книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Гильермо дель Торо, Чак Хоган

Штамм. Книга 1. Начало

Лоренсе, Мариане и Марисе…

а также всем чудовищам моей детской.

Никогда не оставляйте меня!

ГДТ

Лайле.

ЧХ

Guillermo Del Toro, Chuck Hogan

THE STRAIN

Copyright © Guillermo Del Toro and Chuck Hogan, 2009

All rights reserved

Published by arrangement with HarperCollins Publishers

© В. Вебер, перевод, 2015

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Легенда о Юзефе Сарду

– Давным-давно жил-был великан, – завела рассказ бабушка.

Глаза маленького Авраама Сетракяна заблестели, и тут же борщ в деревянной миске стал гораздо вкуснее, – во всяком случае, он уже не так отдавал чесноком. За обедом бабушка всегда сидела напротив бледного, худенького, болезненного мальчугана и заговаривала ему зубы, чтобы тот съел побольше и чуть набрал вес.

А лучше всего для этого подходила «бобе майсе» – бабушкина сказка. Волшебная история. Легенда.

– Он был сыном польского дворянина, и звали его Юзеф Сарду. Мастер Сарду превосходил ростом любого другого мужчину. Он был выше любого дома в деревне. А чтобы пройти в дверь, ему приходилось наклоняться в три погибели. Рост доставлял ему очень много хлопот. Врожденная болезнь – не дар Божий. Юноша мучился. Его мышцам недоставало силы поддерживать длинные, тяжелые кости. Даже просто передвигаться ему было трудновато, поэтому он ходил с большой тростью, повыше тебя, а у трости был серебряный набалдашник в форме головы волка – зверя, который украшал родовой герб Сарду.

– Неужто, бобе? – вставил Авраам между ложками борща.

– Вот такая выпала Юзефу судьба, и она научила его покорности и состраданию – чувствам, весьма редким среди дворян. Сострадания Юзефа хватало на всех: и на бедняков, и на тех, кто непосильно трудился, и на больных. Деревенские дети в Юзефе души не чаяли – его карманы, большие и глубокие, как мешки для брюквы, всегда топорщились от сладостей и игрушек. У него самого детства-то не было – в восемь лет он сравнялся ростом с отцом, а в девять перерос его на голову. Отец втайне стыдился и слабости сына, и его гигантского роста. Но юный Сарду был добрым великаном, и люди его любили. Про него говорили: мастер Сарду смотрит на всех сверху вниз, а вот свысока не смотрит ни на кого.

Бабушка кивнула мальчику, напоминая, что пора отправлять в рот очередную ложку. Авраам прожевал кусок вареной свеклы. Этот сорт за цвет, форму и прожилки, похожие на кровеносные сосуды, люди прозвали «детским сердечком».

– А дальше, бобе?

– Юзеф Сарду любил природу, и жестокости охоты нисколько его не радовали. Но дворянам полагалось охотиться, и, когда Юзефу исполнилось пятнадцать, отец и дядья заставили его отправиться с ними в охотничью экспедицию. На долгие шесть недель. В Румынию.

– Куда, бобе? – переспросил Авраам. – Сюда? Этот великан, он что, приехал в нашу страну?

– Да, эйникл[1], только на север, в Карпаты. Там есть большие темные леса. Кабаны, медведи и лоси не интересовали охотников. Они отправились туда за волками, которые считались символом рода Сарду. Они собирались охотиться на охотников. В роду бытовало поверье, что волчье мясо придает мужчинам Сарду смелость и силу, и отец юного Юзефа надеялся, что это мясо сможет излечить слабые мышцы сына.

– А дальше, бобе?

– Путешествие выдалось долгим и утомительным. Не баловала путников и погода, так что Юзеф выбивался из сил. Никогда раньше он не выезжал за пределы своей деревни и стыдился взглядов, которыми его одаривали незнакомые люди. Когда же они добрались до темного леса, где собирались охотиться, выяснилось, что он кишит живностью. Стаи и стада животных бродили по лесу ночью, словно беженцы, изгнанные из нор, гнезд, лежбищ. Зверья было так много, что охотники, разбившие лагерь в лесу, не могли заснуть. Некоторые пожелали вернуться, но воля старшего Сарду была непреклонна. Отец Юзефа слышал, как в ночи воют волки, и хотел, чтобы одного из них убил его сын, его единственный сын, гигантский рост которого был словно чума в роду Сарду. Отец хотел освободить род от этого проклятия, а потом женить сына. Старший Сарду мечтал о десятке здоровых внуков. Так получилось, что к вечеру второго дня отец Юзефа, выслеживая волка, отделился от остальных охотников и пропал. Его прождали всю ночь, а на рассвете отправились на поиски. Но к заходу солнца в лагерь не вернулся один из двоюродных братьев Юзефа. Так и пошло, улавливаешь?

– А дальше, бобе?

– А дальше остался один Юзеф, юноша-великан. На следующее утро он отправился на поиски и в том месте, где уже бывал раньше, обнаружил тела отца, двоюродных братьев и дядей, лежащие у входа в пещеру. Их черепа были расплющены ударами невероятной мощи, а тела остались несъеденными, и это значило, что убил их зверь чудовищной силы, но не от голода или страха. По какой-то причине – по какой именно, он и представить себе не мог, – Юзеф почувствовал, что за ним наблюдает, а возможно, его даже изучает неведомая тварь, затаившаяся в этой самой пещере. Мастер Сарду одно за другим унес тела от пещеры и глубоко их зарыл. Конечно же, он невероятно устал и ослабел, совершенно выбился из сил, был, что называется, фармушет[2], однако, как бы ни был Юзеф одинок, испуган и изнурен, вечером он вернулся к пещере, чтобы встретиться лицом к лицу с тем злом, которое могло или должно было явиться с наступлением темноты. Встретиться – чтобы отомстить за своих старших родственников или умереть в бою. Все это стало известно из дневника Юзефа. Много лет спустя дневник этот нашли в лесу, запись о решении отомстить была последней.

Авраам даже рот разинул:

– А что же там случилось, бобе?

– Этого никто точно не знает. После отъезда охотников прошло шесть недель, потом восемь, десять, а вестей от них все не было и не было. Дома уже со страхом думали, что охотничья экспедиция пропала без следа. Но вот на одиннадцатой неделе, глубокой ночью, к поместью Сарду подкатила карета с зашторенными окнами. В ней прибыл мастер Сарду. Он заперся в замке, в том крыле, где пустовали все комнаты, и видели его крайне редко, если видели вообще. Следом за юным Сарду пришли и слухи о случившемся в румынском лесу. Те немногие, кому удалось увидеть Юзефа, – если, конечно, их словам можно верить – говорили, будто он излечился от своего недуга. Некоторые даже шептали, что мастер Сарду обрел великую силу, под стать его сверхчеловеческим размерам. Однако столь велика была для Сарду горечь утраты отца, дядей и двоюродных братьев, что он больше никогда не выходил из своих покоев в дневное время и уволил большинство слуг. Правда, по ночам замок оживал – в окнах видели отсветы горящих каминов, – но с годами поместье Сарду пришло в упадок. А потом… потом стали поговаривать, что ночами по деревне ходит великан. Особенно живо этой новостью делились между собой дети: мол, они слышали, как стучит, тук-тук-тук, трость, на которую Сарду больше не нужно опираться, и он использует ее, чтобы стуком выманить детей из кроватей, а затем раздать им сладости и игрушки. Тех, кто не верил, подводили к ямкам в земле – часто эти ямки обнаруживались под окнами спален – и объясняли, что эти ямки не что иное, как следы трости Сарду, той самой, с набалдашником в форме волчьей головы…

Глаза бобе потемнели. Она заглянула в миску Авраама: борща осталось совсем немного, на самом донышке.

– Но вскоре, Авраам, крестьянские дети стали пропадать. По слухам, дети исчезали и в окрестных селениях. Даже в моей родной деревне происходило то же самое. Да, Авраам, твоя бобе выросла в селении, которое находилось всего в полудне пешего хода от замка Сарду. Я помню двух сестер. Их тела нашли на поляне в лесу. Они были белые, как окружавший их снег, их раскрытые глаза заледенели на морозе. Однажды ночью я сама услышала невдалеке это «тук-тук-тук» – такое ритмичное, такое громкое, такое призывное, – но не встала, а натянула на голову одеяло, чтобы заглушить звук, и потом не могла спать еще много ночей.

Окончание истории Авраам проглотил с последней ложкой борща.

– Со временем деревня Сарду совсем опустела, и место это стало про́клятым. Иногда через наше селение проходил табор, и цыгане, продавая свои диковинные товары, рассказывали о всяких странностях, происходящих возле замка. О появляющихся там духах и привидениях. О великане, который, словно бог ночи, бродит по залитой лунным светом земле. Именно цыгане предупреждали нас: «Ешьте больше и набирайтесь сил… иначе Сарду доберется до вас». Вот почему это такая важная история, Авраам. Ess gezunterhait – ешь на здоровье. Ешь и набирайся сил. Не оставляй в миске ни капельки. Иначе он придет.

Бабушка вернулась из своих воспоминаний, словно вышла из темноты на свет, и ее глаза снова заблестели.

– Иначе придет Сарду. Тук-тук-тук.

Мальчик доел все, до последнего волоконца капусты, до последнего кусочка свеклы. Миска опорожнилась, история закончилась, зато заполнились желудок и голова, да и в сердце не осталось пустого уголка. Бобе была довольна, и в лице ее на Авраама глядела вся любовь, какая только бывает на свете.

В такие моменты, принадлежавшие только им, и никому другому, они, сидя за шатким семейным столом, беседовали на равных, несмотря на целое поколение между ними, и делили между собой пищу сердца и пищу души.


Десятью годами позже семье Сетракян пришлось покинуть и собственную столярную мастерскую, и саму деревню. Причем изгнал их не Сарду. Их изгнали немцы. В дом Сетракянов определили на постой офицера, и этот человек, смягчившись бесхитростным гостеприимством хозяев, которые разделили с ним хлеб за тем самым шатким столом, однажды вечером предупредил, что им лучше не являться утром на сбор, объявленный на железнодорожной станции, а под покровом ночи покинуть дом и деревню.

И они ушли, вся разросшаяся семья Сетракян – было их уже восемь человек, – ушли в ночь, в поля и леса, взяв с собой все, что смогли унести. Вот только бобе их задерживала, потому что не могла быстро передвигаться. Хуже того – она знала, что задерживает, знала, что ее медлительность ставит под удар всю семью, кляла себя и свои старые больные ноги. В конце концов все остальные члены семьи ушли вперед. Все, кроме Авраама – теперь уже сильного, подающего надежды юноши, резчика по дереву, весьма искусного даже в столь молодом возрасте, ревностного читателя Талмуда, особо интересовавшегося Книгой Зогар[3] и тайнами еврейского мистицизма, – Авраам остался с бабушкой. Когда до них дошла весть, что остальных членов семьи арестовали в ближайшем городке и запихнули в поезд, отправлявшийся в Польшу, бобе, терзаемая чувством вины, принялась настаивать, что ради спасения Авраама она тоже должна сдаться немцам.

– А ты беги, Авраам. Беги от нацистов. Беги, как от Сарду. Спасайся!

Но Авраам не побежал. Он не хотел расставаться с бабушкой.

А утром Авраам нашел свою бобе на полу возле кровати в доме, где сжалившийся над беглецами хозяин позволил им передохнуть в пути. Бабушка свалилась с постели ночью. Кожа на ее губах была угольно-черной и отслаивалась, и глотка тоже почернела настолько, что это было видно снаружи по темному горлу, – бобе умерла, приняв крысиный яд. С разрешения хозяина и его семьи Авраам Сетракян похоронил бабушку под цветущей белой березкой. Для надгробия он вырезал чудный деревянный крест, на котором изобразил множество цветов и птиц и все те вещи, что радовали бобе при жизни. Он плакал, и плакал, и плакал, скорбя о бабушке, а потом побежал.

Он во весь дух бежал от нацистов и все время слышал за спиной: тук-тук-тук.

Это зло гналось за ним по пятам…

Начало

Речевой самописец борта N323RG

Фрагмент записи, переданной в НСБТ[4]. Рейс 753 Берлин (TXL) – Нью-Йорк (JFK):


20:49:31 (микрофон СОП[5] включен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Итак, друзья мои, снова говорит капитан Молдес из кабины экипажа. Мы совершим посадку через несколько минут, точно по расписанию. Я решил воспользоваться моментом и поблагодарить вас за то, что вы сделали выбор в пользу нашей авиакомпании «Реджис эйрлайнс». От имени второго пилота Нэша, от имени всего экипажа и от моего собственного имени, разумеется, выражаю надежду, что вы к нам еще вернетесь и в скором будущем мы опять полетим вместе…

20:49:44 (микрофон СОП отключен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: …и, таким образом, мы не лишимся работы. (Смех в кабине экипажа.)

20:50:01 Диспетчерский пункт управления воздушным движением (Нью-Йорк, JFK): Транспорт Реджис семь-пять-три, заход слева, курс один-ноль-ноль. Разрешаю посадку на 13R.

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Транспорт Реджис семь-пять-три, захожу слева, один-ноль-ноль, посадка на полосу 13R, вас понял.

20:50:15 (микрофон СОП включен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Бортпроводникам приготовиться к посадке.

20:50:18 (микрофон СОП отключен).

ВТОРОЙ ПИЛОТ РОНАЛЬД У. НЭШ IV: Шасси выпущены.

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Как приятно возвращаться домой…

20:50:41 (Удар. Статические помехи. Шум высокого тона.)


КОНЕЦ ЗАПИСИ.

Посадка

Командно-диспетчерский пункт Международного аэропорта имени Джона Кеннеди

Тарелка – так они ее называли. Светящийся монохромный зеленый экран (новых цветных дисплеев в аэропорту имени Джона Кеннеди ждали уже больше двух лет), похожий на тарелку горохового супа с вкраплениями кодовых буквенных обозначений, привязанных к мерцающим точкам. И за каждой точкой были сотни человеческих жизней. Или, если говорить старым морским языком, который по сей день в ходу у воздушных перевозчиков, – душ.

