книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Игорь Станиславович Угольников, Вадим Викторович Шмелев

Подольские курсанты

Предисловие

Киноповесть «Подольские курсанты» – это литературная обработка сценария одноименного фильма, раскрывающего малоизвестные страницы обороны Москвы, рассказывающего о беспримерном подвиге курсантов Подольских пехотного и артиллерийского училищ в октябре 1941 года под Москвой.

Курсанты – будущие офицеры, лейтенанты, «белая кость» армии. Они должны были командовать взводами, обучать солдат и своим примером вдохновлять на подвиг. Все вышло иначе. В те страшные октябрьские дни им пришлось своими телами закрыть дорогу к Москве.

Они спасли Москву ценой своих жизней, не дав врагу войти в столицу. Конечно, рядом с ними были и другие защитники Отечества – бойцы и офицеры Красной армии. Но столь массового самоотверженного подвига молодежи – комсомольцев, который был продемонстрирован подольскими курсантами на Ильинском рубеже, мировая военная история не знает.

В их честь названы улицы и школы, им наконец начали ставить памятники и открывать музеи. Однако до сих пор почти все их имена числятся в страшном списке «пропавших без вести». Курсанты-герои остаются безымянными. Их семьи до сих пор не знают, где лежат их деды и прадеды, защищавшие Москву в октябре 1941 года. А у многих и семей-то не осталось – ведь они были совсем мальчишками. Статистика шокирующая: неизвестных в военных захоронениях вдвое, а то и втрое больше тех, чьи имена установлены.

Задача фильма и киноповести «Подольские курсанты» не только увековечить великий подвиг, но и не оставить безымянных героев. Вернуть нам память и гордость за своих предков.

Хочу выразить благодарность за неоценимую помощь в работе над киноповестью главе городского округа Подольск Николаю Игоревичу Пестову, внучке командира 4-й батареи ПАУ Афанасия Алешкина Ирине Владимировне Бабаковой, председателю военно-исторического совета народного кинопроекта «Ильинский рубеж» Олегу Николаевичу Комиссару, основателю и директору Музея техники Вадиму Николаевичу Задорожному, легендарному хоккеисту Вячеславу Александровичу Фетисову, участнику военно-исторического совета народного кинопроекта «Ильинский рубеж» Андрею Юрьевичу Первову и литературному редактору Наталье Николаевне Решетниковой.

Шел четвертый месяц войны. Подлой, изуверской, кровопролитной и страшной в своей безысходности. Фронтовые сводки – не те, что давало радио Совинформбюро, а те, что приносили с собой солдаты с фронта, непосредственные участники событий, – не добавляли оптимизма. Немецкие танки рвутся к Туле, атакованы позиции на московском направлении сразу на нескольких участках фронта, враг стремительно движется к столице… Надежда на то, что ничего страшного не случится и наша сильная армия сможет сдержать железный натиск врага, таяла с каждым днем. Тревога и неизвестность витали в воздухе…

Курсанты Подольского артиллерийского училища постигали азы боевой подготовки с особым усердием, готовились к исполнению воинского долга и понимали, что уже завтра придется защищать Родину даже ценою своей жизни.

* * *

4 октября. Суббота. С утра опять было туманно и пасмурно. Не успели курсанты разместиться по машинам, как небо грохнуло привычным своим салютом, и тут же прямой наводкой в землю ударили упругие водяные струи. Всю дорогу вода стучала по брезенту, пытаясь проникнуть в темное нутро кузова, словно искала, не остались ли там те, кто еще не получил свою порцию небесного душа.

Совсем недавно Сашке Лаврову стукнуло двадцать. В такой день в его родном детдоме они с ребятами устраивали настоящий праздник. Доставали из своих тайников все, что смогли приберечь из еды или стащить днем из столовой. И, дождавшись отбоя, собирались тесным кружком возле кровати именинника. Уже тогда Сашка знал, что станет военным. А кем же еще? Как Чапаев, как Павка Корчагин, как Карацупа. Долго выбирать не пришлось. Однажды кто-то из наставников обронил при ребятах: «Артиллерия – бог войны». И хотя войны тогда никто не ждал, какая-то неведомая мощь этой фразы поразила парня и навсегда засела в его голове. Раз бог – значит, может все, значит – главный. Когда подошло время, Сашка, не задумываясь, записался в Подольское артиллерийское училище, организованное незадолго до нашествия фашистов. Война только подхлестнула стремление к мечте. Сашка внутренне ликовал: как здорово, что не ошибся с выбором, как удачно все получилось! Дальше надо отлично учиться, чтобы стать настоящим командиром. И он учился – жадно, честно, невзирая на «трудности и лишения». Его заметили: почти тут же дали звание младшего сержанта, а вскоре по результатам практических занятий объявили лучшим наводчиком батареи…

Машина дернулась и остановилась. Сашка согнал с лица навеянную воспоминаниями улыбку и насторожился. По колонне, перекрывая шум дождя, пронесся зычный голос полковника Стрельбицкого:

– Артиллеристы! На рубеж!

Учебные стрельбы шли уже несколько часов. Все было по-настоящему: парили закопченные стволы орудий, веяли жаром разгоряченные спины курсантов… Все, за исключением разве что мишеней. Сейчас по полю двигались не бронированные уродцы вермахта, а похожие на них по форме деревянные щиты. Но в горячке учебного боя, похожего на настоящее сражение, артиллеристы понимали, что перед ними враг, а значит, нужно действовать с должным прилежанием и максимальной отдачей.

– К бою! Ориентир два! Танк противника! Бронебойным!

Голос сержанта Мити Шемякина, командира расчета, прозвучал по-мальчишески задорно. Курсанты дружно бросились доворачивать орудие. Сорокапятка, словно нехотя, переступила своими длинными станинами, одновременно кивнув стволом в сторону движущегося перпендикулярным курсом деревянного щита.

Сашка припал к панораме, изо всех сил закрутил маховик, пытаясь как можно быстрее соединить две траектории – направление движения макета и будущего выстрела. Секунда – другая… «Сейчас мы тебе прямо…» Теперь дело за заряжающим. Ткаченко вогнал небольшой, как березовое поленце, снаряд в затвор и охрипшим за день голосом выкрикнул:

– Бронебойный!

– Огонь!

Яркая точка вспыхнула за пеленой дождя. Градус напряжения у артиллеристов подскочил вместе с орудием, достигая предела. Но уже в следующую секунду стало ясно, что цель поражена. Макет дернулся, нижняя его часть разлетелась в щепки. Точное попадание в гусеницу. Отлично! Тут же под ноги выскочила стреляная гильза и, злобно шипя, замерла в вытоптанной бойцами луже.

Но расслабляться нельзя! Замаячила следующая мишень. Появление второго «танка» показалось по-настоящему угрожающим. Словно до этого были учения, а вот сейчас, в эту минуту, началось то настоящее, ради чего были придуманы все эти стальные штуки и приставлены к ним люди.

– Цель – «левее, ноль-двадцать»! Бронебойным!

Сашка снова припал к панораме, начал вращать маховик. Еще немного, и он обречет на гибель и этого врага.

– Ткаченко ранен!

Крик командира батареи, следящего за боем со своего наблюдательного пункта, раздался как гром среди ясного неба. Кажется, это не лейтенант Алешкин, а тот самый деревянный танк рявкнул, опережая тщательно подготовленный выстрел сорокопятки.

Подающий Славик Никитин, самый молодой в расчете, от внезапного крика с НП поскользнулся и чуть было не выпустил из рук снаряд. Хорошо, что «выбывающий» Ткаченко успел поймать Славика за воротник и одним движением поставил парня на ноги. После чего сам неловко плюхнулся в лужу и вытянулся во весь свой богатырский рост.

Только отвлекаться нельзя! Расчет не отводит глаз от надвигающегося «танка». Тот наползает медленно, грозно, кажется, нет такой силы, которая остановит его. «А вот и не угадал!» Сашка буквально прирос к орудию: глаза впились в темный силуэт, руки, на время ставшие частью стального механизма, набирали недостающие миллиметры, мокрое от пота и дождя тело напряглось с такой силой, словно само готово послать снаряд в цель. А мозг… Он сейчас работал с удвоенной силой, изобретая то, что в обычной ситуации и не придумаешь. Чего проще – прицелиться и выстрелить. Но этого мало. Наводчик хочет показать себя и доказать товарищам, что не зря считается лучшим в батарее. Сашка нацелил орудие прямо в черное дуло «танка»:

– А этому мы вот сюда!

Шемякин уже так охрип, что перешел на фальцет:

– Орудие!

Выстрел совпал с раскатом грома. Сверкнувшая молния на миг осветила радостные лица артиллеристов – еще одна цель накрыта! Да еще как – прямо в дуло!

– Ну, Саня, ты – огонь!

Курсанты принялись хлопать его по спине и плечам, выбивая снопы брызг. Сашка расплылся в улыбке, довольный сам собой: «А вы как думали! По-другому нельзя. Только так!»

Даже девчонки-санитары Маша и Люся, отползавшие от орудия с «раненым» Ткаченко на плащ-палатке, обернулись, чтобы посмотреть на Сашку. Герой! Надо же так суметь! Очухавшийся Ткаченко приподнялся на локте и помахал своим рукой. Эх, жаль, что без него…

Позади огневых позиций, рядом с палаткой с красным крестом, топтались свободные от стрельб курсанты, рядом с командирской «эмкой» дружно урчали двигателями несколько крытых полуторок и дымилась походная кухня.

Неподалеку располагался наблюдательный пункт начальника училища полковника Стрельбицкого. Он внимательно следил за «полем боя», то поднимая к глазам потертый полевой бинокль, то опуская его на грудь: эти ребята, на чью долю выпала страшная година войны, не подведут, пусть даже сейчас они выглядят незрелыми и слишком молодыми. Война любит молодых, это он знал по себе, эту простую формулу он запомнил на всю жизнь еще с Гражданской.

У полковника была настоящая военная биография. Ровесник века, Иван Семенович Стрельбицкий стал рядовым красноармейцем сразу же после Октябрьской революции. С тех пор не менял ни своих убеждений, ни своего рода деятельности. Преданный военному делу, он от начала до конца понимал, кто он и зачем судьба поставила его на это место. Лишь однажды, попав под безжалостный каток предвоенных репрессий, он задался вопросом «что происходит?». Тогда, в застенках, он изнемогал от сомнений, пытаясь для себя решить: почему тысячи взрослых людей вынуждены унижаться, доказывая, что они – это они, преданные Родине красные командиры, готовые для нее на все? Что нет никакого «польского шпиона» Стрельбицкого, а есть начальник артиллерии 35-го стрелкового корпуса и что все показания против него – наглая ложь и провокация? Тогда все обошлось – обвинения были сняты. Он старался заглушить в себе негодование и обиду, ибо то, чему он был предан все эти годы, было выше любых обид. Он вернулся в строй, а вскоре началась война.

