Кэтрин Эпплгейт

Айван, единственный и неповторимый

Джулии

Никогда не поздно стать тем, кем ты мог бы стать. Джордж Элиот

Katherine Applegate

The One and Only Ivan

Illustrations by Patricia Castelao Harper

An Imprint of HarperCollinsPublishers New York, 2012

Text © 2012 by Katherine Applegate

Illustrations © 2012 by Patricia Castelao

© ООО «Карьера Пресс», перевод и издание на русском языке, 2016

Jacket art @ 2012 by Patricia Castelao

Jacket design by Sarah Hoy

All right reserved.

No part of this book may be used or reproduced in any manner without written permission exept in the case of brief quotation embodied in critical article and reviews.

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers.

словарь

Бить в грудь – несколько раз подряд громко ударять по груди одним или обоими кулаками (иногда гориллы делают это, угрожая своему противнику и стараясь устрашить его).

Владения – личная территория.

Рявк – фыркающий, похожий на хрюканье звук, который издают раздраженные гориллы-родители.

Катыш – сухой помет, которым можно бросаться в зрителей.

9855 дней (к примеру) – обычно дикие гориллы отслеживают течение времени по смене времен года и разновидностям доступной пищи, Айван же научился измерять его в днях (9855 дней равно 27 годам).

Не-Салки – мягкая игрушечная горилла.

Силвербэк, или серебряная спина (иногда его также называют грейбосс, или серый вожак) – взрослый самец гориллы с серебристой шерстью на спине. Силвербэк пользуется среди сородичей авторитетом, он – защитник своего семейства.

Скользкая макака (сленг, оскорбительное) – человек (отсылка к потной безволосой коже людей).

Болтание – обычные повседневные игры (изначально имелось в виду катание на лианах).

привет

Меня зовут Айван. Я горилла.

Быть гориллой не так легко, как кажется.

имена

Люди называют меня по-разному – гориллой с автострады, обезьяной из съезда 8, могучим силвербэком.

Все это – мои имена, но они – это не я. Я – Айван, просто и всего лишь навсего Айван.

Люди любят тратить слова впустую. Они разбрасывают их всюду, как шкурки от бананов, и оставляют гнить.

А ведь всем известно: самое вкусное в банане – шкурка.

Вы думаете, наверное, что гориллы не способны понимать человеческую речь. Ну конечно, и ходить на двух ногах, мы, по-вашему, тоже не умеем.

Попробуйте сами хотя бы час погулять, опираясь на костяшки пальцев. Ну как? Что приятней?

терпение

За эти годы я научился понимать человеческую речь, но понять ее вовсе не означает понять самих людей.

Люди слишком много говорят. Они болтают как шимпанзе, заполняя окружающий мир шумом, даже если сказать им по сути нечего.

Мне понадобилось немало времени, чтобы научиться различать звуки речи и связать слова с вещами. Но я был терпелив.

Терпение – очень полезная вещь, если тебе случилось родиться обезьяной.

Гориллы терпеливы, как скалы. А люди не очень.

как я выгляжу

Когда-то я был дикой гориллой – и даже сейчас еще немного на нее похож.

У меня осторожный гориллий взгляд и хитрая гориллья ухмылка. Я ношу на спине украшение в форме седла из серебристой шерсти – таков костюм силвербэка. Когда мою спину греет солнце, на земле рядом со мной появляется великолепная гориллья тень.

В размерах моего тела людям мерещится вызов, а в шелесте окружающего меня ветра – воинственный клич, хотя я в этот момент размышляю лишь о том, как же сильно предзакатное солнце похоже на спелый нектарин.

Я сильнее любого из людей – почти двести килограммов чистой силы. Тело мое создано для битв. Если я подниму свои руки над головой, до них не сможет дотянуться и самый высокий из людей.

Ветви моего родословного древа тоже уходят далеко. Я – высший примат, и вы тоже высшие приматы, как и шимпанзе с орангутангами, и бонобо – как вся эта моя далекая и не заслуживающая доверия родня.

Я знаю, что принять это непросто.

Я и сам с трудом могу поверить, что какая-то протянувшаяся через время и пространство нить связывает меня с этой расой маловоспитанных клоунов.

Шимпанзе… И зачем они вообще существуют на этом свете?

съезд 8, «шатер»: цирк, магазины и игровые автоматы

Я живу в особом месте обитания людей, которое называется «Съезд 8, “Шатер”: цирк, магазины и игровые автоматы». Мы удачно расположились прямо у автострады И-95, представления в два, четыре и семь часов ежедневно, 365 дней в году.

Так говорит Мак в трубку то и дело трезвонящего телефона.

Мак работает здесь, в торговом центре. Он босс.

Я тоже здесь работаю. Я горилла.

В нашем «Шатре», торговом центре, весь день напролет вертится скрипучая музыкальная карусель, а посреди магазинов живут обезьяны и попугаи. В середине торгового центра есть круглая арена, а вокруг нее скамейки, скамейки, скамейки – чтобы люди могли усесться на свои зады и пожевать мягкие кренделя. Пол тут покрыт опилками, сделанными из мертвых деревьев.

Мои владения находятся на краю арены. Меня поселили здесь, потому что, хотя и горилла, во мне есть и чуть-чуть от человека.

Владения Стеллы расположены рядом с моими. Она слониха. Стелла и Боб (это пес) – мои лучшие друзья.

Друзей-горилл у меня сейчас нет.

