; трасса к самой Ольховке спокойная, не загружена. До города рукой подать, три километра. Понадобится вызвать «Скорую» – домчится куда быстрее, чем в тот же центр через вечные пробки и заставленные машинами дворы; да и по делам или за покупками в город смотаться не проблема. По прогнозу Германа Петровича, если заживление швов и стомы пойдёт нормально – через неделю Леру выпишут. Вот тогда она привезёт его сразу в Ольховку. В дом. Потому что поговорка про целительные стены очень даже работает. Её квартира тоже хороша, но отчего-то брат после смерти родителей не мог в ней оставаться надолго, тосковал: всё мать с отцом чудились. А про свой «Светлый терем» давно твердил: «Моё! Моя берлога!»

Вот и пусть… живёт и радуется. Сколько сможет.

Рассердившись на себя за очередное скатывание в негатив, она трахнула кулаком по дверце «бардачка». Спохватившись, извинилась перед водителем. Хотела при расчёте сунуть лишнюю купюру, но пожилой усач хмуро буркнул: «Не надо. Что я, не помню, откуда кого везу, что ли? Да ещё ночью-то…» От этих слов и от чужого участия Лика едва не разрыдалась. А за порогом пустой квартиры, тёмной, таинственно и жутко молчащей… вроде бы тут и плачь в голос, самое время, раз накопилось… но нет, слёзы ушли. Только в груди засел тугой ком, застрял где-то ближе к трахее: мешал дышать.

Не включая свет, она прошла на кухню. Бездумно щёлкнула рычажком электрочайника. Опустилась в старое кресло – бабушкино, прикрытое вязаным пледом… Машинально вытащила плед из-под себя, завернулась, поджав ноги, свернувшись калачиком, как в детстве. Смежила веки. Забыть обо всём. Хоть на минуту.

А когда засвистел чайник…

Вздрогнула. Сощурилась от света.

Но ведь… её чайник не свистел, а, по идее, должен был сейчас бурлить, бормотать и плеваться. И солнцу, бьющему прямо в глаза, взяться некуда – среди ночи-то! И…

Она обвела взглядом совсем другую, но не менее знакомую кухню – с бревенчатыми стенами, легчайшими ажурно-зубчатыми занавесками на окнах, круглым столом, покрытым вышитой скатертью… и ничуть не удивилась. Иногда, во сне, Лика переносилась сюда, в осиротевший бабушкин дом, и бродила по пустым комнатам, сидела на веранде, любовалась запущенным цветущим садом… Здесь всегда был май.

Хотела забыться? Пожалуйста. Сон по заказу.

Потому что только во сне, в несуществующем доме, к ней на спинку соседнего – «дедушкиного» кресла (его потом так и не нашли, когда забирали кое-какие вещи на память) мог присесть бабушкин любимец, филин Яков. После смерти хозяйки он затосковал, стал чахнуть и однажды просто исчез: должно быть, улетел умирать в лес. Собственно, он никогда и не был домашним: прилетал, когда вздумается, гостил, сколько душенька его совиная захочет. А сейчас вот объявился.

И только во сне оживший филин может выразительно склонить голову и сказать хрипловато:

– Здравствуй, Ликуша.

…и подставить круглую пёструю башку, как когда-то, много лет назад, с удовольствием позволяя гладить мягкие пёрышки, почесать за ухом, словно котёнка. Даже ткнулся пару раз лбом в её ладонь.

– Соскучился, да? – растроганно пробормотала Лика. – И я тоже. По тебе, по бабушке, по папе с мамой. А тут ещё с Леркой… несчастье приключилось…

Филин высвободил ушастую голову. Встряхнулся.

– Знаю, Ликуша. Потому-то мы и встретились. Живи вы с ним долго и счастливо – я бы, может, вам вовек не понадобился бы. А когда сердце у нашего Светлого болит – мы чуем…

– Погоди, это ты сейчас о чём?

Яша помолчал, переминаясь с лапы на лапу, умащиваясь на спинке кресла.

