Царица лукоморская

Глава 1

Уж никто и не помнит, в какие времена, а только было Лукоморье государством малым. Среди соседей шибко не выделялось, да и чем выделяться бы? То же, что и в других царствах–государствах: леса да поля, реки да озёра, грибы да ягоды, звери да птицы. Люди в царстве том жили простые, добрые, от соседей разве что сметкой–смекалкой отличались, да тягой к мирному добрососедскому сосуществованию славились. По нынешним меркам–то царство, может, и небольшое, однако всё необходимое для изрядного веса в международных кругах имелось: к примеру, изба на курьих ногах имелась в наличии. Правда, избушка пока бесхозная стояла, но, как говорится, был бы угол – за хозяином не заржавеет, да и общеизвестно, что свято место пусто не бывает. Глядишь, век–другой минет, и этому жилью хозяин сыщется. Другим средством для придания веса в глазах мировой общественности лукоморцы считали змея Горыныча. Вот весь мир обыщи, а второго такого нет! Водяной, Леший, Домовик с сотоварищи – они достопримечательностями не считались, такого добра в любой местности пруд пруди, а змей о трех головах исключительно лукоморская народная достопримечательность. А ежели кому этого мало, чтобы уважать Лукоморье, то вспомнить советуем, что есть же ещё и Кощей! Уж сколько он богатырей русских и нерусских победил – не счесть! Правды ради следует добавить, что альтруизм, к которому Бессмертный имел склонность великую, лукоморцами замалчивался, и вообще не афишировался, дабы антирекламу царству своему не делать. Кто ж во времена смутные, прослышав о миролюбии, бояться будет? А мудрость народная упреждает: боятся – значит уважают!

Городище – столица Лукоморского царства, много веков назад предками в удобном месте выстроен. Как в те давние времена водилось, строили на века, крепко, да безопасно: улицы, словно спицы в колесе, от центра к частоколу ровными линиями шли, чтобы, значится, быстро народ эвакуировать, не дай Род, случись к этому надобность! А в самом центре терем царский стоял – единственное в Городище высотное здание: целых два этажа, крыша еще на этаж высится куполом, а на крыше будка смотровая. В будке дружинник бравый сидит. Не всегда, конечно, отлучается временами. И хоть давно лукоморцы всех своих врагов победили, но бдительности от побед не утратили. Город сильный, дома крепкие, а частокол так высок, что враг на сто раз подумает, прежде чем с войной на Лукоморье идти. Военные конфликты, как то бывает в каждом уважающем себя государственном образовании, случались, конечно, но давно и все больше мелкие. Как на хызрырского князя бзик очередной нападал, так в Лукоморье война. Царь лукоморский, Вавила, долго думал, но нашёл средство свести споры с горячим соседом до минимума и установить крепкий, вовеки нерушимый мир с хызрырами: женился с умом, на степнячке, сестре хана Урюка Тельпека, хызрырского предводителя. Брак хоть и по политическим мотивам заключался, но со временем полюбили супруги друг друга и жили душа в душу. Во всех смыслах угадал царь с женитьбой.

Правил Лукоморьем Вавила умно и с примерной рачительностью. Богатело царство, наливались нивы, тучнели стада, народ жил не тужил, горя не знал, голода не боялся. Лукоморский правитель мужчина серьёзный, мудрый, добрый, одним словом не царь, а батюшка! Корону с достоинством носил, хоть порой она с лысины то вперед, то назад съезжала, от чего раньше времени на лбу и на загривке царском образовались морщины. Так–то бы Вавила запросто без неудобного символа власти бы преспокойно обошёлся. Он вообще к чинам и званиям равнодушно относился, он и без короны не позволял иерархию нарушать, да вот незадача: под короной плешь меньше заметна! Причешет царь с утра русые пакли, вдоль ушей их уложит, прижмет, корону на макушку нахлобучив – и вроде как снова похож на молодца, каким был много лет назад. Кудри тогда шапкой вились, вокруг лица топорщились, в крутые кольца заворачивались. Теперь–то, что и говорить, от шевелюры одно воспоминание осталось: себе повздыхать, да курам посмеяться…

Лицо у Вавилы круглое, румяное, моложаво смотрится, и морщины, перечеркнувшие лоб, вовсе его не старят. Да и какая старость в шестьдесят годов–то? Зато глаза у царя красивые, синие–синие, окружённые золотыми ресницами, словно васильки в пшеничном поле. Брови лохматые, густые, и слегка вверх приподняты – так внимательно Вавила на мир смотрел, каждую мелочь подмечал.

Всем хорош, красив, статен, а уж как умен, того и вовсе не высказать, не вышептать! Про таких говорят «семи пядей во лбу». У царя на лбу-то в аккурат семь морщин было, кто его знает, может те пяди умственные морщинами измеряются? Но, морщины внешность царскую вовсе не портили, а, напротив, придавали ему особого шарма, какого у молодых да зеленых и в потемках не сыскать, и днем с огнем не обнаруживается. Вавила плечах был дюже широк, а в талии ещё шире – любил поесть царь–батюшка. Еда, считал лукоморский правитель, она как топливо, для силы нужна, так почему б впрок не запастись? А что при таком солидном весе сапоги быстро снашиваются, то не беда! Неужто он, царь, себе на сапоги не зарабатывает?!

На здоровье Вавила не жаловался: хоть и не молод, хоть и шестьдесят годов минуло прошлой осенью, а в силе не убавил, не потерял: подковы руками гнул не морщась, коней на скаку останавливал сам, бабам того не позволял. Вообще–то бабы в Лукоморье лошадям под ноги не кидались, не дуры чай, и к порче домашнего скота склонности не имели. К таким подвигам только у одной способность была – у Вавилиной жены. Но царица на мелочи не раскидывалась, одиноких коней игнорировала, пусть себе скачут. Ей табуны в степи на скаку останавливать привычнее.

Имя у царицы, согласно национальности, хызрырское – Кызыма, и внешность тоже национальности соответствующая: лицо будто слегка пришлёпнуто, глазки узенькие, носик кнопочкой, а рот большой. Как улыбнётся, так ничего больше на лице и не остаётся, кроме улыбки–то. И фигура у Кызымы для верховой езды удобная, для скачек приспособленная идеально: царица росточком махонькая, костью узенькая, а ноги колесом – чтоб бока конские обхватывать покрепче. Так порой идет через дворцовый двор, ножками кривыми перебирает, и не поймешь: то ли идет, то ли катится?

Долго вдовцом ходил Вавила, долго смерть первой жены оплакивал, но потом переключился на дела насущные, на жизнь текущую. Детей сначала вырастил, переженил да замуж поотдавал, и только потом о своём счастье задумался. Поздно женился царь, и Кызыма, сестра хызрырского князя Урюка Тельпека, тоже не первой свежести невестой была. Засиделась она в девках, из–за крутого нрава и тяжёлой руки ни с кем ужиться не могла. Да и принято у степняков сразу на коллективе жениться, видно, мужского населения у хызрыров дефицит был, а женского, напротив, избыток наблюдался. Кызыма, обладая яркой индивидуальностью и способностью к лидерству, в гарем идти отказывалась. По чину она не простой степнячкой уродилась, сестрой хызрырского князя, как–никак, была, могла выбирать себе жениха. Вот и ковырялась да копалась, пока сорок лет не стукнуло. А с лукоморским царём, как не странно, нашёлся и общий язык, и взаимопонимание. Хотя царь, случалось, и выговаривал супруге. Посмотрит на её кожаную рубаху, скромно украшенную узором из кожаного же шнура, на шаровары, заправленные в мягкие сапожки из лакированной кожи, нахмурится, да и вздохнёт недовольно:

– Да пошто ж ты, Кызымушка, кажнодневно в хызрырском народном брючном костюме шастаешь? Пошто игнорируешь национальный лукоморский сарафан? Ты ведь лицо страны, так сказать, первая баба государства!

Сколько раз пытался Вавила представить жену в сарафане, да в рубахе белой, расшитой бисером, и на голове чтоб вместо шапки, очень напоминающей шлем, кокошник бы надет был, украшенный самоцветными каменьями, да ничего не получалось. Легче корову в седле представить, чем супругу свою в длинном платье, думалось царю.

А Кызыма от упрёков только отмахивалась – саблей кривой возле мужева носа поводила – и отвечала:

– Дырбаган казан ишак! Шлейф секир башка насовсем!

– Да какой шлейф, Кызымушка? – Тут же шёл на попятную Вавила, хлопая длинными белёсыми ресницами. – Да я ж супротив твоих нарядов ничего не имею, – дипломатично оправдывался он, и снова, вздыхая, думал, что Кызыме кокошник подойдёт примерно так же, как корове седло. А вот сабля у жены в руках смотрелась очень даже органично, как говорится, в самый раз! – Я ж так, сам хотел тебя хоть разок в платье увидеть, оценить, как оно на тебе смотреться будет.

– Платье джок. Без платья якши.

– Да я разве ж спорю, Кызымушка? Очень даже хорошо без платья! – Соглашался царь. А какой муж, скажите, не согласился бы?

Кызыма в зеркало редко заглядывала, не в пример мужу. Длинные волосы маслом смажет конопляным, в тугие косички заплетет – сорок штук ровно, царь как-то не поленился, пересчитал – и год с ними бегает. Не, к чистоте-то она приученная была, но чистоту да аккуратность на свой, на хызрырский манер блюла. Те косички тонкие в воду окунет, вода по промасленным волосам стечет, и снова голова сухая, а пыль прибить много воды не надо. Да и откуда в хызрырских степях вольной воде быть? Хорошо, когда табуны напоить да людям еду приготовить наберется немного. Отсюда и фасоны одежды, и материал, из какого одежда та изготовлена: с кожаной рубахи-то грязь ножом соскреб, и вся недолга. А Вавила-то, тот порой за день раз пять подойдёт, то лоб разгладить пытается, то рожи корчит, людей, каким нечаянно повезло его за столь легкомысленным занятием застать, смешит. И так повернётся, и эдак, будто за шестьдесят годов лицо своё вдоль и поперёк не изучил. Тут секрет открою: не зря Вавила–царь так из–за возраста печалился, всё морщины пересчитывал, да лысину измерял – не увеличилась ли? Запоздалое проявление комплексов началось девять месяцев назад, когда обнаружилось, что в царском семействе ожидается прибавление. Тогда–то и засуетился Вавила, как это часто «молодым» отцам после шестидесяти свойственно бывает.

– А вот скажи мне, Еленушка, правду ли говорят, что от сметаны лицо гладким становится, будто яичко? – Между делом поинтересовался он как–то у младшей дочери от первого брака родившейся, первой в Лукоморье красавицы и модницы.

– Правду, батюшка, – не стала отрицать Елена Прекрасная. – Но я сметаной кожу больше не пользую, мне крэма хранцузскаи с оказией из городу Парижу доставили. Вот теперь только ими порядок на лице и навожу. А сметана – это уже не модно, ибо вчерашний день, и вообще устаревшее средство. Она только для кошек хороша.

Еленушка младшей дочерью была, родилась-то она с сестрами в один день, да последней. Старшие сестры все таланты разобрали, один лишь проигнорировали, посчитав ненужным: красоту. Так-то сестры на одно лицо были, как это у близнецов водится, да только Елену перепутать с Василисой или Марьей невозможно: она свою красоту в таком оформлении подавала, что люди столбенели с открытым ртом, лошади шарахались, а дети, впервые увидев, орать начинали. Но, потом, попривыкнув, уже криком не кричали, так, потихоньку носом шмыгали, слезы утирали. Да и лошади не всегда на дыбы при виде Елены поднимались, а только когда та с макияжем перебарщивала. И, хотя с чувством меры у царевны было напутано, про косметику и моды она все знала, ибо учила науку эту сложную по книжкам журнальным, какие ей цельными телегами все из той же Франции везли. Постеснялся царь попросить у дочки французское снадобье, но крепко задумался про сметану–то. Выбрал, какая погуще, намазался, да не пожалел – в три слоя наложил на щёки и лоб. Сметана подсохла, кожу растянула, царь этому только порадовался:

– Вот как морду–то накрахмалило, пожалуй, смывать на ночь не буду, так лягу – чтоб лучше подействовало! – пробормотал он, и спать завалился.

Только заснул царь, только в сон сладкий провалился, как тут же со всего терема понабежали кошки, сначала тихо с царских щёк кисломолочный продукт слизывали, а потом испугались, что на всех не хватит, и давай драться! Вавила спросонья и не понял, что за орущая стая на нём скачет, но разбираться было некогда. Пока кошек с себя согнал, всё лицо расцарапали, ещё и лысину в придачу зацепили. Так до сметаны охочи оказались, что едва отбился!

Утром встал злой: глаза красные после бессонной ночи, а лоб да щёки, в аккурат поперёк морщин, царапинами исполосованы. Ну, домочадцы и бояре, понятное дело, потихоньку в рукава прыскали, но вслух ничего не говорили. Опасались: а ну как рассердится царь? Разве что Домовик замечание сделал.

Домовым вообще никто не указ. Когда хотят – появляются, а желания нет у домового, так и не дозовёшься его. Дела делает, с хозяйством управляется, но сам носа не кажет. И думай потом хозяин, гадай, чем прогневал мелкого соседа – домашнего охранителя? А если домовому что-то не по нраву – гость в дом не тот пришёл, или вещь какая к душе не легла, так изведёт всех! Стуки, шум, с полок всё падает, хочешь – не хочешь, а думай, как задобрить. Домовые – они и дом своей собственностью считают, и домочадцев тоже.

Вот и этим утром только царь в горницу спустился и, было, во двор хотел проскочить. Только дверь приоткрыл, а Домовик уже тут как тут. Сидит на пороге, ложки серебряные песочком натирает, блеск наводит. Почистит, фартуком протрёт и внимательно посмотрит: если отражение ясное, лицо в ложке словно в зеркале видно, то в корзинку опускает, а если ничего, кроме русой бороды не разглядеть, то дальше шоркать принимается до полного блеска.

Царь, заметив Домовика, отпрянул в сени, но было поздно: маленький хозяин ещё на крыльце его шаги услышал, а уж как дверь скрипнула, головой покачал, осуждающе языком поцокал и к разговору приготовился: тут же с крыльца пропал и на скамье в горнице, рядом с царем нарисовался. Царь вздрогнул, шарахнулся было, но куда от домового скроешься? Домовые – они лучше мышей каждую щель в тереме знают.

– Ты б, царь–батюшка, ещё песочком лысину почистил бы, – посоветовал Домовик, неодобрительно глядя на Вавилину изодранную физиономию. – Тоже поди пользительно, ибо пищали тоже песком надраивают, вон как блестят. А ты чем хуже? Выдраишь как следует, издалека видать будет, ибо засветишься ты у нас красным солнышком.

– Это почему же красным? – пробубнил Вавила, насупившись. Хоть и понимал, что справедлив упрёк, а не мог не возразить. – Солнце воно оно какое – золотом светит, ближе к жёлтому, а порой и вовсе белым бывает.

– А ты у нас красным солнышком будешь, закатным, ибо и годов тебе много. С твоей дурью до ран кровавых дочистишься, а морщины всё одно останутся, ибо годов тебе, как не старайся, меньше не станет, – проворчал маленький хозяин царского терема. – Ох, не ко времени я в хрустальный дворец отлучился, визиты сродственникам наносить вздумал! Тебя тут, смотрю, и на ночь одного оставить нельзя, всё тянет на глупости, ибо хоть ты и стар, а дури в тебе не поубавилось, а как раз с точностью до наоборот. Вот цельное утро думаю: а не впал ли ты, царь-батюшка, в детство, ибо по-другому маразм, какой в старчестве случается, не назовешь?

– Да пошто меня каждый встречный–поперечный сразу критиковать имеет право?! Да тьфу на вас всех! – Вскричал Вавила и плюнул в сердцах, да в раздражении не заметил, что попал плевок на деревянную фигурку Рода Великого – в аккурат в правый глаз залепил. Домовик побелел лицом, тут же плевок фартуком стёр.