Мои владения сделаны из толстого стекла, ржавеющего металла и цемента. Владения Стеллы – из железных прутьев. У малайских медведей владения деревянные, а у попугаев – проволочные.

Три моих стены сделаны из стекла. Одна из них с трещиной, и в углу, у самого пола, нет кусочка стекла – небольшого, с мою ладонь. Я сделал эту дырку бейсбольной битой, которую Мак подарил мне на мой шестой день рождения. Биту он после этого забрал, зато оставил подаренный вместе с ней бейсбольный мяч.

На четвертой стене моих владений нарисованы джунгли. Там изображен водопад без воды, цветы без запаха и деревья без корней. Хотя эту картину рисовал не я, смотреть на нее мне нравится (пусть даже на настоящие джунгли это все не очень-то и похоже).

Мне повезло, что у моих владений целых три окна. Благодаря этому я могу видеть весь торговый центр и даже больше – неистово верещащие игровые автоматы, розовые глыбы сладкой ваты и огромную парковку без единого дерева.

За парковкой виднеется шоссе, по которому несутся бесконечные автомобили. Огромный рекламный щит на краю дороги зазывает их, как газелей на водопой, остановиться и передохнуть.

Щит уже поблек, и краски выцвели, но я отлично знаю, что там написано. Однажды Мак громко зачитал надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! СЪЕЗД 8, “ШАТЕР”: ЦИРК, МАГАЗИНЫ И ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ – ДОМ АЙВАНА, ЕДИНСТВЕННОГО И НЕПОВТОРИМОГО, МОГУЧЕГО СИЛВЕРБЭКА!»

Я, к сожалению, читать не умею – а научиться хотелось бы. Это был бы замечательный способ скоротать мои праздные часы.

Впрочем, однажды мне и без того удалось насладиться книгой, которую в моих владениях оставил один из смотрителей.

Ее вкус напомнил мне термитов.

На щите у шоссе изображены Мак в костюме клоуна, вставшая на задние ноги Стелла и злобный зверь с яростным взглядом и взъерошенной шерстью.

Этот зверь вроде как я, но художник сделал серьезную ошибку. Я никогда не впадаю в гнев.

Гнев – особое качество. Силвербэк впадает в гнев, чтобы поддерживать порядок в своей семье и предупреждать об опасности. Когда мой отец бил себя в грудь, это означало: «Внимание! Слушайте все! Я тут главный! Я в гневе, чтобы защитить вас, потому что для этого я и рожден!»

А здесь, в моих владениях, защищать мне некого.

самое маленькое цирковое представление на свете

Мои соседи здесь, в «Шатре», умеют делать множество разных трюков. Они образованные ребята, гораздо талантливей меня.

Одна из моих соседок умеет играть в бейсбол, и при этом она – курица. Другой сосед управляет пожарной машиной, хотя он и кролик.

Была у меня и еще одна соседка – смышленая лоснящаяся тюлениха, которая могла с утра до вечера продержать у себя на носу мяч. Ее голос был похож на хриплый лай собаки, которую в холодную ночь оставили на цепи.

Дети загадывали желания и бросали монетки на дно ее пластмассового бассейна, где они поблескивали, как плоские медные камешки.

Как-то раз тюлениха проголодалась, а может, просто заскучала, и проглотила сразу сотню монет.

Мак сказал, что ничего плохого с ней не случится.

Он ошибся.

Мак называет наше шоу «Самое маленькое цирковое представление на свете». Каждый день в два, четыре и семь часов люди приходят сюда пить газировку, обмахиваться программками и хлопать. Младенцы вопят. Мак в костюме клоуна раскатывает на крошечном велосипеде. Пес по имени Сникерс ездит на спине у Стеллы. Стелла садится на табуретку.

Это очень крепкая табуретка.

А я никаких трюков не вытворяю. Мак говорит, что мне достаточно быть самим собой.

Стелла как-то сказала мне, что некоторые цирки переезжают из города в город. Там есть люди, которые болтаются на веревках, привязанных к потолкам цирковых шатров. А еще – ворчливые львы с блестящими клыками и целые вереницы слонов, каждый из которых держится за болтающийся хвост стоящего впереди. Слоны лучше всего видят то, что находится вдалеке, и поэтому не замечают людей, пришедших на них поглазеть.

Наш цирк никуда не переезжает. Мы сидим на одном месте, как старый зверь, который слишком устал, чтобы куда-то брести.

После представления наши зрители отправляются рыскать по магазинам. Магазины – это такие места, где люди покупают вещи, без которых им не выжить. В некоторых магазинах «Шатра» продаются новые вещи, например воздушные шары, футболки и кепки, которыми люди прикрывают свои блестящие макушки. В других можно купить старые вещи, которые пахнут пылью, сыростью и давней стариной.

Весь день я смотрю, как люди шмыгают из магазина в магазин. Они дают, берут обратно и снова отдают друг другу зеленые бумажки, которые шуршат, как сухие листья, и пахнут тысячами рук.

Они охотятся лихорадочно – рыщут, толкаются между собой, ругаются. А потом уходят, ухватившись за пакеты, набитые самыми разными вещами – яркими, мягкими, большими. Но как бы туго ни были набиты эти пакеты, люди всегда возвращаются за новыми вещами.

Нет, существа они, конечно, умные. Они умеют делать розовые облака, которые можно есть, они строят жилища с плоскими водопадами на стенах.

Но вот охотники из них никудышные.