– Не всё сразу, девочка. Мне нужно многое рассказать, да и попросить об очень важном. Но если я вывалю на тебя разом всё, ты не поверишь. А у меня… у нас с тобой только одна попытка контакта. Связь устанавливать долго и трудно, и чтобы нам сейчас поговорить, мост между мирами строили две сотни скроухов. Следующий пик силы, в который можно совершить нечто подобное, выпадет не раньше чем на новое полнолуние, а тогда время будет упущено: и у твоего брата, и у девочки-Светлой, чью судьбу мы хотим поправить… Слушай внимательно. Слушай, не перебивай, как слушала ты когда-то Василису Фёдоровну.

И она сдержала рвущиеся наружу вопросы, уселась смирно, как школьница, на краешек кресла; даже спину постаралась держать ровнее, по детской привычке, ведь невозможно внимательно слушать, поджав ноги и завернувшись в плед. Почему-то в бабушкиной кухне она почувствовала себя прежней девчушкой; хоть и сорванцом, но это там, на улице и в городском дворе, а здесь, у бабы Васи она преображалась в послушную внучку. Ей самой когда-то очень нравилось играть в этакое превращение. Да и бабушка никогда не была тираном и не пользовалась Ликиным показным смирением, которое, кстати, прекрасно чувствовала; просто хвалила, угощала, ненавязчиво наставляла чему-то… И любила.

А Яша…

Всегда казался частью её. Или, как сегодня сказали бы, «полномочным представителем». Уж настолько полномочным, что даже в реальной жизни его строгого предупреждающего клёкота оказывалось довольно, чтобы удержать расшалившуюся детвору от опрометчивых поступков – в чужой сад залезть или, к примеру, рвануть на реку, на льдинах покататься… Будто сама баба Вася в тот момент строго на них цыкала. А уж сейчас-то, когда филин заговорил, грех было не послушаться. Да и предвкушение чего-то необыкновенного, какого-то чуда, заставляло притаиться в ожидании, в страхе спугнуть

Вот тогда Яков и спросил:

– С тобой случалось когда-нибудь что-то невероятное?

С Ликой уже творилось невероятное, прямо сейчас, ибо странный сон с каждой минутой переставал походить на сон. Слишком чёткими виделись предметы, слишком натуральным ощущался запах терпкого свежезаваренного чая из чайника на столе; слишком хорошо помнили пальцы шелковистую гладкость совиного оперения… Впрочем, говорят, бывают и такие реалистичные сны. Поэтому Лика заговорила о другом. Ей почему-то сразу вспомнился случай с падением в колодец.

…А потом, выложив историю, вроде бы забытую, но сейчас заигравшую новыми красками, она не удержалась от вопроса:

– Яша, а как это получается, а? Мы здесь, у бабушки, и ты – живой… Это сон, да? Фу ты, конечно, сон. Филины ведь не разговаривают, но я почему-то об этом забыла.

– Филины не разговаривают. А вот скроухи – да. И даже мыслят. И могут многое, о чем ты даже не подозреваешь: например, являться людям во сне. Тут ты угадала, Ликуша. А потому – не ищи Василису Фёдоровну, не надейся зря: это не тот свет, а, к сожалению, только сон. Я бы сам хотел с ней повидаться, но, увы: скроухи живут гораздо дольше людей…

– Скроухи? Ты уже не первый раз называешь себя так. Это что, новый, неизвестный науке вид? Умные говорящие сов… филины?

– Почти угадала. Вид, неизвестный здесь, в этом мире. Впрочем, правильнее сказать – в твоём мире, поскольку «здесь» – на самом деле комната, созданная специально для нашей встречи в Межмирье. На Земле я уже не выжил бы: тамошнее тело слишком состарилось; а перенести тебя на иную Землю без твоего согласия невозможно. Мы выбрали нейтральное место, подходящее для нас обоих, и придали ему привычный тебе облик. Хорошо получилось, да? И, главное, надёжно. Не иллюзия. Впрочем, об этом можно поговорить позже. Вспомни пока, не было ли в твоей жизни ещё каких-то невероятных событий?