Сотни душ.

Возможно, именно поэтому все прочие диспетчеры называли Джимми Мендеса Джимми Епископом. Мендес единственный из диспетчеров проводил по восемь часов смены на ногах – не сидел, а расхаживал взад-вперед, крутя в пальцах свой неизменный мягкий карандаш. Ведя переговоры с коммерческими лайнерами, следующими в Нью-Йорк, из кипучей кабины диспетчерской вышки, вознесенной на стометровую высоту над Международным аэропортом имени Джона Кеннеди, Мендес напоминал пастыря, беседующего со своей паствой. Важным инструментом для него был розовый ластик на конце карандаша – он превращал этот ластик в воздушное судно, которым управлял, и получал более наглядное представление о расположении в воздухе самолетов относительно друг друга, чем то, которое сообщало двухмерное изображение радарного экрана.

Экрана, где сотни душ каждую секунду заявляли о себе короткими звуковыми сигналами.

– Юнайтед шесть-четыре-два, возьмите вправо, курс один-ноль-ноль, поднимайтесь до пяти тысяч.

Души… Нет, нельзя так размышлять, когда находишься у тарелки. Нельзя философствовать о душах, когда от твоих действий зависят их судьбы – судьбы множества людей, набитых в крылатые снаряды, что несутся на высоте нескольких километров над землей. И ведь охватить картину целиком просто немыслимо: вот все самолеты на твоей тарелке, а вокруг сидят другие диспетчеры и переговариваются с бортами, бубня кодовые обозначения в свои гарнитуры, а вот все самолеты на их тарелках, и ведь есть еще диспетчерская вышка соседнего аэропорта Ла Гуардиа… и все вышки всех аэропортов во всех других городах Америки… и диспетчерские вышки по всему миру…

За плечом Епископа появился Калвин Басс, зональный руководитель воздушным движением и непосредственный начальник Мендеса. Басс вернулся с перерыва раньше чем следовало, – собственно, он дожевывал последний кусок.

– Что у тебя с Реджис семь-пять-три? – осведомился Басс.

– Семь-пять-три сел. – Джимми Епископ бросил наметанный взгляд на тарелку, чтобы убедиться в собственной правоте. – Направляется к шлюзу. – Он сверился с расписанием, чтобы уточнить, к какому шлюзу определили 753-й. – А что?

– Судя по данным наземного радара, на «Фокстроте» застрял какой-то самолет.

– На рулежной дорожке?

Джимми вновь глянул на тарелку, убедился, что все его «светлячки» в порядке, и включил канал связи с 753-м:

– Реджис семь-пять-три, это вышка, прием.

Тишина. Он попробовал еще раз:

– Реджис семь-пять-три, это вышка, как слышите? Прием.

За спиной Басса материализовался его помощник, ведающий движением в зоне аэропорта.

– Проблемы со связью? – предположил он.

– Скорее, серьезная механическая неисправность, – покачал головой Калвин Басс. – Мне сказали, что самолет стоит темный.

– Темный? – переспросил Джимми Епископ.

Он искренне обрадовался тому чудесному обстоятельству, что механика по-крупному поднагадила им все же после посадки, а не до. И он мысленно пообещал себе сделать остановку по пути домой и поставить в завтрашних «цифрах»[6] на 753.

Калвин подключил свой наушник к головному телефону Джимми:

– Реджис семь-пять-три, это вышка, пожалуйста, ответьте. Реджис семь-пять-три, это вышка, прием.

Подождал, вслушиваясь.

Ничего.

Джимми Епископ окинул взглядом светлячков на тарелке. Никаких потенциально опасных сближений, все его самолеты в порядке.

– Лучше дайте команду, чтобы все садились в обход «Фокстрота».

Калвин отключил свой наушник и отступил на шаг. В глазах его появилось рассеянное выражение – он смотрел не на пульт Джимми, а в окно кабины, примерно в том направлении, где располагалась обеспокоившая их рулежная дорожка. На лице Басса читались недоумение и тревога.

– Нужно очистить «Фокстрот». – Он повернулся к помощнику. – Отправь кого-нибудь, чтоб осмотрел там все.

Джимми Епископ схватился за живот, сожалея, что не может залезть внутрь и как-нибудь помассировать источник боли, ворочавшейся в желудке. В сущности, его профессия была сродни акушерству. Он помогал пилотам благополучно извлекать самолеты, полные душ, из чрева воздушного пространства и опускать их на землю. Теперь же Джимми ощущал колики страха, похожие на те, что овладевают врачом, впервые принявшим мертворожденного ребенка.

Летное поле у третьего терминала

Лоренса Руис выехала из здания терминала за рулем багажного трапа – по сути, это был просто гидравлический подъемник на колесах. Когда 753-го не оказалось за углом, Ло проехала чуть дальше, чтобы посмотреть, в чем дело: у нее приближался перерыв. На Ло были шумозащитные наушники, светоотражающий жилет, куртка с капюшоном, украшенная логотипом «Нью-Йорк метс»[7], и большие защитные очки – от песчинок, носящихся над летным полем, можно было остервенеть. Рядом с ней на сиденье лежали оранжевые рулежные жезлы.

«Что за чертовщина?!» – мысленно воскликнула Ло.

Она сдернула очки, словно надеясь изменить картину. Но увидела все то же: здоровенный «Боинг-777», одна из новинок флота авиакомпании «Реджис», стоял на «Фокстроте» без света. В полной тьме. Не горели даже навигационные огни на крыльях. Небо этой ночью было совершенно пустым. Глаз луны кто-то выбил, а звезды замалевал черным – вверху царила темень. Ло видела лишь гладкую округлую поверхность фюзеляжа и крылья, поблескивающие в отраженном свете посадочных огней других самолетов. Один из них – рейс «Люфтганза 1567» – лишь чудом не задел 753-й выпущенным шасси.

– Боже святейший! – вырвалось у Ло.

Она позвонила бригадиру.

– Мы уже едем, – ответил он. – «Воронье гнездо»[8] хочет, чтобы ты подкатила к самолету и посмотрела, что там к чему.

– Я? – удивилась Ло.

Лоренса нахмурилась. Вот к чему приводит излишнее любопытство. Однако она двинулась от терминала дальше по служебной дорожке, а затем, свернув, стала пересекать разметку, нанесенную на перрон. Руис немного нервничала – так далеко от здания она никогда не отъезжала. Федеральное авиационное управление установило строгие правила, определяющие дальность передвижений багажных трапов и транспортеров по летному полю, поэтому Ло зорко смотрела по сторонам, чтобы не попасть под какой-нибудь рулящий самолет.

Миновав цепочку синих огней, обозначавших границу очередной рулежной дорожки, Лоренса вывернула на «Фокстрот». Самолет высился перед ней черной громадой. От носа до хвоста – кромешная темень. Не горели сигнальные огни, не вспыхивали проблесковые маяки, не светились окна кабины пилотов. Обычно, даже стоя на земле перед кабиной, находящейся на десятиметровой высоте, можно было запрокинуть голову и сквозь лобовые стекла, похожие на раскосые глаза над характерным носом «боинга», увидеть часть верхнего пульта, отметить красноватое, словно в фотолаборатории, сияние ламп подсветки приборов. Но сейчас никакие лампы в кабине не горели.

Ло остановилась метрах в десяти от кончика длинного левого крыла. Если проработать на летном поле достаточно долго – а Ло проработала восемь лет, что будет побольше, чем оба ее замужества, вместе взятые, – обязательно наберешься кое-каких знаний. Закрылки и элероны, своего рода спойлеры на задней части крыла, вытянулись вверх на манер Полы Абдул[9] – именно в это положение переводят их пилоты после касания. Турбореактивные двигатели были тихи и неподвижны, хотя обычно даже после выключения движков требуется какое-то время, чтобы они перестали перемалывать воздух, втягивая вместе с ним пыль и насекомых, как гигантские ненасытные пылесосы. Получалось, что большая птичка прилетела в полном порядке, совершила посадку по всем правилам и спокойно прикатила сюда, прежде чем… прежде чем погас свет!

И вот что тревожило больше всего: если экипаж получил разрешение на посадку и благополучно совершил ее, то что-то неладное случилось в последние две, максимум три минуты. Но что могло произойти так быстро?

Ло приблизилась к фюзеляжу, осторожно огибая крыло сзади. Если двигатели ни с того ни с сего заработают, не хотелось бы, чтобы ее всосало и изрубило в лапшу, словно какую-нибудь залетную канадскую казарку. Далее она поехала к хвосту вдоль грузового отсека, наиболее знакомой ей части самолета. Ло остановилась под люком заднего выхода. Поставила трап на ручной тормоз, рукояткой привела в действие подъемник. В наивысшем положении он имел уклон в тридцать градусов. Не так чтобы много, но все-таки. Ло вылезла из кабины. Протянув руку, она захватила свои жезлы и стала подниматься по трапу к мертвому самолету.

«Мертвому»?

Почему она так подумала? Ведь эта штука никогда и не была живой…

Однако на мгновение перед внутренним взором Лоренсы промелькнул образ огромного гниющего кита, выбросившегося на берег. Именно так выглядел для нее этот самолет: разлагающимся трупом, издохшим левиафаном.

Когда Ло поднялась на вершину трапа, ветер неожиданно стих. Тут важно отметить одну климатическую особенность летного поля аэропорта имени Джона Кеннеди: ветер здесь не стихает никогда. То есть совсем никогда. Над летным полем всегда ветрено: постоянно взлетают и садятся самолеты, плюс близость солончаков, плюс чертов Атлантический океан сразу за проливом Рокауэй. И еще – внезапно стало тихо. Так тихо, что Ло для пущей убедительности стянула с головы шумозащитные наушники и оставила их болтаться на груди. Она подумала, что слышит, как внутри самолета кто-то барабанит кулаками по стенке, но потом до нее дошло, что тишину нарушают только гулкие удары ее собственного сердца. Лоренса включила фонарь и направила его на лоснящийся от влаги бок самолета.

Движущийся круг света подтвердил, что фюзеляж действительно мокрый; жемчужные капельки росы, образовавшейся после спуска с небес, все еще усеивали его, и пах он весенним дождем.

Ло прошлась лучом по длинному ряду иллюминаторов: все шторки опущены.

Удивительно, но факт: шторки опущены. Все до единой. Вот теперь Лоренсе стало страшно. Очень страшно. Мало того что рядом с летающей машиной весом триста восемьдесят три тонны и стоимостью двести пятьдесят миллионов долларов Ло казалась себе карликом, так еще ее накрыло мимолетное, но до жути реальное, холодное, как саван, ощущение, будто она стоит перед чудовищем, перед спящим драконом. И этот демон только притворяется спящим, а на самом деле в любой момент может открыть глаза и разинуть свою ужасную пасть. Это было как спиритический электрошок, это было как оргазм наоборот, лютый холод пронизал душу Лоренсы, все жилы ее натянулись, а затем связались в немыслимый узел.

И тут она вдруг увидела, что одна шторка поднята. Пушок на шее Лоренсы колко встал дыбом. Она подняла руку и пригладила волосы, словно успокаивая нервного домашнего питомца. Да нет, она просто не обратила внимания. Эта шторка с самого начала была поднята… с самого начала.

Может быть, и так…

В чреве самолета шевельнулась чернота, и Ло почувствовала, что изнутри за ней кто-то наблюдает.

Лоренса заскулила, как малый ребенок, но ничего не могла с собой поделать. Ее парализовало. Кровь, словно по чьей-то команде, запульсировала и прилила к шее, горло перехватило…

Лоренсе стало предельно ясно: нечто, затаившееся во тьме, собирается ее съесть…

Вновь задул ветер, словно и не стихал, и Ло в мгновение ока сообразила, как быть дальше. Задом, даже не поворачиваясь, она спустилась по трапу, прыгнула в кабину и включила задний ход одновременно с зуммером тревоги. Трап так и остался поднятым. Раздался хруст – колесо раздавило один из синих фонарей на границе рулежной дорожки. Но Лоренса, не оборачиваясь, катила дальше, то по траве, то по бетонке, – навстречу приближающимся огням пяти-шести машин аварийной службы, которые направлялись к самолету.

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Калвин Басс подключился к другому головному телефону и принялся отдавать приказы в строгом соответствии со сценарием, разработанным Федеральным управлением гражданской авиации для случаев неожиданных вторжений на рулежные дорожки. Все воздушное движение в радиусе десяти километров от аэропорта имени Джона Кеннеди было прекращено. Число задержек стремительно нарастало. Калвин отменил все перерывы на еду и потребовал, чтобы каждый диспетчер смены попытался установить связь с 753-м на любой доступной частоте. Такого хаоса в кабине диспетчерской вышки Епископ еще не видел.

За его спиной собралось несколько чиновников из Портового управления Нью-Йорка – эти мужчины в деловых костюмах то и дело что-то нашептывали в свои мобильные телефоны. Плохой знак. Оставалось только удивляться, как и почему люди естественным образом сбиваются в кучу при встрече с неведомым.

Джимми Епископ вновь попытался связаться с самолетом – никакого результата.

– Поступал сигнал о захвате? – спросил один из костюмов.

– Нет, – ответил Джимми Епископ. – Никаких сигналов.

– Пожарная сигнализация?

– Конечно нет.

– Сигнал о незакрытой двери кабины экипажа? – подхватил другой костюм.

Джимми Епископ понял, что гости вступили в фазу «глупых вопросов», и призвал на помощь выдержку и здравый смысл – качества, которые как раз и помогли ему стать успешным авиадиспетчером.

– Глиссада была чистой. Посадка – мягкой. Семь-пять-три подтвердил номер шлюза, к которому его направили, и свернул с посадочной полосы. Я снял его со своего радара и перевел на радар наблюдения за наземным движением.

– Может быть, пилоту пришлось отключить связь? – предположил Калвин, прикрыв одной рукой микрофон.

– Может быть, – согласился Джимми Епископ. – А может быть, связь отключила его.

– Тогда почему они не открыли люк? – спросил костюм.