исчезаю

Некоторые звери живут сами по себе, вдали от посторонних глаз – но это не про меня.

Моя жизнь полна сияющих огней, непрошеных гостей и наставленных на меня пальцев. Люди плющат свои маленькие ладони о стеклянную стену – нас разделяют считаные сантиметры.

Это стекло будто говорит за них: мы – это одно, а ты – совсем другое, и так будет всегда.

Своими измазанными в конфетах и скользкими от пота руками люди оставляют на стекле множество отпечатков. Их оттирает усталый человек, который специально приходит сюда каждый вечер.

Иногда и я прижимаюсь к стеклу носом. Его отпечаток – так же, как и отпечатки ваших пальцев, – один-единственный такой, уникальный и неповторимый.

Но стоит человеку провести по стеклу тряпкой – и я исчезаю.

художники

Здесь, у себя во владениях, делать мне особо нечего. Бросаться в людей катышами наскучивает уже после пары-тройки штук.

Катыши – это мой помет, который я скатываю в шарики размером с небольшое яблоко и оставляю сохнуть. У меня всегда найдется парочка таких под рукой.

А вот мои посетители их почему-то с собой не носят.

В моих владениях есть качели из покрышки на веревке, бейсбольный мяч, крошечный пластмассовый бассейн с грязнющей водой и даже старый телевизор.

И маленькая мягкая игрушечная горилла у меня тоже есть. Ее мне дала Джулия, дочь того усталого человека, что убирается в торговом центре по вечерам.

Взгляд у этой игрушки пустой, а лапы безвольно болтаются, но я все равно каждый вечер засыпаю только вместе с ней. Я зову ее Не-Салки.

Мою сестру-близняшку звали Салки.

Джулии десять лет. Волосы у нее черные и блестящие, будто из стекла, а улыбка широкая, четким полумесяцем. У нас с ней много общего. Мы оба – приматы, и оба – художники.

Это от Джулии мне достался мой первый цветной карандаш, голубой огрызок, который она просунула вместе со сложенным куском бумаги через дырку в стекле.

Я знал, что с ним надо делать. Я не раз наблюдал за тем, как Джулия рисует. Когда я провел этим карандашом по бумаге, за ним осталась линия, похожая на ползущую голубую змею.

Рисунки Джулии переполнены цветом и движением. Она любит рисовать то, чего не бывает, – облака на ее рисунках улыбаются, а машины – плавают. Джулия рисует без остановки, пока не сломаются карандаши и не порвется бумага. Ее рисунки похожи на кусочки сна.

Я так рисовать не умею. Я никогда не запоминаю своих снов, хотя и просыпаюсь иногда со сжатыми кулаками и отчаянно колотящимся сердцем.

По сравнению с рисунками Джулии мои кажутся бледными и робкими. Она берет идеи для рисования у себя из головы, а я – в своей клетке. Это то, что наполняет мою повседневную жизнь, – яблочные огрызки, банановые шкурки, обертки от конфет (я нередко съедаю предмет, прежде чем начать его рисовать).

Но даже несмотря на то, что я снова и снова рисую одно и то же, мне это никогда не наскучивает. Когда я рисую, то перестаю думать обо всем другом – о том, где я, о том, что было вчера и будет завтра. Я просто вожу карандашом по бумаге.

Люди, похоже, не всегда догадываются, что же изображено на моих рисунках. Они щурятся, вертят головами, что-то бормочут. Я рисую банан, великолепный спелый банан, а они говорят: «Это желтый самолет!» или «Это же бескрылая утка!».

Ну и пусть. Я рисую не для них – я рисую для себя.

Мак быстро понял, что люди готовы платить за рисунки, сделанные гориллой (даже если и не понимают, что на них изображено). Теперь я рисую ежедневно. Мои произведения можно купить за двадцать долларов (с рамкой – за двадцать пять) в сувенирном магазине рядом с моими владениями.

Когда я устаю рисовать и мне хочется отдохнуть, я просто сгрызаю карандаши.

фигуры в облаках

Кажется, художником я был всегда.

Даже детенышем, еще цепляясь за шерсть матери, я смотрел на мир взглядом художника. В очертаниях облаков мне виделись фигуры, в нагромождениях камней на дне ручья – скульптуры. Я пытался ухватить яркие краски – багровый цветок, дотянуться до которого не получалось, или проносящуюся мимо черную как смоль птичку.

У меня осталось не так уж много воспоминаний из детства, но я отлично помню, как при первой же возможности окунал пальцы в холодную грязь и пытался рисовать на спине матери, как на холсте.

Она была добрая и терпеливая душа, моя мама.

воображение

Я надеюсь, что однажды научусь рисовать так же, как и Джулия, воображая несуществующие миры.

Я знаю, что думает большинство людей. Они считают, что у горилл нет воображения. Утверждают, что мы не помним своего прошлого и не в состоянии размышлять о будущем.

Если задуматься, в чем-то они правы. Бо́льшую часть времени я думаю о том, что есть, а не о том, что могло бы быть.

Я научился ни на что особо не надеяться.

самая одинокая горилла на свете

Когда наш торговый центр только построили, тут пахло свежей краской и сеном, а посетители шли с утра до вечера. Они проплывали мимо моих владений, как бревна по неспешному течению реки.

А в последнее время случаются дни, когда сюда вообще никто не заглядывает. Мак говорит, что это его очень беспокоит. Он говорит, что я перестал быть забавным. Он говорит: «Айван, старина, ты растерял все свое очарование. Ты же был звездой».