– В Питере… – медленно сказала Лика. – Какой-то мерзавец в метро столкнул меня почти под поезд. А я… почему-то всё забыла, и вспомнила только сейчас. Это было так странно…Толчок в спину, такой сильный, что меня выбрасывает между двумя парнями, которые стоят передо мной, выбрасывает прямо на край платформы, на само ребро, и я не удерживаюсь, валюсь вниз… Страха нет, потому что толком не осознаю, что, собственно, происходит. А рядом со мной, всё ближе и ближе, морда локомотива, таращится бессмысленно фарами, летит в лицо, как эта самая бадья…

Дыхание вдруг перехватило.

– Что потом? – участливо спросил филин.

Лика украдкой вытерла о штанины вспотевшие ладони. Будто тело заново переживало забытый когда-то ужас.

– Не знаю, как это назвать. «Стоп-кадр», не иначе. Всё вокруг застыло, а потом… ме-едленно покатилось назад. И поезд, и я… Меня будто что-то приподняло, втиснуло спиной между теми парнями, вдавило в толпу…

Она потёрла лоб.

– Вот тут потом сильно болело. Месяца полтора, хоть я и не поняла, отчего. Будто всё-таки врезалась, но чудом не расшиблась.

– Что-то ещё происходило помимо того, что тебя вернуло назад?

Казалось, Яша с трудом сдерживает нетерпение.

Лика покачала головой.

– Не пом… Да! Меня ведь не просто назад вытолкнуло, а утянуло вместе с этой толпой до самого эскалатора и выше, к его началу. Потом мир как бы включился, и всё запустилось опять. Но главное – люди вокруг спокойные, будто ни с кем ничего не случилось. И тут я чувствую – спиной прямо-таки – чей-то взгляд, злой такой, сверлящий… Хорошо помню, что в первый раз я его тоже ощутила, но читала конспект и не захотела отвлекаться. А сейчас оглянулась. Смотрю – повыше, ступенек через десять, стоит один гнусный тип из автобуса…

При одном воспоминании она передёрнулась.

– Неужели это он?..

– Дальше, Ликуша, дальше! – тихо напомнил филин.

– Он… всю дорогу, все три остановки до метро пытался меняя лапать, – выговорила она с трудом. – Пока я не выдержала. У меня с собой зонтик был… ну, я им и заехала ему прямо… не знаю куда, наугад ткнула. Значит, он меня и…

– Подожди. Чем же закончилось?

Лика судорожно вздохнула.

– Я перепугалась. И ломанулась вниз, по свободной стороне: то ли тупо убежать хотела, то ли надеялась затеряться – ведь утро, час пик, народу пропасть! А сама чувствую, хребтом чувствую, не оглядываясь: он за мной топает. Да ещё сзади кто-то заорал: «Идиот, куда прёшься?» У меня уже ноги подкашивались от страха; остановиться боюсь, а бежать далеко: эскалаторы в Петербурге ого-го какие длинные! Но смогла, выскочила на платформу и вцепилась в здоровенного парня: «Помогите, пожалуйста!» Не знаю, на что надеялась: люди сейчас не слишком отзывчивые… Но питерцы – это такой народ, такой… совсем особый! Вот впилась я в его рукав, как клещ, а сама реву и сказать толком ничего не могу. Даже лица его не вижу из-за слёз. Только голос слышу откуда-то сверху: «Спокойно, девушка, разберёмся!» А рядом ещё один спрашивает: «Этот, что ли? А ну, говори, хмырь, что тебе от неё нужно?» Проморгалась, смотрю – второй парень, такой же высоченный, держит того гадёныша в захвате, руку ему за спину вывернул. Как-то они его вычислили. И уволокли прямо к дежурному полицейскому. А я…

Она выдохнула.

– Что на меня тогда нашло? Пошла, как деревянная, к тому месту, где стояла в первый раз. Зашла в вагон, пристроилась куда-то в угол, и тут меня затрясло. А потом… Не могу сказать, как и отчего это происходило, но только я согрелась, будто меня чем-то тёплым укутали. И чем теплее становилось, тем спокойнее. И в памяти будто… тускнело всё. До института шесть остановок; на четвёртой я вспомнила о конспекте, который торчал из сумки, на шестой – подумала, что надо бы последнюю лекцию отксерить, на шестой, как всегда, вышла… И всё. Как отрезало. Ничего больше не помнила: вроде бы обычный учебный день, как и все остальные… Почему так?