Джимми Епископ и сам лихорадочно думал об этом. Как правило, пассажиры не желают провести в салоне ни минуты больше положенного. На прошлой неделе в самолете компании «Джетблу», летевшем из Флориды, едва не вспыхнул бунт из-за… черствых бубликов. А в 753-м люди тихонько сидели уже почти пятнадцать минут. Причем в полной темноте.

– Там становится жарковато, – заметил Джимми. – Если электричество отключилось, то и воздух не циркулирует. Вентиляторы-то не работают.

– Тогда чего они ждут, черт побери?! – воскликнул еще один костюм.

Джимми Епископ просто физически чувствовал, как во всех присутствующих нарастает тревога. То сосущее ощущение внутри, когда понимаешь: вот-вот что-то произойдет. Что-то очень, очень плохое.

– А если они не могут двигаться? – пробормотал он, прежде чем успел прикусить язык.

– Их взяли в заложники? – спросил костюм. – Вы это имеете в виду?

Епископ медленно кивнул… Но думал он о другом. По какой-то необъяснимой причине думать он мог только… о душах.

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Спасательные автомобили Портового управления Нью-Йорка выехали на летное поле, как и положено при нештатной ситуации, в количестве шести единиц, включая машину с пеногенератором, пожарный автонасос и аварийно-спасательный грузовик с выдвижной лестницей. Все подтянулись к багажному трапу, застывшему возле синих огней, ограничивающих рулежную дорожку. Капитан Шон Наварро, в шлеме и огнезащитном костюме, спрыгнул с задней ступеньки грузовика и встал перед самолетом. Мигалки на крышах кабин отбрасывали на фюзеляж красные всполохи, отчего казалось, что самолет дурачит их, изображая пульс живого существа. Но больше всего он походил на пустой лайнер, отведенный для ночных учений.

Капитан Наварро подошел к кабине грузовика, забрался в нее и сел рядом с водителем Бенни Чуфером:

– Свяжись с наземной службой и попроси их подкатить прожекторы. Потом подъезжай к самолету и остановись за крылом.

– У нас приказ не приближаться, – напомнил Бенни.

– В самолете полно людей, – сказал капитан Наварро. – Нам платят не за то, чтобы мы тут героически изображали световую разметку. Наша работа – спасать жизни.

Бенни пожал плечами и сделал так, как ему велели. Капитан Наварро вышел из кабины и залез на крышу грузовика, а Бенни выдвинул лестницу, чтобы его начальник смог перебраться на крыло самолета. Капитан Наварро включил ручной фонарь и ступил на заднюю кромку крыла между двумя поднятыми закрылками, так что его ботинок опустился как раз на жирные черные буквы надписи: «НЕ НАСТУПАТЬ».

Шагая осторожно – все-таки он был в шести метрах от земли, – капитан прошел к люку аварийного выхода на крыло – единственной в самолете двери, снабженной устройством экстренного открывания снаружи. В люке был маленький иллюминатор без шторки, и капитан попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь толстое двойное стекло, усеянное бисеринками конденсата, однако не увидел ничего, кроме темноты.

«Там, должно быть, духота, как в боксовом респираторе», – подумал Наварро.

Почему они не зовут на помощь? Почему изнутри не доносится ни звука? Если не было разгерметизации, значит в самолете сохраняется повышенное давление. Пассажиры уже должны испытывать нехватку кислорода.

Не снимая огнестойких перчаток, капитан вдавил внутрь две красные заслонки и высвободил из углубления дверную ручку. Он повернул ее по стрелке, нарисованной на люке, почти на сто восемьдесят градусов, потянул на себя. Люку полагалось выскочить наружу, тем не менее он не сдвинулся с места. Капитан потянул еще раз, хотя уже понял, что усилия напрасны, – люк не подался ни на миллиметр. Ни в каком случае его не могло заесть изнутри. Значит, заклинило ручку. Или что-то держало люк с той стороны.

Капитан вернулся по крылу к лестнице и увидел вдали вращающийся оранжевый огонек – к самолету от здания терминала двигалась электротележка. Наварро разглядел людей в синей форме – агентов УТБ, Управления транспортной безопасности.

– Ну пошло-поехало, – пробормотал он и ступил на лестницу.

Агентов было пятеро. Все по очереди представились, но капитан не стал утруждаться попыткой запомнить их фамилии. Он прибыл к самолету с пеногенераторами и пожарными автомобилями, они – с ноутбуками и коммуникаторами. Какое-то время капитан просто стоял и слушал, как агенты говорят в свои устройства и перебрасываются репликами:

– Нужно крепко подумать, прежде чем поднимать Министерство внутренней безопасности. Срач на пустом месте никому тут не сдался.

– Мы даже не знаем, с чем имеем дело. Если задумал бить во все колокола и звать сюда истребители с военно-воздушной базы Отис, подумай и о том, что поднимешь панику по всему восточному побережью.

– Если там действительно бомба, терпения им не занимать.

– Может, хотели взорвать ее непосредственно на американской земле?

– Не исключено, что они только изображают из себя мертвых. Не выходят на связь. Подманивают нас поближе. Ждут прессу.

Один агент читал с дисплея коммуникатора:

– Самолет прилетел из берлинского аэропорта Тегель.

Второй говорил в трубку:

– Мне нужен человек в аэропорту в Германии, который шпрехает по-английски. Мы хотим знать, не заметили ли они там чего-нибудь подозрительного, каких-либо сбоев системы безопасности. Также меня интересует, как у них строится процедура проверки багажа.

Третий приказал:

– Проверьте план полета и еще раз пройдитесь по списку пассажиров. Да, снова по всем фамилиям, без исключений. И на этот раз обратите внимание на вариативные написания.

– Есть, получил, – сказал четвертый и зачитал с дисплея коммуникатора: – Бортовой регистрационный знак – N триста двадцать три RG. «Боинг семьсот семьдесят семь двести LR». Последнюю транзитную проверку прошел четыре дня назад в аэропорту Атланта-Хартсфилд. Заменены сносившаяся заслонка в реверсере тяги левого двигателя и изношенная втулка подшипника в правом. Ремонт вмятины на каретке левого хвостового внутреннего закрылка отложен – не вписывался в график движения. В итоге выдана медицинская справка: самолет практически здоров.

– «Три семерки» – это ведь недавнее приобретение компании? Они добавились к флоту «Реджис» год-два назад.

– Максимальная пассажировместимость – триста один. В этом рейсе на борту двести десять человек. Сто девяносто девять пассажиров, два пилота, девять членов экипажа.

– Безбилетники?

Имелись в виду младенцы.

– По моим данным, ни одного.

– Классическая тактика, – гнул свое агент, выдвинувший версию теракта. – Организовать нарушение порядка, дождаться тех, кто откликнется первым, собрать аудиторию для максимального эффекта и – рвануть.

– Если так, считайте, мы покойники.

Агенты переглянулись. Чувствовалось, что им не по себе.

– Нужно отогнать спасательные машины. И кстати, что за дурень топтался там на крыле?

Капитан Наварро выдвинулся вперед, удивив их ответом:

– Это был я.

– А-а-а… Ну ладно. – Агент кашлянул в кулак. – Это разрешается только техническому персоналу, капитан. Правила ФАУ.

– Я знаю.

– Ну? И что вы там видели? Рассмотрели хоть что-нибудь?

– Ничего, – ответил Наварро. – Ничего не видел, ничего не слышал. Шторки всех иллюминаторов опущены.

– Вы говорите, опущены? Все?

– Все.

– Вы пробовали открыть люк над крылом?

– В общем, да.

– И что?

– Его заклинило.

– Заклинило? Это невозможно.

– Заклинило, – повторил капитан, демонстрируя перед этими пятью агентами еще большую выдержку, чем требовало общение с его собственными детьми.

Старший отошел в сторону, чтобы поговорить по коммуникатору. Капитан Наварро посмотрел на остальных:

– Так что мы собираемся здесь делать?

– Вот мы и ждем, чтобы это понять.

– Ждем? Вы знаете, сколько пассажиров на борту? И сколько раз они уже позвонили по девять-один-один.

Агент покачал головой:

– С этого самолета на девять-один-один еще не поступило ни одного звонка.

– До сих пор ни одного? – переспросил капитан Наварро.

– На сто девяносто девять человек ноль звонков, – подтвердил другой агент. – Это плохо.

– Это очень плохо.

Капитан Наварро в изумлении уставился на них:

– Мы должны что-то сделать, и немедленно. Я не собираюсь ждать никаких разрешений, я просто схвачу топор и начну крушить окна, если за ними умирают люди. В этом самолете нет воздуха.

Старший агент оторвался от разговора по коммуникатору:

– Резак уже везут. Будем вскрывать самолет.

Дарк-Харбор, Виргиния

Чесапикский залив, черный и пенный в этот поздний час…

В застекленном патио большого дома, оседлавшего живописный утес, что высился над заливом, в специально сконструированном инвалидном кресле вольно сидел мужчина. Для его удобства – и для вящей скромности – лампы были притушены. Промышленные термостаты, коих только в этом помещении было три штуки, поддерживали необходимую температуру – ровно семнадцать градусов. Тихо играл Стравинский. «Весна священная», изливавшаяся из скрытых динамиков, призвана была заглушить неустанное «шух-шух-шух» насоса диализной установки.

Легкий парок вырывался изо рта инвалида. Взглянув на него, сторонний наблюдатель пришел бы к выводу, что мужчина при смерти, и еще, возможно, подумал бы, что стал свидетелем последних дней – или недель – поразительно успешной, судя по семи гектарам поместья, жизни. Этот сторонний наблюдатель мог бы даже отметить иронию судьбы: при столь очевидном богатстве и высоком положении в обществе мужчину ждала та же участь, что и последнего нищего.

Вот только Элдрич Палмер в могилу не собирался. Ему шел семьдесят шестой год, и он не испытывал ни малейшего желания сдавать позиции. Даже на самую малую толику.

Известный инвестор, бизнесмен, теолог, доверенное лицо власть имущих, последние семь лет он каждый вечер тратил три-четыре часа на процедуру. Его здоровье и впрямь было хрупким, однако организм успешно сопротивлялся недугам. Врачи находились при Палмере круглые сутки, а медицинским оборудованием дом не уступал лучшим больницам.

Богатые люди могут позволить себе великолепное медицинское обслуживание, могут они позволить себе и эксцентричность. Свои странности Элдрич Палмер скрывал не только от широкой общественности, но и от близких. Он никогда не был женат. Он не произвел на свет ни единого наследника. Главным предметом слухов и сплетен было то, каким же образом Палмер распорядится своим состоянием после смерти. В «Стоунхарт груп», главной инвестиционной компании Палмера, у него не было ни заместителей, ни преемников. Он не был связан, во всяком случае открыто, с какими-либо фондами или благотворительными организациями, что резко отличало его от тех двух соперников, которые каждый год пытались обскакать его (и друг друга) в стремлении занять первую строчку списка самых богатых американцев по версии журнала «Форбс»: основателя «Майкрософта» Билла Гейтса и главы инвестиционной компании «Беркшир-Хатауэй» Уоррена Баффета. (Если бы журнал «Форбс» учел некоторые золотые резервы в Южной Америке и активы кое-каких теневых корпораций в Африке, Палмер утвердился бы на этой строчке единолично и навсегда.) Палмер даже не удосужился составить завещание, что было немыслимо для любого человека, обладающего хотя бы миллионной долей его богатства и влиятельности.

А все дело заключалось в том, что Элдрич Палмер просто не собирался умирать…

Гемодиализ – процедура, в ходе которой кровь выводится из организма по системе трубок и проходит через фильтры сверхтонкой очистки в диализаторе (он же «искусственная почка»), после чего возвращается в организм без всяких нежелательных продуктов выделения и примесей. Иглы для ввода и вывода крови вставляются в синтетическую артериовенозную фистулу, вживленную в предплечье. Диализная установка, новейшая модель компании «Фрезениус», вела постоянный мониторинг крови Палмера и, если какие-то параметры отклонялись от нормы, немедленно извещала доктора Фицуильяма, который никогда не находился дальше чем в двух комнатах от пациента.

Преданные инвесторы давно привыкли к изможденному виду Палмера. Болезненная внешность стала его фирменным знаком, ироническим символом кредитно-денежного могущества, которым этот хрупкий мертвенно-бледный человечек обладал в мире международных финансов и политики. Численность армии его преданных инвесторов приближалась к тридцати тысячам, это был клуб финансовой элиты: вступительный взнос составлял два миллиона долларов, и многие из тех, кто десятилетиями занимался с Палмером инвестициями, теперь располагали состояниями, исчислявшимися девятизначными числами. Покупательная способность «Стоунхарт груп» была едва ли не безграничной, и Палмер эффективно использовал свое неимоверное экономическое влияние – эффективно, а порой и безжалостно.

Западные двери отворились, и из широкого коридора в патио ступил господин Фицуильям, который возглавлял также личную службу безопасности Палмера. Он держал в руках поднос чистого серебра, на котором лежал портативный телефон засекреченной связи. В прошлом господин Фицуильям служил в морской пехоте. На его счету было сорок два убитых. Впрочем, он обладал еще и острым умом и по окончании службы получил медицинское образование, оплаченное Палмером.

– Заместитель министра внутренней безопасности, сэр, – произнес господин Фицуильям.

В холодной комнате и у него изо рта вырывался парок.

Обычно Палмер не позволял нарушать свой покой в ходе диализа: это время он использовал для размышлений. Но сегодняшнего звонка Палмер ждал. Он принял телефон от господина Фицуильяма и выждал, когда тот покорно удалится.

Палмер поднес к уху трубку. Ему доложили о застывшем на рулежной дорожке самолете и добавили, что руководство аэропорта имени Джона Кеннеди пребывает в недоумении относительно дальнейших действий. В голосе звонившего слышалось беспокойство, он произносил формальные фразы, но в этих формальностях сквозила застенчивость ребенка, который с гордостью сообщает, что совершил хороший поступок.

– Событие крайне необычное, сэр, и я подумал, что должен незамедлительно сообщить вам о нем.

– Да, – ответил Палмер. – Я ценю вашу любезность.

– Спо… спокойной ночи, сэр.