Некоторые посетители и правда уже не задерживаются у моих владений так, как прежде. Они стоят у стекла, цокают языком и хмурятся, глядя, как я смотрю свой телевизор.

Говорят: «Кажется, ему одиноко».

Не так давно у моего стекла остановился маленький мальчик. По его гладким румяным щекам сбегали слезы, и он сказал, сжимая руку мамы: «Это, наверное, самая одинокая горилла на свете».

В такие моменты мне очень хочется, чтобы люди были способны понимать меня так же, как я понимаю их.

Не так уж все и плохо, вот что я хотел тогда ответить этому малышу. За достаточно долгое время можно привыкнуть практически ко всему на свете.

телевизор

Мои посетители обычно удивляются, когда видят, что я смотрю телевизор, который Мак поставил в моих владениях. Похоже, вид гориллы, уставившейся на крошечных человечков в ящике, кажется им весьма странным.

Иногда, правда, я задумываюсь: а не так же ли странно выглядят они сами, уставившиеся на меня, сидящего в тесном ящике?

Телевизор у меня старый. Он работает не всегда, и порой много дней проходит, прежде чем кто-нибудь вспомнит о нем и включит.

Я готов смотреть что угодно, но больше всего люблю мультфильмы с их яркими красками. Особенно мне нравится, когда кто-нибудь поскальзывается на банановой кожуре.

Пес Боб, мой друг, любит смотреть телевизор почти так же сильно, как я. Он предпочитает профессиональные соревнования по боулингу и рекламу кошачьей еды.

Немало мы с Бобом посмотрели и мелодрам. В таких фильмах много обнимаются и иногда лижут друг другу лица.

Правда, ни одной мелодрамы с гориллой в главной роли мне пока еще не попадалось.

Еще нам очень нравятся старые вестерны. В любом вестерне кто-нибудь обязательно говорит фразу вроде: «Этот город слишком мал для нас двоих, шериф!» В любом вестерне сразу ясно, где хорошие парни, а где – плохие, и хорошие всегда побеждают.

Боб говорит, что в настоящей жизни все совсем по-другому.

передача о дикой природе

Я провел в своих владениях уже девять тысяч восемьсот пятьдесят пять дней.

В одиночестве.

Одно время, будучи еще молодым и глупым, я считал себя последней живой гориллой на свете.

Впрочем, я старался не думать об этом. И все же непросто сохранять спокойствие при мысли о том, что на свете не осталось ни одного твоего сородича.

Но однажды вечером, после того как я закончил смотреть фильм о людях в черных шляпах с пистолетами и их глупых лошадях, началась другая передача.

Это был не мультфильм, не мелодрама и не еще один вестерн.

Я увидел пышные заросли и услышал щебет птиц. Трава шевелилась, деревья шелестели.

А потом я увидел его. Он был немного потрепанный и тощий – да и вообще, если честно, выглядел не так хорошо, как я. Но он совершенно точно был гориллой.

В следующий миг он так же неожиданно исчез, а его место занял сначала какой-то белесый лохматый зверь (это был, как я узнал позже, белый медведь), а за ним – жирное морское животное, ламантин, потом появилось еще одно существо, и еще, и еще…

Весь вечер я провел в раздумьях об этой случайно увиденной мною горилле. Где он живет? Придет ли навестить меня? Если где-то есть он, то, значит, может быть, где-то есть и она?

Или же на всем белом свете есть только две гориллы, и каждая заперта в свой ящик?

стелла

Стелла уверяет меня, что однажды я обязательно встречу другую живую гориллу, и я верю – ведь она даже старше меня, ее глаза блестят, как черные звезды, и вообще она знает больше, чем мне когда-либо доведется узнать.

Рядом со Стеллой я кажусь небольшим камнем, а Боб – песчинкой.

Каждый вечер, когда магазины закрываются и луна омывает мир своим млечным светом, мы со Стеллой беседуем.

Общего у нас не так уж и много, но при этом вполне достаточно. Мы оба большие и одинокие, оба любим изюм в глазури.

Иногда Стелла рассказывает о своем детстве, что прошло под окутанными туманом балдахинами из листвы и было наполнено хлопотливыми песнями бегущей воды. В отличие от меня она помнит свое прошлое в мельчайших подробностях.

Стелла очень любит луну с ее безмятежной улыбкой. А я люблю ощущение солнечного тепла у себя на животе.

«Живот у тебя будь здоров, друг мой», – говорит Стелла, а я отзываюсь: «Спасибо, у тебя тоже ничего».

Мы разговариваем, но не слишком много. Слоны, как и гориллы, не любят тратить слова попусту.

В свое время Стелла выступала в большом знаменитом цирке, и она до сих пор исполняет во время нашего представления некоторые из своих старых трюков. Один из них такой: Стелла поднимается на задние ноги, а Сникерс в это время подпрыгивает у нее на голове.

Непросто стоять на двух ногах тому, кто весит больше сорока человек.

Если ты цирковой слон и послушно встаешь на задние ноги, пока у тебя на лбу подпрыгивает собачонка, ты получаешь вкусную награду. А если не встаешь, в дело идет коготь-палка.

Шкура у слона толстая, как кора древнего дерева, но коготь-палка способна легко проколоть ее, словно молодой листочек.