Севернее города Лиды его бригада приняла на себя страшный удар фашистской танковой группы Гота. Казалось, такого ада не было ни до, ни после: горело все, что не могло гореть, – железо, вода, сам воздух превратился в огненную волну и окутал все вокруг. Немцы прорвались с флангов и окружили советские части. Потом это назвали Белостокско-Минским котлом. Нужно было выходить из окружения. На его счастье, остатки бригады смогли соединиться с удачливой «группой генерала Болдина» и прорваться к своим.

Обо всем этом спустя несколько дней Стрельбицкий докладывал начальнику артиллерии Красной армии генерал-полковнику Воронову. Тот был рад, что все так удачно закончилось, жал Ивану Семеновичу руку, поздравлял с будущей наградой. Но все его добродушие, неспешная манера разговора и незнакомая до этого таинственность настораживали полковника. Стрельбицкий упорно рвался на фронт, но вместо этого прямо там, в кабинете Воронова, получил назначение на должность начальника только что сформированного в Подольске артиллерийского училища.

Сегодня казалось, что это было в другой жизни – далекой и уже вчерашней. А между тем с тех пор прошло всего каких-то два месяца. Сейчас в его руках судьбы вот этих ребят. Они еще не нюхали пороха, но он, их командир, уверен: настоящий дух войны раскроет в курсантах то, что сделает их победителями, даже если многих и не спасет от смерти. А то, что они толковые ребята, полковник не сомневался.

Конкурс поступления в артиллерийское училище был более семи человек на место, еще бы – «боги войны». Учитывая краткосрочность курсов младших командиров (за 6 месяцев нужно было пройти курс молодого командира и освоить артиллерийскую грамоту), кроме отменной физической подготовки и крепкого здоровья, были и основные требования – необходимый минимум знаний точных наук: особенно приоритетны в данной профессии математика, геометрия и физика, эрудированность и острый ум, способности от радиста до разведчика. Специалист, обслуживающий артиллерийское орудие, должен быть и водителем, и наводчиком, и коневодом, любить лошадей обязательно (бо́льшая часть орудий на конной тяге), поэтому особые знания требовались и в умениях найти общий язык с лошадьми… Даже набор по комсомольским путевкам со всех регионов Советского Союза не освобождал от сдачи экзаменов, отбирали при поступлении в ПАУ исключительно «золотой запас» молодежи.

Он опустил бинокль и обернулся к командиру батареи лейтенанту Алешкину:

– Неплохо! Это ж надо – прямо в ствол снаряд загнать! Кто там наводчиком?

– Курсант Лавров, товарищ полковник. – На открытом лице комбата мелькнула довольная улыбка. Еще бы – сам начальник училища хвалит, да и то сказать: Лавров – действительно хороший наводчик. Добрый получится артиллерист.

– Молодец! Давайте третий макет!

Сквозь прицел Сашка видел, как над полем, блестя под дождем, медленно натягивается металлический трос. Это значит, где-то в стороне один из курсантов нахлестывает коня, поднимая с земли деревянные макеты танков. Но что это? Перед орудийным расчетом вместо одной выросли сразу три мишени! Не слишком ли, а? И тут же тяжелым грузом придавила горькая мысль: а немцы будут с тобой считаться и распределять свои мишени поровну? Стыдно, курсант Лавров!

Значит, надо что-то придумать. Стрелять по мишеням по очереди – задача несложная на первый взгляд. На самом же деле, пока проканителишься с наводкой, кто-то из настоящих танков тебя обязательно подстрелит. А если… всех троих разом! Сашка даже оглянулся на расчет – поняли ли они его задумку?.. Но все смотрели в поле и не замечали шальной Сашкиной радости. Один только Леша Богатов перехватил горящий взгляд наводчика и испуганно спросил:

– Ты чего задумал, Саня? Может, не надо, а?

Сашка только фыркнул и отвернулся к прицелу.

Еще немного подкрутить, совместить прицел… Неужели не получится? Вот он, край башни, а вот он – трос. Еще немного довернуть…

Сержант Шемякин взмахнул флажком:

– Огонь!

Выстрел! Верх деревянного щита разлетелся в щепки, и конец троса отскочил куда-то в дождь. И сразу же все три макета упали на землю – как фигурки в тире.

На подбежавшем Мите не было лица:

– Ты что делаешь? Опять хочешь всех без увольнительных оставить?

Но вместо раскаянья и обиды командир расчета увидел на Сашкином лице довольную улыбку.

Брезентовая палатка – надежное укрытие, но – разве что от ливня, а не от осколков и пуль. Поэтому и ставят их вне зоны досягаемости вражеского обстрела. Особенно палатки санчасти. Сюда по существующим военным порядкам во время боя поступают на первичный осмотр бойцы, раненные на передовой. А там уж на усмотрение полевого хирурга: тяжелых – в тыл, тех, кого можно подлатать в полевом госпитале, – на ближайший операционный стол. Это, как говорится, азбука, известная аж со времен Крымской войны, об этом рассказывают на первых занятиях в медицинских училищах и на курсах медсестер.

Маше казалось, что строгий алгоритм военной медицины придумали не грозные светила прошлого века, а такие люди, как их Карповна. Девушке не раз представлялось, что она, эта пожилая медсестра, ассистировала когда-то самому Пирогову. Что именно Карповна, а вовсе не Даша Севастопольская, продала когда-то все свое имущество, чтобы стать сестрой милосердия и спасать русских солдат.

В свои шестьдесят Карповна, добродушная открытая русская женщина, олицетворяла, по представлениям Маши, все первичное звено полевой медицины. Опытная, по-военному строгая и простая, Карповна была настолько близкой и родной, что никто не мог даже представить, что ее вдруг не окажется рядом. Именно таких раненые называют «матерью», таким доверяют свои сокровенные мысли и шепчут последнюю волю.

Все это Маша не столько видела воочию, сколько рисовала в своих мыслях и бесконечных переживаниях. Она еще не была в настоящем деле, еще не видела потоков чужой крови, но, закончив курсы медсестер, уже давно была готова к серьезной работе.

Санинструктор Григорьева даже сейчас, бинтуя голову условно раненному Ткаченко, ни на минуту не сомневалась, что помогает действительно пострадавшему бойцу. Она умела сосредоточиться на работе и всегда делала ее аккуратно и точно.

Кроме Карповны, исподволь следящей за работой Маши, в палатке находились еще несколько девушек-санинструкторов. Они разглядывали «раненого» Андрея, тихонько перешептываясь и смущенно отводя в сторону глаза.

Востроглазая Люся уже несколько раз открывала было рот, чтобы сострить, но что-то постоянно мешало ей запустить свою обычную смешинку – то грохотал гром, то отдаленно и гулко гремели орудия.

Таких как Люся, бойких и неунывающих, на фронте очень любили. Маша знала это. Когда они проходили практику в одном из московских госпиталей, именно Люся стала для больных любимицей. Солдаты звали «сестренкой» и зазывали посидеть в свои компании не интеллигентную начитанную Машу, успевшую до войны закончить десять классов и самостоятельно осилившую латынь, а простую и веселую Люсю. И подружка не чуралась таких приглашений, а однажды, когда непозволительно долго засиделась в одной из палат, рассказывая бойцам смешную историю, даже схлопотала выговор от главного военврача.

Всем нравилось в Люсе умение находить общий язык с людьми, кто бы это ни был – солдат, старый врач, санитар или сторож их госпиталя дядя Митя. Тот, говорят, даже пытался смеха ради научить ее крутить козью ножку. Но у нее так и не получилось, после чего история эта разошлась на курсах как забавный анекдот. Узнав об этом, Карповна только осуждающе покачала головой, при этом всем своим видом показав, что эта шустрая и компанейская Люся очень даже ей по сердцу.

Снаружи послышался грохот отдаленного залпа. Ткаченко дернулся в руках Маши, та твердо вернула его голову на место. Заметив это, Люся с едкой ухмылкой заметила:

– Ну, Лавров как всегда!

Услышав знакомую фамилию, Маша вскинула на нее глаза. Прорвало, теперь не остановишь – будет воображать, пока не одернут.

– Да, опять лучше всех! – Маша приняла вызов подруги: давай веселись, но знай меру, я ведь тоже могу ответить. Однако Люся молчала, только хитрые глаза ее продолжали дразнить.

Карповна перестала перебирать бинты и вполуха прислушалась к разговору. Не допустит она, чтобы девчонки поспорили или, не дай бог, поругались на ровном месте.

Маша надорвала зубами повязку, принялась завязывать узелок, Ткаченко опять дернулся. Люся прыснула в рукав:

– А нам вот почему-то казалось, что лучше всех недавно был Митя Шемякин.

Девушки, как по команде, посмотрели на колыхающийся от дождя брезентовый полог палатки, словно командующий своим орудием там, на огневой позиции, сержант Шемякин мог их слышать.

– Был. И что? – Маша поправила забинтованную голову Андрея и в упор посмотрела на Люсю: к чему это она?

– А теперь ходит как в кипяток опущенный. – Люся в момент изобразила Шемякина, сваренного в кипятке: опустила плечи, смешно скривила губы, жалобно закатила глаза и так прошлась взад-вперед мимо лежащего на топчане Ткаченко.

Тот не сразу понял, что происходит, и, только увидев, как девчонки, а с ними и строгая Карповна дружно закатились от смеха, подал голос:

– Что вы там говорите? Я ничего не слышу.

Санитарки и вовсе грохнули, Карповна как стояла, так и села на табурет, благо он был рядом. Маша заливалась так звонко, словно не смеялась сто лет, даже не понимая, откуда у нее такая веселость, наверное, все из-за проклятой Люськи – умеет же рассмешить. А Люся, утирая выступившие на глазах слезы, наклонилась к забинтованному уху Андрея и, стараясь изобразить серьезное лицо, грозно, подражая голосу военврача, крикнула:

– Курсант Ткаченко, вы и не должны ничего слышать! У вас контузия! – И, зайдясь в новом приступе смеха, села на топчан, прямо на ногу ничего не понимающему артиллеристу…

После обеда подводили итоги прошедших стрельб. Неподалеку от огневой позиции был оборудован специальный учебный класс: несколько добротно сколоченных лавок и столов под плотным дощатым навесом. Здесь каждый раз после «боевой» работы раздавались командирские «пряники».

Настроение у ребят было хорошее: сегодня они постарались на славу. Конечно, отцы-командиры найдут к чему придраться, но все же теплилось в курсантских сердцах предчувствие, что услышат они сейчас и доброе, ободряющее слово.