– Не плюй в небо, царь–батюшка! Ежели оно обратно прилетит – не отмахаешься, ибо отоварит по полной программе, – сказал он суровым голосом и удалился.

Домовые удаляются так же незаметно, как и на глаза показываются. Вот только сидел на скамье – и нет его. Царь глазом не успел моргнуть, как советчик пропал. Ему бы прислушаться, жертву Роду великому принести, прощения вымолить, но Вавила не внял мудрым словам, не понял дружеского намёка, каким его домовой предупредить пытался. Не придал он случившемуся инциденту должного внимания, не тем голова занята была, продолжал царь прежнюю линию гнуть, о том, как морщины извести, печалиться.

Как–то напросился к младшей дочери, якобы на обед, а сам потихоньку, пока никто не видел, в горенку её пробрался. Горница просторная, в три окна, полы до бела отскоблены, и не домоткаными половиками, как в царском тереме, а коврами хызрырскми украшены. Кровать занавесками со всех сторон укутана, на французский манер. Царь постоял, полюбовался занавесью – красота рукотворная, петухами вышитыми украшена.

– Экая ладная балдахина получилась! – покачал головой и тут увидел у кровати Елениной резной столик, над ним зеркало, а на столике баночек да бутылочек понаставлено – глаза разбегаются! Каких только нет – всех цветов, форм и размеров. Присмотрелся царь, одну в руки взял, другую. Понюхал, попробовал. Тут дверь хлопнула где–то в тереме. Голоса послышались:

– Царь! Царь–батюшка, куда ж ты запропал–запропастился?!

Вавила вздрогнул, оглянулся воровато, но от намеченного плана отказываться не стал, продолжил осмотр.

– Да что ж у Еленушки всё не по–нашему, не по лукоморски–то? Да как же отличить одно от другого? – Сердясь на себя за столь недостойное царя поведение, бормотал он, перебирая дочкины снадобья косметические, какими та красоту наводит. Наконец, ухватил пузырёк, ярко–красного цвета. – Оно али не оно? – засомневался Вавила, едва не выронив пузырек из внезапно вспотевших рук. – Это буквы иноземные, пожалуй, оно и будет то самое, искомое, зелье молодильное из городу Парижу. И, опять же, морды белые нарисованы, гладкие, без морщин… А што тут крест накрест намалёвано? Никак кости? – Царь почесал под короной лысину, нахмурился. – Да поди и молодеют от оного зелья, поди косточки тоже молодыми делаются, вот и обозначили… Эх, совестно без спросу брать, но попросить – а значит, заявить о немужском интересе, какой всенепременно дурью обозначат… Нет… это и вовсе никак нельзя. Это ж напрямую себя посмешищем выставить! – И сунул в карман бутылочку из красного стекла, на пузатом боку которой, в аккурат над скрещенными костями, будто насмехаясь, скалился беззубым ртом череп.

– Папенька, отзовись! Обыскалась тебя! – Дверь открылась и в светёлку вошла Елена Прекрасная. Царь, пойманный на месте преступления, хоть и вспотел от волнения, а не мог не залюбоваться дочерью: «Эх, красота ненаглядная! – подумал он. – Вот сколько годов уже ей, другие в тридцать лет ужо старухами смотрятся, а Еленушка будто на шестнадцати годах застыла в красоте своей! Глядишь, скоро и умом к данному возрасту приблизится…» Елена стройна, высока, осиную талию пальцами обхватить можно. «И как она дышит–то, в обручи затянутая?» – подумал Вавила, вспомнив, как бочар третьего дня жаловался, что царевна совсем работать не даёт, всё пруты изогнутые в нижние сорочки требует вставить. А сарафан красивый на ней, со шлейфом. Подол колоколом в разные стороны, тоже на распорках да обручах, а не заметишь – столько складок из цветастого шёлка, столько оборок! Губы у младшей царевны полные, по цвету как сочная ягода–малина, а щёки – с морковкой в яркости поспорят. «То–то воевода весь разукрашенный ходит!» – и царь коротко хохотнул, вспоминая, как Потап третьего дня на думском совете в грязной рубахе сидел: морковные пятна у воротника, а свекольные на плечах – это супруга, на службу провожая, расцеловала его в обе щеки.

Вообще дочерей у Вавилы три – в один день и час на свет народились, и на лицо как две капли воды похожи были. Да только с возрастом различия проявляться стали: старшая, Василиса, считала, что в одежде главное опрятность и удобство, и ещё обязательное условие к сарафану али переднику, чтобы карманы были большие и вместительные. Книжки в них носила. Она вообще с книгой редко расставалась, всё мудростью обогащалась. Хотя, подумал Вавила, куда уж мудрее? Невозможно всего знать, хоть все на свете книги прочти, куда лучше понимать немного – и достаточно! Но супруг у неё подходящий – Иван Дурак. Да и кто ж с премудрой бабой жить будет, окромя дурака?

Вторая дочь – Марья – такой мастерицей была, хоть ткать, хоть прясть, а хоть и избу с мужиками наравне строить! Любое дело давалось ей легко, всё в её руках кипело, любая деревянная али кованая вещица к делу пристраивалась. К слову сказать, без её помощи бы не возвели Елене мезонину, и фонтанарии бы не сделали. А Марья Искуссница так от сестриных просьб устала, что придумала, как трубы проложить, да как воду качать, чтоб из фонтанарии вода выше терема брызгала.

Но две старшие сестры – и та, что первой свет увидела, и та, что за первой следом, красивыми не считались, и никому так себя называть не позволяли, чтобы не обижать глупенькую сестру. Ну, разве что, мужьям ночью в постели дозволено было, но что в супружеской спальне творится, того даже домовые не знают.

Елена, увидев отца у парфюмерного столика, поинтересовалась:

– Папенька, уже на стол подали, тебя ждут, а ты тут чего делаешь? Али столы перепутал, так еду на другой стол поставили, в большой горнице накрыли. А этот столик не для еды, потому как мал шибко, хотя я бы сюда тоже побольше стол поставила, да беда, в двери не проходит, так бы пригодился в светелке. А под зелья косметические да парфюм хранцузскай тоже побольше места требуется, ибо обоз вскорости подойдет…

– Да… вот… заплутал, – нашёлся Вавила, протискиваясь мимо дочери. – Ты шлейфу–то подбери, а то не ровён час наступлю, споткнусь, там глядь – и нос о косяк расквашу, а это недопустимо, царю–то, батюшке!.. – И он поспешил в большую горницу, втихомолку радуясь, что у дочери смекалки и догадливости ровно столько, чтобы в красоте разобраться, а на что-то серьезное, уж тем более на подозрения у Еленушки ума недостаточно.

– Ледям и мамзелям самим шлейфу носить тоже недопустимо, – говорила за его спиной Елена Прекрасная, путаясь в юбках, шлейфе и произношении: часть слов скороговоркой проговаривала, но вспоминала о манерности и, спохватившись, начинала говорить протяжно, в нос. Царь морщился, но молчал – одергивать дочку себе дороже, она тут же разразится либо слезами, либо длинной речью о прелестях французского «прононса», а потому задал самый безопасный вопрос:

– Это почему?

– Нам прислужницы специальные шлейфу носют, они фрейлинами кличутся. А манерность не всегда удаётся соблюсти, ибо моя фрейлина корову доить отлучилась.

Так весь обед и проговорила о политесе, гламурности да галантности, а потом плавно на моды иноземные перешла. Не замечала Елена, что в беседе кроме неё участия никто не принимает. Воевода Потап с царём только переглядывались, рты порой открывали, да только и слова вставить не успевали. Наконец, Вавила, поперхнувшись комком каши, привлек внимание дочери: та, пока его по спине хлопала, дабы прокашлялся, да воды зачерпнуть бегала, запыхалась, дыхание сбила да и умолкла на минуту. А попробуй не сбейся с дыхания-то, когда корсет обручами стягивает бока-то?

– А пошто это, Потапушка, стол у тебя скудный? – попробовал сменить тему разговора царь. – Пошто размазня овсяная на обед подаётся? И хлеб чёрствый, – он постучал горбушкой по столу, – такой даже собакам скормить стыдно?! – Попенял он, стараясь не смотреть на зятя.

О кулинарных подвигах Елены Прекрасной по Городищу такие байки ходили, что сам порой слушал да хохотал. Взять, хотя бы, её знаменитую утку в яблоках… В печь–то птичью тушку засунула, а вот вынула натуральную мумию… Да потом ещё полтерема от копоти отмывали! И ведь не было никакой надобности Еленушке готовить, чай, помощниц хоть пруд пруди, а вот всё неймётся – за уши от печи не оттянешь! «Вот чего ты, Еленушка, доказать пытаешься?» – вопрошал воевода, в очередной раз сбивая с жены пламя да вытирая сажу с её красивого личика. «Ой, Потапушка, да разве ж я виноватая, что мне после сестёр из всех талантов только кулинарный и остался?» – отвечала младшая царевна таким тоном, что Потап не смел убеждать её в обратном.

– Это, Вавила царь, тебе – хлеб чёрствый, а нам самое оно… нам, понимаешь, пудинг праздничный… – Вздохнув, ответил воевода Потап. Он за столом хмурый сидел, точно туча грозовая. Царь глянул на зятя, и тоже вздохнул: с чего тому улыбаться, на таких–то харчах? Потап тоже горбушку в руки взял, разломил, отметив про себя, что гвозди легче откусить да прожевать, чем пудинг этот, и добавил:

– А размазня овсяная, царь–батюшка, к пудингу, видишь ли, у нас из манерности прилагается.

– Да, папенька, то пища аристократическая, потому как мы сегодня день аглицкой кухни празднуем! – Не заметив недовольства в голосе супруга, воскликнула Елена Прекрасная.

Царь, хлопнув ладонями по столешнице, вскочил на ноги.

– Ну, дети мои, тады с праздником вас, – попрощался он с зятем и дочерью, – да только мне с вами праздновать некогда, потому как дел полно! – А сам пузырёк в кармане потной рукой сжимает.

До дома добежал, тут же к зеркалу кинулся, и ну физиономию надраивать, кремом полировать. Морщины и вправду разгладились. Но почему–то губы к ушам растянуло, да так, что все дёсны оголились, а зубы наружу торчат – даже коренные видно. Брови на самый лоб заползли, глаз не закрыть. Глаза у царя и так навыкат, большие и круглые, а уж теперь и вовсе смотреть страшно стало: показалось царю, что каждый с кулак величиной. Вавила кинулся смывать зелье парижское, но не тут–то было! Уж и так, и эдак пробовал, и водой, и мылом, и золой потёр – не выходит! Намертво зафиксировались и зверское выражение лица, и хищный оскал.

Прячась за занавесками, прикрываясь рукавом, добрался царь до чулана. Там, в темноте и схоронился, чтобы посидеть одному, подумать: что же теперь делать? Да вот беда, не в тот чулан залез, ошибся. В какой бы другой – глядишь, на домового бы наткнулся, а тот мужик башковитый, что–нибудь вместе и сообразили бы. А в этом чулане царица лукоморская хранила луки, стрелы и упряжь кое–какую. Затаился царь, сидит и Рода молит, чтобы Кызыме его не приспичило на охоту или еще по каким делам в чулан заглянуть, но понадеялся, что услышит ее шаги заранее, да хоть попоной укрыться сумеет. Пошарил руками по полкам, кринку нащупал, запустил туда пальцы – липко. Лизнул и, если бы мог, улыбнулся бы… хотя – куда больше-то лыбиться? На пальцах мед оказался. «Вот все бабы на сносях едят и едят всякие разности, Кызымушку на сладкое вот потянула, то-то она кажнодневно перец огненный употреблять перестала, да и чесноком от нее давненько не пахнет», – хмыкнув, подумал царь-батюшка.

Кызыма тихо ничего не делала, уж если куда направлялась – все об этом знали, на весь терем гам да грохот стоял. Посуду она шибко не любила, миски да тарелки из рук её выскальзывали, а порой ещё и подойти не успеет, а уж кувшины да кринки от одного взгляда с полок осыпаются. А ещё ручки дверные напрочь игнорировала, привыкла в шатрах жить. А там что, в шатре-то? В шатре занавеску у двери ногой поддал – и все, заходи в гости. Вот сколько времени в Лукоморье прожила, а всё двери пинком открывала. Вот и сейчас дверь ногой поддала и в чуланчик, где царь схоронился, не сбавляя скорости влетела. Царь не то, что попоной прикрыться, он и моргнуть не успел – как стоял в тесном помещении, так и осел на пол, получив дверью промеж широко распахнутых глаз. Сидит, рожу зверскую корчит, улыбка до ушей растянута, брови удивлённо подняты, глаза большие, а под глазами, как раз для комплекта, синяки расцветают. Но царица мужа всё равно признала, да только ситуацию по своему, по–хызрырски поняла. Выхватила она саблю, другой рукой царя за воротник из кладовки выдернула, а сама туда. Переворачивает упряжь, оружием гремит, и гыркает на весь терем:

– Гарем джок заводить! Гарем куда мал–мала спрятал? – Думала, что муж изменять в чулан забрался, да застуканный на месте преступления растерялся, от того такая мина на лице–то скорчилась.

– Дырбаган шайтан казан, секир башка насовсем! – Закричала царица, усомнившись, что перед ней царь и супруг её законный. Она–то считала, что раз сама Вавилу любит, то и все остальные особы женского пола те же чувства должны испытывать. А раз соперницы в чулане нет, то не муж её это, а, как сама Кызыма выразилась, «шайтан» под него подделался. Схватила Кызыма первое, что под руку подвернулось, и в царя запустила.

Вавила, с такой порывистой супругой ко всему привык, успел от летящего предмета увернуться, горшок глиняный за спиной в стену врезался, до потолочной балки подлетел, там звякнул и на куски развалился. Содержимым царя–батюшку с ног до головы обдало. Царь–то сначала и не понял, что мед с потолка льётся, машинально в сторону отскочил, но животу пятно расплылось, на короне желтые разводы появились, да и на лысину немного попало. Дабы не усугублять конфликт, вскочил он и рванул на себя первую попавшуюся дверь. Кызыма, одержимая желанием проучить нечисть, так нагло натянувшую личину её мужа, следом ворвалась, саблей кривой взмахнула.

– Вавилкина корона назад отдавай, шайтан ишак! – Закричала она, опуская острие на голову «врага».

Вавила первое, что под руку попало, на саблю кинул. Смотреть, что в руки взял, времени не было, и когда жена саблей подушку пуховую вспорола, тоже не понял, что проблем себе этим только добавил. Он со всех ног улепётывал. Кызыма утонула в облаке пуха, расчихалась, бдительность потеряла – это царя и спасло.

Мимо жены прошмыгнул, и коридорами, коридорами – так до входных дверей добрался, во двор выскочил. Тут же девки, что половички трясли, завизжали, в стороны прыснули. Не обращая внимания на визг, царь кинулся к колодцу, крем импортный смывать. Только через край перегнулся, в гладь водную глянул – и едва в колодец не сверзился: плавает по водной поверхности отражение, зелёное, травой поросшее, нос сизый, глазищи рыбьи, навыкате.

– Чур меня! – Крикнул Вавила. Правда, чтобы слова разобрать, нужны особые способности к языкам, потому как растянутым ртом много не поговоришь, получилось что–то, похожее на «ту хуы… хыа». Но тут же сообразил, кто перед ним:

– Водяной, что ли? – Хотел уточнить Вавила, однако из растянутого рта вылетело: «Во–то–ли?»

– Японец что ли?! – Поинтересовался в ответ Водяной, да так растеряно, с сомнением в голосе. – А ещё говорят, что у японцев глаза на манер хызрырских, узко на лице прорезанные.

– Ыц! – Попытался перебить говорливого Водяного царь, но не тут–то было! Зелёный собеседник строчил словами так, что не вклиниться.