Палмер отключил связь и положил телефон на свои узкие колени. «Спокойной ночи», как же! Внутри остро кололось предчувствие. Он ждал этого события. И вот теперь, когда самолет совершил посадку, – началось! Да еще так эффектно!

В нетерпеливом возбуждении Палмер повернулся к большому телевизионному экрану на боковой стене и с помощью пульта, встроенного в ручку кресла, включил звук. О самолете пока ни слова. Ничего, ждать осталось недолго…

Он нажал кнопку интеркома.

– Да, сэр? – раздался голос Фицуильяма.

– Пусть подготовят вертолет, господин Фицуильям. У меня есть дело на Манхэттене.

Элдрич Палмер дал отбой и сквозь стеклянную стену воззрился на великий Чесапикский залив, черный, суровый, взмученный: там, чуть южнее, в его темные воды изливалась стальная лента Потомака.

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Техники подкатили под фюзеляж баллоны с кислородом. К вскрытию корпуса при аварии прибегали в самом крайнем случае, когда испробовано все остальное. Конструкция всех коммерческих лайнеров предусматривала «зоны вырубки». У «трех семерок» такая зона находилась в задней части фюзеляжа. В названии «Боинг-777 200LR» LR означало «long range», то есть дальнемагистральный. Это был коммерческий лайнер с предельной дальностью полета семнадцать тысяч километров при полном запасе топлива двести тысяч литров, и горючее заливалось не только в обычные баки внутри крыльев, но также в три дополнительных бака, размещенных в заднем грузовом отсеке, – отсюда и необходимость в точно обозначенной «зоне вырубки».

Для вскрытия корпуса техники использовали систему «Аркэйр слайс» – экзотермические резаки, почитаемые спасателями не только за портативность, но и за то, что они работали на кислороде, исключая необходимость применять опасные вспомогательные газы вроде ацетилена. Чтобы прорезать толстую обшивку фюзеляжа, требовалось около часа.

Никто из находившихся на летном поле уже не рассчитывал на счастливый исход. От пассажиров и экипажа самолета не поступило ни единого звонка на номер 911. Ни один человек на борту «Реджис 753» не попытался дать о себе знать светом, звуком или каким бы то ни было иным образом. Ситуация обескураживающая.

Фургон аварийно-спасательной службы Портового управления получил добро на выезд на летное поле, и вскоре машина со спецназом остановилась за прожекторами, заливавшими самолет ярким светом. Этих бойцов готовили для эвакуации мирных граждан из зоны бедствия, освобождения заложников, нейтрализации террористов и отражения их атак на мосты, тоннели, автовокзалы, аэропорты, линии метро и морские порты Нью-Йорка и Нью-Джерси. Они прибыли в кевларовой броне, вооруженные пистолетами-пулеметами «хеклер-кох». На поле вывели двух немецких овчарок. Они внимательно обнюхали основное шасси – две стойки по шесть огромных колес, – а потом принялись беспокойно бегать, задрав голову, – возможно, тоже почуяли беду.

На секунду у капитана Наварро мелькнула мысль: а есть ли на борту вообще кто-нибудь? Кажется, в «Сумеречной зоне» был эпизод, в котором самолет приземлился совершенно пустой.

Техники уже поднесли электроды к обшивке и приступили к резке, как вдруг одна собака завыла. Даже не завыла, а истошно залаяла, крутясь на поводке вокруг кинолога.

Капитан Наварро увидел, что его водитель Бенни Чуфер показывает на срединную часть самолета. Он перевел взгляд вверх и заметил тонкую тень. Идеально гладкий бок фюзеляжа прорезала вертикальная щель – черная, чернейшая, чернее самого мрака.

То был люк аварийного выхода на крыло. Люк, который капитан Наварро не смог сдвинуть даже на миллиметр.

Теперь он был открыт.

Это не укладывалось в голове. Наварро даже не шевельнулся – зрелище словно пригвоздило его к месту. Может быть, какой-нибудь сбой замка или дефект дверной ручки… может, следовало нажать посильнее… а может быть – это ведь тоже не исключено, – кто-то наконец открыл люк…

…кто-то изнутри.

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Чиновники управления сидели в кабине и слушали запись радиообмена между Джимми Епископом и пилотом 753-го. Епископ, по своему обыкновению, стоял, ожидая, когда от него потребуются комментарии. Внезапно у гостей бешено затрезвонили мобильные телефоны.

– Самолет открыт, – сообщил один из парней. – Кто-то задействовал третий люк по левому борту.

Все подскочили к окну, стараясь хоть что-то разглядеть. Джимми Епископ тоже уставился из кабины на освещенный прожекторами самолет. Отсюда, сверху, люк не казался открытым.

– Изнутри? – спросил Калвин Басс. – И кто выходит?

Парень покачал головой, все еще не отрываясь от телефона:

– Никто. Пока никто.

Джимми Епископ схватил с полки полевой бинокль и навел его на «Реджис 753».

Вот она! Темная черта над крылом. Черный шов – точно рана на боку самолета.

Во рту у Джимми пересохло. При открытии самолетный люк сначала чуть выдвигается наружу, а потом, поворачиваясь на шарнире, уходит вглубь и откидывается к внутренней стене. То есть, строго говоря, все, что произошло, – это разгерметизация. Сам люк еще не открылся.

Епископ положил бинокль на полку и попятился. По какой-то причине рассудок твердил ему, что самое время бежать отсюда со всех ног.

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Газоанализаторы и датчики радиации, поднесенные к щели, ничего не показали. Спецназовец, лежа на крыле, с помощью длинного изогнутого шеста смог приоткрыть люк еще на несколько сантиметров. Два других спецназовца прикрывали его с летного поля, держа люк на прицеле. В щель просунули параболический микрофон, который донес множество звуков: чириканье, прерывистые гудки, мелодии рингтонов, – звонки на мобильные телефоны пассажиров оставались без ответа. Рингтоны звучали жутко и жалобно, словно робкие сигналы бедствия.

Потом на конец шеста прикрепили зеркало, похожее на увеличенную копию стоматологического инструмента, с помощью которого дантисты осматривают задние зубы. Но увидеть удалось только два откидных сиденья в проходе между салонами. Оба пустовали.

Команды, которые спецназовец прокричал в портативный мегафон, не принесли результатов. Самолет оставался безответен: ни проблеска света, ни малейшего движения, ничего…

Два офицера спецподразделения, одетые в кевларовую броню, сошли с рулежной дорожки, чтобы посовещаться. Они внимательно рассмотрели схему самолета. Пассажиры сидели в нем по десять в ряд: три кресла у одного борта, три – у другого, четыре – в центральной части. В самолете было тесно, поэтому спецназовцы, готовясь к ближнему бою, сменили пистолеты-пулеметы «хеклер-кох» на более компактные пистолеты «Глок-17». Они прицепили к поясу баллончики со слезоточивым газом, пластиковые наручники и патронные сумки с дополнительными обоймами, надели шлемы, снабженные противогазными масками, радиопередатчиками и приборами ночного видения, а поверх шлемов прикрепили крохотные – размером с ватную палочку – видеокамеры с инфракрасными объективами.

По выдвижной лестнице офицеры поднялись на крыло, подошли к люку и распластались на обшивке по обе его стороны. Один спецназовец ногой втолкнул дверь – повернувшись на шарнире, она отъехала к внутренней стене, – после чего кубарем вкатился в самолет и замер на корточках у перегородки салона. Его партнер нырнул в люк следом.

Из мегафона раздалось предупреждение:

«Всем, кто находится на борту „Реджис семьсот пятьдесят три“. К вам обращаются представители Портового управления Нью-Йорка. Мы входим в самолет. Ради вашей безопасности, пожалуйста, оставайтесь на местах. Руки, сплетя пальцы, положите на голову».

Спецназовец, вошедший первым, вжался спиной в перегородку и прислушался. Его маска заглушала звуки, превращая их в неясный шум, словно он находился под стеклянным колпаком. Никакого движения офицер не улавливал. Он опустил на глаза прибор ночного видения, и внутренности самолета окрасились в горохово-зеленый цвет. Спецназовец кивнул напарнику, снял «глок» с предохранителя и на счет «три» вошел в салон.

В самолете

Уорт-стрит, Чайна-таун

Эфраим Гудвезер не мог сказать, донеслась сирена с улицы – иначе говоря, была реальной – или из «стрелялки», в которую он играл со своим сыном Заком.

– Почему ты все время меня убиваешь? – воскликнул Эф.

Рыжеволосый мальчуган пожал плечами, будто в вопросе не было ни малейшего смысла:

– В этом же суть игры, папа.

Телевизор стоял рядом с большим, выходящим на запад окном – без сомнения, главной достопримечательностью квартирки на втором этаже дома у южной границы Чайна-тауна. На кофейном столике валялись вскрытые контейнеры с китайской едой, пакет с комиксами из магазина «Форбидден планет», мобильник Эфа и мобильник Зака; на нем же покоились пахучие ноги самого Зака.

Игровая приставка была совсем новой – Эф приобрел эту забаву, конечно, для сына. Бабушка Эфа когда-то начисто выскребала половинку апельсина, готовя сок для внука, вот и Эф старался выжать максимум веселья и доброты из того ограниченного времени, которое мог провести с Заком. Эфраим души не чаял в единственном сыне. Зак был для него словно воздух, вода или пища, и всякий раз, когда представлялась возможность, он стремился надышаться, напиться и наесться до отвала. Однако иной раз за неделю они перезванивались только раз или два, и тогда Эфу казалось, что неделя прошла без солнца.

– Что за черт?!

Эф ткнул пальцем в беспроводной контроллер – совсем чужеродное для него устройство – и опять нажал не ту кнопку. Его солдат ткнулся носом в землю.

– По крайней мере, позволь мне встать.

– Слишком поздно. Ты снова убит.

Многие знакомые Эфа, оказавшиеся в такой же ситуации, разводились не только с женами, но и с детьми. Конечно же, они любили почесать языком о том, как им недостает деток, как во всем виноваты бывшие жены, которые только и делали, что разрушали семью, то да се, тра-ля-ля, но души в этих разговорах не было. Выходные, проведенные с детьми, становились для них выходными, вычеркнутыми из новой, свободной жизни. Для Эфраима же выходные с Заком как раз и были жизнью. Эф никогда не хотел развода. И теперь не хотел. Он признавал, что его супружеская жизнь закончилась – Келли ясно дала ему это понять, – но не желал уступать права на Зака. Родительское попечение оставалось последним нерешенным вопросом, и это было единственной причиной, по которой в глазах закона его с Келли по-прежнему связывали брачные узы.

Нынешние выходные были последним из испытаний, рекомендованных семейным консультантом, которого назначил суд. На следующей неделе Заку предстояло собеседование с консультантом, а вскоре после этого судья должен был вынести окончательное решение. Эф старался не думать, что его борьба за попечение имела мало шансов на успех; для него это была борьба за саму жизнь. У Келли ведь тоже было слабое место, и место это называлось «чувство вины». А чувство вины порождало главный принцип: «Делать все, чтобы Заку было хорошо». Именно поэтому Эф рассчитывал получить максимальные права на посещение ребенка. Однако, с точки зрения Эфа, ему самому будет хорошо только в том случае, если Зак останется с ним. Эф приложил немалые усилия, чтобы убедить своего работодателя, правительство США, перевести его команду в Нью-Йорк из Атланты, где находилась штаб-квартира ЦКПЗ[10], – и все лишь для того, чтобы жизнь Зака не омрачалась в большей степени, чем она была уже омрачена происшедшим в их семье.

Эф мог бы бороться жестче, использовать грязные методы, как и советовал адвокат – не раз и не два. Этот человек прекрасно знал всю кухню бракоразводных процессов. Однако Эф так и не смог заставить себя прислушаться к советам юриста. Тому были две причины. Во-первых, в Эфе сидела неизбывная грусть оттого, что их брак потерпел крушение. А во-вторых, мешало милосердие: именно то, что делало Эфраима Гудвезера потрясающим врачом, превращало его в совершенно никудышного клиента бракоразводного адвоката.

Он согласился со всеми финансовыми условиями, выдвинутыми адвокатом Келли. Он хотел только одного: чтобы с ним жил его единственный сын.

Который в этот момент забрасывал его гранатами.

– Как я могу отстреливаться, если ты оторвал мне руки? – спросил Эф.

– Не знаю. Попробуй пинаться.

– Теперь я понимаю, почему мама не покупает тебе игровую приставку.

– Потому что игры слишком возбуждают и способствуют развитию антисоциальных… Опа! Я тебя ЗАМОЧИЛ!

Столбик жизненной силы Эфа упал до ноля.

В этот самый момент зажужжал его мобильный телефон. Вибрируя, он пополз по столику меж контейнеров с китайской едой, напоминая большого голодного жука в серебристом панцире.

«Наверное, Келли, – подумал Эф. – Напоминает, что Зак должен попрыскать горло противоастматическим ингалятором. Или просто проверяет, не удрал ли я с Заком в Марокко либо куда-нибудь еще».

Эф дотянулся до мобильника и взглянул на дисплей. Код 718, звонок местный. Идентификатор номера гласил: «Изолятор аэропорта Кеннеди».

В систему ЦКПЗ входил карантинный пункт в Международном аэропорту имени Джона Кеннеди. Ни задержание пациентов, ни лечение там не предусматривалось. Карантинный пункт состоял всего из нескольких маленьких служебных комнат и смотрового кабинета – по сути, это была промежуточная станция, противопожарный барьер, предназначенный для того, чтобы распознать недуг и по возможности остановить вспышку заболевания, угрожающего населению Соединенных Штатов. В основном работа карантинного пункта заключалась в изоляции пассажиров, у которых в полете обнаружились те или иные симптомы, и оценивании состояния их здоровья. Иногда такая проверка выявляла действительно опасные инфекционные заболевания, например менингококковый менингит или атипичную пневмонию.

По вечерам отдел Эфраима Гудвезера не работал, никаких вызовов сегодня у него быть не могло, как, впрочем, до самого утра понедельника. Он расчистил свой график еще несколько недель назад – и все для того, чтобы посвятить все выходные Заку.