Полковник Стрельбицкий возник перед строем неожиданно, словно вырос из-под земли. Суровое выражение на его лице не сулило ничего хорошего. Негромко переговаривавшиеся между собой курсанты разом замолчали. Они не боялись своего командира, наоборот, каждый из них понимал: враг с тебя нещадно спросит. Так лучше получить лишнее замечание от полковника, чем пулю от немца.

Командир взвода лейтенант Шаповалов подал команду «смирно» и быстрым шагом направился навстречу полковнику. Не доходя положенных по уставу шагов, лейтенант замер как вкопанный и вскинул руку к фуражке:

– Товарищ полковник, второй взвод по вашему приказанию построен!

Стрельбицкий козырнул в ответ и посмотрел Шаповалову за спину. Пробежал взглядом по шеренге, словно выискивая кого-то:

– Отставить, лейтенант. Кто наводчик первого орудия?

Сашка внутренне похолодел: сейчас или убьют, или наградят. Машинально сделал шаг вперед, ноги как будто слушались, но двигались самостоятельно, больше по инерции:

– Я наводчик…

– Отставить! – Вторя окрику полковника, зашелестели мокрые листья на дереве. – Доложить по уставу!

Сашка словно опомнился, вмиг собрался и, набрав воздуха, громко отрапортовал:

– Младший сержант Лавров!

Стрельбицкий шагнул мимо вытянувшегося лейтенанта Шаповалова и оказался лицом к лицу с Сашкой. Тот внутренне обмер. Цепкий взгляд черных глаз начальника, прикрытых густыми бровями, щеточки наркомовских усов – все, чего порой так боялись первокурсники, все сейчас ополчилось против одного человека, все было направлено в растерянные Сашкины глаза. Солдатская душа так устроена, что чувствует немилость начальника издалека. А уж если лицом к лицу, то – пиши пропало.

– Ну, и как это понимать? – Голос Стрельбицкого был грозен, глаза продолжали сверлить потный Сашкин лоб. Молчать нельзя, нужно отвечать, хоть что-нибудь, по ходу будет видно, в чем его вина.

– Виноват, товарищ полковник, а… что понимать? Три попадания из трех выстрелов, по времени тоже уложились. Правда, у последней цели нечаянно разбили крепление троса…

Если бы сейчас Сашке было дозволено обернуться, он бы увидел, как мученически сморщился Митя Шемякин: «Не надо так с начальством. Ну, при чем тут трос? Не об этом сейчас надо, не об этом…»

Стрельбицкий обернулся:

– Нечаянно? Ну, допустим – нечаянно. И сколько же, по-вашему, поражено целей? – Начальник прищурился в ожидании ответа.

Самая страшная минута в таком разговоре, Сашка едва не зажмурился:

– Три, товарищ полковник!

Стрельбицкий отпрянул. Сашке показалось, что из ноздрей полковника вырвался пар. Качнувшись с каблуков на носки, начальник подытожил:

– Две! Две цели поражено, курсант! А это значит, что третий танк разнес ваше орудие вдребезги, и вы все сейчас мертвы, и по вам уже проехали фашистские гусеницы и пошли дальше, на Москву! И вот это я называю – плохо! Очень плохо! Запомните: противотанкист, как и сапер, ошибается только один раз!

Сашка растерянно хлопал глазами. «Почему две-то? Эх, помирать, так с музыкой».

– Но ведь мы все три цели подбили, товарищ полковник.

Стрельбицкий, как тот танк, уже переехал несчастного курсанта и теперь надвигался на остальных. Он вскинул голову и спросил еще громче:

– Кто может объяснить?

Шеренга молчала. Выручил Митя. Сделав шаг из строя, он, уверенно глядя в глаза полковнику, выкрикнул громко, как положено военному:

– Сержант Шемякин. Третье попадание было в верхнюю часть башни танка, где наклон брони обеспечивает малый угол встречи снаряда. Снаряд делает рикошет, цель остается непораженной и… – Митя замялся.

– Что «и»?

– …и продолжает двигаться на Москву.

Над строем повисла зловещая тишина. Все вдруг представили, как этот самый недобитый танк переехал расчет, вырвался на шоссе и мчится теперь к столице, сметая все на своем пути. А за ним еще и еще… Грош цена им, горе-артиллеристам, если они не смогут встать на пути этого танка и не заставят повернуть назад.

Стрельбицкий опустил глаза и задумался. Он ни на минуту не забывал главную заповедь: командир всегда силен своей безмолвной близостью с бойцами, которыми командует. И дело сейчас не в грозном окрике, а в том, насколько просто и ясно он сумеет объяснить, как не погибнуть и в конце концов победить врага…

Он обвел всех грустным взглядом и начал говорить, уже не так громко, но внятно и по-военному уверенно:

– Через три месяца все вы уйдете на фронт и будете командовать людьми, в том числе – и старше себя. И от того, как вы станете это делать, будет зависеть исход нашей войны с фашистами. – Полковник замолчал, посмотрел на курсантов, потом на хмурое небо. – Детство закончилось, ребята. Теперь за каждой вашей ошибкой может стоять не один десяток человеческих жизней. Запомните это. Пожалуйста.

Шумел своей последней листвой мокрый лес, светило сквозь уползающие тучи беспомощное октябрьское солнце; земля, напитавшись влагой, затаила дыхание, прислушиваясь к далекому рокоту чужих машин. Где-то там, за горизонтом, шла война – такая далекая и уже такая близкая…

К возвращению в училище готовились уже ближе к вечеру. Коневоды поили лошадей, готовили упряжки: крепили передки, прилаживали к ним станины сорокапяток. Несколько человек, самых стойких, раздевшись до исподнего, сушили так и не просохшее за день обмундирование. Полевая кухня, к большому удовольствию старшины, наконец-то расставалась со своим содержимым: румяный повар в светлом колпаке и несвежем уже фартуке, не скупясь, отваливал длинным черпаком дымящуюся ароматную кашу в протянутые солдатские котелки…

Под густым дубом на расстеленной плащ-палатке дружно управлялись с ужином Митя и Сашка. Какое-то время ели молча, дружно скребли ложками по стенкам котелков, весело переглядывались и многозначительно ухмылялись.

Первым заговорил Митя:

– Теперь-то ты хоть понимаешь, что бой – это не цирк и не тир со смешными зверушками? И девчонок там нет, не перед кем рисоваться!

Сашка удивленно посмотрел на товарища. Подумаешь, выручил перед полковником, нашелся, что ответить! Теперь можно учить его, лучшего наводчика батареи, уму-разуму? И при чем здесь девчонки?..

– Как это нет? – обернулся Лавров к Мите.

Тот проследил за взглядом Сашки и недовольно поморщился:

– Ну, опять ты за свое!

Этот Митя Шемякин порой так злил Сашку, что ему становилось не по себе. Но что ни говори, а друг Митя был настоящий. Другого такого поискать. Выручал, когда трудно, и переживания Сашкины выслушивал на полном серьезе, и дельные советы давал, когда мог.

Познакомились они чуть ли не в первый свой курсантский день. Можно сказать: по мелочному поводу. Сашка поделился с ним лоскутом белой бязи, хранившейся в его походном сидоре, для свежего подворотничка. Сашка берег этот небольшой уже отрез, сам брал его только в крайнем случае. А тут как раз Митя – растерянный, отчитанный командиром отделения. Стоит в бытовке, ломает голову, где бы раздобыть подходящий материал.

«На, держи». – Сашка протянул ему тогда ровно оторванную белую ластовицу и очень обрадовался, когда увидел на лице товарища неподдельную благодарность. Так и познакомились, и подружились. И дружба эта стала именно солдатской, без разных там сантиментов и объяснений: вот тебе мое плечо, а вот, если надо, и я сам.

Только спустя какое-то время сама собой стала проступать разница в воспитании и характерах. Митя был родом из Горького, его родители, люди с рабочей закалкой, сызмальства привили сыну чувство ответственности и справедливости. Он раньше других вступил в ряды ВЛКСМ, стал секретарем комитета комсомола – словом, уверенно выдвинулся в передовые.

Когда подошло время, Митя подал документы в Подольское артиллерийское училище. Дома его выбор одобрили: командир – тот же рабочий, только в его руках куда более сложный инструмент, чем токарный станок или кувалда. Но и ответственности больше.

Вот эта книжная упертость Мити в насущных делах и будоражила живую Сашкину натуру. Он-то все воспринимал совсем иначе. Конечно, Митя со своим буквоедским объяснением всегда будет у командира в почете. Но ничего, настоящее дело покажет, кто прав.

– Митя, нельзя же быть таким правильным! – Сашка не упускал возможности подковырнуть друга. Вот и сейчас стал ехидно загибать пальцы. – Комсорг батареи, отличник боевой подготовки, будущий генерал! Смотри, так и до маршала дослужишься!

– Да ну тебя. – Митя в ответ загнул только один палец. – Балабол.

Оба разом замолчали, заметив стоявшую за медицинской палаткой Машу. Девушка укладывала в вещмешок чистое постельное белье и украдкой бросала взгляды в их сторону. В пылу спора ребята не сразу заметили ее, а когда увидели, не сговариваясь, смутились.

– Сань, не липни ты к Маше, а? Она девчонка хорошая, настоящая, не какая-нибудь там…

Митя осекся, наткнувшись на твердый взгляд собеседника.

Сашка весь как будто закипел:

– Какая «не какая-нибудь»? Тоже, как ты, правильная, да? То есть – мне не пара? Так, что ли? А кому тогда пара? Тебе?

Митя растерялся:

– Да я не то хотел сказать.

Но Сашка уже не унимался, всем корпусом подался к Мите, захрипел, переходя на сдавленный крик. Опрокинутый котелок отскочил в траву.

– Выходит, если я из детдома, то мне не ко всякой девчонке можно… липнуть? Так, что ли?

– Ну, опять тебя понесло… – Митя был уже не рад, что затеял этот разговор…

– Ну, а как? – не унимался Лавров. – Маша, значит, правильная, по-твоему – настоящая, а я ненастоящий. Что же ты, правильный, меня такого в друзья себе выбрал?

– Я не выбирал. – Митя повалился на спину, показывая, что спор окончен.

Сашка хотел сказать еще что-то, но тут неожиданно раздалась песня. Она, словно ветер, ворвалась в размеренную курсантскую жизнь, заставила всех разом замереть и обернуться в сторону проселочной дороги.

Из-за ближнего перелеска, чавкая дорожной жижей и бряцая амуницией, показалась колонна курсантов пехотного училища. Сверкая примкнутыми к винтовкам штыками, особенно грозными в свете осеннего заката, они изо всех сил тянули знакомые слова, стараясь подбодрить себя на марше:

Шел отряд по берегу, шел издалека,

Шел под красным знаменем командир полка.

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

Эх, по сырой траве!

Ребята знали друг друга: те были тоже свои, подольские. Притихшие было артиллеристы теперь заметно оживились, подскочили с мест.