Однажды Стелла видела, как дрессировщик ударил коготь-палкой взрослого самца слона – быка, как их называют. Слон-бык – это все равно что силвербэк среди горилл: благородный, сдержанный, такой же хладнокровный, как кобра. Когда коготь-палка вонзилась в тело этого быка, он одним взмахом бивня подбросил дрессировщика высоко в воздух.

Стелла говорит, что человек в полете выглядел как уродливая птица. Больше она этого слона-быка никогда не видела.

стеллин хобот

Хобот Стеллы – настоящее чудо. Она способна с изящнейшей точностью поднять один-единственный орешек арахиса, пощекотать пробегающую мимо мышку или похлопать по плечу задремавшего смотрителя.

Ее хобот удивителен, но и он не в состоянии отпереть щеколду на дверях ее давно уже нуждающегося в ремонте жилища.

Ее ноги окольцованы старыми шрамами от цепей, которые Стелла носила в юности – «мои браслеты», как она их называет. Когда Стелла работала в знаменитом цирке, она балансировала на тумбе, это был один из самых сложных ее трюков. Однажды она не удержалась и упала, повредив ногу. Стелла охромела и перестала поспевать за другими слонами – тогда-то цирк и продал ее Маку.

Больная нога так до конца и не выздоровела. Стелла хромает при ходьбе, а иногда, если Стелла долго простоит на одном месте, нога воспаляется. Прошлой зимой она распухла настолько, что увеличилась в два раза. У Стеллы началась лихорадка, и она пять дней не вставала с холодного сырого пола своих владений.

Это были очень долгие пять дней.

Я и сейчас не уверен, что она оправилась до конца. Впрочем, Стелла никогда не жалуется, так что наверняка не скажешь.

Здесь, в торговом центре, нет нужды держать слона на железных цепях. Привязали грубой веревкой к вбитому в пол болту – и хватит.

«Они думают, что я слишком стара для того, чтобы доставить им неприятности, – говорит Стелла. – Преклонный возраст, – добавляет она, – это прекрасная маскировка».

план

Уже два дня нет ни одного посетителя. Мак ходит в плохом настроении. Он говорит, что мы терпим здоровенные убытки. Говорит еще, что продаст всех нас.

Когда Тельма, желто-голубая самка попугая ара, в третий раз за 10 минут выкрикивает «Поцелуй меня, хозяин!», Мак швыряет в нее банку с газировкой. Крылья Тельмы подрезаны, чтобы не улетела, но скакать она очень даже может. Попугаиха отпрыгивает в сторону как раз вовремя и с пронзительным присвистом кричит: «Подставляй губки!»

Тяжело топая, Мак уходит в свой кабинет и с грохотом захлопывает дверь.

Может, я наскучил посетителям? Может, если я разучу трюк-другой, это исправит ситуацию?

Людям явно нравится глядеть на то, как я ем. А я, к счастью, голоден всегда. У меня талант к еде.

Если силвербэк хочет остаться силвербэком, он должен съедать 20 килограммов в день. 20 килограммов фруктов, листьев, зерна, стеблей, коры, веток и гнилой древесины.

Не откажусь я и от насекомого, если попадется.

Я постараюсь есть больше, тогда, может быть, и посетителей прибавится. Завтра я съем двадцать два килограмма, а может, даже двадцать пять.

Тогда Мак снова повеселеет.

боб

Я излагаю свой план Бобу.

«Айван, – говорит он, – поверь мне, проблема вов се не в твоем аппетите». Он прыгает мне на грудь и лижет подбородок – на случай, если там остались крошки еды.

Боб – бродячий, то есть у него нет постоянного места жительства. Он такой быстрый и изворотливый, что работники торгового центра уже давно перестали его ловить. Боб проскальзывает сквозь любые трещины и отверстия не хуже спасающейся крысы. Он прекрасно живет за счет недоеденных хот-догов, которые находит в мусорных ящиках, а на десерт лакает пролитый лимонад и подъедает упавшие рожки с мороженым.

Я пытался поделиться с Бобом своей пищей, но он весьма привередлив в еде и сказал, что предпочитает добывать пищу самостоятельно.

Боб мелкий, поджарый и стремительный, словно научившаяся лаять белка. Он орехового цвета, с большими ушами. Хвост у Боба все время изгибается и танцует, как высокая трава на ветру.

Из-за этого хвоста у меня кружится голова, я теряюсь. Он, как и язык людей, умеет передавать сложные мысли, одна внутри другой. «Мне грустно», – говорит хвост Боба. «Мне весело». А еще: «Берегись! Я, может, и невелик, но зубы у меня острые!»

Гориллам хвосты ни к чему. Наши чувства просты. Наши седалища лишены украшений.

Когда-то у Боба было трое братьев и две сестры. Щенкам исполнилось всего несколько недель, когда люди выкинули их из грузовика прямо на шоссе. Боб скатился в канаву у дороги.

Остальные – нет.

Первую ночь Боб провел в ледяной грязи на дне канавы. Он так сильно замерз, что, когда проснулся, целый час не мог согнуть лап.

Потом он ночевал под каким-то грязным сеном около мусорных контейнеров нашего торгового центра.

А в следующую ночь он отыскал дырку в одном из углов моих владений. Мне приснилось, что я съел маленький лохматый пончик, а когда я проснулся, то в полной темноте обнаружил у себя на животе крошечного посапывающего щенка.