Филин вздохнул.

– Подсознание просто закрыло этот эпизод, как и после падения в колодец, чтобы ты не терзалась лишними страхами. Потому что объяснение случившемуся выходит за рамки обыденного. Ты просто откатывала назад время, Ликуша. Вот тебе и подтверждение твоей Светлой природы.

А теперь слушай и запоминай хорошенько. Говорю сейчас только я. Ты – внимаешь. Каким бы невероятным не казалось тебе услышанное – не забывай о чуде, дважды посетившем тебя; и это только Большое Чудо, а если поднапрячься, то можно насобирать уйму приключившихся в твоей жизни чудес малых, которые при желании возможно объяснить совпадениями, везением, да и мало ли чем, но это не изменит их природы…

Лика поёжилась, но послушно промолчала. Лишь приложила ладонь к неистово забившемуся сердцу. Оно чувствовало: вот-вот прозвучит самое главное.

– Тёмный и Светлый Дары, – продолжал тем временем Яков, – это не «плохой» и «хороший». Просто Тёмный Дар проявляется во власти над материальными структурами. Его обладатели превосходно работают в плотном мире: им подчиняются стихии, из Тёмных выходят прекрасные целители, боевые маги, некроманты, друиды… Светлые – те работают с эфирными и ментальными полями. Но лишь немногим из Светлых подчиняется особая форма магии – временная. Очень немногим, к счастью. Вмешательство в хронопотоки не проходит бесследно: чем больше судеб изменяется из-за отката времени, тем больше отпочковывается новых реальностей от той, где вершились поправки. На фоне бесконечности миров оно, может, и капля в море, но если Светлый начнёт пользоваться Хронодаром в угоду собственным капризам… переполнится даже бесконечность. И тогда для сохранения равновесия начнут погибать старые миры.

Потому Хронодар и запрятан в носителе так тщательно, что за всю жизнь может и не проявиться. Либо сработает лишь в минуту смертельной опасности, когда организм ради выживания бессознательно подключит скрытые резервы.

А ещё – Светлые, наделённые Хронодаром, рождаются с удивительно спокойным и ровным характером. Они от природы сдержаны; их практически невозможно вывести из себя, пытаясь надавить на жалость, вызвать гнев или страх. Хрономаг не поведётся на чужие эмоции, это своеобразный, дарованный ему самой Вселенной щит от неконтролируемых временных вмешательств. У твоей мамы, Ликуша, Дар так и не открылся, потому что Василиса Фёдоровна не хотела, чтобы дочь повторила её нелёгкую судьбу, а потому оградила её от жизненных потрясений, как могла. А твой, как видишь, подавал голос дважды. К счастью, в первый раз помимо твоей, собственно, судьбы затронулись судьбы лишь твоих родителей, брата и бабушки, для которых в черновой временной линии ты бы погибла. Во второй раз – изменились судьбы парней, бросившихся тебе на помощь, и несостоявшегося убийцы… в твоём случае несостоявшегося, кстати; зато он сполна заплатил за несколько предыдущих жертв. Машинист поезда и возможные свидетели неслучившейся трагедии отделались чередой ночных кошмаров; но это малая цена за избавление от шока при виде… Одним словом, ты меня поняла.

Но даже у Хронодара есть предел. Помочь своему брату ты не можешь: его болезнь зрела не год и не два, а твой уровень позволяет откатить не более пяти-шести минут… это понятно?

Встрепенувшаяся было Лика сникла. Филин помолчал.

– Мне жаль, что так получилось. Останься я с вами – возможно, распознал бы недуг сразу, но вы с Валерием были вдали от дома, а я… там, на Земле и впрямь не пережил смерти Василисы. К сожалению, посмертие у нас вышло раздельное. Её душа ушла на перерождение, моя – вернулась на родину… В твой мир я однажды попал случайно, но это совсем иная история, не ко времени. Скажу только, что после смерти души скроухов всегда возвращаются домой. Но вот тела для меня пока что не нашлось. Так и живу… бестелесный. Попадание в твой сон для меня просто подарок, ибо только в такие моменты, как ни странно, я чувствую себя живым. Впрочем, продолжу.