– Здорово, царица полей! Много ли немцев настреляли из своих трехдюймовочек?

Раздался дружный хохот. Добрая шутка и настроение поднимает, и собственное превосходство порой доказывает лучше всякого доклада.

Пехотинцы как раз закончили песню. Ну, держись, артиллерия, в долгу не останемся.

– Много – аж со счета сбились. И в атаку сходили, и в рукопашной силой померились. А вас так и не пускают в дело? Все по фанере своей стреляете да за железяками прячетесь? Эх вы, боги войны…

– Вы что, в расположение не торопитесь? Вас что, забыли или из училища выгнали? – подхватили из строя.

– Да нет, – нашелся еще какой-то остряк, – у них перекур: час воюют, три отдыхают.

Пехотинцы засмеялись так же громко, как только что пели песню. Курсант Васильков ловко поправил наползающие на нос очки – знай наших! Другой курсант, коренастый Раиль Яхин, парень уже «бывалый», задорно подмигнул показавшейся у дороги Люсе и, достав из-за пазухи букетик полевых цветов, бросил ей прямо в руки. Девушка зарделась, быстро огляделась вокруг и, помахав Яхину рукой, бережно прижала подарок к груди.

Митя толкнул Сашку в бок:

– Давай так договоримся. Ни ты, ни я ничего не делаем, а если Маша сама выберет кого-то из нас, то так тому и быть.

Сашка, уже успевший переключиться на перепалку с пехотинцами, удивленно посмотрел на товарища и задорно заметил:

– А у нас из-за девчонок дрались.

Митя удивился:

– Но мы же с тобой не будем драться? – Сашка молчал, твердо глядя в глаза товарища. – Ну что, уговор?

Сашка переступил с ноги на ногу, посмотрел на удаляющуюся колонну пехоты, заметил так и не сошедшую с лица Люси улыбку и махнул рукой:

– Уговор!

* * *

В длинном коридоре санчасти царил полумрак. Маша, дежурная медсестра, прислушивалась к шуму ветра, загнанного в строгую геометрию казарменных зданий. Она пыталась сосредоточиться на чтении учебника по медицине, но строчки сливались и она никак не могла вникнуть в смысл написанного. Усталость последних дней наваливалась все беспощаднее. Время от времени она вставала и ходила, стараясь взбодриться. Доходила до кабинета дежурного врача, останавливалась возле двери, прислушивалась. Раиса Игоревна тоже не спала: было слышно, как шелестят страницы журнала, как позвякивает чайная ложечка, скрипит стул.

Военврач Никитина была из тех смелых женщин, которые не уехали в эвакуацию, а остались верными своему врачебному делу именно на фронте. Возможно, еще и потому, что хотела в трудную минуту быть рядом с сыном. Ее Славик числился курсантом артиллерийского училища, готовился стать офицером. Помимо врачебного долга Раиса Игоревна испытывала материнский долг и сейчас должна быть там, где ее сын, чтобы хотя бы взглядом поддержать его. А заодно и самой иметь возможность видеть, что он жив и здоров. И уверенность эта питала силой и саму Никитину, потому что была она обычной женщиной, в одиночку вырастившей сына.

Думая об этом, Маша невольно задержалась возле ее кабинета и попыталась представить себя на месте военврача третьего ранга. У девушки забилось сердце: сколько же приходится выдерживать на своих плечах этой строгой, но только с виду, женщине, как тяжело ей совмещать заботы матери, готовящей сына к войне, с обязанностями начальника медицинской части. Нет, Маша, наверное, так бы не смогла.

Девушка поспешила вернуться на свое место, отложила книгу и незаметно для себя положила голову на руки. Она не видела, как мелькнула вдоль стены чья-то юркая тень, как качнулся, слегка звякнув медицинской посудой, громоздкий стеклянный шкаф. Зато она ясно уловила стук закрываемой двери и гулкие шаги, приближающиеся к ее посту.

Маша вскинулась, быстро протерла глаза, пытаясь разобрать, что происходит. Из дальнего конца коридора к ней приближалась белая тень, постепенно превращаясь в военврача Никитину. Заметила она, что Маша спала, или нет?

Девушка вскочила с места, и они с Никитиной стали одного роста. Строгие глаза начальницы внимательно смотрели на санинструктора. Маша почувствовала, что краснеет.

– Извините, товарищ военврач третьего ранга, уснула…

Вместо ожидаемого выговора гулкая тишина ответила ей спокойным голосом:

– Ничего-ничего. Все в порядке? Мне показалось, кто-то здесь ходит.

Только тут Маша вдруг заметила на своем столе небольшой букет свежесорванных цветов. Она непонимающе посмотрела сначала в окно, потом на Раису Игоревну, и обе они улыбнулись.

– Ты бы и впрямь, что ли, поспала. Нельзя же столько в книжках сидеть.

– Да никак не успеваю все выучить. Одних только названий – вон сколько.

– Это да. – Никитина присела с другой стороны стола, не спеша достала из кармана пачку папирос. Она чиркнула спичкой и заговорщицки кивнула на стол: – От кого букетик-то?

Маша растерялась. Действительно, от кого? Всего несколько минут назад его здесь не было.

– Да я не знаю, – неуверенно произнесла она и посмотрела на Никитину: поверит ли?

Военврач выпустила струю сизого дыма и покачала головой:

– Эх, девки, девки! Жалко мне вас, родненькие! Не успеете влюбиться, как их всех на фронт отправят!

Никитина вдруг встрепенулась. Теперь уже и Маша отчетливо услышала далекий гул самолетных моторов. Нет, это не ветер. Ветер был до этого, сейчас это точно самолеты. Наши или немецкие?

– Опять на Москву полетели. – В глазах Никитиной появилась тревога. – Сколько же они ее, бедную, еще бомбить-то будут? – И вдруг прямо без перехода, откровенно, по-бабьи, перевела разговор на другое: – Я тебе так скажу: Митя Шемякин – парень видный и на хорошем счету. Я бы долго хвостом не вертела. Кто знает, что всех нас ждет завтра?

Маша никак не ожидала от этой, казавшейся холодной, как медицинский халат, женщины такого участия. Девушка вскинула на начальницу полные испуга глаза, словно та, словно скальпелем, резанула ее по живому. Она еще сама не решила окончательно. Но эти слова в полумраке ночного коридора показались не просто советом, а прямым указанием. Маша почувствовала, что Раиса Игоревна угадала ее тайные мысли. Митя…

От радости еще сильнее забилось сердце. Да, но как же тогда Сашка? Он ей тоже нравится… В этот момент стоящий у стены стеклянный шкаф неожиданно звякнул. Обе женщины машинально поглядели в его сторону. И если Маша так и не поняла, в чем дело, то Раиса Игоревна сумела различить в темноте едва заметные между ножками шкафа носки курсантских сапог.

Она улыбнулась, затушила в старой плошке папиросу и поднялась со стула:

– Сквозняк. Ветер-то какой сегодня! Ты вот что: проверь окна и на самом деле ложись-ка поспи немного.

Маша посмотрела ей в спину. Потом, дождавшись, когда за военврачом закроется дверь кабинета, кинулась к странному шкафу. Заглянула за него и невольно отпрянула: на нее таращился беспомощный и будто кем-то обиженный Сашка. Он смотрел на Машу умоляющим взглядом, обеими руками прижимая к груди сразу несколько пузырьков с лекарствами.

Маша не удержалась и прыснула со смеха:

– Лавров, ты соображаешь, что ты делаешь? Ты что себе вообще позволяешь, а?

Она осеклась на полуслове, неожиданно вспомнив только что услышанные от Никитиной слова. Действительно, кто знает, что их всех ждет завтра – ранение или смерть, победа или «пропал без вести». Надо жить – сегодня, сейчас, с теми чувствами, с теми людьми, которые вокруг тебя, пока они еще живые, теплые…

Сашка так и не понял, что произошло: Маша вдруг перестала смеяться, глаза ее сделались серьезными, по лицу пробежала непонятная скорбная тень, словно девушка собиралась заплакать, она быстро подалась к нему, взяла в ладони испуганное мальчишеское лицо и быстро-быстро начала целовать куда попало…

Небо в эту ночь было особенно гулким. Бесконечные раскаты грома нагоняли на людей странную тревогу. Все так или иначе связывалось с неумолимо приближающейся опасностью. К грохоту природному то и дело примешивался ясно различимый гул немецких самолетов. Волна за волной они «накрывали» Подмосковье, но до поры не тратили здесь свой боезапас: сейчас им важнее была Москва. Армады бомбардировщиков уходили туда. Там сейчас решалось, удастся ли сломить дух защитников столицы, заставить запаниковать заранее, еще не видя противника в лицо. Там, в московском небе, не переставая, лаяли зенитки, выли сирены.

Алешкину не спалось. Уже несколько ночей подряд он пытался отдохнуть хоть немного, но назойливые мысли о дне завтрашнем не давали покоя.

Он посмотрел на лежащую рядом жену. Спящая Лиза была спокойна и тиха. Хотелось верить, что сейчас она просто видит сон и не думает ни о чем плохом. За те три года, что они женаты, Афанасий так сильно привязался к ней и сыну, что казалось, нет силы, которая смогла бы их разлучить. Лиза всюду следовала за мужем, удивляя его редкостной способностью с ходу привыкать к новому месту и незнакомым обстоятельствам, на какое способны только любящие жены. Начиная с его курсантского быта и по сей день она – его половинка и надежный друг.

Теперь и над этим счастьем нависла угроза. Всех сплачивала в эти дни тревога за Москву: военных и гражданских, детей и взрослых, стариков и подростков. А неясное будущее вызывало еще и тревогу за сына, только-только научившегося понимать, что есть на свете хорошее и плохое… Неужели вот так в одночасье все может рухнуть? Хватит ли его сил и мужества не допустить этого? Достаточно ли его стойкости и решительности? И вообще, можно ли одним человеческим – теплым, осязаемым, из крови и плоти, противостоять напору железа и свинца? Мыслимо ли такое?

Нет, сна опять не будет. Алешкин тихонько встал, подошел к окну. Темная улица, тусклый свет фонаря напротив. Кажется, что все спит… И небо – черное, зловещее и уже чужое.

– Афанасий, ты чего? – Лиза глубоко вздохнула спросонья и приподнялась на локте.

Алешкин обернулся. Заметив на ее лице тревогу, постарался улыбнуться:

– Не знаю. Не спится… – Он подошел к кровати, погладил Лизу по голове: – Что-то душа не на месте.

Он натянул бриджи, стал застегивать ремень.

– Ты куда? – насторожилась Лиза.

– Пойду схожу в роту, ребят проверю.

– Не мешал бы ты им. Сегодня выходной. К ним родители приедут, а ты вон от своего уходишь. – Она грустно посмотрела на кроватку, в которой спал их Вовка.