– Да с такими физиогномиями ежели выскакивать, особливо ежели из–за угла, да неожиданно, – булькал он, – то пренепременно Кондратий многих людей хватит. Особливо, ежели, вот как ты – зубы скалить, зенками ворочать да руками махать. А чего ты такой шебутной?.. Чего такой живчик?.. А!.. Рыбки поди захотелось? Вы ж там, в своих Япониях, к рыбе большое пристрастие имеете. Ну, не горюй, чейчас организую! – И тут же скрылся. Вавила едва не зарычал от ярости, нагнулся, пытаясь ухватить погружающегося Водяного за гриву, но тот сам всплыл, и тут же сунул царю в рот небольшого карасика. – Слышал, сырую её едите по недоумию, а всё от того, что в бескультурии своём огня не изобрели. Только и делаете, что сушите её, рыбку–то. Ну, мне сушить для тебя некогда, ты уж сам этим займись. Вон, выдь на солнышко, и суши, суши, токма мух отгоняй, хотя… у вас, в Япониях, поди и мухи за лакомство, кто ж вас, бусурманов поймёт да прочувствует? – Царь со злости едва не задохнулся, рыбу изо рта вытащил, Водяного за космы из колодца приподнял, а тот не умолкает:

– Что, не любишь рыбку? Вот и верь после этого людям! А чего ты к нам–то припёрся, зачем пожаловал?

– Сам ешь, водохлюп разговорчивый! – Разозлившись, чётко проговорил лукоморский правитель и замахнулся ни в чём неповинным карасём. – Я царь! – заявил, немного успокаиваясь и стараясь тщательнее произносить слова.

– Царь–батюшка, прости, не признал! Чуть не утоп со страху, а ты на меня рыбой есчо махаешься!.. Да что ж с твоим интерфэйсом–то приключилось? Али обо что твёрдое тебя энтим местом припечатали? – Поинтересовался Водяной, имевший склонность к иностранным языкам. Когда Василисы Премудрой, старшей Вавилиной дочки рядом не случалось, Водяной у царя вместо толмача подрабатывал. Видно, благодаря таланту лингвистическому и понял он запутанную царскую речь.

– Да какой припечатали? Ежели я с трудом от жены своей ноги унёс, то других «печатников» боятся нечего. Слышишь, ещё в тереме шумит?.. Так это она меня ищет, с бесом хызрырским – шайтаном по ихнему – попутала… А что рожу перекосило и заклинило, так то крем импортный намазал, а жена не признала, да медом плеснула. А подушку уж совместно с ней разодрали, – выпалил царь, всплеснув руками. Из ладони бутылочка махонькая выпала, с которой все беды–то и начались. Водяной тут же поймал её, прочёл иноземные буквы, и ну хохотать. Булькает, пузыри пускает, а Вавила аж ногой от нетерпения притопывает:

– Ну, чего, чего ты ржёшь, аки сивый мерин?

– Чичас, чичас!… – И снова со смеху едва под воду не ушёл с головой.

– Говори, не томи душеньку, полуглот зеленый, чего там написано, да поскорей: не то Кызымка с саблей выскочит, а я и оправдаться не сумею!!!

– Да того и написано, что средство это дюже сильное, для склеивания между собой разных железных литых и кованых деталей наикрепчайшим способом. Ты, царь, корону подёргай, поди намертво приклеилась? – Царь корону с головы рванул и взвыл. А Водяной успокаивает:

– Тепериче ты её со скальпой будешь снимать, так сказать, по методе индейской, какая у краснокожих людей в ходу. Но во всем приятственное искать надобно. Вот ты теперь с приклеенной короной за то, что лысину видно, беспокоиться не будешь. Давай царь, дуй к Лешему, пущай он тебе скипидару выделит. И быстрее – вон уж шум слышится: Кызымка твоя сейчас как выскочит, в зенки твои выпученные как глянет, и сразу сабелькой вжик!

– Тебе б всё шутить, – огрызнулся царь, пускаясь бегом.

– Ты огородами, огородами, там до леска рукой подать, – булькая от смеха, кричал вслед мокрый советчик. – Да смотри, кому на глаза не попадись, а то бабы–то повизжат – тем и кончится, а мужик какой встреться, так и оглоблей навезёт, не задумается!

Про оглоблю царь услышал, да к сведению только в лесу принял, когда Лешего отыскал. Лесной хозяин спал, посапёхивал, развалившись поперёк тропинки. Кто лично с Лешим не знаком, так от поваленного ствола его вряд ли отличит. С какой стороны не глянь – коряга и коряга. Царь второпях не подумал, что сам выглядит несколько иначе, а когда сообразил, в какое чудище на фоне последних событий превратился – поздно было.

Как всегда, неподалеку от муженька Лешачиха отиралась, стерегла супруга, чтоб тот в спор не ввязался, имущество, нажитое за много веков, дотла не спустил. Видит, несётся к ним чудище – глаза выпученные, пасть оскалена, само всё перьями утыкано, а на голове корона, тоже пуховая. Ну, не разбираясь, она ближайшую берёзу с корнем выворотила и – хрясь! – поперёк живота непонятному существу припечатала: хоть и непутевый супруг, а где другого в дремучем лесу сыщешь? Леший – он один в Лукоморье, другого такого нет, да и привыкла к нему Лешачиха, за столько веков-то!.. Вавила от удара вверх подлетел, в воздухе перекувыркнулся через голову, вниз рухнул – в аккурат на Лешего приземлился.

Леший, по запаху признав лукоморского царя, прошептал:

– А спорим на дневной урожай яиц с твоего птичника, что за скипидаром ко мне пожаловал?

– Ишь, паскудник, здесь тебе ужо спорить не с кем, так ты всяку шваль в лес приглашаешь?! – взревела лесная хозяйка.

– Да што ш сразу шваль? И не шваль, и уж тем более, не всяка, а царь наш батюшка, лукоморский правитель! – Возразил Леший, помогая Вавиле на ноги подняться.

Когда разобрались, что случилось, Вавилу в скипидаре как следует вымочили, отмыли, песочком оттёрли, да в царский терем проводили. Но лукоморцы на царя ещё долго прямо не смотрели, глаза отводили, а порой и ухмылку сдержать не могли, в рукав прыскали.

На следующий день после конфуза вышел царь на крыльцо, рядом с Домовиком присел. Домовик хоть и мал ростом, всего-то с локоток детский, но сам мужчина солидный, в теле, брюшко круглое над пояском выпирает, плечики широконькие. Одет справно, рубаха в горох, чистая, на синих портах ни морщинки, ни складочки, ни соринки, ни пятнышка. Борода окладистая, густая, расчесана волосок к волоску. Сегодня он без фартука был, потому что дела срочные закончил, а новых начинать не планировал, намереваясь спать лечь. Домовые, они обычно днем спят, недолго, часа два, может три от силы, но все-таки живые существа, и в отдыхе хоть и меньше людей, но нуждаются. Поэтому Домовик фартук не надел, вышел только чтобы с царем поговорить, вразумить его, как когда-то давно на путь истинный наставлял, когда Вавила совсем мальцом несмышленым был.

– Да что ж ты, царь–батюшка, – попенял Домовик, неодобрительно причмокивая языком. – Ежели дали боги тебе счастье в другой раз отцом стать, так гордись! Чего ты перед зеркалом крутишься, чего волосины серебряные дёргаешь? Пустое это занятие, ибо только лысина увеличится, потому как волосья у тебя на голове все седые, а которые не седые, те бусые, что тоже молодости не добавляет. И дёргать их занятие пребесполезное, а потому прекрати, ибо не солидно.

– Да знаю я, знаю, а вот ничего поделать не могу! Народится сын, поведу я его на прогулку, а люди будут думать, что это внучок мой, и говорить мальцу: «Иди к дедушке»… – он вздохнул, потом, хлопнув ладонями по коленям, воскликнул:

– Вовек я не переживу такого позора!

– Ерунду несёшь, хоть и царь. Ну, во–первых, каждая собака в Лукоморье знает, что ты – царь, а потому о всех твоих жизненных подробностях осведомлена, ибо персона ты публичная, а значится на виду. И сына твоего со внуком не спутают, ибо знать точно будут, что ты не дедушка мальцу, а самый что ни на есть отец. А во–вторых, скажи–ка мне, царь–батюшка, где ж это видано рамки ставить да сроки определять: когда рано родителем становиться, когда пора, а когда поздно? Глупости это всё, ибо дело индивидуальное, а потому и подход к каждому случаю тоже индивидуальный надобен.

Домовик во дворце давно жил, Вавила с детства его помнил. Сколько лет прошло, а ночной хозяин совсем не изменился: борода окладистая, русая, волос густой, будто пылью присыпанный, руки умелые, всегда делом заняты. Одет домовой просто: рубаха до колен, пояском перехваченная, порты синие в чёрную полоску, лапотки на ногах махонькие. Росточку в Домовике с локоток детский, не больше. Такого заметить ой как постараться нужно! На глаза он только своим показывался, когда потребность в том была, или у самого домового желание побеседовать возникало. Как этим вот ясным утром.

– А ты чего не спишь? – Поинтересовался Вавила.

– А как иначе? – Проворчал Домовик, не отрываясь от работы – он штопал прохудившийся валенок. – Ибо дела домашние постоянного догляду требуют, а ежели догляду не будет, то грош мне цена, ибо какой я тогда хозяин?

– Всю ноченьку поди бдил?

– А как оно по–другому–то? Что ж я, ничавуха какой? Это у ничавухи времени для сна навалом, ибо к лени склонность большая и до хозяйства догляду мало. А мы с тобой люди бдящие, за добро радеющие, ибо ничавухами никогда не были, да и не про нас оно. А вот ты, царь–батюшка, чего в такую рань встал? Гляди–кась, солнце ещё луча не показало, а ты ужо на ногах? Али случилось чего?

Царь рядом на ступеньку плюхнулся, сапог натягивает, а сам по сторонам смотрит.

– Случилось… У нас кажон день что ни попадя случается. Утром глаза продрал, глядь – а жены нет! Пропала. Не видал мою Кызыму случаем?

– Хе–хе! Вот сколько тебя знаю, царь, а впервые наблюдать такое состояние приходится, ибо паникёром раньше ты никогда не был, и к прочей суете склонности вовсе не имел. Ну, что, скажи, с Кызымкой твоей сделается? Ежели только она сама кого ненароком обидит, али совсем пришибёт насмерть, тогда стоит волноваться, ибо такой вариант больше на истину смахивает.

– Так ведь на сносях она! – Воскликнул обеспокоенный муж. – Ведь того гляди в любую минуту родить может!

– Эта да, эта в любую минуту может, – кивнул, соглашаясь с царём, Домовик.

– Так она ж дитё на коня сразу посадит!

– И это верно, на коня, – снова кивнул маленький домовой. – Ещё и плеть в руки даст. И хорошо, ежели только плеть, ибо с её хызрырским подходом к жизни того гляди, сабельку дитёнку организует – вместо погремушки–то.

– Так ведь на коне рожать неудобно! – Вавила, наконец натянув сапог, вскочил на ноги, поднёс руку к бровям и осмотрел двор.

– Ну, эт кому как, – резонно заметил Домовик, откусывая дратву крепкими белыми зубами. – Какой аглицкой али гишпанской бабе на коня с пузом и не взгромоздиться, тут я с тобой спорить не буду. А, к примеру, ежели роженица цыганской национальности? Или хызрырской, как наша царица, так кто знает, может, на коне самое и оно, рожать–то?

Тут распахнулись ворота конюшни, взвился на дыбы Сивка, необъезженный жеребец. Цокнул копытами, выбив искры из камней, какими двор царского терема вымощен, перемахнул через забор и был таков! Разглядев, кто на коне седоком, Вавила побелел лицом, схватился за сердце, и назад, на крыльцо мешком осел.

– Вот что делает… что делает… – простонал он. – Убьётся ведь и дитя не рождённое угробит…

– Не убьётся, не боись, царь–батюшка! Она сама, поди, на конской спине родилась, да пока за тебя замуж не вышла, с коня не слазила, ибо ноги под конские бока у неё сделаны – колесом. А вот ты слишком уж близко к сердцу всё принимаешь, – попенял Домовик.

– Так ведь на сносях она, нельзя такие скачки устраивать!

– Да что ты заладил: «На сносях, на сносях!», и что? Это хранцузские бабы, которые мамзелями числются, беременность болезнью считают, и все девять месяцев лечатся не понять от чего. И ты туда же? Молодец царица твоя, ибо склонность к физкультуре имеет, потому как с малолетства приученная!

– Так если б просто к физкультуре, я б так не волновался, она ж конным спортом занимается!

– Вот будешь так на бабу давить, она ещё и на лыжи встанет, – резонно заметил домовой.

– Да не давлю я, а забочусь.

– А я говорю, что давишь, ибо по–другому твои, незнамо откуда взятые десьпотизьмы не обозначить. И не о жене ты заботишься, а собственное спокойствие бережёшь. О том печёшься, чтобы согласно боязни твоей, кабы да абы, не стряслось чего. Ну, ходил же к волхву, он тебе что сказал? Что всё будет в порядке, и мать и дитя ещё долго жить будут, ибо планида у них безопасная. Сходи ещё раз, ибо если вера пропадает, её поддерживать надобно.

– И то верно, – кивнул Вавила. – Пойду, лишним не будет.

Обычно царь к волхву огородами бегал, так короче получалось, но сегодня по главной городской улице направился. Идёт, резные наличники рассматривает, палисадниками любуется. Петухи галдёжь устроили, на разные голоса кукарекают, друг с другом перекличку ведут – заслушаешься! Утро раннее, серое, только–только первый золотой луч над горизонтом прорезался, а народ лукоморский уже делами занят. Издали, с кузни перестук молотков слышится, соловьиными трелями да переливами пилы жужжат, дятлами топоры тюкают. Каких только звуков нет в Городище! Вот где–то корова мычит, а следом бабий голос: «А ну, пошла, пошла, непутёвая!». «Видно заартачилась рогатая красавица, в стадо идти не хочет, – хмыкнул царь, – сейчас за непослушание уму–разуму Бурёнку поучат!» И точно – тут же свистнула хворостина.

Идёт дальше, уж до городской ограды добрался, а сам по сторонам смотрит, каждую мелочь подмечает. «Э–эх, домов пустующих всё прибавляется. Уходят старики в светлый Ирий, а молодёжь всё больше уезжает. Эдак скоро народ лукоморский перестанет существовать как самостоятельная национальная единица. Надо б с послами иноземными контакты оживить, торговлю предложить в Лукоморье, да прочие народные промыслы организовать – какие в их землях избыток имеют, а у нас в дефиците. Пущай едут иноземцы, себе добра зарабатывают, да и нам польза с того большая. Чем парни да девки в заграницы шастать будут, мы эти заграницы сюда привезём»…

Так, размышляя о делах управленческих, о судьбе Лукоморского государства, да о будущем народа лукоморского, миновал царь городскую ограду. Не отвлекаясь от дум, машинально кивнул дружинникам воеводы Потапа, стоящим в карауле на городских воротах. Добры молодцы, бравые дружинники, вытянулись, копьями оземь стукнули, лаптями щелкнули – любо дорого посмотреть! Царь на минуту от дум отвлекся, выправкой залюбовался, да зацепился взгляд за заплату на рубахе одного из богатырей. Мимоходом отметил, что дружине форму новую нужно справить, сегодня же мастериц швейного дела за работу посадить. Ведь если наплыв иноземных мастеров да торговцев намечается, а перед этим, естественно, посольства контакты налаживать приедут, то и встречать надобно их достойно. А у Потапа в дружине кто во что горазд, тот так и выряжен. Где ж такое видано: дружинники – и в лаптях? Как бы не расслабились, не разжирели богатыри лукоморские, пока хызрыры сидят у себя в степи, ностальгией мучаются, о былых грабежах да разбоях вспоминают.