Эф выключил виброзвонок и положил телефон на столик возле контейнера с китайскими блинчиками, начиненными луком-пореем. Пусть все проблемы сегодня решает кто-нибудь другой.

– Это парень, который продал мне приставку, – сказал он Заку. – Хочет засыпать меня полезными советами.

Зак подцепил китайский пельмень.

– Не могу поверить, что ты достал билеты на завтрашнюю игру «Янкиз» с «Ред сокс»[11].

– Да уж, задача не из легких. И места хорошие. Напротив третьей базы. Пришлось даже залезть в деньги, отложенные на твой колледж. Да ты не волнуйся, при твоих способностях и школьного диплома хватит, далеко пойдешь.

– Ну, пап!

– Ты же знаешь, какой болью отзывается мне каждый доллар, который я кладу в карман Штайнбреннера[12]. Для меня это просто попрание собственных принципов.

– «Сокс» слабаки! Вперед, «Янкиз»!

– Сначала ты меня убиваешь, а потом еще и насмехаешься?

– Думаю, как болельщик «Ред сокс», ты к этому привык.

– Вот тебе за это!..

Эф обхватил сына и принялся щекотать его под мышками. Мальчик брыкался, заливаясь смехом.

«Зак становится все крепче», – подумал Эф.

Это чувствовалось по тому, с какой силой он вырывался. А ведь совсем недавно Эф запросто сажал сына на плечо и кружил по комнате.

Волосы у Закарии были материнские – такие же рыжеватые (природный цвет Келли, запавший в душу Эфа с первых же минут их знакомства в колледже) и шелковистые. А вот руки, к восторгу и радости Эфраима, точь-в-точь как у него; было даже жутковато видеть, как из запястий мальчика растут его собственные кисти, такие, какие они были у одиннадцатилетнего Эфа. Кисти с широкими выступающими костяшками пальцев; кисти, которые ненавидели пианино и которым больше всего на свете нравилось поглаживать воловью кожу бейсбольного мяча; кисти, которые просто мечтали хорошенько вцепиться в мир взрослых.

Да, жутковато видеть свои собственные детские руки. А с другой стороны, правильно говорят: дети – это наша смена. В генетическом отношении Закария был само совершенство, ведь в его ДНК уложилось все, что когда-то видели друг в друге Эф и Келли, – надежды, мечты, возможности. Не зря же они оба, и он и она, изо всех сил старались – пусть каждый по-своему, пусть противореча друг другу – выявить в себе лучшее, чтобы это лучшее досталось Заку. Так старались, что теперь мысль о том влиянии, которое будет оказывать на Зака сожитель Келли Мэтт – «милый» парень, «хороший» парень, но столь посредственный, что и в упор не разглядишь, – не давала Эфу спать по ночам. Он хотел для сына небывалых высот, порыва, вдохновения, величия! Борьба за попечение над физической оболочкой Зака, может, и близилась к концу, но только не борьба за попечение над его духом – над его сокровенной душой.

Телефон вновь завибрировал и пополз к краю стола, как игрушка «Клацающая челюсть», которую дядья Эфа постоянно дарили ему на Рождество. Оживший мобильник оборвал бурную возню. Эф отпустил Зака, с трудом подавляя желание взглянуть на дисплей. Что-то случилось. Иначе звонки ему просто не прошли бы. Вспышка инфекции? Заразный пассажир?

Эф заставил себя не брать трубку. Пусть разбирается кто-нибудь другой. Эти выходные принадлежат Заку.

Сын внимательно посмотрел на него.

– Не беспокойся. – Эф отодвинул мобильник подальше от края стола. Телефон уже переадресовал звонок на голосовую почту. – Все под контролем. Никакой работы в эти выходные.

Зак кивнул, вскинул голову и нащупал рядом с собой контроллер:

– Сыграем еще?

– Даже не знаю. Я все жду, когда мы доберемся до той части, где этот малыш Марио начинает скатывать бочки на обезьяну.

– Ну, пап!

– Мне просто спокойнее со старыми добрыми итальянскими ребятами, которые для набора очков всего-навсего пожирают грибы.

– Ага. Еще расскажи, сколько километров ты каждый день топал по колено в снегу, чтобы добраться до школы.

– Ах так!

Эф метнулся к сыну, но мальчик был начеку – он мгновенно прижал локти к бокам, защищая подмышки. Тогда Эф сменил направление атаки и нацелился на ахиллесовы сухожилия, тоже очень чувствительные к щекотке. Он заграбастал ноги сына, следя за тем, чтобы не получить пяткой по физиономии. Зак уже просил о пощаде, когда до Эфа дошло, что его мобильник снова вибрирует.

Эф раздосадованно вскочил – теперь он точно знал, что его работа, его профессия не дадут ему провести этот вечер с Заком. Эф посмотрел на идентификатор номера: судя по телефонному коду, звонили из Атланты. Значит, плохие новости. Очень плохие. Эф закрыл глаза и прижал вибрирующий мобильник ко лбу, пытаясь собраться с мыслями.

– Извини, Зи, – сказал он сыну, называя того по первой букве имени, как было принято у них в семье. – Я только разберусь, что там к чему.

С мобильником в руке Эф ушел на кухню и только там ответил на звонок.

– Эфраим? Это Эверетт Барнс.

Доктор Эверетт Барнс. Директор ЦКПЗ.

Эф стоял спиной к Заку. Он знал, что Зак наблюдает за ним, но не мог заставить себя повернуться к сыну лицом.

– Да, Эверетт, что такое?

– Мне только что позвонили из Вашингтона. Твоя команда уже едет в аэропорт?

– Э-э-э… сэр, дело в том, что…

– Видел по телевизору?..

– По телевизору?

Эфраим вернулся к дивану, поднял руку, призывая Зака к терпению, и взял пульт. Он поискал нужную кнопку или комбинацию кнопок, несколько раз нажал. Игра исчезла, но вместо нее ничего не возникло – экран был совершенно пуст. Зак отобрал у отца пульт и угрюмо переключил телевизор на кабельный канал.

Новости. Картинка: самолет стоит на летном поле. По периметру большого, словно очерченного страхом, круга – множество служебных автомобилей. Аэропорт, понятное дело, имени Джона Кеннеди.

– Думаю, что вижу, Эверетт.

– Со мной только что связался Джим Кент. Он собирает оборудование, необходимое твоей «Канарейке». Наша линия фронта – это ты, Эфраим. Без тебя они не сделают ни шагу.

– «Они» – это кто, сэр?

– Портовое управление Нью-Йорка. Управление транспортной безопасности. Национальный совет по безопасности на транспорте и Министерство внутренней безопасности уже гонят волну.

За названием «Канарейка» скрывалась эпидемиологическая группа быстрого реагирования. Этот проект был создан для того, чтобы обнаруживать и идентифицировать зарождающиеся биологические угрозы. В поле зрения группы входили как природные угрозы, например вирусные заболевания и риккетсиозы[13], имеющие естественное происхождение, так и угрозы, созданные человеком, – хотя финансирование проекта мотивировалось прежде всего необходимостью борьбы с биотерроризмом. Центр управления группой располагался в Нью-Йорке, но были еще и малые «Канарейки», созданные при университетских больницах в Майами, Лос-Анджелесе, Денвере и Чикаго.

Свое название проект получил благодаря давнишнему шахтерскому трюку: в целях безопасности горняки брали с собой под землю канарейку в клетке – это была своего рода «биологическая система раннего предупреждения», примитивная, но весьма эффективная. Канарейки крайне чувствительны к угарному газу и метану, и задолго до того, как уровень содержания этих газов в воздухе мог привести к отравлению людей или взрыву, обычно неумолчная птичка прекращала петь и принималась раскачиваться на жердочке.

В современном мире любой человек мог оказаться такой вот дежурной канарейкой. Работа команды Эфа заключалась в том, чтобы изолировать переносчиков инфекции, как только они прекращали «петь», распознать заболевание и предотвратить его распространение.

– А что случилось, Эверетт? – спросил Эф. – В самолете кто-то умер?

– Они все мертвы, Эфраим, – ответил директор. – Все до единого.

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Келли Гудвезер сидела за столиком напротив своего сожителя Мэтта Сейлса. Она так и называла его «сожитель»: «дружок» звучало слишком молодо, а «спутник жизни» – слишком старо. Они ели домашнюю пиццу – соус песто из пармезана и базилика, вяленые помидоры, козий сыр и несколько завитков прошутто (изюминки ради), – а пили годовалое мерло (одиннадцать долларов за бутылку). Кухонный телевизор был настроен на канал «Нью-Йорк 1», потому как Мэтт хотел смотреть новости. Что же касается Келли, то круглосуточные новостные каналы она считала своими злейшими врагами.

– Извини, – повторила она.

Мэтт, улыбнувшись, плавно взмахнул рукой, в которой держал бокал:

– Разумеется, это не моя вина. Насколько я помню, мы давно собирались провести эти выходные вдвоем…

Мэтт вытер губы салфеткой, заткнутой за воротник рубашки.

– Он всегда находит способ встать между нами. И я имею в виду вовсе не Зака…

Келли посмотрела на третий, пустующий стул. Мэтт, несомненно, ждал момента, когда Зака не будет дома. Во время затяжной битвы за попечение – битвы, посредником в которой выступал суд, – Заку разрешалось проводить выходные в квартире Эфа на Манхэттене. Для Келли отсутствие сына обычно означало, что будет домашний ужин на двоих, задушевная обстановка, интимность которой только усилится за счет всегдашних сексуальных ожиданий Мэтта, и Келли без зазрения совести пойдет навстречу этим ожиданиям, особенно если позволит себе выпить лишний бокал вина.

Обычно, но… не сегодня. Она, конечно, жалела Мэтта, но внутренне была даже рада, что ход событий нарушился.

– Я тебе все компенсирую, – подмигнула она сожителю.

– Договорились, – улыбнулся Мэтт, смирившись с поражением.

Вот почему Мэтт так ее устраивал. После Эфа – с его переменами настроения, вспышками эмоций, требовательностью, с его энергией, заставляющей подозревать, что в жилах этого мужчины пульсирует не кровь, а ртуть, – Келли требовалось более тихоходное судно. Она вышла замуж за Эфа слишком молодой и пожертвовала слишком многим – прежде всего своими собственными устремлениями, честолюбием, желаниями, – чтобы помочь ему в медицинской карьере. Если бы Келли вдруг захотела поделиться житейским опытом со своими девочками-четвероклассницами из 69-й средней школы в Джексон-Хайтсе, где она преподавала, то сказала бы им: никогда не выходите замуж за гения. Особенно за привлекательного гения. С Мэттом Келли чувствовала себя непринужденно. Более того, в их отношениях она главенствовала. Теперь ухаживали за ней, шли навстречу ее желаниям.

На экране маленького белого кухонного телевизора сменилась картинка – принялись раздувать шумиху вокруг солнечного затмения. Стоя у лотка с футболками в Центральном парке, корреспондент примерял различные солнцезащитные очки и рассуждал об их сравнительной полезности для глаз. Особой популярностью у покупателей пользовалась футболка с надписью «Поцелуй затМЕНиЯ». Ведущие рекламировали программу «Репортаж с места события», намеченную на завтрашний полдень и целиком посвященную затмению.

– Похоже, нас ждет большое шоу.

Этой фразой Мэтт давал понять, что не позволит своему разочарованию испортить им вечер.

– Крупнейшее небесное явление, – кивнула Келли, – а они тараторят о нем, как зимой болтают об очередном снегопаде.

На экране появилась заставка со словами «Экстренный выпуск». Обычно это служило Келли сигналом к немедленному переключению канала, но сейчас ее остановила необычная картинка. Снятый издалека самолет стоял в лучах света на летном поле аэропорта имени Джона Кеннеди. Самолет был освещен так эффектно и его окружало такое множество автомобилей и человечков, что создавалось ощущение, будто в Куинсе приземлился НЛО.

– Террористы, – предположил Мэтт.

Аэропорт Кеннеди находился всего в пятнадцати километрах от их дома. Комментатор сообщил, что самолет, ставший предметом экстренного выпуска, совершил самую обыкновенную посадку, после чего на нем полностью отключилась система энергоснабжения и пока не удалось установить контакт ни с членами экипажа, ни с пассажирами, все еще остающимися на борту. В качестве меры предосторожности все посадки в аэропорту Кеннеди временно приостановлены, а самолеты, находящиеся в воздухе, перенаправлены в аэропорты Ньюарк и Ла Гуардиа.

Келли сразу поняла, что именно из-за этого самолета Эф и везет Зака. И теперь ей захотелось, чтобы Зак как можно быстрее оказался под крышей ее дома. Келли всегда была паникершей, а дом означал безопасность. Это было единственное место в мире, где она могла держать все под контролем.

Келли встала, притушила свет и, подойдя к окну возле кухонной раковины, посмотрела в небо над соседним домом. Она увидела огоньки самолетов, кружащих над аэропортом Ла Гуардиа, – словно крохотные мерцающие обломки, затянутые в воронку гигантского смерча. Келли никогда не бывала в центральной части страны, где можно за много километров увидеть приближающийся торнадо, но сейчас ощущение было именно такое: будто надвигалось что-то жуткое и она ничего не могла с этим поделать.


Эф подъехал на служебном «форде-эксплорере», притерев его к бордюру. Келли принадлежал двухэтажный домик на ухоженном участке земли, окруженном низкой живой изгородью. Весь квартал состоял из точно таких же домов. Келли вышла навстречу Эфу по бетонной дорожке к самой калитке, словно опасалась пускать его на свою территорию. Эфу представлялось, что Келли относится к нему как к гриппу, которым болела целых десять лет и который наконец победила.

Светловолосая, миниатюрная и по-прежнему очень хорошенькая, теперь она стала для него совсем другим человеком. Слишком многое изменилось. Где-то, скорее всего в коробке из-под обуви, упрятанной в глубине стенного шкафа, лежали свадебные фотографии, на которых была запечатлена безмятежная молодая женщина с отброшенной назад фатой, победно улыбавшаяся своему жениху в смокинге. Как же они любили друг друга и как же были счастливы!