В вас с братом, Ликуша, кровь моей любимой магессы, а в тебе – и часть её Дара. Потому-то сперва я почувствовал твоё горе, а уж потом, постаравшись приблизиться ментально, узнал его причину. Мне пришлось обратиться к живым собратьям, и они согласились помочь; но не только из-за сочувствия. Мы надеемся на ответную помощь, Лика. Погоди удивляться или недоумевать: никто не собирается выставлять тебе условия. Твоё решение на ответный шаг должно быть добровольным, ни в коем случае не вызванным давлением или страхом. О нём мы тоже поговорим позже, а пока скажу одно: ничего сверх твоих сил мы не попросим. Правда, дело, о котором пойдёт речь, необычное, но ведь и спасение жизни – тоже чудо, да?

Он умолк.

– А если у меня не получится? – робко спросила Лика. Сам факт, что за возможное спасение брата придётся чем-то расплатиться, её не удивил: в конце концов, оно того стоит. Да и разве мы не бываем благодарны врачам, вытаскивающим нас с того света, и не готовы сделать для них всё, что угодно? Отчего-то ей и в голову не пришло обвинять неизвестных скроухов в корысти. То ли сама реальность сновидения задала тон безоговорочного доверия, то ли она просто жадно ухватилась за возможность спасения брата и готова была на всё.

Вот только страшновато было от предположений, что же такого могут попросить загадочные птицы, чьего могущества хватает на постройку мистического моста между мирами.

Яша тяжело, по-человечески вздохнул, колыхнув крыльями.

– Значит, не судьба, – ответил просто. – Но хотя бы попытайся.

Лика кивнула.

– Хорошо. Я сог…

– Стой! – Филин выставил крыло, протестующе растопырив маховые перья. – Не сейчас. Неписаный закон скроухов: никаких вынужденных обещаний! Сперва помощь. Потом разговор, если вторая сторона не передумает. Мы ни к чему не принуждаем.

– Как? А помощь… когда?

– Начнём прямо сейчас, время-то дорого. Но вот тут, Ликуша, должен предупредить: половина успеха зависит от тебя. Мы поможем тебе выйти на тропу к Живому Источнику, поможем на ней устоять, а потом вернуться назад, и не сюда, в сновидение, а уже в реальность, и не с пустыми руками, а с тем, что тебе удастся достать. Если удастся. В этом и заключается твоя личная миссия.

– Не понимаю.

– Сейчас объясню. Постараюсь изъясняться в терминах, тебе понятных. Для того чтобы исцелить человека, нужно запустить механизм починки больных клеток и регенерации новых, так? Но если сделать это вслепую, начнут регенерировать заодно и спящие или почти убитые раковые клетки. Ваша медицина ещё не может действовать избирательно, а потому пошла по принципу подавления враждебных клеток, вынужденно убивая и здоровые. Оттого-то и тяжело ваше лечение… Но скроухам известно, где в Межмирье находится чудодейственный источник, сотворённый когда-то одним из демиургов. Вода в нём… живая, наделённая интеллектом; своеобразным, правда. В мирах, жителям которых удавалось до неё добраться, её так и называют Живой водой. Попадая в организм, она сама определяет, что для него полезно, а что вредно, и единственным побочным эффектом после её лечения становится практически абсолютное здоровье на долгие и долгие годы. Вот только открывается Источник не каждому. Просить у Источника умной воды для себя – бесполезно: лишь для того, кого любишь всем сердцем. Оттого-то я и сказал, что многое будет зависеть от тебя самой.

– Поняла, – напряженно отозвалась Лика. – Я готова.

– Я даже предугадать не могу, какой будет твоя дорога: долгой или короткой, простой или полной препятствий. Иногда, испытывая жаждущего, Источник устраивает ему проверки. В чём они состоят, насколько опасны, понадобится ли тебе твой Дар и сработает ли – для меня тайна за семью печатями. Говорят, у каждого просителя свой, ни на что не похожий путь.

– Пусть.

– Что ж…

Большая пёстрая голова развернулась на короткой шее почти на сто восемьдесят градусов, к окну. Вместо зелени сада снаружи клубился молочно-белый туман, оседая на стёклах микроскопическими каплями.