Неспешно прошёл полями, мимо пруда к лесу вышел. Встал на опушке, по сторонам посмотрел – нет никого. К берёзе спиной прислонился, кору рукой потрогал – корявая. Хмыкнул: корявины, если присмотреться, точь в точь лицо Урюка Тельпека, хызрырского князя, напоминают.

«Да, смирными стали соседи, скучно даже. А куда им деваться? С Кызымкой моей шибко не поворуешь, не поозорничаешь», – подумал Вавила, а вслух посетовал:

– Э–эх, где вот носится Кызымка эта?

– Да тут где–то была, только что мимо пронеслась, да ужо поди полцарства проскакала, – раздался скрипучий голос сверху. Поднял голову царь и видит: Леший на дереве сидит, рядом Лешачиха. Леший лапы сучковатые выставил вперёд, на них моток ниток натянут, а супруга нитки в клубок сматывает. Вот если не знать, так можно подумать, что пряжу развесили сушиться. Леших от веток не отличишь, они хоть на берёзе, хоть на сосне, хоть на каком другом дереве притаиться могут.

– Вот ведь неуёмная, – вздохнул царь–батюшка, – в постели лежать надобно ей больше, сил перед рождением наследника набираться.

– А ты почём знаешь, что наследник у тебя будет? – проскрипел Леший. – А может, опять девка? Или, того интереснее, снова три, а то и четыре – крупным, так сказать, оптом?

– Тьфу на тебя, накаркаешь ещё! – Отмахнулся Вавила. – Волхв камни гадальные кидал, сказал – сын народится.

– А на что спорим, что дочь?

– А на что спорим, что сын?

– Да хватит вам, тоже мне, поперешные нашлись, – сердито прикрикнула Лешачиха. – Сын, дочь, какая разница? Кого Род даст, того и нянчить будем всем колхозом. Тоже мне, моду взяли, чуть что – сразу спорить!

– И то верно, – согласились спорщики, хорошо зная тяжёлый нрав и не менее тяжёлую лапу жены лесного хозяина.

Вавила нагнулся, травинку сорвал, сунул в рот и пожевал задумчиво. Мысли его вокруг забот государственных вертелись. Посмотрел он на леших, да и говорит:

– Я вот что думаю, Леший, как бы мне послов иноземных в страх ввергнуть, да чем бы удивить?

– А что думать? Привези их в лес, брось на денёк–другой, а я попужаю. И сам развлекусь, и для государства польза – забоятся войнами на Лукоморье идти. А ежели, сдуру, и пойдут войной иноземцы, то в лес точно не сунутся, а нашим партизанить потом вольготно будет.

– Ну, просто ума палата, – сердито проворчала Лешачиха. – Ты у нас, давай, ещё парк ужасов в лесу устрой… – скривилась она, мотая клубок. – А Водяной, соответственно, аквапарк сооружать кинется… А у Кощея, во дворце хрустальном для полной комплектации комнату смеха организуйте…

– Почему это комнату смеха? – хором спросили Леший и Вавила.

– А потому, что ваши иноземцы, как сквозь стены хрустальные рожу Кощееву узрят, особливо, то выражение, с каким он на змеёныша смотрит, так со смеху помрут. А уж как змея вашего головастого увидят, когда его Дворцовый с ложечки кормит, так и вовсе, как твоя супруга по–хызрырски лопочет, придёт им однозначный «кирдык»!..

– Да я ж пока думаю, – пошёл на попятную Вавила, однако для себя отметив, что рациональное зерно в Лешачихином ворчание всё же есть. – Боюсь я, как бы царице родить не приспичило. Вот окажется посреди поля, одна…

– Обижаешь, царь–батюшка, – проскрипел Леший. – Да разве ж можно в Лукоморье одному остаться? Тут у нас ни днём, ни ночью такого случиться не могёт. Все всегда на виду, всё просматривается вдоль и поперёк, каждое слово у всех на слуху, а каждое дело, либо какое другое действо, как на ладони, со всех сторон видным делается.

– И то верно, – впервые согласилась с мужем Лешачиха. – На лугах луговики, а в полях полевик с межевичками зажигают, водяной, русалки, берегини в каждом дереве. А прочие? А тут ещё и мыши, и пичуги небесные, да любой зверь лесной или гад водный – все за царицей присматривают. Случись что, не дай Род, тут же сообщат, вмиг тревогу поднимут до самого Ирия. Нас всех уже Домовик твой упредил, с ситуацией ознакомил. Али думаешь, мы вот на краю леса, на самой опушке для собственного удовольствия сидим? Тоже, за бабой твоей, на лошадях помешанной, наблюдаем.

– Спасибо вам, лесные хозяин с хозяйкою! – поклонился Вавила и, прищурив правый глаз, ткнул в сторону Лешего указательным пальцем:

– А всё одно сын у меня народится! Поэтому ты и спорить не хочешь, потому что проиграть боишься!

– Кто не хочет? Я не хочу? Кто боится? Я боюсь? Да ты сам боишься, а я хоть щас! А я даже спорить с тобой не буду, настолько уверен! А вот, ежели, под дерево стволов навалить, чтоб промежуток небольшой остался, царица твоя на коне в промежуток тот между завалом и ветвями нижними впишется? А вот я думаю, согласно моему вразумению, так нет, не впишется! Либо конь ногами в завале застопорится, либо царица головой в кроне запутается. А вот ты как думаешь?

– Да она у меня любое препятствие возьмёт, особливо на коне, тут уж я спорить не буду, – махнул рукой Вавила. – Хоть под кроной прошмыгнёт, а хоть и над самой кроной сиганёт! Она у меня ого–го наездница!!!

– Э, царь, не юли! Теперь ты боишься!

– Кто? Я?! Да я хоть щас спорить буду. Да я на свою царицу весь годовой запас молочных продуктов поставить готов – со всего царства! – Вавила вскочил, засучил рукава и протянул Лешему ладонь. – Что? Боишься? А–ааа…. – с пониманием протянул он, бросив косой взгляд на Лешачиху. Та насупилась и недвусмысленно погрозила царю кулаком. – Да только не буду я с тобой спорить, – немного разочарованно сказал он, – ведь тебе–то и ставить нечего. Ты ж, Леший, ещё за прошлый спор мне медок да грибы с ягодой еженедельно на кухню поставляешь.

– Кому нечего на кон поставить? Мне? Мне, да?! Да я перстенёк волшебный поставлю, – и Леший достал из складок коры, покрывающей всё его тело, маленький перстенёк с бледным, розовым камнем: – Ну, ну, спорим?

– Спорим! – распетушился Вавила и, встав на носки, вверх руку протянул, стараясь ударить по сучковатой ладони.

Леший прыгать вздумал, да позабыл, что нитки на руках растянуты, запутался и вниз рухнул. Лешачиха клубок из рук выронила, давай ловить благоверного, и следом за мужем на Вавилу упала. Тут стук копыт послышался, из лесу на всём скаку жеребец вылетел, на нём царица Кызыма. Сидит на конской спине, словно в кресле удобном, за гриву лошадиную держится, и погоняет: «Чох! Чох!». Перемахнула она через завал, не заметив мужа под корягами, от которых лесных хозяев отличать так и не научилась, и в Городище понеслась.

– И конь в завале ноги не обломал, и наездница даже волоском кроны не задела – идеально взяла препятствие! – Восхищённо проскрипел Леший. – Выиграл ты, царь–батюшка, твой теперь перстень.

– Эх, – простонал придавленный царь, – опять на горячем жеребце, и опять без седла…

– Да, нелегко тебе с такой женой, – посочувствовал лесной хозяин.

– Ишь, какой негодник, а ты на свою жену смотри, а то тебе щас не легче будет! – Рассердилась Лешачиха.

– Други лесные, слезли б с меня, – попросил Вавила, – потом бы и разбирались меж собой. А то ведь на мне будто два ствола берёзовых али сосновых перекатываются.

Лешачиха на ноги поднялась, высоченная, кряжистая, руки что коряги, пальцы сухими сучьями в стороны торчат. Лешего с царя сдёрнула, да как зарычит:

– Чего добром разбрасываешься? Колечко волшебное продул, негодник! Вот как с молодости шельмой был, так шельмой и остался: споришь, когда не надобно и с кем ни попадя!

– А да что это с кем ни попадя? Очень даже с кем попадя: я ж с царём спорю! – заоправдывался проштрафившийся Леший.

– Про то и говорю – и ты шельма, и царь твой шельма! – Отрезала Лешачиха, не испытывая ни малейшего уважения к царскому титулу.

Леший, видя, что жена не в духе, спорить с ней не стал, быстро подобрал перстенёк, сунул его царю и дал дёру в лес. Лесная хозяйка за ним понеслась, скрипя руками–ногами, покачивая огромной, поросшей мхом, головой.

– Стой! А нитки мотать, бездельник?! – кричала она вслед улепётывающему супругу.

– Нитки мотать одно, а нервы на кулак наматывать – другое! Мне мои нервы дороже! А нитки не нервы, подождут, – огрызался Леший, но ходу не сбавлял. Треск в лесу стоял, шум, зверьё, что помельче с дороги лесных хозяев разбегалось, да и крупные звери спешили в сторону отойти.

– Эх, вот если Леший прав? Если у меня ещё дочка народится? – Пробормотал Вавила, поднявшись на ноги и стряхивая с рубахи древесный сор и налипшие травинки. – Нет, так–то я её любить буду, и с рук не спущу, и глаз с неё тоже не спущу, и конечно совсем забалую. Но кому корону царскую передам, ежели Род мне наследника не пошлёт? Вот старшие царевны уж сколько годов в замужестве процветают, а наследника ни женского, ни мужеского полу ни одна не подарила…

Так, рассуждая вслух, добрался царь до капища. Остановился у подножия небольшого холма, долгим, задумчивым взглядом окинул деревянных истуканов. Тёмные, вытесанные из дерева, будто в душу смотрели, будто вопрошали: «Зачем пришёл к нам, человече?» В центре капища, на самой вершине холма, ясеневая фигура Хорста Солнцеликого расположилась. Немного ниже, справа, Перун, сработанный из дуба. А ещё ниже, по левую руку Хорста, идол Морены, вырезанный из берёзового ствола. Капище окружал частокол – муха сквозь него не пролетит, комар не просочится, и подсмотреть, что внутри делается, уж вовсе немыслимо. Только и видно, что идолов на вершине – огромных, подавляющих. Смотрят на тебя, будто и вправду боги, взглядом тяжёлым, тлёй себя чувствовать заставляют…

Царь зажмурился, помотал головой, будто прогоняя наваждение и вздохнул. Вот ведь взял волхв, да переделал всё: вместо Сварога Хорста водрузил – дескать, ему сверху виднее; Ярилу Перуном заменил, объяснил, что от Ярилы один блуд да безобразия пьяные; по той же причине убрал он и истукана Услада. Морена, сказал, больше о бренности бытия и о запасах на будущую зиму думать заставляет.

Вавиле не понравились нововведения, но в дела духовные царь принципиально не лез, и боярам не позволял. Сказал: «Богам – богово, вот пусть они сами меж собой и разбираются!» Волхву то же самое сказал, когда тот жаловаться пришёл, что в Городище у каждого в доме стоят идолы и Сварога, и Лады–матери, и Рода Великого. Требовал у царя народ к порядку призвать, чтобы в вопросах религии единство восстановить. Выслушал его тогда царь–батюшка и молвил: «Я человек светский, и Хорста Светлого уважаю, и всех других богов чту, никого не обижаю, но с религиозными вопросами ты уж, брат, сам разбирайся». С тех пор образовалось молчаливое противостояние меж волхвом и людом лукоморским. А на царя, благодаря его государственному уму и дипломатичности, волхв обиды не держал, и всегда радовался его приходу.

Назвали волхва именем пышным, благозвучным, а сам–то он мужичонка невзрачный, серенький, бородка жиденькая, да на один глаз кривоват – не сильно, люди не шарахались, но ребятишки за спиной порой рожи корчили. Жил, как и полагается духовной особе, скромно. Выкопал себе землянку неподалёку от капища, спал на охапке ветвей берёзовых, прямо на земляном полу. Вавила сразу туда и свернул. Подошёл, стукнул в дверь раз, другой.

– Яросвет! Яросвет, выдь на минутку, вопрос есть! – Крикнул царь, прислушиваясь: тишина, ни звука.

– Яросвет, найду ведь всё равно! – Не дождавшись ответа, толкнул дверь, нагнулся, внутрь протиснулся.

Помещение маленькое, спрятаться негде. На полу постель в рулон свёрнута, стол да сундук вместо стула. Вавила крышку поднял, тряпки сдёрнул – нет волхва.

– Смотри–кась, а в позапрошлый раз здесь схоронился, – хмыкнул Вавила, рассматривая содержимое.

Постоял, подумал, потом достал из сундука маленький лук, колчан со стрелами, меч потешный, деревянный, и фигурку лошади. Грамоту берестяную в руках повертел, но вспомнил, как перед рождением первых трёх дочерей гадание ему сына премудрого обещало, а родилась дочь – Василиса. Шило, пилу и топор не стал брать по той же причине: много лет назад, когда первая жена родить готовилась, камешек гадальный к шилу и топору покатился, и царь порадовался – сын будет мастеровитым, к труду всегда готовым. Сбылось гадание, только мастеровитой вторая дочь оказалась, Марья Искусница. А уж на иглы да нитки и вовсе не глянул, помня, как тот раз камень гадальный иголки поломал, да нитки сбил в кучу. Тогда гадальщик царя ободрил: «Вот, царь–батюшка, видишь, какая неприязнь у твоего сына будет к женским занятиям?» А вышло что? Неприязнь к рукоделию у младшенькой дочки, да такая стойкая, все просто диву давались! Как ни пытались мамки да няньки Еленушку научить шитью и вышиванию, одна реакция на уроки труда у царевны: натуральная истерика!..

– Яросвет! Вылазь, где б ни прятался, потому как от меня прятаться себе дороже будет! – Прокричал Вавила, выйдя на воздух. – Ох, ты б хоть проветривал, пошто живёшь в такой вони? А?! – Помолчал, прислушался, но опять реакции не дождался.

– Да нет его тут, – проворчал царь.

Вздохнул всей грудью, после затхлой землянки приходя в себя. Огляделся. Вот берёзка, а возле неё колодец, кованой крышкой прикрыт, над ним – журавль, верёвка с ведром на ветру болтаются.

– Ну, он, конечно, заморыш, но в ведро не влезет… – Сказал Вавила, сдвигая корону на затылок.

Но все равно решил проверить, прошёл он к колодцу, крышку отодвинул, заглянул.

– Яросвет!.. Вылезай, волхв, царь пришёл!

Тишина, темнота, даже вода не булькнула, как в прошлый раз, когда служитель культа подышать вынырнул.

– Да где ж он?! – Воскликнул будущий отец и с раздражением ударил кулаком по берёзке.

Тут же ветки затрещали, и маленький, завёрнутый в серую хламиду волхв, сверзился вниз, прямо царю на плечи.

– Вот ведь незадача, да что ж на меня сегодня с деревьев всякая дрянь валится? Или Леший за проигрыш мстит? – Стащил седока со своей спины, на ноги поставил.

– Я не дрянь, – оскорбился Яросвет, бородой вытирая кровь с ободранного ветками лица. – И уж тем более оскорбительно называть приближённого к богам заморышем! Тот, кто постоянно с богами общается, тоже просветлённым становится, и получает приближение к святости! – Он ручонки на груди сложил, голову задрал и с прищуром посмотрел на визитёра.

– Да вот я тоже о просветлении… Вот смотрю, и мнится мне, волхв, будто сияние у тебя на лице потускнело, да свет поугас? – спросил Вавила, игнорируя неодобрительно поджатые губы Яросвета. – Может, синяк–то подновить? Али другой под правый глаз засветить, что просветлялось лучше? – Нахмурился царь, напомнив волхву о прошлой встрече. Тот машинально потёр синяк под левым глазом, потрогал недавно зажившее ухо, после прошлого гадания царю торчавшее неделю лопухом, и… дал дёру!