– Я заранее освободил все выходные, – принялся оправдываться Эф.

Он вылез из машины раньше Зака и первым прошел на участок, толкнув железную калитку.

– У нас чрезвычайная ситуация.

В освещенном дверном проеме появился Мэтт Сейлс. Он вышел на веранду и остановился там. Салфетка, заткнутая за его воротник, скрывала логотип «Сирс» над нагрудным карманом. Мэтт работал управляющим магазином этой сети в торговом центре «Парк Рего».

Эф никак не отреагировал на его появление, полностью сосредоточившись на Келли и Заке, который тоже вошел на участок. Келли улыбнулась сыну, но Эф заподозрил, что она была бы совсем не против, если бы мальчик провел эти два дня с отцом, оставив ее наедине с Мэттом.

Келли покровительственно обняла Зака:

– Все в порядке, Зи?

Зак кивнул.

– Готова спорить, ты расстроен.

Мальчик снова кивнул.

Келли только сейчас обратила внимание, что Зак держит в руках коробку и какие-то провода:

– Это что?

– Новая игровая приставка для Зака, – ответил Эф. – Он взял ее на выходные.

Эф посмотрел на сына, прижавшегося к матери: его взор был устремлен в пространство.

– Малыш, если только я найду способ освободиться… может, завтра… надеюсь, что завтра… если представится хоть малейшая возможность, я вернусь за тобой и мы наверстаем упущенное. Ладно? Я все восполню, ты ведь знаешь.

Зак еще раз кивнул, но на отца не посмотрел.

– Пойдем, Зак, – позвал Мэтт с верхней ступеньки. – Давай поглядим, как подключить эту штуковину.

Верный, надежный Мэтт, человек, на которого всегда можно положиться. Келли прекрасно его выдрессировала. Эф проследил, как Мэтт и Зак уходят в дом. На пороге Зак оглянулся, чтобы в последний раз посмотреть на отца.

Келли и Эф остались одни. Они стояли лицом друг к другу на траве, покрывавшей участок. Эф видел, как позади Келли, над крышей дома, в воздухе кружат самолеты. Вся транспортная система страны, что бы там ни говорили о различных правительственных учреждениях и правоохранительных ведомствах, ждала именно этого человека, стоявшего перед женщиной, которая заявила, что больше не любит его.

– Дело в том самолете?

– Они все мертвы, – кивнул Эф. – Там, на борту. Все до единого.

– Мертвы? – В глазах Келли вспыхнула тревога. – Почему? Что произошло?

– Вот это мне и предстоит выяснить.

Эф чувствовал, что ему пора. Провести выходные с Заком не удалось, но этот поезд уже ушел, и теперь его ждали в другом месте. Эф достал из кармана конверт с логотипом в тонкую полоску и протянул Келли:

– Билеты на завтрашнюю игру. Если я не успею подъехать.

Келли взглянула на билеты, и ее брови вскинулись, когда она увидела цену. Она засунула билеты в конверт и посмотрела на Эфа с выражением, которое можно было принять за симпатию.

– Не забудь о нашей встрече с доктором Кемпнер.

Келли говорила о семейном консультанте – той самой женщине, от решения которой зависело, с кем останется Зак.

– Кемпнер, ну конечно, – сказал Эф. – Я приду.

– И… береги себя, – добавила Келли.

Эф кивнул и направился к внедорожнику.

Международный аэропорт имени Джона Кеннеди

У аэропорта собралась толпа, людей притягивало неизвестное, странное, потенциально трагическое, – одним словом, событие. Радиокомментаторы – Эф слушал приемник по дороге в аэропорт – полагали, что самолет захвачен террористами, и связывали эту акцию с заморскими конфликтами.

Мимо Эфа проехали две электротележки. В одной сидела заплаканная мать, держащая за руки двоих испуганных детей, во второй – пожилой чернокожий мужчина с букетом красных роз на коленях. Эф осознал, что в самолете мог прилететь чей-то Зак. Или чья-то Келли. И он сосредоточился на этом, а не на своих проблемах.

Команда дожидалась Эфа у закрытой двери под выходом номер шесть. Джим Кент, как обычно, общался с кем-то по телефону через микрофон, соединенный проводком с наушником. Джим был заместителем Эфа, он улаживал бюрократические и политические вопросы, неизбежно возникающие при борьбе с заболеваниями. Прикрыв микрофон рукой, Кент, вместо приветствия, доложил:

– Никаких известий о вынужденных посадках в других аэропортах страны.

Эф забрался в электротележку и сел на заднее сиденье возле Норы Мартинес, его второго заместителя, биохимика по образованию. Она уже натянула на руки нейлоновые перчатки, белые, гладкие и скорбные, как лилии. Нора чуть отодвинулась, когда Эф устраивался рядом. Эф с досадой отметил напряженность, существовавшую между ними.

Электротележка тронулась с места. Эф вдохнул солоноватый воздух.

– Сколько времени самолет находился на земле, прежде чем погасли все огни? – спросил он.

– Шесть минут, – ответила Нора.

– Никаких радиоконтактов? Пилот тоже вырублен?

Джим повернулся к ним:

– Предположительно, но подтверждений нет. Спецназовцы управления вошли в салон, увидели, что он полон трупов, и тут же ретировались.

– Надеюсь, они были в масках и перчатках?

– Так точно.

Электромобиль обогнул угол, вдали показался самолет. Большой, ярко озаренный прожекторами, направленными на него со всех сторон, он сиял, как майский день. Туман, наплывающий с океана, создавал вокруг него светящийся ореол.

– Боже, – выдохнул Эф.

– «Три семерки», так они его называют. «Боинг семьсот семьдесят семь», самый большой в мире двухмоторник. Самолет новый, недавняя разработка. Вот почему в управлении психуют. По их мнению, никакой поломки быть не может. Они считают, это больше похоже на саботаж.

Колеса шасси сами по себе были огромными. Эф взглянул на открытый люк – черную дыру над широким левым крылом.

– Они провели анализ газового состава воздуха, – сообщил Джим. – Проверили на все, что только могло быть сотворено руками человека. Теперь не знают, как быть дальше. Разве что начать с нуля.

– Вот мы и есть тот самый нуль, – сказал Эф.

Замерший на летном поле самолет, полный трупов… С точки зрения специалистов по контролю за опасными материалами, это было все равно, как если бы человек, проснувшись утром, вдруг обнаружил у себя на спине опухоль. А команда Эфа являла собой нечто вроде лаборатории, которая должна была сделать биопсию и доложить Федеральному авиационному управлению, рак это или нет.

Не успела электротележка остановиться, как к Эфу подскочили несколько человек в синей форме – агенты УТБ, – чтобы сообщить сведения, которые он уже получил от Джима. А поскольку агентам самим ничего не было ясно, они принялись наперебой задавать вопросы, перекрикивая друг друга, точно свора репортеров.

– Слишком долго все это тянется, – заявил Эф. – В следующий раз, когда случится что-то необъяснимое, звоните нам во вторую очередь. Сначала в УКОМ[14], а потом уже нам. Понятно?

– Да, сэр… То есть да, доктор Гудвезер.

– Люди из УКОМа готовы?

– Ждут указаний.

Эф направился к микроавтобусу ЦКПЗ, уже ожидавшему их:

– Я только скажу, что это не похоже на спонтанное заражение. Шесть минут на земле? Слишком короткий элемент времени.

– Действовали явно умышленно, – предположил кто-то из агентов УТБ.

– Возможно, – согласился Эф. – Во всяком случае, что бы нас ни ожидало на борту, источники распространения локализованы.

Он открыл заднюю дверцу микроавтобуса, пропуская вперед Нору.

– Сейчас наденем защитные костюмы и посмотрим, что у нас там.

Его остановил чей-то голос:

– На борту был один из наших.

Эф обернулся:

– Из каких таких наших?

– Воздушный маршал[15]. Стандартное правило для международных рейсов наших авиакомпаний.

– Вооруженный?

– По идее, да.

– И вы не получили от него ни одного телефонного звонка? Ни одного предупреждения?

– Ровным счетом ничего.

– Должно быть, их поразило нечто мгновенного действия.

Эф сосредоточенно кивнул, затем оглядел встревоженные лица стоявших вокруг людей:

– Дайте мне номер его места. Мы начнем оттуда.


Эф с Норой нырнули в микроавтобус ЦКПЗ и плотно закрыли за собой створки задней двери, отрезав беспокойство, царившее на летном поле.

Они сняли с полок принадлежности костюмов высшей степени защиты. Эф разоблачился до футболки и трусов, Нора осталась в черном бюстгальтере и трусиках нежно-сиреневого цвета. К тесноте микроавтобуса они давно привыкли и, раздеваясь, почти не задевали друг друга коленями и локтями. У Норы были густые черные волосы, вызывающе длинные для полевого эпидемиолога, и она ловко и быстро стянула их эластичной лентой. Тело ее было изящно округлое, а кожа – нежного теплого оттенка, какой бывает у слегка поджаренного хлеба.

После того как Эф покинул дом своей жены и Келли начала бракоразводный процесс, между Эфом и Норой вспыхнул роман. Правда, этот роман длился всего одну ночь, после которой наступило утро, полное неловкости и напряженности. Эта напряженность тянулась не один месяц… пока – всего несколько недель назад – не разгорелся второй роман, куда более страстный, чем первый. Оба хотели избежать ошибок, допущенных ранее, однако и на этот раз дело кончилось отчуждением, совсем уже нелепым и вместе с тем продолжительным…

До известной степени причину следовало искать в том, что Эф и Нора работали в очень тесном контакте. Сиди они в обычном офисе, за обычными столами, результат, возможно, был бы совсем иным, все прошло бы проще, но в данном случае речь шла о «любви в окопах». Слишком много они отдавали «Канарейке», почти ничего не оставляя ни друг другу, ни внешнему миру. Их совместная работа была настолько всепоглощающей, что ни один не мог спросить в минуту передышки: «Как прошел день?» – потому что такой минуты не выдавалось.

Вот и сейчас, стоя рядом друг с другом практически обнаженными, они не испытывали никаких любовных позывов, потому что облачение в защитный костюм – это антитеза соблазна. Полная противоположность чувственности. Погружение в бесстрастную стерильность.

Первый слой (он же первый уровень) защитного костюма: белый номексовый[16] комбинезон (с черными буквами «ЦКПЗ» на спине) на молнии от колен до подбородка, с застежками-липучками вокруг шеи и на запястьях, плюс высокие черные парашютистские ботинки, тщательно зашнурованные до самого верха.

Второй уровень: одноразовый белый комбинезон из тонкого, как бумага, тайвека[17]; на сапоги надеваются бахилы, а на руки – защитные перчатки «Серебряный щит» для работы с химикалиями, – и то и другое приклеивается скотчем к нейлоновым браслетам, плотно облегающим лодыжки и запястья. Далее следует автономный аппарат для дыхания: сбруя, легкий титановый баллон со сжатым воздухом, маска-респиратор, закрывающая все лицо. Дополняет этот набор персональная аварийная сигнализация, подобная той, которой оснащены пожарные: в чрезвычайной ситуации она позволяет мгновенно подать сигнал бедствия.

Наконец третий, внешний слой: желтая, скорее даже канареечно-желтая герметичная оболочка, похожая на космический скафандр; к ней прикрепляются шлем (угол обзора двести десять градусов) и перчатки.

Все вместе и представляло собой изолирующий костюм высшей степени защиты: двенадцать слоев разных тканевых материалов. После герметизации костюм полностью предохранял находящегося внутри его человека от агентов внешней среды.

Перед тем как надеть маски, оба замялись. Нора слабо улыбнулась и коснулась рукой щеки Эфа. А потом поцеловала его:

– Ты в порядке?

– Ну да.

– А по лицу не скажешь. Как Зак?

– Мрачен. Зол. Как и положено.

– Тут нет твоей вины.

– И что с того? Главное – я лишился выходных с сыном, и этих дней уже не вернешь. – Эф приготовил маску. – Знаешь, в моей жизни наступил период, когда нужно выбирать: семья или работа. Я думал, что выбрал семью. Наверное, недодумал.

В такие моменты – а это случается обычно в самое неподходящее время, например в кризисной ситуации, – ты смотришь на человека и понимаешь, что без него тебе будет плохо. Вот и Эф видел, что поступал с Норой несправедливо, цепляясь за Келли… даже не за Келли, а за прошлое, за семейную жизнь, какой она была когда-то, и все, казалось бы, ради Зака. А ведь Норе нравился Зак. И Заку нравилась Нора, в этом не могло быть сомнений.

Однако сейчас думать об этом было недосуг. Эф надел маску-респиратор, удостоверился, что воздух исправно поступает из баллона.

Нора проверила герметичность его костюма, он – ее. Люди, работающие в биологически опасных зонах, пользовались той же системой, что и водолазы-аквалангисты. Их костюмы чуть-чуть раздувались от циркулирующего внутри воздуха. Барьер, создаваемый для внешних патогенов, был одновременно и барьером для пота и тепла, выделяемых телом человека, поэтому температура внутри скафандра могла подниматься до сорока градусов Цельсия.

– На вид – герметичность полная, – сказал Эф в микрофон с речевым управлением, установленный в шлеме.

Нора кивнула и встретилась с ним взглядом сквозь разделяющие их маски. Какие-то секунды она не отводила глаз, словно хотела что-то сказать, но все-таки передумала. Только спросила:

– Готов?

– За работу, – утвердительно качнул шлемом Эф.


После того как они вышли на летное поле, Джим Кент включил свой пульт управления на колесном ходу и установил по разным линиям связь с видеокамерами, смонтированными на шлемах Эфа и Норы. Затем прикрепил к их плечевым ремням шнуры от маленьких, заранее включенных фонариков: многослойные толстые перчатки сильно ограничивали подвижность пальцев.

Вновь подошли парни из УТБ, попытались заговорить, но Эф прикинулся, будто ничего не слышит: покачал головой и коснулся шлема рукой.

Уже у самого «боинга» Кент продемонстрировал Эфу и Норе ламинированную план-схему самолета с проставленными цифрами; цифры соответствовали номерам в списках пассажиров и экипажа, имевшихся на оборотной стороне схемы. Джим указал на красную точку, которой было помечено кресло 18А.