– Ну, будет тебе. – Он шагнул к сыну, поправил съехавшее одеяло, посмотрел нежно, как только мог, отозвался с улыбкой: – Тут у меня один сын, а там – целая батарея. Ну перестань. – Он вернулся, сел на кровать, обнял расстроенную Лизу. – К обеду вернусь, сходим вместе на Пахру. Договорились?

Она крепко обняла его за шею, жарко, с трепетом, зашептала прямо в ухо:

– Сегодня опять на рынке были беженцы. Говорят, немцы фронт прорвали…

Алешкин отстранил ее, крепко взял за плечи. На мгновение тоска в ее глазах показалась ему отражением его сиюминутных переживаний. Он стряхнул набежавшее наваждение и уверенно, уже как командир, сказал:

– Слушай их больше. Бегут паникеры и трусы.

Лиза как будто не слышала его:

– Может, мне Вовку к маме отвезти?

Алешкин тряхнул ее:

– Лиза!

Она упала ему на грудь и тяжело вздохнула:

– Ладно. Иди.

Он поцеловал ее в пахнущие чем-то родным волосы, решительно встал, посмотрел на спящего сына и тихо вышел из комнаты.

Окно казармы удалось закрыть бесшумно. Сашка на мгновение задержался на подоконнике, перехватил поудобнее сапоги, снятые еще на улице, и спрыгнул на пол. Вроде никто не заметил. Возле поста дневального негромко переговаривались дежурный по роте и лейтенант Шаповалов. В тусклом свете приглушенных ламп мерно качалась фигура дневального – курсант намывал шваброй деревянный пол.

Сашка постоял несколько секунд, перевел взгляд в глубину казармы. Оттуда… доносился ровный, едва различимый храп. Стараясь не шуметь, Сашка пробрался к своей койке, аккуратно поставил сапоги и нырнул под одеяло.

Что это было? Неужели она его любит? Значит, она выбрала его, а не Митю? Или, может, это всего лишь случай, как говорят, порыв души? А вдруг, целуя его, она представляла себе Шемякина? Никитина-то ведь говорила Маше про него…

Сашке стало не по себе от такой мысли. Он повернулся на бок, качнулась спаренная двухэтажная койка. Сверху свесилась взъерошенная голова Мити:

– Пришел?

– Угу.

– Мы же договорились вроде.

– Договорились. – Сашка хотел было объяснить, как так вышло, что он на ночь глядя пошел на свидание, да на какое там свидание! – просто цветы девчонке подарить, но Митя перебил его:

– И ты меня обманул.

Сашка искренне посочувствовал товарищу. Узнай он сейчас, что было там, возле шкафа, с ума ведь сойдет от ревности. Да и не поверит. Сашка и сам бы не поверил, если бы… не этот еще пылающий на губах вкус девичьего поцелуя. Кто знает, может быть, и ее первого поцелуя?..

– Прости, Митька, я не хотел.

– Что значит, не хотел? – Митя спустился вниз, сел на Сашкину койку. Теперь они смотрели друг на друга почти в упор, как будто стрелялись. – Вот так просто: не хотел, а обманул. Так, что ли?

– Я виноват, я знаю. Но я ничего не мог с собой сделать. Прости меня, как друг, и все, забудем, ладно? – И без паузы выпалил: – Представляешь, она меня поцеловала. Сама.

Митя чуть не задохнулся от злости. Что значит поцеловала? По-настоящему? И это Маша, которую он до сих пор считал правильной? Выходит, подвернулась первая же возможность и – на тебе – вот она любовь! А как же он, Митя?

– Шпана детдомовская!

Как это соскочило с языка, Митя и сам не понял. Только заметил, как в одно мгновение округлились Сашкины глаза, как искривился в приступе ярости рот, как сжались кулаки.

– Что-о?!

Сашка вскочил с койки и прямо в проходе накинулся с кулаками на Митю… Они сцепились, упали на пол, потащили за собой чье-то свесившееся одеяло, опрокинули табуретку, сапоги.

Испуганные курсанты вскочили со своих коек практически одновременно – сказалась привычка к ночным тревогам. Когда же кинулись разнимать дерущихся, то те, почувствовав к себе всеобщий интерес, только добавили прыти.

На шум в сопровождении суточного наряда прибежал лейтенант Шаповалов. Вспыхнул свет, и взору дежурных предстала картина настоящего побоища: разбросанная одежда, опрокинутые тумбочки и табуреты, сдвинутые койки. И среди этого безобразия в окружении раздетых курсантов – два мычащих, сцепившихся в безжалостном поединке парня.

– А ну, прекратить! – голос Шаповалова немного отрезвил дерущихся, они застыли, пытаясь освободиться из цепких объятий. – Отставить!

Курсанты расступились. Между ними выросли две потрепанные фигуры: Митя с разбитой губой и Сашка с рассеченной бровью. Повисла тревожная тишина.

– Вы что тут устроили? – Лейтенант наливался злобой. – Драка? Да я вас…

Договорить не получилось – по проходу быстрым шагом приближался командир Алешкин.

– Смирно! Товарищ командир батареи…

– Вольно! – перебил Шаповалова старший по должности. – Что тут у вас?

– Драка.

Алешкин подошел к виновникам, внимательно вгляделся в их раскрасневшиеся лица.

– Так, красиво. Что произошло?

Молчание было зловещим. Все понимали, Алешкин, конечно, не Стрельбицкий, тот бы такого не спустил, лейтенант, хоть и строг в учении, но не слишком суров в жизни. Однако в этой ситуации тоже всыплет будь здоров. Смотрели уже не на Митю и Сашку, а ждали развязки. И она наступила – совсем неожиданная.

– Молчите? – Командир батареи продолжал изучать драчунов. – Хорошо. Тогда скажу я. Курсант Шемякин во сне перевернулся и упал с койки. Задев губой тумбочку. – Курсанты не сразу поняли, как относиться к словам лейтенанта. Похоже на шутку, но уместно ли сейчас шутить? Алешкин тем временем продолжал: – А курсант Лавров, помогая другу подняться, задел бровью за спинку кровати. Так? – Комбат посмотрел на Шаповалова, тот облегченно вздохнул – подходящее объяснение. – Только эта версия даст вам возможность завтра продолжить занятия. Это ясно?

– Так точно, – негромко отозвался Сашка.

– А раз ясно, навести порядок и – отбой! – Алешкин развернулся, чтобы уйти, но в это время ожившую было мертвую тишину прорвал голос Мити:

– Товарищ лейтенант, все было не так…

Курсанты снова замерли. Затаил дыхание Сашка: опять эта прямолинейность! Ну и придурок же ты, Митя…

– Была драка между мной и курсантом Лавровым. По уставу мы должны быть наказаны в дисциплинарном порядке…

Лейтенант Алешкин какое-то время стоял молча, потом повернулся к Мите, глянул ему в глаза и покачал головой. Затем сдвинул брови и громко, чтобы слышали все, произнес:

– Что ж, раз так, то – пять суток гауптвахты. Каждому.

– Есть! – На лице Мити расплылось удовлетворение.

– Но это не все. – Алешкин повернулся к замершему в недоумении Сашке. – Курсант Лавров, а вам с учетом всех ваших «подвигов», включая выходку на полигоне, по совокупности грозит отчисление из училища.

В полной тишине удаляющиеся шаги командира батареи показались Сашке метрономом его несчастной судьбы.

* * *

Обещая курсантам скорую встречу с врагом, полковник Иван Семенович Стрельбицкий вовсе не собирался сгущать краски. Полковник видел, как посуровели их лица, как выровнялся и еще больше сплотился строй. И это уже была не робость перед сердитым начальником, а понимание страшной действительности.

Все детали прошедшего разговора вспоминались Ивану Семеновичу по дороге в штаб, куда его вызвали по приказу заместителя командующего войсками Московского военного округа генерал-лейтенанта Елисеева. С чем был связан этот срочный вызов, Стрельбицкий точно не знал, но тревожное чувство, овладевшее им сразу же после телефонного звонка от генерала, не покидало его ни на минуту, порождая самые противоречивые догадки.

Генерал-лейтенант Елисеев выслушал доклад полковника, сухо поздоровался и пригласил пройти к большому столу с расстеленной на нем оперативной картой. Стрельбицкий сразу же отметил, как много на карте синего цвета: тщательно вычерченные стрелки густой паутиной опоясывали знакомые контуры местности, зловеще целились в самую середину, обозначенную крупной красной звездой.

– Вот, Иван Семенович, сегодняшнее положение дел. – Елисеев взял остро отточенный карандаш и обвел им один из участков. – Два дня назад в результате ожесточенных боев была прорвана оборона двух фронтов – Западного и Брянского. В штабах армий пытались справиться своими силами и своевременно не доложили о прорыве. В образовавшуюся брешь хлынули крупные механизированные соединения противника. Сегодня они заняли Юхнов. – Генерал оторвался от карты и взглянул на Стрельбицкого. – Дорога на Москву, по сути, открыта.

Полковник молчал. Страшное предположение, зарождавшееся у него еще по дороге, но которое он старательно гнал от себя, теперь вырисовывалось в понятную картину… Ситуация с прорывом, и как раз там, где указал генерал, казалась полковнику реальностью еще вчера. Это был трезвый расчет, рожденный в раздумьях над оперативной картой, над которой он, начальник военного училища, подолгу просчитывал все возможные комбинации. В какой-то момент он понял, что дело пойдет именно таким образом, и, к сожалению, оказался прав.

Тем временем генерал Елисеев выложил на стол пачку фотографий:

– Получены данные авиаразведки: вот крупные механизированные силы противника беспрепятственно движутся по Варшавскому шоссе от Рославля в направлении Юхнова.

Стрельбицкий внимательно разглядывал снимки: в складках знакомого рельефа местности четко просматривалась дорога, по которой бесконечным потоком двигались немецкие танки и бронемашины. Их темные силуэты, местами смазанные клубами дорожной пыли, сливались в извивающийся хребет, по которому так и хотелось ударить сверху, расчленить, заставить замереть на месте. Полковник невольно стиснул зубы, что не ускользнуло от внимания генерала Елисеева:

– Теперь о главном. Получен приказ Ставки поднять по тревоге два подольских училища – артиллерийское и пехотное. Других сил на этом направлении сейчас просто нет. Необходимо мобилизовать все, что возможно, и задержать врага до подхода резервов с Волги. Это пять-шесть дней. Будете опираться на построенные там железобетонные ДОТы и капониры. Все необходимое старайтесь изыскать на месте. Вам будет помогать секретарь городского комитета партии, он получил на этот счет указание от товарища Щербакова.

– А в каком состоянии укрепрайон? – поинтересовался полковник.