– Да что ж я за тобой бегать буду? – возмутился царь, подставив Яросвету подножку. Но тот шустёр был, упав, тут же вскочил и кинулся прочь от настырного посетителя.

– Доколе мы в кошки мышки играть будем, словно дети неразумные? – Пытался усовестить волхва царь, гоняясь за ним вокруг колодца.

– А хоть и в кошки–мышки, а всё одно требую прекратить издевательства над моей просветлённой персоной! – Крикнул в ответ Яросвет. Наконец, Вавила ухватил гадальщика за край рубахи, но, изловчившись, волхв вывернулся и кошкой взлетел на колодезный журавль.

– Ну пошто каждый раз одно и то же! Яросвет, самому не надоело? Пошто ты от меня бегаешь?

– А пошто ты, царь–батюшка, меня супротив правды идти заставляешь? – Возразил служитель культа. – Пошто во мне вырабатываешь склонность к подтасовке результатов? – В пылу спора он не заметил, как проскочил столб, поддерживающий журавельную жердь, и, закачавшись, рухнул вниз. Вавила, готовый к такому обороту дел, успел подставить руки и поймать несчастливого предсказателя у самого жерла колодца.

– Яросвет, уймись! От судьбы не уйдёшь, – царь опять поставил волхва на ноги. – Да ты ж не волнуйся, я ж тут всё приготовил, – и Вавила бросил на траву предметы, зажатые в кулаке. – Давай, доставай гадальные камни и быстро. Мне дела государственные решать пора, а я тут перед тобой реверансы вытанцовываю! Вот добегаешься у меня, посажу в острог, и не посмотрю, что ты в Лукоморском государстве единоличный представитель духовенства.

Яросвет, едва не плача, отвязал от пояса мешочек.

– На какой камешек в этот раз загадывать будем? – Обречённо пробубнил он.

– На белый камешек загадаю!

Волхв потряс мешочек, и опрокинул. По земле покатились камешки: синий, зелёный, жёлтый, красный, чёрный, и шестой – белого цвета – предсказательный. Два камня возле лука со стрелами упали, один к мечу потешному, ещё два возле деревянной лошадки приземлились. А белый камешек покатился вниз, по склону.

Царь припустил за ним, но волхв, обогнав Вавилу, рухнул сверху.

– А ну вставай!

– Не встану!

– Вставай, супостат, покажи камень!

– Не покажу царь, хоть убей!

– Так ведь доведёшь, и убью! – Рассерженный Вавила за шкирку поднял его с земли и, зарычав от разочарования, отбросил гадальщика в сторону. Яросвет приземлился метрах в трёх от царя, в аккурат на горячие угли. Вскочил, похлопал ладонями тлеющую хламиду – не помогло, одежда пониже спины загорелась. Завизжав, Яросвет со всех ног кинулся к колодцу и, спасая свою шкуру, дорогую на любом кусочке тела, нырнул в воду.

– Нет, вот ты смотри что делает, шельмец! Вот ведь навязался на мою голову, изверг мелкий! – Сердито крикнул царь, выудив белый камешек из котелка с остатками щей. – Ну сколько тебе говорить, чтоб для гадания место определил, да и не бросал там лишних предметов? – Попенял недовольно царь-батюшка, свесившись по пояс в колодец. – Давай руку, Яросвет, перегадывать будем, это не считается! Давай руку, говорю!

– Не дам, – прохрипел волхв, – и наотрез отказываюсь гадать тебе, хоть ты и царь мне, и всему народу батюшка… Не обращайся больше к моей персоне, ибо я всё одно не буду выдавать желаемое тобой за божественный промысел и пророческое предзнаменование…

– А придётся, – усмехнулся Вавила, вылавливая его из воды, – потому что я тебя сейчас на ноги поставлю, по уху дам, и как миленький перегадаешь. Первое – то не гадание было, а неудача, и вообще, случайность неприятная. И всё из–за твоего, Яросвет, халатного отношения к прямым обязанностям и натуральной неопрятности. Ну, пошто ж ты в таком месте еду готовить удумал?!

– Так ты, царь, в прошлый раз заставил меня в хижине гадать, и в кринку с молоком камень залетел. По всем приметам, девица должна быть, коров доить дюже мастерица!

– Ты сам у меня коров доить отправишься за такие речи! – Вскипел царь, вытаскивая волхва из колодца. – На исправительных работах годик–другой вымя подёргаешь, глядишь, правильно гадать научишься. Давай, перегадывай!

– Не буду!

– Будешь!

– Не буду!!!

– Ах ты!!! – И царь, ухватив волхва за ухо, поволок его к голой площадке перед хижиной – ровной, чисто выметенной.

– Ухо… ухо другое возьми… – заскулил волхв, – это уже было на той неделе…

– Ну что, будешь перегадывать? – Вавила пихнул щуплого служителя богов животом, сунул ему в руку белый камешек, и грозно сдвинул брови.

– А у меня другой выбор имеется? – Зло зыркнув на царя, Яросвет опустил белый камень в мешочек, к остальным. Посмотрел на землю, потряс головой. – А где предметы? Куда камням катиться то?

– А вот, – и Вавила растопырил пальцы, бросая на землю символы мужества: лук со стрелами, меч и коня. – Сейчас на красный камешек загадаю. Кидай!

Волхв дрожащей рукой достал камешки и бросил на землю. Красный камень покатился по кругу, казалось, к деревянному мечу. Царь, затаив дыхание, приготовился узнать результат гадания, но камешек прокатился дальше, к деревянной лошадке.

– Вот царь, будет у тебя сын, лихой наездник и любая лошадь ему подвластна будет, – на одном дыхании протараторил волхв, сгрёб камни и, подхватив в руки полы длинного одеяния, пустился бежать, сверкая голыми ягодицами в прожженную дыру.

– Яросвет, а ведь жена моя, царица Кызыма, полу женского, а её тоже любой жеребец без слов слушается, и на любом коне она скачет, и наезднику любому… А вдруг… Ах, да зачем же я коня–то не убрал? Надо было только меч оставить, чтоб уж гадание на сто процентов верное было!

Посмотрел царь по сторонам, но Яросвета уж и след простыл. Делать нечего, пришлось восвояси возвращаться. Идёт Вавила домой, сам с собой спор ведёт, решить пытается, что гадание означает.

– С одной стороны вроде парень на коне лихой наездник, так ведь ежели девка родится, да с такой матерью, как Кызыма, она уж точно по лесам да полям гонять на горячем скакуне будет… А ежели первый вариант взять, когда белый камень в горшок со щами упал – так ведь волхв сам щи варил, а он мужеского полу, значит, сын народится…. Вот поди тут, разбери, где она – правда? И ведь к богам обращался, а они однозначного ответа так ни разу и не дали!!!

– Ну что, Вавила, сходил? Кого нам волхв напророчил?

Царь–батюшка вздрогнул, по сторонам посмотрел, хмыкнул: надо ж, так впечатлился, что и не заметил, как до своего терема добрался. Уж и ногу занёс, чтоб на крыльцо взойти.

– Не наступи, ненароком. Али не то нагадал волхв, ибо мнится мне, что расстроенный ты шибко?

Вавила вниз глянул, а на крыльце Домовик сидит, да не один. Из хрустального дворца к нему собрат наведался, тоже домовой, только по причине большого участка работ его Дворцовым звали. А третьим в компании Овинник, но даже для своей породы шибко уж махонький. Овинника этого Вавила не знал, видно издалека прибыл родственников попроведать. Росту с вершок, плешивенький, щупленький, но одет справно, даже богато: рубашонка на нём шёлковая, порты бархатные, пояс золотом шит. Перед гостем миска стоит, полная овощей. Овинник царю кивнул, а поздороваться не вышло – рот пищей набит. Удивился царь столь большому аппетиту этого маленького существа. Встал столбом и, открыв рот, смотрит, как редька с редиской, и прочие овощи, у Овинника во рту исчезают. Гость есть, торопится. Когда корешок хрена сгрыз, да не просто так, а с чесночком вприкуску, царь не выдержал, спросил:

– А скажи–ка мне, Овинник, пошто ты такой модный, одетый прям хоть в цари тебя, и при этом такой голодный? Неужто хозяева тебе одёжу едва ль не царскую справили, а накормить забыли? И где ж ты служишь, что редьку с хреном аки блюда райские трескаешь? Вот смотрю я на тебя, и мнится мне, что наша редька слаще, чем киселёк в садах небесных?

– Да там и служит, – ответил за гостя Домовик, – в самом что ни на есть Ирие. Скотником. А что хрен с редькой трескает да репой закусывает, так отчего б не потрескать, ибо для него это блюда деликатесные.

– Вот как? А я думал, в Ирие молочные реки текут, – недоверчиво хмыкнул Вавила, – да промеж кисельных бережков, а у бережков тех сливочки пенятся…

– Текут, – кивнул Овинник, поглаживая вздувшийся животик. Глазами он ещё б съел, да в животе места не осталось. Вздохнул он с сожалением, мисочку подальше отодвинул и подумал, что надо бы попросить родственника гостинец собрать, да побольше – чтобы в Ирие, как в очередной раз кисель сладкий в горле комом встанет, можно было себя остреньким побаловать. И ещё отметил, что приспроситься бы надо, не осталось ли с прошлогодних запасов капустки квашеной да огурчиков солёных. А ещё бы краше было, ежели б грибов бочонок удалось бы выпросить – вот уж пир был бы и для тела, и для измученной сладостями да молочными продуктами души. Вздохнул он тяжело и продолжил речь:

– Река молочная, берега кисельные. И киселей этих на любой вкус, каких токма нету. Ежевичные, черничные, малиновые, крыжовенные, да ещё всякие разные. Даже гороховый кисель в наличии имеется. Вот у меня, когда от сладости скулы сводит, я гороховым только и спасаюсь. А так бы давно ноги протянул. Хорошо, иногда выходные случаются, так отъедаюсь в гостях, всё больше на овощи налегаю.

– Вон оно как, – усмехнулся Вавила. – Я–то думал что вкус у того киселя натуральная амброзия!

– Да хоть бы и амброзия, а всё одно надоедает, ибо приедается, – резонно заметил Домовик.– Амброзия – она когда в праздник раз в году подаётся, тогда дюже вкусна, язык проглотишь, а когда каждый день да по три раза, а то все пять её употребляешь, так она из амброзии в обыденную еду превращается.

– Едак, едак, – кивнул Овинник. – Лучше б я в загон саамских оленеводов устроился. Жил бы себе в Лапландии, рыбку б трескал и в ус б не дул.

– Да ить у саамов усов–то нет! – Дворцовый хлопнул ладошками по коленкам, а Домовик хохотнул:

– Зато рыбы воз и маленька тележка, ибо места рыбные знают!

– Ага, а за редькой да репкой с морковкой в редкие отпуска ко мне б в гости отлучался, ибо рыба не хуже киселя надоесть может. Особливо, ежели её сырую трескать, как то саамы делают.

– Вот-вот! И я о том говорю, что у саамских людей нет никаких понятий о правилах санитарных, и рыбку ту они сырую лопают, что для организьмы сплошное вредительство! – Воскликнул Дворцовый. – От ить ты, брат Овинник, умный, в самом Ирие тебе боги место рабочее определили, а всё едино дурак!!!

Домовые испокон века дружно жили, за своих горой стояли, связи родственные чтили и помогали друг другу всем, чем возможно. Хотя и в их дружной семье не обошлось без оригинала: чудным слыл Дворцовый. Не было в нём ничего от степенности и рассудительности, какими домашние хозяева славятся. Дёрганый, заполошный, суетливый – шимела, да и только! И одет странно, совсем не по чину. Домовому – ему как? Ему рубаха положена с пояском и порты, на ногах лапти, либо босиком. А у этого вместо лаптей ботинки из синей материи, на мягкой белой подошве, чтоб бегать удобнее было: Дворцовый, он же не ходил, он носился по хрустальному замку, будто его в неудобное место петух клюнул! Как он при этом умудрялся не падать – непонятно, а только шнурки на тряпичных ботинках всегда развязаны были. Порты тоже синие на нём, по швам жёлтой ниткой простроченные, а рубаха в клетку, на пуговицах. Вот зачем, спрашивается, пуговки нужны? Если то одна оторвана, то другая на ниточке висит, вслед за товарками потеряться готовится? Аккуратности никакой, порядку и того меньше, и кто ж его домовым–то назначил? Видно, оттого в замке хрустальном оказался, что других желающих в холодном доме жить не сыскалось, да и Кощей, пока не умер, а после снова не воскрес, как домовладелец не в чести у домовых слыл. Лютовал шибко, да порядка у него никакого – всё, что не так лежало, во дворец тащил. Столько хламу было, что порой залы просторные свалку напоминали, а то и помойку, только красиво оформленную – хрусталём. Один Дворцовый прижился – и с Кащеем общий язык нашёл, и порядок навёл, не смотря на все протесты супостата. Даже того больше: и лукоморские богатыри, и хызрырские батыры с Кощеем бились-бились, да всё безрезультатно, а дёрганый домовой извёл Кощея в секунду, пусть не специально, но всё же, всё же…

Посмотрел царь на Дворцового, хмыкнул: тот даже беседуя, сидеть спокойно не мог, ёрзал, бородёнку чесал, то и дело вскакивал, бурно жестикулируя. Вспомнилось Вавиле, как тот змея Горыныча растил, сыночкой называл трёхголового. Вздохнул царь и подумал: «А вот ежели у меня сын будет, да на манер сложной ситуации домового из хрустального дворца – нестандартный? И тогда пожалею, что богов утомлял просьбами, что смирение в вопросе наследования царского трона не проявил?» Но царь тут же спохватился, себя одёрнул: «Вот думаю всяку гадость, и придёт же такое в голову?»

– Так что волхв–то сказал? – повторил вопрос Домовик.

– Что?… А… Сын. Конечно, сын!!! – И царь–батюшка, проскочив мимо домовых, рванул на себя дверь. Уже занёс ногу, чтоб через порог переступить, да передумал.

– Ты, вот что, Дворцовый, сбегай в замок хрустальный, да передай Горынычу приглашение на завтрак. Дело у меня к нему есть.

– А какое дело? – Дворцовый, подозрительно прищурившись, наклонил головёнку к плечу. – Не чижолае? А то ить боюсь, как бы сыночка мой не надорвался!

– На сыночке твоём пахать можно, ибо он у тебя быка заглотит и не подавится! – усмехнулся Домовик, достав из потайной щели подушку. Положил на ступеньку и осторожно опустил на неё осоловевшего Овинника. – Ишь, разморило сродственника. Наелся, болезный. Вот уж у кого с животом проблемы–то будут однозначные, ибо сто лет молочко пить, а потом столько огурцов за один присест умять, да прочими овощами закусить – вредительство натуральное, ибо желудок не выдержит. А ты говоришь – сыночка…

– Да ить не ест он быков, ить он у меня на треть вегетарьянцем сделался. Да и что ты несёшь, сродственник? Кто ж ему позволит быка заглатывать? У быка ж копыта грязные, да и рога не спилены, и вообще для желудку горынычеву нежного быки – вредительство однозначное! Я для него котлеточки готовлю, всё больше морковные да свекольные.

– Ну–ну, а он потом, после твоих котлеток заячьих, царю батюшке злата–серебра принесёт, либо сундук каменьев драгоценных выставит, полстада оптом купит, и кажон день раз – и по быку, раз – и по быку. Ибо жрать охота, а на витаминах, какими ты его с малолетства пичкаешь, далеко не улетишь, и вообще крылья таскать не будешь, ибо ослабнешь.

– От ить што! Да пошто ты мне сразу не сказал, что сыночки моего к антисанитарной пище склонность обозначилась? И скажи на милость, какой ты мне опосля этого сродственник? А?