– Воздушный маршал, – сказал Джим в свой микрофон. – Фамилия – Шарпантье. Место в первом же ряду у выхода, возле иллюминатора.

– Понял, – ответил Эф.

Джим перешел ко второй красной точке:

– УТБ отметило еще одного пассажира, представляющего интерес. Этим рейсом летел немецкий дипломат Рольф Губерман. Бизнес-класс, второй ряд, кресло Е. Он должен был принять участие в работе Совета Безопасности ООН, где предполагается обсуждение ситуации в Корее. Возможно, при нем дипломатический чемоданчик, из тех, что не подлежат досмотру. Скорее всего, там нет ничего особенного, но немцы из ООН уже едут сюда, чтобы забрать его.

– Ясно.

Джим оставил их на границе освещенного круга и вернулся к своим мониторам. В само́м круге было светлее, чем днем. Эф и Нора двигались, почти не отбрасывая теней. Эф первым поднялся по выдвижной лестнице на крыло, а затем по его расширяющейся плоскости продвинулся к открытому люку.

Первым он вошел и в самолет. Царящий внутри покой, казалось, можно было пощупать. Нора последовала за Эфом, и скоро они стояли плечом к плечу в начале среднего салона.

Лицами к ним ряд за рядом сидели трупы. Фонарики Эфа и Норы тускло отражались в мертвых самоцветах их распахнутых глаз.

Ни у кого не шла носом кровь. Ни у кого не вылезли глазные яблоки. Никаких вздутостей или пятен на коже. Ни пены, ни кровяных пятен в уголках рта. Все сидели на своих местах без каких бы то ни было признаков паники или борьбы. Руки свешивались в проход или лежали на коленях. Никаких явных травм.

Мобильные телефоны – на коленях, в карманах, в сумках и сумочках – либо сигнализировали о непринятых вызовах, либо то и дело звонили; веселые рингтоны накладывались друг на друга. Других звуков в салоне не было.

Они сразу нашли воздушного маршала – как им и рассказывали, тот сидел у иллюминатора в первом ряду среднего салона. На вид лет сорок пять. Черные редеющие волосы. Застегнутая на все пуговицы рубашка поло с сине-оранжевой окантовкой – цвета «Нью-Йорк метс»; на груди рубашки вышит талисман команды Мистер Мет – человечек с головой в виде бейсбольного мяча. Синие джинсы. Подбородок мужчина опустил на грудь, будто задремал.

Эф стал на одно колено – более широкий проход перед первым рядом предоставлял такую возможность. Он коснулся лба воздушного маршала, толкнул голову. Она легко откинулась назад. Нора, стоя рядом, поводила лучом фонарика по глазам мужчины: зрачки Шарпантье не реагировали. Взявшись за подбородок маршала, Эф оттянул вниз его челюсть, осветил полость рта, язык, верхнюю часть глотки. Все розовое, никаких признаков отравления.

Для Эфа здесь было слишком темно. Он потянулся и поднял шторку. Сияние прожекторов ворвалось в салон, словно яркий, ослепительно-белый вопль света.

Никаких следов рвотной массы, а ведь при вдыхании определенных газов рвота обязательно должна быть. У жертв отравления угарным газом кожа покрывается волдырями и обесцвечивается, лица при этом становятся пергаментными и вместе с тем опухшими. Здесь же Шарпантье и все остальные сидели как живые – в расслабленных позах, без единого признака предсмертных страданий. У соседки воздушного маршала, женщины средних лет в курортной одежде, на носу перед невидящими глазами висели очки. Спинки всех кресел были приведены в вертикальное положение. Трупы сидели как совершенно нормальные пассажиры, словно ожидая, когда погаснет табло «Пристегните ремни» и можно будет подняться и направиться к выходу.

Вещи пассажиров первого ряда этого салона лежали в проволочных контейнерах, прикрепленных к перегородке. Из контейнера, расположенного перед Шарпантье, Эф вынул мягкую дорожную сумку с логотипом авиакомпании «Вирджин Атлантик» и расстегнул молнию. Он достал спортивную фуфайку Университета Нотр-Дам, несколько потрепанных сборников кроссвордов, аудиокнигу (судя по всему, какой-то триллер), а затем выудил еще одну сумку – нейлоновую, овально-изогнутую и довольно тяжелую. Достаточно было слегка потянуть за молнию, чтобы понять: там лежит черный пистолет с обрезиненной рукояткой.

– Вы видите? – спросил Эф.

– Видим, – ответил Джим по радио.

Джим Кент, агенты УТБ и все остальные, кто имел на это право по чину, стояли у мониторов пульта управления, наблюдая картинку, которую передавала видеокамера, закрепленная на шлеме Эфа.

– Что бы это ни было, оно захватило всех врасплох, – сказал Эф. – В том числе и воздушного полицейского.

Эф застегнул сумку и оставил ее лежать на полу, затем встал, двинулся по проходу. Он шел, наклоняясь через мертвых пассажиров и поднимая каждую вторую или третью шторку. Яркий свет отбрасывал жуткие тени, заострял черты мертвецов, будто их наказали смертью именно за то, что они посмели приблизиться к солнцу.

Мобильные телефоны продолжали петь каждый свое, получался резкий диссонанс, как если бы десятки персональных сигналов бедствия пытались перекричать друг друга. Эф старался не думать о тех, кто пытался дозвониться до своих близких.

Нора наклонилась к одному из тел.

– Никаких повреждений, – отметила она.

– Вижу, – ответил Эф. – Черт, просто мороз по коже!..

Он встал лицом к галерее трупов, задумался.

– Джим, – наконец сказал Эф, – надо поднять тревогу в Европе. Свяжись с Всемирной организацией здравоохранения, введи в курс Министерство здравоохранения Германии – пусть там проверят больницы. Как ни мала вероятность, что это инфекция, но, если дело обстоит именно так, у них должны быть подобные случаи.

– Уже на связи, – сообщил Джим.

В бортовой кухне перед салонами первого и бизнес-класса сидели четверо – три стюардессы и один стюард, все на откидных сиденьях, все пристегнуты, тела, сдерживаемые ремнями безопасности, наклонены вперед. Когда Эф проходил мимо, у него родилось ощущение, что он под водой и плывет мимо жертв кораблекрушения.

– Я в хвостовой части, Эф, – послышался в наушниках голос Норы. – Ничего нового. Возвращаюсь.

– Хорошо.

Эф двинулся по салону бизнес-класса, освещенному прожекторами через иллюминаторы, отодвинул занавеску, отгораживающую салон первого класса. Там, в широком кресле в первом ряду, он нашел немецкого дипломата. Губерман сидел, сложив пухлые ручки на коленях и свесив голову; на открытые глаза падал локон рыжевато-седых волос.

Дипломатический чемоданчик, упомянутый Джимом, лежал под сиденьем. Эф открыл его. Внутри покоилась синяя виниловая сумка с молнией поверху.

В салон вошла Нора:

– Эф, у тебя нет полномочий на…

Эф расстегнул молнию, достал наполовину съеденный батончик «Тоблерон» и прозрачный пластиковый пузырек, полный синих таблеток.

– Что это? – спросила Нора.

– Полагаю, виагра, – ответил Эф, возвращая батончик и пузырек в сумку, а сумку – в чемоданчик.

Он остановился около матери и дочери, вместе летавших в Европу. Рука девочки уютно устроилась в ладони матери. Обе выглядели умиротворенными.

– Никакой паники, – произнес Эф, – ничего.

– Просто не укладывается в голове, – отозвалась Нора.

Вирусы передаются от человека к человеку, а на такую передачу требуется время. Пассажиры, заболевающие или теряющие сознание, порождают панику, независимо от того, горят таблички «Пристегните ремни» или нет. Если здесь поработал вирус, то он решительно отличался от всех патогенов, с которыми Эфу довелось иметь дело за многие годы работы в ЦКПЗ. Причем все свидетельствовало о том, что смертоносное отравляющее вещество было каким-то образом впрыснуто в герметизированный корпус самолета.

– Джим, пусть опять возьмут пробы воздуха, – сказал Эф.

– Они все проверили с точностью до миллионных, – ответил Кент. – Ничего не нашли.

– Я знаю… но ведь люди подверглись какой-то атаке, и без малейшего предупреждения. Может, эта субстанция рассеялась, после того как открыли люк. Я хочу, чтобы проверили ковры и другие пористые материалы. Как только перевезем трупы в стационар, нужно будет обратить особое внимание на легочную ткань.

– Хорошо, Эф. Сделаем.

Гудвезер быстро прошел через салон первого класса, с его просторно расположенными кожаными креслами, к закрытой двери в кабину экипажа. Дверь была зарешечена, окантована стальной полосой, в потолке над ней виднелась камера наблюдения. Гудвезер взялся за ручку.

– Эф, – раздался в его шлеме голос Джима, – мне тут сообщили, дверь на кодовом замке, ты не сможешь войти…

Всего один легкий толчок затянутой в перчатку руки, и дверь открылась.

Эф застыл на пороге. Свет прожекторов свободно вливался в кабину экипажа сквозь тонированное лобовое стекло. На приборных панелях не светилось ни одного огонька.

– Эф, они говорят, чтобы ты был осторожен, – сказал Джим.

– Поблагодари их от меня за первоклассный профессиональный совет, – ответил Эф, входя в кабину.

Индикаторы возле переключателей и рычагов управления тоже были мертвы. По правую руку от Эфа на откидном сиденье покоился, привалившись к перегородке, сутулый мужчина в форме пилота. Двое других – командир корабля и второй пилот – сидели в креслах перед панелью управления. Руки второго пилота, слегка сжатые в кулаки, лежали на коленях, голова в фуражке чуть свесилась налево. Левая рука командира оставалась на рычаге управления, правая свалилась с подлокотника, костяшки пальцев касались коврового покрытия. Голова была наклонена вперед, фуражка лежала на коленях.

Эф перегнулся через панель управления, расположенную между креслами, и приподнял голову командира. Он посветил фонариком в открытые глаза: расширенные зрачки не реагировали. Эф осторожно опустил голову командира на грудь. И замер.

Странное чувство посетило его. Некое легкое ощущение. Словно рядом кто-то был.

Гудвезер отступил от пульта и оглядел кабину, медленно поворачиваясь всем телом.

– Что такое, Эф? – спросил по рации Джим.

Эф провел среди мертвецов слишком много времени, чтобы они пугали его своим присутствием. Но тут было что-то другое. Где-то рядом. Совсем близко или чуть поодаль, он не мог сказать.

Странное ощущение прошло, как приступ головокружения. Эф несколько раз моргнул и покачал головой:

– Ничего особенного. Наверное, клаустрофобия.

Гудвезер повернулся к мужчине на откидном сиденье: голова низко наклонена, правое плечо упирается в перегородку, ремни безопасности висят свободно.

– Почему он не пристегнут? – вслух спросил себя Гудвезер.

– Эф, – позвала Нора, – ты в кабине пилотов? Я иду к тебе.

Эф посмотрел на серебряную булавку для галстука с логотипом «Реджис эйрлайнс», прочитал фамилию на нагрудной планке: «РЕДФЕРН», затем опустился перед мужчиной на колено, прижал к его вискам пальцы в толстых перчатках, чтобы поднять голову. Глаза мужчины были открыты и смотрели вниз. Эф проверил зрачки, и ему показалось, будто он что-то увидел. Некое мерцание. Эф пригляделся. Внезапно капитан Редферн содрогнулся всем телом и застонал.

Гудвезер отпрянул и с грохотом повалился спиной на панель управления между креслами пилотов. Тело второго пилота съехало на него. Эф на мгновение застыл, придавленный обмякшим мертвецом, а затем резко оттолкнул труп.

– Эф? – встревоженно позвал Джим.

– Эф, что случилось? – В голосе Норы послышались панические нотки.

Эпидемиолог и сам был на грани паники. Ужас вселил в него силы. Он вернул мертвеца в кресло и поднялся на ноги.

– Эф, ты в порядке? – спросила Нора.

Гудвезер посмотрел на капитана Редферна, сползшего на пол. Глаза его оставались открыты, взгляд был по-прежнему пуст, зато горло ходило ходуном, а рот дергался, словно хватая воздух.

Эф не мог прийти в себя от изумления.

– У нас выживший, – прошептал он.

– Что? – не поняла Нора.

– В кабине экипажа один человек жив. Джим, нам нужна спасательная капсула. Пусть ее доставят прямо к крылу. Нора? – Эф говорил быстро, не сводя глаз с корчащегося на полу пилота. – Нужно осмотреть весь самолет, пассажира за пассажиром.

Первая интерлюдия

Авраам Сетракян

Старик стоял в одиночестве посреди захламленного ломбарда на Восточной Сто восемнадцатой улице в Испанском Гарлеме. Час как он закрыл свое заведение, желудок его урчал, однако старику не хотелось подниматься наверх. Он уже опустил щиты на окна и двери: дом прикрыл свои стальные веки. Улицы теперь принадлежали людям ночи. По вечерам выходить наружу не следовало.

Старик подошел к длинному ряду реостатов позади его конторки и одну за другой притушил лампы. Он пребывал в элегическом настроении. Осмотрел свою лавку, скользнул взглядом по витринам из хромированного металла и стекла. Множество наручных часов (выставленных, конечно же, не на бархате, а на фетре)… Отполированные серебряные вещицы (от них никак не удавалось избавиться)… Золотые украшения с бриллиантами… Чайные сервизы… Кожаные куртки… Меховые вещи, небесспорные в наше время… Новые музыкальные плееры (эти уходили быстро, а вот радиоприемники и телевизоры он больше не брал)… Еще тут были настоящие сокровища: два прекрасных антикварных несгораемых шкафа (выстланные внутри асбестом, ну и что? ведь не есть же с них); видеомагнитофон «Квазар» образца 1970-х годов, выполненный из дерева и стали, размером с добрый чемодан; древний шестнадцатимиллиметровый кинопроектор…

Но конечно, хватало и барахла, которое оборачивалось медленно. Ломбард – это в чем-то базар, в чем-то музей, но в чем-то и хранилище реликвий местных жителей. Хозяин ломбарда предоставляет услуги, которые больше ни у кого не сыщешь. Он – банкир бедняков. Порой к нему приходят люди, чтобы занять двадцать пять долларов, и не нужно никакой кредитной истории, никакой справки с места работы, никаких рекомендательных писем. А во времена экономической рецессии двадцать пять долларов для многих – серьезные деньги. Двадцать пять долларов означают сон в ночлежке, а не на улице. Двадцать пять долларов означают лекарство, которое может спасти жизнь. И пока у мужчины или женщины остается что-то ценное, остается что-то такое, что можно заложить, этот мужчина или эта женщина всегда может выйти из его лавки с деньгами в руках. Вот и чудненько.