– Ну вот… тебе туда.

– Что, прямо в окно? – растерялась Лика.

– Первый раз, что ли?

Филин усмехнулся. Угнувшись, почесал клювом крыло… нет, не почесал, а выдернул пёрышко. Оно, закружившись вокруг своей оси, взмыло в воздух и поплыло к окну, смешно дёргаясь на лету.

– Надеюсь, путеводное, – деловито сообщил Яша. – Не упускай его из виду; хотя бы через туман тебя проведёт. А заодно поможет тебя вытащить. Дорога к Источнику – только туда, а обратно всяк выбирается, как может. Иди, Ликуша. Да пребудет с тобой удача. Я буду ждать.

Прямо сейчас?

Ну да, ответила Лика самой себе, а чего тянуть-то? Не будь дурой: пугаться и реветь станешь, когда всё закончится. Иди.

На негнущихся ногах подошла к окну. Размяла замёрзшие пальцы, подхватила старый шпингалет, чуть тронутый ржавчиной, толкнула створки, по старинке открывающиеся наружу. Вскарабкалась на подоконник и замерла, как перед прыжком с вышки.

Впереди призывно закружилось перо.

Где-то внизу светился жёлтый песок дорожки, обрамлённый каменным бордюром. Такого в бабушкином саду точно не было.

Она выдохнула – и сиганула вниз. Искать своё Большое Чудо.

Глава 7

Прыжок оказался каким-то затяжным, словно туман, ставший невероятно плотным, осязаемым, не хотел её пропускать. На какое-то мгновение Лике почудилось, будто она увязает в нём, как муха в киселе. Но вот под ноги ударила земля, тело содрогнулось от толчка, а из-под подошв поношенных кроссовок взметнулись два песчаных облачка… Есть! Выпрямившись, она торопливо осмотрелась.

Если раньше, глядя в закрытое окно из глубины дома, она могла угадать за молочно-белыми клоками яблоневые ветви, то сейчас помимо тумана в мире ничего не оставалось. Тумана, да её самой, да дорожки под ногами, растворяющейся метров через пять в непроницаемом мареве. Но вот мелькнуло неподалёку на уровне глаз пёстрое пёрышко и неуверенно, будто скачками двинулось вперёд. Не желая упускать его из виду, Лика поспешила следом, стараясь не думать, остался ли за спиной бабушкин дом – вернее, его иллюзия, пусть и прочная, или так и пропал. «Дорога к источнику – только туда». Не означало ли это, что ей в дороге лучше и не оборачиваться?

Ведь она в сновидении и, к тому же, в загадочном Межмирье. А здесь свои законы и логика, подгонять их под имеющиеся собственные установки неразумно. Надо… влиться, слиться, срастись с этим местом, понять, чем оно дышит, чтобы не наворотить чего-то не по здешним уставам. Иначе её отсюда просто выпрут. И ещё неизвестно, будет ли у неё вторая попытка. А её ждёт… Нет, не ждёт, спит пока на больничной койке Валерик. Но поутру он непременно о ней вспомнит.

А она – будет думать о Лерке сейчас. И топать вперёд, чтобы он жил, да не просто, а долго и счастливо.

Крупный песок поскрипывал под ногами. Звуки таяли в тумане. Пропал не только мир, но и ощущение времени. Сколько она шла, уставившись на тёмное пятнышко впереди, а затем время от времени поглядывая настороженно по сторонам, ожидая подвоха? Пять минут? Десять? Полчаса? Вдруг ей показалось, что в глазах рябит, двоится; но нет, со зрением всё было в порядке. Просто немного поодаль дорожка растраивалась.

Или расчетверялась?

Зажмурившись, Лика помотала головой и открыла глаза. Теперь дорожек стало шесть. Мало того: подрагивая – то ли на самом деле, то ли работала оптическая иллюзия, вызванная треклятым туманом – но они раздвигались этаким громадным веером, а меж ними сперва незаметными ложбинами, а затем проседая в рыхлой земле, траве, глинистом или скалистом грунте, прорастали и овеществлялись новые… уже не тропы и не садовые дорожки – Пути.