– Да вроде кровный, ибо брат ты мне десятиюродный, – посмеиваясь, ответил Домовик.

– Да ты знаешь, кто тебе опосля такой вредности брат? Знаешь?

– Ну, кто, кто?

– Да ить с тобой даже тля последняя брататься не будет, ибо ты её тоже вот так под муравейник подведёшь и не почешешься!

– Ишь ты, тля!.. – Гулко захохотал Домовик, хлопнув собрата по плечику. – Давай–ка иди Дворцовый, иди, ибо тебе царь поручение дал. Да и сыночку своего трёхголового спасай – от всяких инфузориев!

– От микробов, – поправил Дворцовый и, зло зыркнув на друга, юркнул под крыльцо – в подземный ход. Хотелось быстрее добраться до хрустального дворца, убедиться, что Домовик снова подшутил над ним. Но, пока бежал, маленький хозяин хрустального дворца невольно воображал страшные картины, о том, что со змеем случиться может после поедания быков. Горыныча маленький домовой с самого рождения воспитывал, да так рьяно, так самоотверженно, что трёхголовый змей пятнадцать годов прожил на белом свете, думая, что он – домовой и по рождению, и предназначение его жизненное – порядок в доме наводить, да хозяйство вести. И сильно корил себя Дворцовый, костерил себя, на чём свет стоит, что не углядел за воспитанником, выпустил его из дворца, а как теперь за ним, за крылатым уследишь? Вот и приходилось родителю мучаться, ночей не спать, думая, сыт ли Горыныч, спит ли на мягком али прикорнул на сырой земле, подложив под головы корягу? А уж стоило Дворцовому представить, чем его дитя трёхглавое питается, во время долгих отлучек, так у самого живот узлом скручивало!

Вавила, попрощавшись с домовыми, быстро, насколько позволяло царское достоинство и солидный живот, взбежал по лестнице в царицыну горницу. Кровать перинами да одеялами устелена, покрывала и кружевные, и бархатные, и шёлковые, но царицы нет на них. Кызыма тюфячок на полу расстелила и спит, после утренней бешеной скачки отдыхает. Вавила с кровати одеяло из лебяжъего пуха сдёрнул, укрыл жену, и тихо, чтобы не разбудить, попенял:

– Вот ты, Кызымушка, уж почитай столько годов в роскоши живёшь, а ведёшь себя так, будто в условиях, шибко приближённых к боевым, находишься… Ну, когда будешь на перинку ложиться, когда к кровати и прочим мебелям привыкать начнёшь?..

– Дырбаган казан ишак… – Пробормотала во сне Кызыма – и дальше спит себе, посапёхивает.

– Ишак, Кызымушка, ишак, – ласково согласился царь и тихонечко, на цыпочках, вышел из горницы. – Уж скорее бы ты народился на свет, сыночка, – бормотал он, спускаясь вниз, – сил никаких нет ждать!..

Глава 2

– И–эх, вот ведь правду люди говорят, что хуже нет – ждать да догонять! – Посетовал седобородый старец, вздыхая. – Где ж вы, сынки мои непослушные? Когда ж вы домой воротитесь с выполненным поручением?

Сколько старцу лет, сразу и не определишь, но, видать, не сильно древний, раз о сыновьях вздыхает. Плечистый, сухой, жилистый – такой в любом возрасте молодцом смотрится. Волосы белые, до плеч, на лбу ремешком перехвачены. Лицо морщинистое, цветом кору древесную напоминает, а глаза синие–синие, насквозь прожигают. Но прямо старец редко смотрел, всё больше взгляд ресницами занавешивал, либо бороду рассматривал. Борода ниже пояса, гладкая, волосок к волоску расчесана. Рубаха белизной слепит, складки из–под пояса волнами топорщатся, будто накрахмаленные. Штаны тоже из белого льна, тонкие, от малейшего дуновения ветра развеваются.

– С сыновьями всегда так, – говорил он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, – вот без них, как без помойного ведра: и плохо, и скучно, и сердце изболелось. А когда рядом, так же, шельмецы, утомят да в раздражение ввергнут, что сам бы головы пооткрутил! И–эх, извечный конфликт поколений, так сказать, отцы и дети… Вот как у меня с отцом, – задрав голову, он внимательно посмотрел на родительское облако:

– Цвет вроде обычный, облако светлое, а вот испереживался так, что мнится, будто темнеет да морщится складками кучевыми. Того гляди прольётся гнев Рода Великого, а на чью, спрашивается, голову? На мою, Сварогову. И всё из–за книги Голубиной, чтоб ей сквозь землю провалиться… – старец нахмурился, потом, всплеснув руками, раздражённо воскликнул:

– Что она, собственно, и сделала!.. А ведь как утро замечательно начиналось: небосвод лазурный, розовым да золотым расцветал, деревья листьями шелестели, новому дню радуясь… – посетовал он, сожалея о том, что нарушен ритуал, каким каждое утро на протяжении бесконечного времени начиналось.

Этим утром Сварог, как обычно, вышел на ветвь широкую, потянулся, полную грудь воздуха набрал, руки в стороны раскинул, и воскликнул:

– Эх, да как же хорошо!

Прислушался: будто колокольчики хрустальные звенят. Улыбнулся: роса хрустальная с лепестков да листьев падает, пчёл поит да прочую насекомую мелочь. Вон, пчёлки как дружно жужжат, нектар собирают райский. Потом из него амброзию сделают, ибо по другому мёд, какой с райских первоцветов получается, не назовёшь! А жена оладушки испечёт, да медком этим польёт щедро и позовёт его завтракать. Будет потчевать, а сама вокруг порхать, как бабочка, да щебетать, как птичка певчая – нежно, распевно… Подумав об этом, Сварог прислушался: ишь ты, птицы на разные голоса распевают.

– Гляди–ка, распелись пичуги, – улыбнулся райский управитель, – репетицию натуральную устроили, будто к какому празднику готовятся!

– Какой праздник, Сварог? – Раздался из родового дупла голос Лады, супруги его, и хоть нежен был её голос, а на птичье щебетание походил мало. Даже совсем не походил, ибо проскальзывали в нём острые ироничные ноты. Сварог поморщился и решил не отвечать, дабы не портить себе настроение. «Может, пронесёт? – подумал он. Забудет, о чём речь начала, да и завтракать позовёт?» – но проще было быка бегущего с пути своротить, чем супругу его с выбранной для разговора темы переключить. Голос Лады стал едким, насмешливым:

– Сурицу лакать без меры до скотского состояния не позволю, а потому никаких праздников не предвидится, так что песни петь не с чего, можешь и не начинать!

– А хоть и не предвидится, а всё равно хорошо! – Ответил Сварог, направляясь к трону. Сел, жезл деревянный в руки взял, вокруг посмотрел – всё ли в порядке?

Тишина в Ирие, покой и порядок! Цветы глаз радуют, многоцветием удивляют, холмы травой поросли – ровной, будто по заказу, травинка к травинке. Опять–таки, река пейзажу оригинальность придаёт, плещется молочко белыми волнами, а над волнами парок вьётся, кучерявится, в облачка сбивается. А уж берега кисельные до чего хороши – глаз не оторвать! Вот уж где для взгляда радость: и клубнично–розовый киселёк, и фиолетово–смородинный, и черёмуховый, почти что чёрный. А ещё вкрапления ежевичного, малинового, черничного, брусничного… Ах, да, ещё калиновый киселёк и голубичный! Такое удивительное сочетание, такие восхитительные переливы цвета! Когда в землях поднебесных дождик пройдёт, небесная твердь прозрачной становится, и свет так дивно преломляется, что переливы кисельные на землю отсветами падают. Люди те переливы радугой называют, и верят, что по ним можно до самого сада райского дойти. Ну, людишки – оне в большинстве своём безграмотные, ибо не вразумеют, что их тяжёлую поступь, да головы, земными делами забитые, никакая радуга не выдержит. А вот души да, души лёгкие, от земных забот и прочих материальных ценностей освобождённые, они хоть по радуге, а хоть и своим ходом на небеса поднимутся, и будут до нового рождения здесь средь цветов отдыхать, яркими красками да райской благодатью напитываться! И когда покой снизойдёт абсолютный, снова в поднебесную отправятся, другую жизнь проживать. А Ирий будет им во снах сниться, а сны те тоску необъяснимую вызывать, ибо память о райских кущах в душах сохраняется, пусть даже слабая. То запах цветов о них напомнит, то пение птиц, а то и радуга, как вот сегодня. И заноет душа людская, заплачет, потянется к счастью полюбоваться вновь красотами и порадоваться!

Что и говорить, красота в Ирие неописуемая словами, вечное лето и непреходящая благодать!

Сварог посочувствовал людям в их обделённости, но не сильно – планида у них такая, и ничего тут не поделаешь. Не всем повезло у начала времён богами родиться. Он улыбнулся, подлокотник трона ладонью погладил – надо же, тёплый-тёплый… Соки мирового дерева, дуба солнечного в троне так и кипят. Тепло от руки к сердцу идёт, кровь горячит, тело согревает! Вот специально для него – Сварога – отец Род на мировом древе трон вырастил, для лучшего управления и процветания Ирия. Знал старик, что делал: организовал для наследника рабочее место так, чтобы у того неиссякаемый ресурс силы всегда в пределах досягаемости был, тыл берёг.

– Что–то я не к добру себя наследником назвал, – холодея, пробормотал райский управитель, и снова вверх голову поднял, на родительское облако посмотрел:

– Живи отец мой, Род–батюшка, здравствуй и процветай! И мы с тобой здравствовать будем! И в Ирие, пока ты доволен, тишь да благостность соблюдётся, – старец откинулся на спинку трона, плечами поелозил о резной орнамент, и снова порадовался: хороший стулец, и спину почесать удобно, когда зуд донимает!

– Мыться чаще надо, – донеслось из родового дупла. – Сидишь, ароматами наслаждаешься, а от самого, как от козла душного за версту вонью несёт!

– Да что ж ты, Ладушка, мысли читать никак выучилась? – Удивился райский управитель.

– Нет, это ты из ума выжил, сам с собой разговариваешь, и не замечаешь, а мне поневоле твои сентиментальности выслушивать приходится, а уши не резиновые поди! Иди, муж дорогой, к источнику минеральному, сам помойся и рубаху постирай.

Сварог руку поднял, понюхал подмышку:

– Да чего это душной? Да ничего не душной! Ладушка, дык я ж в прошлом веке мылся! – заоправдывался Сварог. – И ничего я не перебиваю, вот, к примеру, ароматы вкусные из дупла доносятся, чую, оладушки печёшь. А скоро ль завтракать будем?

– А ты в прошлом веке завтракал, когда мылся – в аккурат в тот день! – отрезала Лада, наконец, оторвавшись от своих сковородок. Она вышла на ветвь дуба солнечного и замерла на минуту, жмурясь на ярком солнышке. Сварог залюбовался женой – красавица! Глаз отвести невозможно: лицо белое, брови собольи, румянец щёки расцвечивает, что яблочко наливное играет. Шея лебединая, плечи покатые – коромысла на таких плечах не унести, сползёт. А уж нити жемчужные, что в вырез рубахи струятся, в аккурат в ложбинку меж крепких грудей, так и вовсе взгляд намертво притягивают! Радостнее только в глаза Лады-лебеди смотреть – бездонные, синие-синие…

– Ну и чего вылупился? Взгляд-то из сарафана подними! – Нахмурилась супруга. Сварог спохватился: о глазах-то подумать успел, а вот посмотреть в них да заметить, как жена хмурится, не успел.

– Да я… это… всё про оладушки думаю, – вздохнул он, не понимая, чем вызвал недовольство супруги, почему в немилость впал? – Ты не зря же всё утро от печи не отходишь, посудой гремишь? Всё жду, когда же будет чего поесть!

– Будет поесть, да не про твою честь! – отрезала жена. – И потом, сегодня я не собираюсь вовсе тебя кормить, потому как я сегодня гостям пир собирать нацелилась.

– Это каким таким гостям? Я никого не жду, и не приглашал вовсе, – удивился Сварог. Нахмурился, губами зашевелил, перебирая в памяти события вчерашние да позавчерашние. – Нет, Ладушка, обманываешься ты, и вести о гостях не верные, а самые что ни на есть обманчивые. Пир – дело доброе, так почему б добром семейство не порадовать?

– Семейство во главе с тобой перетопчется, а вот перед гостями в грязь лицом ударить стыдно.

– Да нет никаких гостей! И не будет – ни с утра, ни в обед, ни к ночи не пожалуют!

– Да?.. – Лада свысока глянула на мужа и, усмехнувшись, сказала:

– А я вот намедни во сне видала, будто ты и дети твои с корзинами по Ирию бродите, яйца собираете. И под каждым кусточком, на каждом деревце их находите. А яйца к гостям снятся, значит, кто ни попадя явится. Вот только продолжение у сна такое препоганое оказалось, что и озвучивать не хочется.

– Ладушка, лебедь моя белая, озвучь, будь добрая, – Сварог всполошился, приобнял Ладу и, заискивающе заглянув ей в глаза, попросил:

– Ежели беда какая к Ирию подбирается, так мне же знать надобно, к чему готовиться?

– К головомойке и гневу родительскому. Ещё к молниям Рода старого, – отмахнулась от него супруга, возвращаясь к своим чугункам и сковородкам.

– Вот ты, Ладушка, вроде как посочувствовала, – заёрзал на троне Сварог, – а мнится мне, что в голосе твоём полно ядовитого оптимизьму, щедро сдобренного злобной иронией? Уж не томи мою душеньку, скажи!

– Так и быть, скажу, – жена рассмеялась, легко, радостно. Сварогу показалось, будто бубенцы хрустальные запели, так лёгок и благозвучен был её смех. – Слушай, что дальше снилось: яйца те собранные вы в кучу сложили, сами бы сверху взгромоздились, и ну высиживать. А вот кого высидели, то не успела увидать, проснувшись раньше времени.

– Да что ж ты, Ладушка, не досмотрела? Сон–то вещий, и просыпаться, не дождавшись окончания, вредительство натуральное!

– Храпеть в ухо, аки стадо кабанов хрюкающих – вот что вредительство натуральное. Иди, мойся, потом можешь позавтракать, – смилостивилась Лада.

– Оладушками?

– Обойдёшься, – отрезала супруга. – Молочка из речки попьёшь да киселька на бережку похлебаешь, тем и перетопчешься утро. Да и не до еды тебе будет.

– Это почему?

– Сказала же – жди гостей, – ответила Лада и, демонстрируя недовольство, загремела посудой. – Так ты уже ушёл?

– Ушёл, – обиженно буркнул Сварог, закрутившись огненным веретеном.

Через миг опустился он у ворот Ирия, рядом с источником, в котором все души, прежде чем на просторы райские попасть, омывались. Постоял Сварог на бережку, посмотрел – свежо, в воду лезть неохота. Нагнувшись, почерпнул в горсть, плеснул в лицо, утёрся рукавом и посчитал дело сделанным.

– Вот ведь души здесь омываются, от тела оторвавшись, а я с телом расставаться не собираюсь, поскольку бессмертием наделён. Да что ж мне, богу великому, простым смертным уподобляться, в источник лезть? – Сам себя успокоил Сварог и уже собрался к молочной реке направиться, как в ворота Ирия заколотили.

– Открывайтеся, отворяйтеся, для гостей столы накрывайтеся!!! – Зычно потребовали с той стороны.

– Обломитеся, оближитеся, да домой назад воротитеся!!! – В тон наглецам ответил Сварог и уж совсем собрался уходить, да гости оказались на диво настырными.

– Добром не пустите, силой напросимся! – крикнули хором за воротами, и райский управитель подивился: хор получался приличный, во всём Ирие такого не собрать.

– Никого нет дома! – использовал последний аргумент хозяин Ирия.