– Строительство еще не закончено. Работы ведутся силами ополченцев и местного населения. А что это такое, – генерал вздохнул, – вы сами знаете: женщины, старики, дети…

Стрельбицкий не верил своим ушам. Самое страшное предположение, что его курсантов выпустят недоученными раньше срока, на поверку было только верхушкой айсберга предстоящих событий. А настоящая опасность, оказывается, крылась в другом. Ставка требовала … бросить в огонь самое ценное, что имелось сейчас в ее распоряжении, рискуя лишиться отличной кадровой перспективы.

Полковник переступил с ноги на ногу, глухо откашлялся:

– Товарищ генерал-лейтенант, но ведь это – завтрашние командиры, так сказать, золотой фонд армии! Через месяц-два они разъедутся по частям и будут защищать…

– Полковник Стрельбицкий! Кого и что они будут защищать через месяц-два, если немцы завтра утром окажутся в Москве? – Генерал хотел было сказать что-то еще более грозное, но в это время в дверь кабинета постучали.

– Разрешите, товарищ генерал-майор?

На пороге появился статный молодой подполковник. Открытое простое лицо, ясный, явно неглупый взгляд. Было заметно, что он – не из штабных: не было в его облике показного лоска, держался он просто, но знал себе цену, хотя вел себя, как и положено перед начальством, твердо и подобострастно.

– А, товарищ Курасов. Проходите.

Вошедший взглядом поздоровался со Стрельбицким и подошел к столу. Елисеев, уже сдержавший нахлынувшее было раздражение, вернулся к прежней теме, заговорил мягче и спокойнее:

– Иван Семенович, поверьте, решиться на эту крайнюю меру было нелегко. Но другого выхода сейчас просто нет. Вы должны немедленно выдвинуться на боевой участок укрепрайона в Малоярославце. – Он показал линию на карте. Потом отвернулся от стола и стал прохаживаться по кабинету. – Ваше артиллерийское училище вместе с пехотным училищем составят отдельную боевую группу, командовать которой будет генерал-майор Смирнов, начальник пехотного училища. Он уже выехал из учебных лагерей и прибудет прямо на укрепрайон. Вы назначены его заместителем и начальником артиллерии. Начальником штаба будет подполковник Курасов. – Елисеев указал на подошедшего подполковника. Тот выпрямился и снова посмотрел на Стрельбицкого. Иван Семенович кивнул ему в ответ.

Генерал подождал секунду, потом продолжил:

– Задача: перебросить силы и средства группы в Малоярославецкий укрепрайон и занять оборону в наиболее важном центральном секторе, в селе Ильинском и Сергиевке! – Он снова подошел к карте. – Шоссе, река, мост. Двадцать артиллерийских ДОТов, столько же пулеметных. У противника, по данным авиаразведки, до двухсот танков. Без артиллерии их не остановить. – На этих словах Стрельбицкий, словно опомнившись, дернулся всем корпусом. Генерал заметил это:

– Говорите, полковник.

– Товарищ генерал-майор, но у нас почти нет орудий. Все отдано на фронт. Осталось не больше тридцати, из них надежных – от силы двенадцать. Остальные смогут сделать выстрелов по пять-шесть, не больше.

Елисеев кивнул головой:

– Мы пришлем вам орудия. Все же лучше, чем бросать против танков ополченцев с винтовками и бутылками с горючей смесью. – Он подошел к Стрельбицкому вплотную. Иван Семенович разглядел, как напряглось лицо генерала, как сузились и стали еще холоднее его глаза, как собрались вокруг них морщины. – Всего пять-шесть дней! Дайте нам это время. Задержите врага! Любой ценой…

– Есть, товарищ генерал-лейтенант.

Стрельбицкий и Курасов вышли из кабинета.

* * *

По внутреннему распорядку артиллерийского училища в выходной день разрешались посещения курсантов родственниками. Как всегда, в назначенный час дружная толпа взволнованных и счастливых родителей хлынула в раскрытые ворота, держа в руках кули и узелки. А как же, так уж заведено: в гости с пустыми руками не ходят, да еще если ждет тебя за высоким забором не кто-нибудь, а любимое единственное чадо. Это для командиров они – курсанты и будущие офицеры, а для матерей вечные «ванюши» и «андрюши», которым нужны забота и внимание.

Для таких встреч за территорией училища был приспособлен парк, совсем как в большом городе: с широкими лавочками и асфальтированными дорожками.

Свободные от нарядов курсанты с радостными лицами выскочили на улицу навстречу родным, и вскоре на всей территории парка не осталось мест, где бы не обнимались, весело переговариваясь, матери и немного смущенные и довольные встречей мальчишки.

Кто-то вынес на лавочку патефон, и хмурый осенний день тут же окрасился свежим, уже позабытым весельем. Звуки знакомых песен понеслись вверх, зашелестели еще не успевшими облететь листьями. И навеяли жгущие до слез чувства, подарив им такую недолгую, но очень нужную радость. В такой день старались не говорить о войне, по неписаному закону, он был святой, родительский.

На несколько минут оживленные разговоры стихли – в воротах училища показалась командирская «эмка». Курсанты невольно вытянулись в приветствии, но Стрельбицкий не обратил на это внимания. Перед его глазами все еще стояла карта с жадными синими стрелками, устремленными на Москву, еще звучал беспощадный голос генерала Елисеева: «Всего пять-шесть дней… Задержите врага! Любой ценой». Не в силах отвлечься от этих мыслей, полковник посмотрел на стоящих неподалеку курсантов и буквально почувствовал, как его лицо передернула тень тревоги. Хорошо, что за толстым автомобильным стеклом этого не было видно.

Санчасть сегодня тоже отдыхала. Маша и Люся, отпросившись у строгой Карповны, пошли прогуляться по парку. Всеобщее веселье и хорошая музыка вскружили голову, девчонки то и дело хихикали, шутили с осмелевшими при родителях ребятами.

На одной из аллей девушки нос к носу столкнулись с курсантами пехотного училища Яхиным и Пахомовым. И – вот дела! – Люся вдруг зарделась, словно маковый бутон, и замолчала на полуслове. Кто бы знал, что букетик, брошенный ей недавно Раилем на стрельбище, она хранит под подушкой и никому об этом не говорит, даром, что боевая и веселая. Увидев перед собой Яхина, она уставилась на него широко раскрытыми глазами.

Хорошо, что первым заговорил Витя Пахомов:

– Дружественный привет от пехотного училища. – Он картинно козырнул и расплылся в улыбке.

– Пахомов, что это ты сегодня такой важный? – Люся постаралась побороть замешательство, но взгляд ее по-прежнему был прикован к молчащему Яхину.

– Да есть повод. Да, Раиль? – Витя толкнул товарища в бок, но тот промолчал, только угукнул в ответ.

Пахомов сделал крюк и, взяв под руку растерянную Машу, потащил ее в сторону, давая возможность Яхину и Люсе остаться вдвоем. Неожиданно к ним подскочил Славик Никитин:

– Наконец-то я вас нашел. Маша, Сашка просил передать, что не сможет прийти.

Маша схватила его руку:

– Что случилось?

– Он это… – Славик замялся, глянул на улыбающегося Пахомова, потом перевел взгляд на Машу. – Он на гауптвахте. Они с Митей Шемякиным подрались.

– Как подрались? Из-за чего?

– Не знаю. Говорят, была причина… Сам лейтенант Алешкин объявил.

Люся продолжала смущаться, особенно теперь, когда они с Раилем остались наедине.

Яхин шел на полшага сзади и молчал. И от этого Люсе становилось не по себе. Опять ей первой заговаривать, опять шутить?

– И что это ты сегодня такой молчаливый? Назначил свидание, а сам плетется сзади и слова не молвит? – Она обернулась через плечо и бросила на него задорный взгляд.

– Люся… Товарищ Шишкина…

Она рассмеялась, видя его смущение и нерешительность:

– Ну что – Шишкина?

Раиль остановился, поднял полный мольбы и волнения взгляд и, стараясь перекрыть доносящуюся с площадки музыку, взволнованно выговорил:

– Шишкина, я… делаю тебе предложение! Ты… согласна? – И вдруг вынул из-за спины прятавшийся там букетик, точь-в точь такой же, как тот, первый.

Она замерла в удивлении. Неужели все вот так просто? Согласна ли она? Глупый, конечно, согласна! Сто раз согласна!

Она хотела сказать это вслух, но неожиданно над людским весельем грянул пронзительный звук трубы – сигнал боевой тревоги!

…Скрипнула на полуслове патефонная игла, оборвалась веселая песня. Парк и площадь в одно мгновение пришли в движение. Охваченные общим порывом, кинулись к воротам училища встревоженные курсанты. Позже, оказавшись на территории части, курсанты спешили в казарму, еще надеясь, что все обойдется и тревога окажется учебной.

А над площадью, не умолкая, призывно звучала труба, рассекая своим медным голосом время на понятное «сегодня» и неизвестное «завтра».

Полковник Стрельбицкий обвел взглядом вытянувшиеся на плацу шеренги. Несколько сот человек замерли в ожидании, стараясь угадать, что им скажет начальник в эту важную и давно ожидаемую минуту. Посерьезневшие в одночасье лица ребят, суровые взгляды офицеров и эта зловещая гулкая тишина, нарушаемая только воем беспокойного осеннего ветра.

Никак не предполагал Иван Семенович, что придется наспех посылать людей, по сути, недоученных еще мальчишек, в самое пекло. Туда, где для них не будет тыла, где из всех оберегов будет только родная земля, готовая принять их любыми – живыми или мертвыми… За пять-шесть дней, пять-шесть дней…

Что он может сказать им в эту минуту? Благословить на бой, пожелать удачи? Не то. Надо найти бронебойные слова, вселить в каждого веру и ненависть! Чтобы сами курсанты стали непобедимыми, а враг перед ними – беспомощным! В них самих, в их орудия нужно зарядить всю праведную злость, какую только можно себе представить!

– Товарищи курсанты и командиры! – Голос начальника взметнулся над строем, грозным эхом отпрянул от стен казармы, прорезал серую стынь. – Фашистские полчища рвутся к Москве! Наши отцы и братья не жалеют своих жизней, несокрушимой стеной вставая у них на пути! Сегодня настал наш черед! Перед нами поставлена трудная, но очень важная задача! Мы должны к утру выйти на рубеж, занять оборону и любой ценой удерживать врага не менее пяти дней, до подхода подкрепления!

Он замолчал, переводя дыхание. Каменея лицом и закипая сердцем, ребята слушали и понимали, что их час настал. Вот тот самый день, к которому они готовились и представляли только в самых смелых мыслях. И это не учебная тревога. Для них началась Война.