Я так давно не чувствовал мирного тепла чужого тела, что даже не знал, как поступить. Нет, гости у меня, конечно, случались. В мои владения, естественно, заглядывал Мак, да и другие смотрители заходили. Я повидал здесь немало крыс и случайных воробьев, пробиравшихся через дырку в потолке.

Но никто из них никогда здесь не задерживался.

Той ночью я ни разу не пошевелился до самого утра, чтобы не разбудить Боба.

дикий

Однажды я спросил Боба, почему он не ищет себе постоянный дом. Люди, насколько я заметил, питают совершенно необъяснимую любовь к собакам – и я очень даже могу понять, почему с щенком им возиться гораздо приятнее, чем, скажем, с гориллой.

«Я всюду как дома, – ответил Боб. – Я дикий зверь, друг мой, неукротимый и неустрашимый».

Я сказал Бобу, что он вполне мог бы участвовать в нашем представлении, как Сникерс, пудель, что ездит верхом на Стелле.

Боб ответил, что Сникерс спит на розовой подушке в кабинете у Мака. Он, сказал Боб, ест ужасно пахнущую собачью еду из жестяных банок.

Тут он скорчил гримасу. Его губы сморщились, открыв маленькие иголки зубов.

«Пудели, – сказал Боб, – сущие паразиты».

пикассо

Мак дал мне новый карандаш, желтый, и десять листков. «Пора отрабатывать свой хлеб, Пикассо», – пробормотал он.

Интересно, кто такой этот Пикассо? И есть ли у него такие же качели, как у меня? А свои карандаши он ест?

Я знаю, что растерял свое очарование, и на этот раз постараюсь изо всех сил. Я сжимаю карандаш и задумываюсь.

Осматриваю свои владения. Что тут есть желтого?

Банан.

Я рисую банан. Бумага рвется, но только с краешку.

Я выпрямляюсь, и Мак поднимает листок. «Что ни день, то новые каракули, – говорит он. – Один готов, осталось девять».

Оглядывая свои владения, я думаю: «Что тут еще есть желтого?»

Рисую еще один банан. А потом еще восемь.

три посетителя

У меня трое посетителей – женщина, мальчик и девочка.

Я расхаживаю для них по своим владениям. Я болтаюсь на качелях. Я съедаю три банановые шкурки кряду.

Мальчик плюет на мое стекло. Девочка бросает в меня пригоршню гравия.

Иногда я рад, что тут есть стекло.

мои посетители возвращаются

После представления плююще-швыряющие дети возвращаются.

Я демонстрирую свои внушительные клыки. Я плещусь в грязном бассейне. Я рычу и ухаю. Я ем, снова ем и ем еще немного.

Дети бьют себя в свои тощие груди. Они снова бросаются камешками.

Я бормочу: «Скользкие макаки». Я бросаю в них свой катыш.

Хотел бы я, чтобы здесь не было стекла.

жаль

Мне жаль, что я обозвал детей скользкими макаками.

Маме за меня было бы очень стыдно.

джулия

Джулия, как и плююще-швыряющие дети, тоже ребенок – но это, в конце концов, не ее вина.

Вечерами, пока Джордж, ее отец, убирается в магазине, Джулия сидит у моих владений. Она могла бы усесться где угодно – у карусели, в опустевшем ресторанном дворике, на покрытой опилками арене. Но я не выдумываю – она всегда садится рядом со мной.

Думаю, это потому, что мы оба любим рисовать.

Раньше в уборке помогала и Сара, мама Джулии. Но потом она заболела, стала очень бледной, ссутулилась и приходить перестала. Каждый вечер Джулия предлагает Джорджу свою помощь в уборке, и каждый вечер он твердо отвечает: «Домашнее задание, Джулия. Пол все равно опять испачкают».

Домашнее задание, как выяснилось, это что-то связанное с остро наточенными карандашами, толстыми книгами и тяжелыми вздохами.

Я очень люблю грызть карандаши, так что и с домашним заданием наверняка отлично справился бы.

Иногда Джулия дремлет, порой читает свои книги, но чаще всего рисует и рассказывает мне о том, что случилось за день.

Я не знаю, зачем люди разговаривают со мной, но делают они это часто. Может быть, думают, что я их не понимаю.

А может быть, потому, что я не могу ответить.

Больше всех других предметов Джулии нравятся естествознание и изобразительное искусство. Она не любит Лилу Бёрпи, которая смеется над ее старой одеждой, и Дишон Уильямс, которая тоже смеется над ней, но только не так обидно. Джулия хочет стать знаменитым художником, когда вырастет.

Иногда Джулия рисует меня. Я получаюсь у нее элегантным красавцем с серебристой спиной, мерцающей, словно мох под лунным светом. И я никогда не бываю у Джулии злым – таким, как на рекламном щите у шоссе.

Хотя всегда выгляжу немного грустно.

рисуя боба

Мне очень нравятся портреты Боба, которые рисует Джулия.

Она рисует его летящим через страницу – такое смазанное движением пятно меха с лапами. Она рисует его неподвижным, выглядывающим из-за мусорного ящика или мягкого холма моего живота. Иногда в своих рисунках Джулия украшает Боба крыльями или львиной гривой. А однажды она нарисовала его с черепашьим панцирем.

Но самым замечательным из того, что Джулия подарила Бобу, стал не очередной рисунок. Она дала Бобу имя.