– А мы не гордые, подождём. Чего ж из–за такой мелочи хозяев радости лишать?

– Велика радость! – Закричал в ответ Сварог. – Да незваный гость хуже… – райский управитель хотел сказать «татарина», да вспомнил, что до татарского ига ещё лет триста, если не все пятьсот, и передумал. – Незваный гость хуже козла душного! – переиначил он, на что с той стороны тут же ответили:

– А за козла ответишь! Начинай, Марс!

– Так бы сразу и сказали, что родня многоюродная на огонёк заглянула, – пошёл на попятную Сварог, да поздно было – ворота разлетелись в щепки, не выдержав удара. Мощный таран влетел в Ирий и по инерции понёсся вниз, в аккурат к терему вечно отсутствующих Ярилы и Услада. Те в силу холостяцкой привычки к разгульной жизни всё больше у родичей столовались и ночевали, соответственно, там, где напиться случалось. А сейчас и вовсе ушли в земли Латынские, да и сгинули.

– И–эх! Да что ж вы изверги делаете! – посетовал Сварог, глядя, как из–под обрушившейся крыши выползают сатиры. – Где ж я вас расселять буду? Вы ж поди с ночевой собирались, а теперь смотрю, не задержитесь?!

Отодвинув ногой обломки ворот, в Ирий вошёл статный муж в длинном хитоне. Встал, повёл головой, откидывая со лба кудри, и, свысока глянув на Сварога, успокоил его:

– Не надо страданий излишних, брат мой божественный Сварог, хотя забота твоя приятна моему сердцу! Вот он я, Зевс, собственной персоной, с женой, сыновьями и дочерьми, братьями и сёстрами, племянниками и племянницами. И прочей родни несчитано со мной прибыло, а так же челяди мелкой на все случаи жизни. Ты за терем свой не переживай, брат мой возлюбленный многоюродный, мы на этом месте новый дом построим, – гость принюхался, сморщился брезгливо и, прикрыв нос кусочком ткани – белой, по краю геометрическим узором украшенной – добавил:

– Помнится по бывшему недоразумению, какое у коровника произошло, крупнорогатый скот у тебя в хозяйстве имелся, но ответь мне, любезный мой родич: ты ещё и мелкий рогатый скот завёл?

– С чего ты взял? Я тут другого мелкорогатого не наблюдаю, кроме твоих вон, – он кивнул на сатиров, – подмастерий или кто они тебе?

– Ароматы у тебя тут такие, будто стадо козлов мимо ворот прошло, только вот на сатиров ты зря грешишь – от них только винные ароматы исходят и никаких других. – Зевс подошёл ближе, принюхался и, свысока глянув на Сварога, молвил:

– А пока гостим, культуру у вас поправим, гигиене научим. Вот здесь, возле источника, бани поставим, а там, чуть дальше, прачечную организуем. Заноси стройматериалы, прибыли наконец! – Зычно провозгласил он, отступая с дороги.

В Ирий, одна за другой, въехали колесницы. Сначала огненные кони ввезли Гелиоса, потом влетела Ника, богиня победы, после неё Афина Паллада, следом ещё колесницы, ещё, и ещё. Не соврал Зевс: на многих, помимо скарба, ещё и доски были навалены, и камень обтёсанный, и много чего другого, необходимого в строительстве.

Сварог сначала пытался считать, сколько гостей в Ирий въехало, потом плюнул. Закрутившись огненным веретеном, полетел за сыновьями – кому–то надо ворота сорванные навесить. Тут Белобог с Чернобогом на отцовские глаза попались, их и озадачил. Через час прилетел проверить – хорошо сработали, теперь отдыхают неподалёку, как всегда мордобоем занимаются. Сварог мешать сыновьям не стал, к воротам подошёл, толкнул раз, другой – крепко держатся! Сильнее толкнул райский управитель – створки лишь раз–другой качнулись и снова встали на место.

– Не знал, что у вас принято гостей раскачивать на воротах, как будто на качелях, – вкрадчиво сказал кто–то и рассмеялся – мелко, будто горох по блюду рассыпался.

Сварог голову задрал и, увидев на створке двери Локки, хотел плюнуть с досады, да вовремя опомнился.

– И правильно, – снова засмеялся Локки, – в небо плевать неудобно: в кого бы не метился, а всё равно к тебе вернётся!

– Зато примета добрая, – огрызнулся Сварог, недобро посмотрев на гостя: сидит, ногу согнул, о колено локтём опёрся, спиной к створке ворот прислонился, будто в кресле удобном отдыхает. А рядом жерди торчат, меж собой на манер лестницы связанные, как раз две верёвочные ступеньки над воротами видны. – Не знал, что у вас принято в гости нахрапом лезть, особливо, когда ворота заперты!

– Я не один, – нараспев произнёс гость, – там, за воротами ещё Один.

– Эка вас прорвало–то! – Сердито проворчал Сварог. – Ну, один туда, один сюда – разница невеликая, учитывая, сколько уже незваных гостей в Ирий вломилось.

– Ты не понял меня, Сварог, – ласково поправил его рыжий гость, сидя на воротах и болтая ногой, обутой в крепкий сапог. – Ударение на первой букве делай: Один. Один там. И Тор тоже. И прочие твои любимые скандинавские родственники. Открывай–ка ворота быстренько. Или нам, взяв пример с наших общих греческих да италийских родственников, тоже придётся таранить?

– Ну–ну, – всплеснул руками хозяин райского сада, – посмотри на них: что крестьяны, то и обезьяны!

– Да хоть и так, хоть и обезьяны, – усмехнулся рыжий плут, – а только незачем разбрасываться проверенными методами, тем более, такими действенными.

– Ты мне это брось, брось! – Взмахнул руками райский управитель. – С тараном шутки плохи, хотя признаю, что дурной пример одних нахалов плохой привычкой у других становится. – Нехотя согласился Сварог. Помня, что против тарана приём ещё не изобретён, вставил ключ в замок, но не удержался, съязвил:

– А что, лестницами не пользуетесь для вторжения на чужую территорию? Чай, не зря с собой издалёка пёрли, готовились, как вас в дверь попрут, в окно лезть из вежливости великой? Не надорвались случаем? – Ядовито поинтересовался он, на что Локки ответил:

– У нас здоровье хорошее, мы ж на пище простой живём, раздельное питание практикуем. Всё больше рыбу едим, да мясо, а яблоками молодильными не балуемся, и киселями себе жиры на боках не наедаем.

– Скажи ещё, что вы и сурицу не пьёте, и вообще трезвенники – и я слезу пущу!

– Не понимаю я твоего настроя, Сварог. Мы ж с радостью к вам шли, мы ж не на войну, мы так, идём мимо, смотрим – ворота. Дай, думаем, постучимся. А лестницы на всякий случай захватили, думали, на дуб твой лезть придётся, чтобы хозяину дома почтение засвидетельствовать. Ты ж всё оригинальничаешь, гнездо в дупле себе свил, всё птицу из себя строишь.

– Ну конечно, то-то я смотрю, что у нас тут ворот несчитано-немеряно! На каждом облаке ворота, идёте вы, бредёте, воротные половинки считаете, а тут надо же – не удержались. Ну не хотели ко мне в Ирий лезть, да в пустынном нашем месте мимо промазали и в аккурат попали! Не удержались, постучались – думали Валгалла, а тут Ирий. Ну, развернулись бы назад, да к себе и топали. Мы б тут поплакали дня три, да как-нибудь утешились бы.

– Не по–родственному было бы лишить тебя, брат мой божественный, и домочадцев твоих радости культурного обмена, – ответил хитрый змей Локки, потряхивая давно нечесаной гривой рыжих волос.

– Какой культурой с вами, варварами, меняться?! – Возмутился райский управитель, всё ещё надеясь отвертеться от роли гостеприимного хозяина. – Да у вас, викингов скандальных, на обмен окромя драк да сквернословия ничего культурного и нет вовсе! – крикнул во всю глотку, но его уже никто не слушал.

Ворота как были на замке, так и остались закрытыми, а со стен давай гости сыпаться. Сварог посчитал, сколько лестниц приставили, но сбился. А скандинавы в колонну построились, и в райский сад промаршировали. Хозяин Ирия хотел возмутиться, но только открыл рот, как тут же задохнулся от едкой вони, длинным шлейфом тянувшейся за скандинавской роднёй.

– Вот от меня плохо пахнет, да?! – просипел он, кашляя и сморкаясь. – Вот я козёл душной? Посмотрим, Ладушка, что ты теперь скажешь! Да ты теперь на меня не надышишься, не нанюхаешься! Я ж тебе, жена моя милая, парфюмом благоухать буду – на фоне этих вот, отродясь немытых.

Утерев нос рукавом, Сварог хотел вернуться к жене, чтобы высказать всё, что думает о её обонянии, но, взглянув на ворота, похолодел и метнулся к ним. Провернул ключ, вытащил, в карман положил и с чувством выполненного долга повернулся к створкам спиной. Не успел сделать и шага, как послышалось, будто кто скребётся. Остановился, нахмурился, думая, спрашивать, кто там шарошится, или не рисковать? Но выбор сделали за него: с той стороны гнусаво, жалобно и, в то же время с нескрываемой наглостью, затянули:

– Ой, да помогите нам, погорельцам, сами мы не местные, от поезда отстали, а документов у нас отродясь не водилось, зато детей малых воз и телег обоз. Дяденька, пустите воды напиться, а то так жрать хочется, что мы и переночевать у вас согласные, особливо, ежели одежонкой ещё поделитесь да деньжонок немного дадите!

– Да что ж это делается! – вскипел Сварог, заворачиваясь огненным вихрем. – Вход воспрещён! Особенно погорельцам!

Через миг он был возле жены, на кухне. Схватил её за плечи, развернул лицом к себе и отступив на шаг, потряс перед лицом вытянутым указательным пальцем. Лада подняла бровь, потом приподняла скалку и постучала по ладони левой руки. Сварог на всякий случай отступил на шаг, но успокаиваться не собирался.

– Вот ты мне прекращай, прекращай, говорю, без моего ведома всякую гадость во сне рассматривать! – Закричал он, потрясая кулаками. – Вот у других жёны как жёны, чего доброго во сне смотрят и богачество мужьям предсказывают, а ты? Ты?!! Ты что удумала, ты по свету меня пустить хочешь? Побираться?!

– Вот у других мужья как мужья: за ними как за каменной стеной – только хорошие сны снятся, а с тобой одна напасть краше другой! – Парировала Лада. – Да пошли тебя по миру побираться и не научи – шиш, а не кусочки! Можешь сейчас уже начинать у своих скифских родственников брать уроки попрошайничества. Это ж они там лаз под ворота Ирия роют, или я ошибаюсь? – Ухмыльнулась Лада, фыркнула на мужа, позабыв про уважение, отвернулась к печи и дальше себе спокойно кашеварит.

Плюнул в сердцах Сварог, назад, на ветвь дуба солнечного выбежал. Посмотрел вверх – а над ним облако родительское зависло, огненными медежами подёрнутое, предгрозовое, чёрное.

– И винить некого: сам ведь накаркал себе на голову, – вздохнул Сварог. – Пронесёт или шарахнет? – прошептал он, скрестив за спиной пальцы.

Вот так всегда, чего боишься, в то и влетаешь, причём без промедления и на большой скорости. Но пока зова громогласного не было, и Сварог решил в гости к отцу не напрашиваться, на неприятности самостоятельно не нарываться, а ежели они случатся, и Роду донесёт кто из добра желающих о случившихся беспорядках, то усиленно от обвинений отбрехиваться.

– Надо ж, а день–то уж к вечеру клонится. Проваландался с роднёй постылой, и не заметил, как время пролетело, – вздохнув, райский управитель заглянул в родовое дупло – жены дома не было. Подумав: «Оно и к лучшему», – райский управитель завалился спать.

Привычка рано вставать у Сварога с детства образовалась. Сколько себя помнил, вставал ранёхонько, лицо споласкивал и бежал на первый солнечный луч глядеть, красотой небесной любоваться. И до старости обычаю не изменял: отдохнув за ночь, выспавшись, как следует, встречал восход солнца ясного, и каждый день для райского управителя начинался празднично!

Следующее утро не стало исключением, так же рано встал хозяин Ирия. Разве что выспаться не получилось, а вместо отдыха всю ночь вскакивал, да с кровати падал. И гремело в Ирие, и стучало, и крики слышались пьяные, кто–то дрался, кто–то топорами да молотками тюкал – как потом оказалось, гости и вправду строиться вздумали. А под самый занавес, в час предрассветный, скандал случился – жена серьёзные обвинения выдвинула:

– Да ты совсем стыд потерял, всё налево шастаешь?!

– Ты о чём, Ладушка? – Сварог ещё толком не проснулся, соображал плохо, но супруга быстро вернула к былой сообразительности, разбив о мужеву голову стопку тарелок.

– Да посмотрите на него, боги добрые! – Заголосила жена. – Да я–то, глупая, по простоте душевной думала, что у него один сын незаконный – Полкан, а наш пострел везде успел!!!

Сварог мысленно выругался: знал бы, сколько неприятностей будет из–за того случая! Всего–то и было, что захотелось воли ему, досыта, безгранично! Вот и превратился в могучего жеребца, скакал по долам и полям, почти что летел. И так же в образ вжился, таким вольным себя почувствовал, что про узы супружеские позабыл. А когда отпрыск незаконный на свет появился, перед женой поздно оправдываться было, потому как пришлось взять мальца к себе на воспитание. А куда деться? Не оставлять же божественного отпрыска в табуне диких кобылиц? Тем более, что дитё только на одну половину конь, а на другую – бог. Самый верный сын, самый преданный, и – чего уж душой кривить? – самый любимый…

– Да я ж только пошалил, Ладушка… – он захотел оказаться сейчас где угодно, лишь бы подальше от неприятной темы, но уходить от разговора с Ладой себе дороже – это Сварог давно понял.

– С кем же ты такую шалость провернул, ежели отпрыск незаконный наполовину бог, а на другую – конь? – Продолжала наседать жена, словно забыв, что отвечал ей на этот вопрос Сварог ровно столько раз, сколько Лада Полкана видела – ежедневно с тех самых пор, как того в Ирий на постоянное место жительства определили.

– Да не помню, Ладушка. Невиновен я, ибо натуральное соблазнение произошло. Без моего на то ведома и согласия, – заюлил муж, пытаясь выскочить из родового дупла. Но жена, уперев руки в бока, загородила выход.

– Интересно посмотреть на ту кобылу, какая на тебя соблазнилась! – Закричала она. – А сегодня смотрю – с Полканом уже целый эскадрон носится! – И хрясь ещё стопку посуды – только осколки полетели в разные стороны.

– Да я ж облысею так, Ладушка, – попытался увести разговор от опасной темы Сварог, меж тем лихорадочно соображая, когда же успел проштрафиться? Перебрал в уме последние свои амуры с гламурами – ничего явного не нашёл, всё очень чинно было и, самое главное, тайно.

– А вот ты скажи, скажи мне, где ты столько кобыл нашёл, кобель ты проклятый?

– Эт почему ж кобель? – прохрипел Сварог, уворачиваясь от летящих в него тарелок.

– Да потому что все твои кобылы – суки! – прокричала взбешенная Лада, схватив со стола сковороду – большую, чугунную.

Сварог, сообразив, что сковородка вряд ли на голове треснет, скорее, наоборот случится, ужом мимо жены проскользнул. А как из дупла выскочил, вниз глянул, так вздохнул с облегчением:

– Да то ж кентавры, Ладушка! Ответственно заявляю, что к их появлению на свет я никакого отношения не имею, и вообще им в этом никак не содействовал. Но, ежели ты хочешь знать их отца с матерью, то я спрошу у Хирона – он в их табуне главный.

– Да уж не надо, верю так, на слово, – сменила гнев на милость жена, но завтракать всё равно не позвала.

– Эх, началось всё гармоничным райским утром, а гляди ж, закончилось так плачевно… – посетовал Сварог, рухнув в глубину резного трона.