– Мы обязаны выстоять в схватке с врагом! От нас сейчас зависит исход всей битвы с фашистской гадиной! – Он снова замолчал, собираясь с силами. – Вся наша Советская Родина, наша партия, наши отцы и матери, братья и сестры – все смотрят сейчас на нас! В эту трудную для Родины минуту именно нам доверено остановить зарвавшегося врага, сбить с него спесь, доказать, что и мы умеем воевать и – не только обороняться, но и наступать! Я верю в вас… ребята, верю и знаю – победа будет за нами!

Заслезились на ветру глаза. Стрельбицкий дал отмашку, командиры поспешили к своим подразделениям, послышались отрывистые команды. Грозная махина строя начала движение.

Стрельбицкий направился к своей «эмке». Отдав нужные распоряжения, туда же поспешили офицеры училища: капитаны Россиков, Андропов, старшие лейтенанты ПАУ – Носов, ППУ – Мамчич, лейтенанты Алешкин, Шаповалов, Мусеридзе. Полковник подождал, пока соберутся все, кивнул помощнику. Тот прямо на капоте разложил карту-двухверстку.

– Товарищи офицеры, прошу внимания. – Кольцо вокруг полковника стало теснее. – Переброска трех с половиной тысяч курсантов займет минимум сутки. Если противник успеет пройти Ильинское, дальше его уже не остановить. Есть предложение выдвинуть ему навстречу передовой отряд с задачей: к ночи выйти к Юхнову и соединиться с подразделением капитана Старчака. У него в подчинении десантники – то ли батальон, то ли рота.

Россиков поднял на полковника вопросительный взгляд:

– Точных сведений нет?

– Нет. Для тех, кто не знает: капитан Старчак преподавал в разведшколе, там же создал из своих подопечных диверсионный отряд, численность которого держится в тайне. По имеющимся сведениям, действия его группы весьма эффективны: враг терпит урон в живой силе и технике.

– Почему не сообщают численность его группы? – продолжал выпытывать капитан Россиков.

– Чтобы нельзя было вычислить, сколько людей действует в немецком тылу. Вместе со Старчаком наш передовой отряд свяжет немцев боями, позволит нам выиграть время и закрепиться на новом рубеже. В передовой отряд войдут: шестая рота пехотного училища под командованием старшего лейтенанта Мамчича…

– Есть. – Старший лейтенант выпрямился, одернул гимнастерку.

– … и орудия капитана Россикова.

– Есть.

Стрельбицкий оторвался от карты и обернулся к посерьезневшему Россикову:

– Яков Серафимович, собирайте технику, людей и выезжайте немедленно. Берите лучших курсантов. – Полковник перевел взгляд на лейтенанта Алешкина: – Этого вашего вчерашнего хулигана, как его? – Лаврова… тоже командируйте в передовой отряд, там такие будут на вес золота.

Сигнал тревоги ворвался в помещение гауптвахты вместе с порывом холодного осеннего ветра. В небольшое зарешеченное окно не было видно, что творилось в парке. Как заволновалась вдруг испуганная толпа родных и близких и кинулись к воротам училища курсанты. Зато Сашка и Митя заметили сутолоку в построении. На плацу собирались знакомые повзводные коробки, суетились младшие командиры, стараясь успокоить подчиненных. Постепенно строй выровнялся и замер. Теперь все взгляды обратились в сторону штаба, откуда должен был появиться командир.

– Не похоже на ученья. – Сашка растерянно посмотрел на Митю, но тот в ответ только пожал плечами.

– А вдруг это по-настоящему, а? – Сашка зло сжал прутья решетки. – Нет, ты как хочешь, а я тут отсиживаться не собираюсь. – Он кинулся к двери, яростно забарабанил: – Эй, там, откройте! Слышите? Откройте!

Митя хотел было оттащить товарища, но в это время с улицы послышался знакомый голос:

– Саша! Лавров!

Арестанты дружно кинулись к окну. Там, непривычно серьезная и собранная, стояла Маша. Только в первый момент показалось, что она стала какая-то другая. Это была их Маша – добрая и правильная, со светлыми кудряшками, выбившимися из-под пилотки, с ямочками на розовых щеках.

– Я на минутку! – крикнула она. – У нас там… погрузка. А вы почему тут?

Друзья переглянулись: кто будет отвечать? Митя опустил глаза, Сашка понял, крикнул в просвет между прутьями:

– Мы-то… да так, подрались.

– Митя, – не унималась Маша, – а ты что молчишь? Сашка, с ним все в порядке?

Сашка глянул на Митю и неожиданно, в который уже раз вспомнил, как тот буквально выпросил у лейтенанта Алешкина этот дурацкий арест.

– Да что ему будет? Подумаешь, задели друг друга по разу – и всего делов-то.

Внезапно из-за угла выскочила запыхавшаяся Люся.

– Машка, пошли скорее, нас ждут!

Сашку как током ударило. Он оттолкнул праведника Митю от окна и начал быстро-быстро говорить, стараясь ничего не забыть:

– Маша, Машенька, меня через пять дней выпустят. Всего каких-то пять дней!

Маша, увлекаемая встревоженной Люсей, крикнула ему уже на ходу:

– Я не знаю, где я буду через пять дней!

– На ученьях, где же еще! Это же ученья?

– Не знаю, все говорят, что это по-настоящему. – Напоследок Маша успела-таки махнуть ему рукой, настырная Люся дернула ее за рукав, и девчонки скрылись из виду.

Митя молчал, глядя на товарища, понимая, как ему сейчас плохо. Но, прощаясь сейчас с Сашкой, Маша попрощалась и с ним, с Митей. И ему тоже горько от мысли, что они с ней больше не увидятся. Но зачем думать о плохом? Тем более вслед уходящим. Это плохая примета.

– Наши идут бить фашистов, а мы… – Сашка поднял глаза на Митю. – Я тебе этого никогда не прощу. Ты во всем виноват…

Митя был расстроен не меньше Сашки. И сам не понимал, кто же тогда дернул его за язык. Но разве он был не прав?

– Саш. – Митя хотел было объясниться, но Сашка вдруг, как безумный, вскочил с места:

– Давай сбежим, а?

– А как?

– Скоро караульный принесет обед, мы его свяжем…

Митя в горячке махнул рукой:

– Тоже мне беглец! Не говори ерунды. Ничего не выйдет, только добавят еще суток по десять. Вот уж тогда точно – своих не догоним.

Сашка многозначительно посмотрел на Митю, видно, переваривал услышанное, потом с пущей убежденностью накинулся на него:

– Да выйдет. Вот увидишь – выйдет!

– А о караульном ты подумал? Знаешь, что ему за это будет?

О-о, опять эта святая правильность! Да как же ты воевать-то будешь?

– А обо мне ты подумал – тогда, в казарме, и сейчас, а? Ты можешь хоть раз сделать что-нибудь не по уставу?

Митя, потупясь, молчал. Черт бы побрал этот дурацкий характер. А Сашка все распылялся:

– Да ты просто трус! А уставом… только прикрываешься!

Опять он за свое! Митя хотел схватить Сашку за грудки, но тот ловко увернулся и уже замахнулся, чтобы ударить зануду в глаз, но в это время заскрежетал засов.

Оба, как по команде, замерли и уставились на дверь. Через секунду она распахнулась, и на пороге появился лейтенант Алешкин, строгий, одетый по-походному.

– Так, драчуны, ввиду полученного училищем боевого приказа объявляю ваше наказание отсроченным. Выходите.

Запыхавшиеся санитарки едва успели к окончанию погрузки. Суровая Карповна посмотрела на них, как на провинившихся. Но умоляющие, скорбные глаза Маши заставили смягчиться незлобивое сердце пожилой женщины. Уж кто-кто, а она знала подлинную цену этим последним минутам перед расставанием.

Карповна невольно вспомнила тот жаркий летний день, когда провожала на войну своего мужа. Как плакала, подталкивая к отцу ничего не понимающего сына. Как почти теряя разум от горя, припадала к его широкой груди, будто запоминая запах близкого человека. И потом, в неведомой ей Галиции, немецкая пуля в один момент оборвала их недолгую семейную жизнь.

Карповна глубоко вздохнула и молча кивнула девчонкам на оставшиеся у входа в санчасть вещмешки – берите, ваши. Маша и Люся кинулись за вещами и поспешили к полуторке. Из кабины выглянул суровый военфельдшер Петров и недовольно прикрикнул на опоздавших:

– Ну, скорее там!

Девушки проворно перемахнули через задний борт и уселись на ящики с медикаментами. Но машина не спешила отъезжать, похоже, военфельдшер Петров ждал еще кого-то.

В одночасье пустой и торжественный плац артиллерийского училища превратился в привокзальную площадь. То и дело сновали озабоченные курсанты, подгоняемые командирами. Цепляли к машинам орудия, грузили ящики со снарядами… В кажущейся на первый взгляд суете чувствовалась слаженная работа сплоченных людей. И ощущалась странная смесь тревоги и азарта предстоящего большого дела.

Машу не покидала внутренняя тревога. А может, и хорошо, что они оба сейчас остались там, на гауптвахте. Там они смогут переждать эту тревогу и по крайней мере останутся живы. А она обязательно к ним вернется, что такое пять-шесть дней – не так уж и много! И тогда решит все окончательно. А подрались-то наверняка из-за нее…

Маша попыталась спрятать непрошеную довольную улыбку и неожиданно наткнулась взглядом на Раису Игоревну. Никитина, одетая в темно-зеленую полевую форму, перетянутую широким ремнем, в пилотке, стояла спиной к полуторке и нервно поправляла обмундирование на стоящем перед ней курсанте. Маша пригляделась и узнала Славика, сына Никитиной. Он неуклюже пытался отмахнуться от назойливой заботы матери, нервно оглядываясь – не видит ли кто, как она поправляет ему воротничок. До Машиного слуха доносился их негромкий разговор.

– Мам, ну, не надо. Ты меня только позоришь. – Славик дернул плечом, уворачиваясь.

– Теплое белье не забыл? – Никитина была непреклонна. В эту секунду она была ему и матерью, и командиром.

– Нет. Ну, мам! – Славик недовольно сморщился. Детское лицо его приняло выражение капризного недовольства.

– Ночью может быть холодно, – словно не замечая его возражений, продолжала Раиса Игоревна. – Береги себя.

– Мама, мы едем всего на пять дней. У нас экзамен по топографии через неделю, мы должны к этому времени вернуться. – Славик посмотрел ей в глаза и улыбнулся: – Ну, я пошел?

Он повернулся, чтобы уйти, но она взяла его за руку и строго посмотрела в глаза.

– Сын, я прошу тебя, постарайся без ненужных глупостей. Помни, что у меня, кроме тебя, никого нет.

Он кивнул, как делал это обычно, выслушивая напутствие перед школой, и побежал так, словно спешил к мальчишкам во двор гонять мяч или играть в казаки-разбойники. Мать застыла на месте, глядя ему вслед.