Никто не знал, как обращаться к Бобу. Время от времени работники торгового центра пытались подобраться к нему с какой-нибудь приманкой. «Сюда, песик», – подзывали они, держа в руке палочку картошки фри. Или же: «Ко мне, собачка, хочешь кусочек сэндвича?»

Но он всегда ускользал в тень еще до того, как к нему успевали подобраться.

Однажды Джулия решила нарисовать песика, свернувшегося в углу моих владений. Сперва она долго глядела на него, покусывая ноготь большого пальца. Ясно было, что она смотрит на него точно так, как художник смотрит на мир, – пытаясь постичь его.

И вот она наконец взяла карандаш и принялась за работу. Закончив, Джулия подняла листок.

И на листке был он – маленький пес с большими ушами. Смышленый и милый, вот только взгляд у него был печальный.

Под рисунком толстыми уверенными линиями были прочерчены и обведены большим кругом три знака. У меня не было никаких сомнений, что это слово, хотя прочитать его я и не мог.

Отец Джулии взглянул на рисунок из-за ее плеча. «Один в один, – сказал он, кивая. А потом ткнул пальцем в обведенные знаки: – А я и не знал, что его зовут Боб».

«Я тоже, – ответила Джулия и улыбнулась. – Я поняла это, только когда его нарисовала».

боб и джулия

Боб не позволяет людям прикасаться к нему. Говорит, что от их запаха у него ухудшается пищеварение.

Но теперь я то и дело вижу, как он сидит у ног Джулии, а ее пальцы нежно перебирают шерсть за его правым ухом.

мак

Обычно Мак уходит сразу после вечернего представления, но сегодня он засиделся в своем кабинете допоздна. Закончив наконец все дела, он подходит к моим владениям и долго смотрит на меня, время от времени прикладываясь к коричневой бутылке.

Джордж с метлой в руке останавливается рядом с ним, и Мак говорит все то же, что обычно: «Как тебе вчерашний матч?», и «Сейчас дела не очень, но все наладится, вот увидишь», и «Не забудь вытряхнуть все урны».

Потом Мак смотрит на рисунок, которым занята Джулия, и спрашивает: «Что ты рисуешь?»

«Это для мамы, – отвечает Джулия, – летающая собака. – Она поднимает листок и оценивающе разглядывает его. – Мама любит самолеты. И собак».

«Гм… – неуверенно мычит Мак, а потом поворачивается к Джорджу: – Кстати, как там дела у жены?» «Да все то же, – отвечает Джордж. – Бывают хорошие дни, бывают плохие».

«Ну да, как у всех нас», – говорит Мак.

Он поворачивается к дверям, а потом останавливается. Запустив руку в карман, Мак выуживает оттуда смятую зеленую купюру и сует Джорджу.

«На вот, – говорит он, коротко пожав плечами, – купи девчушке еще карандашей».

Мак уже почти исчезает за дверями, когда Джордж наконец выкрикивает: «Спасибо!»

не спится

«Стелла, – говорю я, когда Джулия и ее отец уходят домой, – я не могу заснуть».

«Ну да, как же, – откликается она, – ты же король всех сонь».

«Ш-ш-ш, – шипит Боб со своего лежбища у меня на животе, – мне снится картофель фри с чили».

«Устал, – говорю я, – но спать не хочется».

«И отчего же ты устал?» – спрашивает Стелла.

Я некоторое время думаю. Это сложно выразить словами. Гориллы по природе своей не жалобщики. Мы мечтатели, поэты, философы и любители вздремнуть.

«Точно не знаю. – Я бью по висящей шине. – Может, я немного устал от своих владений».

«Потому что это – клетка», – говорит мне Боб.

Порой он бывает не слишком тактичен.

«Знаю, – говорит Стелла. – Это очень маленькие владения».

«А ты очень крупная горилла», – добавляет Боб.

«Стелла?» – окликаю я.

«Да?»

«Я заметил, что сегодня ты хромала сильнее, чем обычно. Нога беспокоит?»

«Чуть-чуть», – отвечает Стелла.

Я вздыхаю. Боб устраивается поудобней. Его уши подергиваются, из пасти капает на меня слюна, но я не против. Я привык.

«Попробуй что-нибудь съесть, – говорит Стелла. – Это всегда поднимает тебе настроение».

Я съедаю старую потемневшую морковку. Это не помогает, но Стелле я ничего не говорю. Ей надо поспать.

«Или можешь попробовать вспомнить какой-нибудь хороший денек, – предлагает Стелла. – Я сама так делаю, когда не могу заснуть».

Стелла помнит каждый миг своей жизни с момента рождения – каждый запах, каждый закат, каждую мелочь, каждую победу.

«Ты же знаешь, я мало что могу вспомнить», – говорю я.

«Есть разница, – мягко говорит Стелла, – между “могу вспомнить” и “хочу вспомнить”».

«И правда», – признаю я. Вспоминать забытое непросто, но у меня на это есть уйма времени.

«Воспоминания бесценны, – добавляет Стелла. – Они позволяют нам понять, кто мы есть. Попробуй вспомнить всех своих смотрителей. Тебе всегда нравился Карл – тот, с губной гармошкой».

Карл. Да-да. Помню, как он мне, тогда еще совсем молодому, дал кокос. Я весь день потратил на то, чтобы его расколоть.

Я пытаюсь вспомнить и других смотрителей, которых знал, – тех людей, которые чистили мои владения, готовили мне еду и иногда составляли компанию. Был еще Хуан, который лил пепси-колу в мой призывно подставленный рот, и Катрина, тыкавшая в меня, спящего, метлой. А еще Эллен – когда она чистила мою миску для воды, то грустно улыбалась и напевала «Почем обезьянка с витринки?».