Он–то сначала по привычке владения свои взором хозяйским окинул. «Ух, и красотища ж у нас в светлом Ирие! Век смотри – не насмотришься, два века любуйся – не налюбуешься! Воздух в саду райском так густ и ароматен, что пить его хочется, звуки волшебные слух услаждают, душу от бед и печалей лечат, сердце радуют»…

Но тут вспомнил, какой в раю конфуз вышел, сколько народу подселилось, не спросив на то хозяйского разрешения, и расстроился. Да кто ж знал, что гости такими долгоиграющими окажутся?

– Ничего, то не проблема, – утешил себя старец, – всего–то и дел – понаехавших в Ирий да изрядно загостившихся родственников спровадить, желательно – поскорее и куда подальше!

Сварог поднял руку к лицу, давай загибать пальцы: сосчитать хотел, сколько ж гостей по райскому саду ходит? Да сбился, пальцев не хватило.

– Родни, скажу тебе не таясь, в светлый Ирий понаехало со всех волостей. Так мало им этого, они ещё и всю челядь, какой разномастная волшебная мелочь является, привезли. – Пожаловался он присевшей рядом птице Сирин. – Здесь олимпийские боги едва ли не в полном составе. Вот говорю тебе, это точно они ночью игры спортивные устроили, либо соревнования по толканию ядра.

– Похоже на то, – сладким голосом пропела Сирин. – Гремело преизрядно. Но не все ж они лёгкой атлетикой увлекаются, остальные–то поди спали?

– Остальные конный спорт уважают. Вот сын мой незаконный – Полкан – с кентаврами всю ноченьку резвился, а за него выговор уж получил. Ни за что, ни про что отоварился, и–эх!…Ишь ты, нашёл себе ровню, в беге состязаются, а что весь виноградник вытоптали, до того шельмецам и дела нет!.. И цветы, цветы дивные, красоты невиданной, каких нигде больше и не произрастает, копытами так к земле припечатали, что не скоро новыми любоваться случится. И–эх!…

– Надоело мне жалобы твои слушать, – фыркнула птица Сирин, крыльями взмахнула и улетела – солнцеликому Хорсту песни петь.

Этим утром смотреть на красоты райские, согласно ежедневной привычке, хозяин Ирия не стал, чтобы ещё больше не расстраиваться. Причин и для душевных переживаний, и для горестных вздохов предостаточно. А там, у яблони молодильной, что? А там гульба в самом разгаре!.. То сын его, Хмель развлекается. А с ним ни то Вакх, ни то Дионисий, ни то они оба. Шум и гам учинили, песни орут на разные языки. Соревнование устроили, кто кого перепоёт. Да разве ж то пение?! То ж не пение из их глоток вырывается, а самая натуральная нецензурщина! Возмущению Сварога не было предела:

– Это надо ж, частушки матерные затянули, совсем стыд потеряли, и–эх…

Сварог вздохнул тяжело, утёр лицо тряпицей, и в большом раздражении бросил её на ветвь широкую. Под деревом, с хохотом и гиканьев снова пронёсся табун кентавров. Среди них Сварог заметил белую гриву Полкана. Для жены его, Лады, Полкан одновременно и нож в сердце, и бельмо в глазу, и шило в… гм… одном месте.

– Посуду поди всю перебила о мою голову многострадальную, от ревности прямо–таки обезумела, – пробормотал Сварог, заглянув в родовое дупло. Жены дома не оказалось. – И когда улизнуть успела? Надо ж, пока я с Сирин лясы точил, куда–то лыжи навострила.

Посмотрел по сторонам, вверх глянул – не видать. Тут смех знакомый донёсся. Сварог на живот лёг, к краю ветки подполз и голову свесил.

– Вот она где! Смотри–тка, видно, отомстить решила… Ишь, даже скрываться не стала, сидит двумя ярусами ветвей ниже, с Зевсом амуры разводит, – ревниво проворчал он. – А на этого–то гляньте, гляньте! Тоже мне, галант выискался… престарелый! Небось, думает, что это он обаятельный такой. А ещё брат многоюродный называется!

Сварог потемнел лицом. И хоть знал он, что вольностей супруга не допустит, измены да предательства от неё не жди, а всё одно неприятно видеть, как вокруг благоверной ухажёр вьётся, словно шмель над цветком кружит. Сплюнул рассерженный муж, да смачно так. И попал плевок тот прямо на макушку Тору – четвероюродному родственнику. Но Тор и не заметил, куда уж – с его–то нечесаной шевелюрой!

Скандинавская родня, надо заметить, очень дурно воспитанная, никуда не уехала, здесь ещё отирается. Тор, как и Полкан, тоже соревноваться любил. Только стоит сказать: «А слабо тебе…», как тут же рёв из глотки Торовой раздаётся, кулаки в грудь божественную стучат. Кидается, малахольный, доказывать, что не слабо. Сейчас вот с Перуном поспорили, у кого струя дальше бьёт.

– Ты посмотри на них, паразитов, что делают, что делают?!! И ведь не думают паскудники, что мочиться на корни дерева мирового, дуба солнечного – то грех большой! – Возмутился Сварог. – И что девицы невинные мимо проходить могут, в их пьяные головы и посредственные мозги не пришло!.. – Сказав это, райский управитель замер. – Что–то я не в добрый час невинность девичью помянул, – пробормотал он, – как бы чего плохого не накликать.

Обеспокоенный отец глянул в сторону терема Лели – пуще прежнего потемнел лик божественный. Схватил райский управитель конец бороды, на кулак намотал и давай жевать – до того разнервничался. Дочка, сидя на крыльце, так заливисто смеялась, что по всему Ирию будто колокольчики рассыпались. А рядом Аполлон Златокудрый ужом вился, да не один. С ним Локки – змей рыжий, и ещё пара–тройка кавалеров.

– Вот учи, учи, а всё одно к порядку не приучишь. – Скривился обеспокоенный отец. – Тусовку устроили молодёжную. Впечатления производят, общаются. Потом перед домом новые люльки появятся, а кто папа? Кто, спрашиваю?! А никто! Или неизвестно кто, что ещё хлеще. Этот вопрос, как всегда у Лели случается, открытый будет. И всё–то у неё нечаянно да случайно, но почему–то с завидной регулярностью! Тенденция наблюдается однозначная…

Присел Сварог на ветвь дуба солнечного, дерева мирового, тряпицу мокрую подобрал, снова ко лбу приложил и застонал. То ночь бессонная сказывалась, поскольку привычки свои в гостях родня любимая менять не собиралась, и всю ночь в раю творилась самая натуральная вакханалия.

Вздохнув, Сварог посмотрел в другую сторону. Там кусты смородинные тряслись. Ежели долго смотреть, в глазах светлячки мельтешить начинали.

– Вот кто там? Даже гадать не буду – сатиры там. И Додоля, жена Перуна, тоже там отирается. Эх, кому что, а вшивому баня! Вот ведь бабёнка гулящая – нигде своего не упустит!

На реку молочную Сварог и смотреть не стал, чтобы окончательно во гнев не впадать, да скандалы с разбирательствами не устраивать. Заблевали, паскудники, все берега кисельные. Молоко скисло – за версту не подойдёшь к речке, такая вонь стоит, что уму то непостижимо.

Мысли райского управителя в другом направлении потекли: не всё же из–за детей расстраиваться, других причин для печали пруд пруди. Вернулись мысли Свароговы к незваным гостям, заполонившим Ирий. Помимо греческой родни, кажется, ещё и италийские родственники присутствовали, но Сварог точно о том сказать не мог. Больно уж они с греческой роднёй похожи, будто их кто продублировал. И он никогда не знал, с кем только что поздоровался – не то с внучатой племянницей Герой, не то с племянной внучкой Юноной.

Ещё кельтская родня в полном составе гостит, тоже вроде как ненадолго. И готов был Сварог поспорить, что речку они запоганили. Не удержался, бросил взгляд в сторону реки и едва не взвыл, узрев юрты да шалаши скифов. Вот появились они, как то в голубиной книге сказано, куда раньше Рода светлого, и уж тем более, олимпийцев в составе всей их сборной, а культуры как в те времена древние, доисторические! Это куда ж годится? Это в какие ворота влезет? Да ни в какие не влезет: стирку устроили!!! В молочке кошмы, которые им и одежду, и постель, и стены их шалашей заменяют, замочили, а в сливочках, поди, крахмалить будут… Э–эх, где жрут, там и… гм… всё остальное делают. Но, что с них возьмёшь – с тёмных да диких? Одно слово, боги с неясными функциями. И сами они какие-то… мутные…

Сварог и в первый день не порадовался гостям, разве что подивился наплыву невиданному, и немного в панику впал. А уж сегодня и вовсе радость утренняя ушла, уступив место раздражению.

– Утро раннее, свежим дождём умытое, ясным солнцем согретое, праздничной радугой наряженное, а смотреть на красоту эту прежней радости нет, – сокрушался он. – И никуда от этого не денешься, не спрячешься. Нарушен покой безвозвратно и окончательно. Хотя…

Вспомнил Сварог, что есть одно место, где схорониться на время можно, от шума да гама отдохнуть. Взлетев ввысь, направился прямиком к облаку родительскому, что в дальнем конце Ирия, над горой Хванчурой зависло, прямо над печальным деревом кипарис, растущим на вершине. Облако, что туча грозовая, черным черно, молнии то и дело прошивают облачную ткань, но гром ещё не гремит, что сильно Сварога обнадёжило. Конечно, отец его, Род Светлый, сердится – это и дураку понятно, но до кондиции родитель ещё не дошёл, бушевать не начал. Отсутствие громовых раскатов о том говорило.

Светлый Род тоже ночь беспокойную провёл. Осунулся, потемнел ликом, под глазами круги от бессонницы обозначились, на правом глазу веко дергалось. Обычно родитель Сварогов ровно сидел, будто аршин проглотил, плечи вширь развёрнуты, голова на плечах этих гордо посажена. Взгляд ясный, сомнениями незамутнённый.

Впервые Сварогу наблюдать довелось, как отец его горбится, да головой то и дело на грудь никнет. Будто постарел мгновенно Род, одряхлел, высох. Но не то поразило Сварога, другое ему стало удивительно, непонятно: разным видел он родителя своего – и в раздражении сильнейшем нервенном, и во гневе страшном, но вот такую печаль глубокую, что сегодня в глазах Рода плескалась, такое отчаяние безнадёжное, какое во всей его позе просвечивало, впервые наблюдать довелось. Да так же эти чувства глубоки и остры были, что зашлось сердце райского управителя в болезненном приступе, сжалось в предчувствии беды неминучей…

– И–эх… – не сдержавшись, вздохнул Сварог.

Поднял Род голову, посмотрел взглядом невидящим сквозь сына – и задумался, будто открылось ему что–то, другим неведомое. Так оно и было. Не зря же раньше держал он на коленях книгу Голубиную: всё скрытое ему открыто, всё тайное – явно, всё тёмное – светло. Сейчас дедушка Род не знал, куда руки деть – книгу ведь так и не вернули ему. Давненько уж внуки за ней в земли Латынские отправились, да что–то подзадержались. Сидел старик, рубаху холщовую теребил, пальцы быстро бегали по ткани. «В переживание нервенное впал отец, – подумал Сварог. – Тоже ночь бессонная сказывается. Мне и то вон как тяжко, а что уж о старике говорить?»

Встряхнулся, наконец, Род, на сыне взгляд сфокусировал и молвил:

– Беда великая грядёт, Сварог. Как с бедой той справиться – ума не приложу. Раньше бы в книгу заглянул Голубиную, а тепериче вот самому думать приходится. Дело это, скажу, для меня непривычное, а потому голова кругом идёт.

– Не стоит оно боли головной, батюшка. Беспорядки в Ирие, конечно, знатные, но не беда то, а просто недоразумение, – ответил Сварог, почтительно кланяясь родителю. – И глазом моргнуть не успеем, как позабудем сию мелкую неприятность. А гости… что ж, погостят и разъедутся по домам. Как приехали, так восвояси и отправятся.

– Некуда им возвращаться, ибо нет у них боле домов, – тут Род вздохнул, да так тяжело – будто в трубу печную филин ухнул. – И у нас того гляди, тоже скоро дома не будет. Вот так же пойдём по свету скитаться без земли, без флага, без родины.

– Да что ж ты такое глаголешь, батя?! От подобной напасти мы навечно застрахованы. Земля – она никуда не денется, полна людишками поднебесная. Люди нас чтят в радости, в беде помощи просят, в трудностях жизненных совета вымаливают. А пока они нам молятся – у нас тоже всё в порядке.

– То–то и оно – пока молятся, – проворчал отец, криво усмехаясь. – А ну как перестанут молиться? Забудут нас? И тут дело не только в дарах, какие, сказать надо, последнее время изрядно оскудели. Тут дело в Забвении… – задумался Род, умолк многозначительно. Потом встряхнулся и посмотрел на сына взглядом тяжёлым, испытывающим. Так обычно смотрят на тех, кому хотят страшную тайну доверить, да не решаются. И не потому, что сокровенное по рукам пойдёт, перестанет быть тайной, из опасений молчат: не тяжела ли она будет для плеч, неподготовленных к ноше великой. Видимо, Сварог в этом плане оказался достаточно крепок, и Род продолжил:

– Родня разномастная почему у нас загостилась? Как думаешь?

– Да соскучились они, и на своих территориях приелось всё да оскомину набило. Вот и решили встряхнуться, да у нас диковин насмотреться, яств новых напробоваться. И потом, родичи всё же…

– Не то… Всё не то говоришь, Сварог. – Род поднял руки, сложил их так, будто книгу в руках держал, посмотрел на пустые ладони и горько всхлипнул. – Не уйдёт от нас пришлые по своей воле. Боятся они дальше идти.

– Это… Это что ж… Это что ж такое получается? Все эти оравы… родственные… с мест насиженных…это… сорвались не только за тем, чтоб нас… родичей любимых… навестить? – Заикаясь на каждом слове, пролепетал Сварог. Взглядом он сверлил облако под ногами: мечтал, чтоб разверзлась ткань облачная, и провалился бы он вниз – хоть к дубу солнечному, хоть на землю поднебесную, а хоть бы и вовсе с небес сверзился до самого царства Пекельного. Не знал, что ему родитель сказать собирается, но чувствовал: сказанное такой ответственностью отяготит, в такую кабалу ввергнет, что вовек не освободиться. Не хотелось ему слышать, ох и не хотелось, а куда денешься?!

– Забыли они людей, в спеси да гордыне божественной погрязли, – прошептал Род. – И люди их тоже забыли. Приняли себе другого бога, нового, а старым богам одна судьба… и путь один – в страну Забвения Великого. А что там – то даже мне неведомо, потому как в книге Голубиной об этой стране только упоминание малое – и всё. Жизнь в вещей книге на много веков вперёд показана, но конца там нет. Записи в ней появляются, когда одно предначертание исполнится, а другое только готовится. Подозрения у меня великие, что и нас та же судьбина ожидает. Ежели вовремя меры не примем, то по миру пойдём, как родичи наши.

– Это когда – вовремя? – Осторожно поинтересовался Сварог, бросив на отца косой взгляд исподлобья: а вдруг не зря надеется, желая услышать, что времени у них ещё воз и маленькая тележка в запасе? Но не обрадовал его родитель, не дал ни минуты лишней, ни мгновения.

– Сейчас!!! – Прогрохотал он. – Люди слишком спокойно живут, боги для них перестали быть защитниками и управителями. Из живых да могучих мы потихоньку в деревянных идолов превращаемся. Вера, если её не поддерживать, остывает, а потом и угасает вовсе. А без веры народ не может – жизнь тогда обессмысливается, вот и выдумывает себе новых богов.

– Да пусть выдумывает! – Обрадовано вскричал Сварог. – Боялись бы мы каких–то выдумок?!