Пробегая мимо санитарной полуторки, Славик заметил Машу и на минуту остановился. Девушка привстала с ящика.

– Маша! – крикнул он, подпрыгивая на месте и пытаясь заглянуть внутрь кузова. – А Сашка-то тоже едет! Его сам Стрельбицкий приказал освободить, представляешь? Ему повезло – он в передовой отряд попал, на самое ответственное место. Они прямо сейчас отбывают. Раньше всех! – Глаза курсанта вспыхнули мальчишеской завистью: – Им даже новые прицелы выдали!

Маша, только что думавшая о ребятах как о спасенных от грядущего испытания, охнула и опустилась обратно на ящик. Люся схватила подругу за руку:

– Ты чего?

– Они тоже едут. В передовом отряде…

Из-за угла казармы показалась колонна машин: четыре полуторки, два полноприводных «ГАЗа» и автобус с прибуксированными пушками. Передовой отряд!

Маша встала в кузове в полный рост и стала пристально всматриваться в лица курсантов. И увидела его!.. Сашка сидел в первой машине, задумчивый и серьезный. Теперь он сидел такой же, как все, готовый к бою, и никто уже не мог обещать ей, что он вернется из этого пекла. Как же изменчива и непредсказуема бывает человеческая судьба… А где же Митя? Взгляд тревожно метался от машины к машине, но все напрасно. А может быть, это знак? Может, не так уж неправа Никитина, предлагавшая Маше правильный выбор, и то, что сейчас она не видит Шемякина среди бойцов, – это прямое указание свыше?

А Сашка в этот момент думал о предстоящем деле. Старший лейтенант Носов перед самой посадкой сунул ему в руки небольшой ящик с новеньким прицелом и назначил ответственным за имущество. И младший сержант Лавров с этой минуты буквально прирос к прицелу, поминутно отгоняя любопытных. В мыслях Сашка был уже там, на рубеже: он готовил позицию, окапывался, снова и снова повторял теорию и вспоминал недавнюю практику. Ему казалось, что он готов к бою, но – к бою учебному, а что там будет на самом деле, он, как ни старался, не мог представить. Было ясно одно: от их передового отряда зависит главное – успеют ли остальные закрепиться на рубеже. И в этом главная задумка командования, главная задача предстоящего маневра.

Машины загрохотали по плацу. Сашка оторвался от своих мыслей и поднял глаза. И наткнулся взглядом на Митю. Тот, стоя навытяжку возле машины с опущенными бортами и кивая головой, выслушивал, что говорит ему лейтенант Алешкин. Сашка дернулся, чтобы окликнуть товарища, но тот вдруг сам повернулся на шум машин и радостно кивнул Сашке на прощанье…

– Все понятно? – Алешкин видел, как отвлекся Шемякин, и решил повторить сказанное. – В первую очередь грузите бронебойные.

– Есть, – сержант вскинул руку. – Разрешите идти?

– Идите.

Алешкин проводил взглядом вчерашнего арестанта Митю и невольно нахмурился. Что значит отложенное наказание по сравнению с тем, что их ждет буквально завтра?..

У ворот училища образовался затор. За успевшим проехать передовым отрядом замкнулась толпа так и не ушедших родителей, и теперь вся эта людская масса норовила проникнуть на территорию училища. Со слезами и мольбой женщины умоляли караульных пропустить их попрощаться со своими детьми.

Алешкин перехватил недовольный взгляд Стрельбицкого и, поняв приказание без слов, поспешил к бурлящей у ворот толпе.

В числе первых в воротах застрял грузовик с оркестром. Музыканты, сжимая в руках начищенные до блеска инструменты, растерянно вертели головами, не понимая, как им быть дальше.

Алешкин замахал рукой и вскочил на подножку:

– Товарищи родственники, пожалуйста, отойдите! Прошу вас, десять шагов назад!

Какая-то женщина в сером плаще и выгоревшем на солнце, когда-то нарядном платке кинулась ему навстречу:

– Товарищ командир! Вы на фронт? Мой сын курсант Шипилов… можно с ним попрощаться?

Он мельком глянул на нее и, обращаясь сразу ко всем, крикнул что было силы:

– Товарищи родственники! Мы убываем всего на несколько дней! Разрешите проехать, пожалуйста, разойдитесь! – и вдруг обернулся к музыкантам: – Играйте, что ли, чего сидите!

Услышав это, капитан и его оркестранты просияли от радости и, кое-как устроившись в тесном кузове, дружно грянули «Прощание славянки».

Толпа преобразилась. Полная боли и отчаяния музыка так сильно подействовала на людей, что многие от неожиданности оцепенели, еще громче раздался плач, послышались истошные выкрики. Но уже в следующую минуту лица женщин сделались серьезными… Понемногу толпа стала расходиться, освобождая ворота…

В этот момент Алешкин услышал рядом голос Лизы:

– Афанасий!

Он обернулся. В общей массе она стояла справа от выезда, держа на руках маленького сына. Афанасий спустился с подножки полуторки и, убедившись, что люди его поняли и больше не станут загораживать выезд, окончательно спрыгнул на землю.

– Лиза!

Вовка, наконец-то тоже разглядевший в гуще народа отца, радостно вскинул к нему ручонки:

– Папа! Папа!

Алешкин сначала радостно обнял жену и сына, потом растерянно огляделся вокруг и снова посмотрел на Лизу:

– Ты что тут делаешь?

Она начала сбивчиво рассказывать, то и дело подбрасывая сползающего с согнутой руки Вовку:

– Мы ждали тебя к обеду. Я суп сварила. – И неожиданно, словно вспомнив вдруг о самом главном, выпалила: – Ты обедал?

Он перехватил ее, полный ужаса и отчаяния, взгляд. А ведь это и их прощальная минута! Он уезжает, и что будет дальше, никто пока не знает. Суп? А после обеда он обещал сходить с ними на речку… А оно вон как завертелось. Недаром же не спалось ему этой ночью. Значит, чувствовал что-то. Но сердце, занятое тревогой, только бешено колотилось и ничего не предвещало наперед.

– Лиза, это ненадолго, – только и сумела расслышать она сквозь гул чужих голосов.

Он выхватил у нее сына и крепко прижал к себе. Мальчик радостно захлопал глазенками:

– Папка, ты на фронт?

– Сынок, мы на учения, – ответил Алешкин и, не давая ребенку опомниться, начал быстро и горячо говорить ему в самое ухо: – Ты слушайся маму, понял? Помогай ей. А я скоро вернусь, обязательно вернусь! Вовка, будь героем!

Он горячо обнял их. Лиза все поняла… Она жена командира. Плакать она не должна. Она гордо выпрямила спину и постаралась улыбнуться:

– Здесь все будет хорошо и правильно! Ты только береги себя! За нас не переживай! Пожалуйста!

Он сразу успокоился, угомонился и Вовка, сын командира как-никак…

Афанасий достал из кармана удостоверение на жену командира и сына, выданное ему еще месяц назад, и протянул ей:

– Ты немедленно уезжай в эвакуацию. Немедленно. Вам нельзя здесь оставаться, пока мы на фронте, – Подольск город прифронтовой. Дезертиров не потерпят. Уезжай. Недели на две, не больше… – У лейтенанта заходили желваки.

Эвакуация и безвестность продлились почти четыре года.

Справиться с эмоциями, конечно, помог Вовка. Посмотрел, насупив детский взгляд, на отца. И Афанасию припомнился теплый вечер после выпуска в Военном училище в Москве…

Гуляя по столице, трое кремлевских курсантов подошли к трем симпатичным девушкам на Дербеневской набережной. Оказалось, все родные сестры: Лиза, Катя и Вера. Такие были красавицы и с огоньком в глазах, что бравые парни не устояли: познакомились и предложили вместе провести этот вечер. Афанасий среди них был самый рослый и видный, косая сажень в плечах – прямо как атлет-красноармеец на фоне красных полотнищ, которыми были украшены набережная и площади Москвы. Офицерская выправка, военная форма и уверенный командирский голос сразили сестер Стахановых наповал. «Лиза, ты так на него не смотри! Чур мой, я первая!» – тихо шепнула сестре младшая Вера. Но куда там! Лиза уже попала под его чары. «Именно таким мужчинам хочется дарить сыновей», – от своих мыслей ей даже страшно стало. Какая-то неведомая сила влекла их друг к другу! Взгляды встретились, и Лиза смущенно как-то улыбнулась. Долго гуляли, катались на речном трамвайчике, шутили и даже ели мороженое, настоящее «Эскимо». Хотя и боялись простудиться. И кто-то рядом подначил молодежь частушкой: «Холодно, холодно, холодно на морозе песни петь, если милый не сумеет лаской губы обогреть»… Так незаметно добрались до площади Киевского вокзала.

Перед вывеской «Киевское районное бюро ЗАГС» Афанасий взял Лизу за руку и пригласил подняться по ступенькам. «Лиза, будьте моей женой». Все как во сне. «Как фамилия твоя?» – строго спросил уже лейтенант Алешкин. «Стаханова», – пролепетала Лиза. «И не жалко такую знаменитую фамилию за 10 рублей продавать?» – рассмеялся Афанасий. Лиза уверенно сказала: «Нет». Вот так она стала Алешкиной. Поскольку брачующийся был военнослужащим, то расписали их сразу. Со ступенек спускались уже мужем и женой. Тогда он гордо и спокойно представил ее: «Прошу любить и жаловать: моя супруга Алешкина Елизавета Николаевна…»

В это время со стороны казарм к воротам стала подтягиваться колонна машин. Вслед за передовым отрядом к намеченному Ильинскому рубежу выдвигались основные силы курсантов. Алешкин отдал Вовку Лизе и, помахав им рукой, поспешил к своей машине. Обернулся, взглянул на них еще раз. Дверца кабины захлопнулась.

Первыми из ворот выехали оркестранты, за ними проследовали набитые людьми полуторки, прогромыхали стальными лафетами пушки. «Славянка» еще гремела над площадью. Ее пронзительная мелодия уводила людей вслед за проезжающими машинами в неизвестность, имя которой – война.

* * *

Разбитая дождями, изрытая воронками от авиабомб дорога эта только на картах называлась «шоссе». Между тем она была одной из основных магистралей, соединяющих столицу с Можайской линией обороны. Линия эта была задумана летом 1941 года как важный стратегический рубеж на случай прорыва немцев в этом направлении. Созданная для прикрытия западного участка, эта линия тянулась более чем на 200 километров, охватывая полуокружность от Волоколамского шоссе на севере до слияния Угры с Окой на юге.

По плану Можайская линия обороны должна была включать в себя три полосы обороны: одну главную и две тыловые, отстоящие друг от друга на расстоянии 40–60 километров. Передовой рубеж был намечен на линии: река Лама – Волоколамск – Бородино – Ильинское – Детчино – Калуга…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.