Причём самым невероятные образом каждый Путь – именно так, с большой буквы – пролегал по иной местности. И как бы ещё не в другом мире… ибо к каждому прилагался как бы собственный кусочек реальности. В памяти всплыло слово «локации». Было от чего растеряться.

Тот, что вёл почти прямо, переходил в узкое асфальтовое шоссе с белеющей по кромкам разметкой, с обочинами, присыпанными палой осенней листвой. С обеих сторон его обступал лес, вернее – видимые его полосы, отсекаемые туманной стеной. Клубящаяся, кажущаяся живой облачная масса обволакивала каждый Путь новым тоннелем, позволяя, тем не менее, хорошо разглядеть, куда, собственно, он ведёт.

Чего такого особенного было в открывшемся ей лесу, Лика не поняла: с виду лес как лес, только осенний, деревья голые, в ошмётках тумана, но уже редкого. Метров через пятьдесят дорога круто сворачивает, а что там за поворотом – поди, угадай… Но что-то он ей напомнил.

Она отвела глаза.

Был соблазн немедленно шагнуть вперёд, а дальше – куда кривая выведет. Однако не зря же ей открылось несколько вариантов! По-видимому, нужно выбрать какой-то один, по неизвестной пока ей логике. И не факт, что если ошибёшься, тебе позволят вернуться и начать сначала.

Дорожка, вильнувшая левее от основной, почти не изменилась, так и оставшись песчаной. Но по левую сторону от неё на широком поребрике, выложенном цветной плиткой, выстроилась вдаль шеренга старинных фонарей, теплящихся голубоватыми огоньками. Ещё левее тянулась дорога, напоминавшая проезжую, угадывался второй ряд фонарей. Как в Питере, где они с братом, приехавшим её навестить, бродили по окраинам, недалеко от её общаги… Красиво подсвеченные, кружились редкие крупные снеговые хлопья. Пахнуло холодом. Лика невольно поёжилась. Здесь, во сне, она была одета так же, как днём: в простых джинсах и тонкой водолазке, но без ветровки, накинутой из-за ветреной майской погоды. Нет, в снегопад соваться не хотелось. Хотя, если вдруг станет ясно, что выбора нет – придётся, куда она денется…

Ещё один туннель пролегал через совсем иной лес, с мёртвыми порыжевшими елями. Между остовами деревьев уходили вдаль рельсы, тускло отсвечивая в косых закатных лучах. Из-под гравия проглядывали просмолённые шпалы. Царили тишина и запустение и веяло странной тоской – по дому, по жизни вообще… По сравнению с этой унылой местностью следующая дорога, ведущая через поля к небольшой рощице, показалась Лике намного привлекательнее. Оттуда тянуло луговой свежестью, запахом реки и, кажется, слышалось кваканье. Идиллия. И опять что-то напоминало из реальной жизни.

Дорога справа от центральной выходила на широкий горбатый мостик с мозаичной мостовой, каменными перилами, почти затянутыми бахромой плюща, и статуэтками крылатых коников, застывших на крошечных пьедесталах. Где-то внизу бурлила вода, разбиваясь о невидимые опоры и камни, словно там ворчала маленькая, но очень капризная горная речушка, из тех, что от обильных дождей сатанеют и выходят из берегов. Из этого мира потянуло такой кристальной свежестью, а воздух показался настолько вкусным, что сердце Лики дрогнуло. Уж не сюда ли ей? Однако на всякий случай она решила досмотреть, что ещё предлагает ей «веер». И невольно шарахнулась от новой картины.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Ошибка памяти (лат.)

2

Мания (лат.)

3

Маньяк (лат.)

4

Книжный маньяк (лат)

5

Бедлам – печально известная ещё с 16 в. психиатрическая больница в Лондоне, чьё имя собственное стало нарицательным и подразумевает, хаос, ужасающий беспорядок вперемешку с безумием. В нашей альтернативной реальности Бэдлам разрушен, о чём будет более подробно упомянуто чуть позже

6

Память тела (лат.)

7

Потеря памяти (лат.)

8

Чудо-ребёнок (нем.)

9

Гало – «аура, нимб, ореол»… Вторичное свечение вокруг луны, имеющее форму кольца, круга