И Джеральд, который однажды принес мне целую коробку крупной свежей клубники.

Джеральд был моим любимым смотрителем.

У меня уже давным-давно не было настоящего смотрителя. Мак говорит, что у него нет денег на няню для обезьяны. А в те прежние дни Джеральд чистил мою клетку, а Мак меня кормил.

Когда я думаю о всех тех людях, что заботились обо мне, то перед глазами прежде всего встает Мак, который был рядом день за днем и год за годом. Мак, который купил меня, вырастил и говорит теперь, что я перестал быть забавным.

Как будто силвербэк вообще может быть забавным.

Лунный свет падает на замершие карусели, на безмолвную стойку с попкорном и прилавок с кожаными ремнями, которые пахнут давно умершими коровами.

Звук тяжелого дыхания Стеллы напоминает шум ветра в кронах деревьев, и я терпеливо жду, когда сон наконец меня отыщет.

жук

Мак дает мне новый черный карандаш и кучу чистой бумаги. Пора снова работать.

Я нюхаю карандаш, катаю его в руках, слегка вдавливаю острый кончик себе в ладонь.

Нет ничего, что бы я любил больше новенького карандаша.

Я оглядываю свои владения в поисках предмета для рисования. Что тут есть черного?

Можно было бы нарисовать старую банановую шкурку, но я их все съел.

Не-Салки коричневого цвета. Мой маленький бассейн – голубого. Изюм в глазури, который я отложил, чтобы съесть днем, белый (по крайней мере, снаружи).

И тут я вижу какое-то движение в углу.

У меня посетитель!

Меня навестил блестящий жук. Букашки часто пересекают мои владения на своем пути.

«Привет, жук!» – говорю я.

Он замирает, не издав ни звука. Букашки никогда не желают общаться.

Этот жук – красавец, его тело похоже на блестящий орех. Он черный, как беззвездная ночь.

Вот оно! Его-то я и нарисую.

Сложно рисовать что-то незнакомое. Со мной такое редко случается.

Но я пытаюсь. Я смотрю на жука, который оказывается достаточно любезен, чтобы не двигаться, а потом опять на бумагу. Я рисую его тело, ноги, маленькие усики, его общее мрачное выражение.

Мне везет. Жук остается до вечера. Обычно букашки здесь не задерживаются. Я начинаю волноваться, все ли с ним в порядке.

Боб, который не прочь время от времени перекусить насекомым, предлагает его съесть.

Я говорю Бобу, что в этом нет необходимости.

Я уже почти заканчиваю свой последний рисунок, когда возвращается Мак. С ним приходят Джордж и Джулия.

Мак входит в мои владения и поднимает рисунок. «А это еще что такое? – спрашивает он. – Ума не приложу, что себе думает Айван, когда рисует. Это же ни на что не похоже. Большущее черное ничто».

Джулия стоит снаружи моих владений. «Можно мне?» – спрашивает она.

Мак подносит мой рисунок к стеклу. Джулия наклоняет голову. Она прикрывает один глаз. Потом открывает его и осматривает мои владения.

«Знаю! – восклицает она. – Это же жук! Видите, вон, около бассейна, жук!»

«Эй, я же недавно обрабатывал тут все от насекомых!» – С этими словами Мак подходит к жуку и поднимает ногу.

Но прежде, чем он успевает ее опустить, жук уносится прочь и исчезает в трещине в стене.

Мак поворачивается к моим рисункам. «Так ты считаешь, что это жук, да? Ну как скажешь».

«О, это точно жук, – говорит Джулия, улыбаясь мне. – Его ни с чем не спутаешь!»

Как хорошо, думаю я, когда рядом есть коллега-художник.

перемены

Стелла первая замечает признаки близящихся перемен, а вскоре и все мы начинаем ощущать их.

В наш «Шатер» везут новое животное.

Как мы об этом узнали? Ну мы же слушаем, мы смотрим, и – это самое главное – мы держим нос по ветру.

Когда близятся перемены, от людей всегда начинает странно пахнуть.

Вроде запаха гнилого мяса с легкой примесью папайи.

догадки

Боб опасается, что нашим новым соседом будет огромная кошка с прищуренными глазами и гибким хвостом. Но Стелла говорит, что сегодня днем грузовик привезет к нам маленького слоненка.

«Откуда ты знаешь?» – спрашиваю я и втягиваю воздух носом, но чувствую лишь запах сладкого попкорна.

Я люблю сладкий попкорн.

«Я ее слышу, – говорит Стелла, – она плачет и зовет маму».

Я прислушиваюсь. Шум проносящихся машин. Храп малайских медведей, доносящийся из их проволочных владений.

И никаких слонов.

«Ты просто надеешься на это», – говорю я Стелле.

Стелла прикрывает глаза. «Нет, – говорит она мягко, – я ни на что уже не надеюсь. Ни на что».

джамбо

Мой телевизор выключен, так что пока мы ждем нашего нового соседа, я прошу Стеллу рассказать какую-нибудь историю.

Стелла поднимает правую переднюю ногу и чешет ее о стену. Нога опять воспалилась и приобрела ужасный темно-красный оттенок.

«Если ты плохо чувствуешь себя, Стелла, – говорю я, – то лучше отдохни, а историю потом расскажешь».