Сетракян тяжело поднимался по лестнице, на ходу продолжая гасить свет. Он был счастлив, что стал владельцем этого дома, – Сетракян купил его в начале семидесятых за семь долларов с мелочью. Ну хорошо, может, и не за такие гроши, но и не за миллион. В те времена сжигали дома, чтобы согреться. «Лавка древностей и ломбард Никербокера» (название досталось вместе с заведением) всегда была для Сетракяна не столько средством обогащения, сколько точкой проникновения в доинтернетовское пространство, потайным ходом к подземному рынку великого города, расположенного на перекрестке всех дорог, – волшебному рынку, предназначенному для людей, которые интересуются инструментами, изделиями, диковинами и тайнами Старого Света.

Тридцать пять лет он день за днем проводил в лавке, ожесточенно торгуясь за каждую побрякушку, а ночь за ночью копил орудия и вооружения. Тридцать пять лет он ждал своего часа, готовился и собирался с силами. А теперь его время истекало.

У двери он коснулся мезузы[18] и, прежде чем войти, поцеловал подушечки своих кривых, сморщенных пальцев. В коридоре стояло старинное зеркало, настолько поблекшее и исцарапанное, что приходилось вытягивать шею, дабы найти пятачок, в котором старик мог разглядеть свое отражение. Белые, как алебастр, волосы далеко отступили от морщинистого лба, но были все еще густы – они волной падали позади ушей на спину, и их давно требовалось подкоротить. Его лицо словно бы удлинялось: подбородок, подглазья, мочки ушей тянулись вниз, уступая известной бандитской силе – силе тяжести. Кисти рук, переломанные и неправильно сросшиеся много десятилетий назад, теперь, под действием артрита, и вовсе превратились в когтистые птичьи лапы, и Сетракян, скрывая их от чужих глаз, постоянно носил шерстяные перчатки с отрезанными кончиками пальцев. Однако за внешностью этой человеческой развалины таились сила и выдержка. Мужество. Юношеский пыл. Воля.

Откуда же брал начало столь неистребимый источник вечной молодости? Секрет прост.

Началом была – жажда мести.

Много лет назад в Варшаве, а потом в Будапеште жил человек по имени Авраам Сетракян. Он был известным ученым, профессором, специалистом в области восточноевропейской литературы и фольклора. Этот человек пережил холокост, пережил скандал, вызванный женитьбой на студентке. Он много чего пережил, потому что предмет его исследований заводил ученого в самые темные уголки мира.

Теперь же он был престарелым владельцем ломбарда в Америке, которого преследовало одно не доведенное до конца дело.

У него оставалось немного супа, очень вкусного куриного супа с креплах[19] и яичной лапшой, – один из постоянных посетителей не поленился привезти ему из самого ресторана Либмана в Бронксе. Сетракян поставил миску в микроволновку, скрюченными пальцами не без труда ослабил узел галстука. Дождавшись звоночка микроволновки, он отнес горячую миску на стол, вытащил из кольца льняную салфетку (бумажные ни в коем случае!), плотно заткнул за воротник.

Теперь надо подуть на суп. Это особый ритуал – ритуал, который успокаивает, вселяет уверенность. Он вспомнил бабушку, свою бобе, – и это было больше чем обыкновенное воспоминание, это было ощущение ее постоянного присутствия: сидя против маленького Авраама за шатким деревянным столом на холодной кухне их деревенского дома, она, прежде чем передать внуку миску с супом, всегда дула на него. Это было до того, как пришла беда. Старческое дыхание шевелило парок, поднимающийся из миски, он обдавал лицо Авраама – в этом простом действии таилась какая-то тихая магия. Казалось, бобе вдыхает в ребенка жизнь. Теперь на суп дул он сам, старик, и, наблюдая, как пар придает его дыханию форму, Авраам гадал, сколько же таких выдохов осталось ему в жизни.

Он достал ложку – в одном из ящиков стола было полно причудливой разнородной столовой утвари – и сжал ее кривыми пальцами левой руки. Подув теперь уже на ложку – озерцо бульона в ней пошло рябью, – Авраам отправил суп в рот. Вкус он почувствовал лишь на мгновение – вкусовые сосочки языка вымирали, как старые солдаты, павшие жертвами многих десятилетий курения трубки, одного из профессорских грехов.

Он нашел тонкий пульт от старенького «Сони» (белый корпус, кухонная модель), и тринадцатидюймовый экран ожил, добавив комнате света. Сетракян встал из-за стола и направился в кладовку, опираясь о стопки книг, превративших коридор в узкую тропку, застланную истертым ковром. Книги лежали повсюду, кипы высились у стен, и ни с одной Авраам не мог расстаться, хотя многие давно прочитал. Он достал из жестянки последнюю из припасенных буханок хорошего ржаного хлеба, принес ее, завернутую в бумагу, на кухню, тяжело уселся на мягкий стул, развернул и принялся отщипывать кусочки. Отправляя их по очереди в рот, Авраам заедал каждый ложкой вкусного супа и получал от пиршества необыкновенное наслаждение.

Не сразу, но происходящее на экране все же привлекло его внимание: где-то на летном поле стоял большой пассажирский лайнер; в свете прожекторов он выглядел как безделушка из слоновой кости на черном бархате в витрине ювелирного салона. Сетракян надел очки в темной роговой оправе, которые висели у него на груди, и прищурился, чтобы прочитать бегущую строку внизу экрана. Чрезвычайная ситуация. Причем совсем недалеко – на противоположном берегу реки, в аэропорту имени Джона Кеннеди.

Старый профессор смотрел, слушал и снова смотрел, не в силах отвести глаза от самолета. Одна минута превратилась в две, затем в три, комната вокруг перестала существовать. Сетракян словно впал в ступор. Но нет, это был не ступор – профессор просто окаменел от ужаса, слушая новости. Ложка с супом замерла в руке, забывшей про тремор.

Телевизионная картинка с недвижным самолетом на летном поле – картинка, маячившая перед стеклами его очков, – была словно видение будущего. Суп в миске остыл; поднимавшийся над ним парок истаял и сгинул навсегда; отломленный кусочек ржаного хлеба остался несъеденным.

Он так и знал.

Тук-тук-тук.

Старик знал…

Тук-тук-тук.

Изуродованные руки пронзила боль. То, что Сетракян видел перед собой, не было зловещим предзнаменованием. Это было само вторжение. Акт войны. То, чего он ждал. То, к чему готовился. Готовился всю жизнь, вплоть до этого самого момента.

Поначалу Авраам даже испытал облегчение: тот ужас снова явился в мир, однако он-то, Сетракян, жив; он не умер раньше времени; пусть в последнюю минуту, но у него появился шанс отомстить. Облегчение было мимолетным – оно мгновенно уступило место острому, мучительному, словно боль, страху.

Слова сами сорвались с губ вместе с легким парком дыхания:

– Он здесь… он здесь…

Прибытие

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

Поскольку рулежную дорожку аэропорта имени Джона Кеннеди следовало освободить, самолет со всем содержимым отбуксировали в длинный и просторный ангар компании «Реджис эйрлайнс». Это произошло примерно за час до рассвета. Все люди на летном поле молчали, когда безжизненный 777-й, полный мертвых пассажиров, катился мимо, словно гигантский белый гроб.

Как только под колеса подложили колодки, обеспечив неподвижность самолета, бетонный пол вокруг него начали застилать черным брезентом. Часть ангара между левым крылом и носовой частью самолета огородили ширмами, позаимствованными в ближайшей больнице, – это была зона изоляции. Впрочем, и весь самолет был изолирован в ангаре, как труп в колоссальном морге.

По требованию Эфа Управление главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка прислало нескольких старших судмедэкспертов из Манхэттена и Куинса, которые привезли ящики с резиновыми мешками для трупов. УГСМЭ – самое большое в мире судебно-медицинское учреждение – имело немалый опыт в делах такого рода, когда в катастрофах одновременно погибало множество людей, и его специалисты помогли грамотно организовать процесс извлечения трупов из самолета.

Сотрудники Портового управления Нью-Йорка, одетые в скафандры биозащиты, первым вынесли тело воздушного маршала. Как только мешок с трупом появился в люке над крылом, офицеры, выстроившиеся внизу, вскинули руки в военном приветствии. Затем люди в скафандрах с немалыми трудностями вынесли трупы пассажиров, сидевших в первом ряду. Освободившиеся кресла демонтировали, извлекли из самолета, и в салоне образовалась площадка, на которой стало удобнее упаковывать трупы. Каждый мешок с мертвым телом привязывали к носилкам, после чего спускали с крыла на застеленный брезентом бетонный пол ангара.

Процедура была длительной, размеренной и оттого особенно жуткой. В какой-то момент, когда на бетоне лежало уже около тридцати мешков, один из сотрудников управления, принимавших носилки внизу, внезапно отшатнулся и двинулся прочь от самолета, постанывая и хватаясь руками за шлем. Двое коллег подскочили к нему, но он отшвырнул их на ширмы, и те попадали, образовав брешь в границе изоляционной зоны. Возникла паника. Люди стали разбегаться, уступая дорогу офицеру, возможно отравившемуся неизвестным газом или заразившемуся непонятной болезнью, а тот шел к выходу из этой огромной металлической пещеры, пытаясь на ходу освободиться от защитного костюма. Эф настиг его на бетонной площадке перед ангаром. Офицер застыл на месте, словно остановленный светом давно поднявшегося солнца. Он отбросил шлем и принялся сдирать с себя верхнюю оболочку, как если бы это была кожа, внезапно ставшая тесной. Эф обхватил мужчину. Тот вывернулся и медленно осел на землю; по его щекам бежали слезы, смешанные с потом.

– Этот город… – зарыдал мужчина. – Этот чертов город…

Позднее выяснилось, что он работал на разборе завалов, оставшихся от башен Всемирного торгового центра, в первые, самые жуткие недели после катастрофы – сначала как спасатель, потом как поисковик. Призрак 11 сентября витал над многими сотрудниками управления; нынешняя картина ужасающей массовой гибели оказалась выше сил этого офицера – призрак обрушился именно на него.


Оперативная группа аналитиков и следователей Национального совета по безопасности на транспорте прилетела из Вашингтона на самолете «Гольфстрим», принадлежащем ФАУ. Им предстояло опросить всех вовлеченных в «инцидент» на борту рейса 753 авиакомпании «Реджис», задокументировать, как вел себя самолет в последние минуты перед отказом оборудования, и изъять «черный ящик», а также речевой самописец, находящийся в кабине экипажа. Следователи из департамента здравоохранения штата Нью-Йорк тоже хотели прибрать к рукам всю информацию, но группа ЦКПЗ уже во многом опередила их, а Эф и вовсе отказался принимать их притязания на юрисдикцию в данном вопросе. Он понимал, что его команда – главная сила, способная остановить распространение возможной инфекции, и, чтобы работа шла правильно, руководство должно оставаться за ним.

Представители компании «Боинг», летевшие из штата Вашингтон, уже заявили, что полный отказ оборудования на 777-м «технически невозможен». Вице-президент «Реджис эйрлайнс», поднятый с постели дома в Скарсдейле, настаивал, что первичный осмотр самолета после снятия медицинского карантина должны провести специалисты его компании. (На сей момент главной причиной смерти пассажиров и экипажа считался отказ вентиляционной системы.) Посол Германии в США и несколько сотрудников посольства по-прежнему ожидали, когда им передадут дипломатический чемоданчик. Эф пока держал их в Сенаторском зале «Люфтганзы» в первом терминале, чтобы они немного поостыли. Пресс-секретарь мэра строил планы насчет пресс-конференции во второй половине дня. Комиссар полиции прибыл со своим начальником контртеррористического отдела в передвижном командном пункте Нью-Йоркского управления полиции.


К десяти часам утра в самолете оставалось около восьмидесяти трупов. Идентификация шла быстро благодаря сканированию паспортов и детальному списку пассажиров с привязкой к креслам.

Во время перерыва, полагающегося, чтобы передохнуть от защитных костюмов, Эф и Нора решили посовещаться с Джимом, для чего им пришлось выйти за пределы изоляционной зоны. Фюзеляж «боинга» оставался в пределах видимости – он возвышался над ширмами. Аэропорт имени Джона Кеннеди возобновил работу: садились и взлетали самолеты; в вышине взвывали и затихали двигатели, меняя режимы тяги; даже в ангаре чувствовалось колыхание воздуха, вызванное движением больших машин.

– Сколько тел может принять Управление судмедэксперта на Манхэттене? – спросил Эф, прикладываясь к бутылке с водой.

– Территориально аэропорт относится к Куинсу, – напомнил Джим, – но ты прав: Манхэттен оснащен гораздо лучше. Мы собираемся распределить тела жертв между Манхэттеном, Куинсом, Бруклином и Бронксом. В каждое управление передадим примерно по пятьдесят тел.

– А как мы их доставим?

– На грузовиках-рефрижераторах. Судмедэксперты говорят, что так они перевозили останки погибших во Всемирном торговом центре. Грузовики возьмем на Фултонском рыбном рынке, это в южной части Манхэттена. С ними уже связались.

Эф часто думал, что их борьба с болезнями похожа на действия бойцов Сопротивления в годы Второй мировой войны. Он и его команда сражались из последних сил, в то время как весь остальной мир вел повседневную жизнь, пытаясь не придавать особого значения оккупантам – вирусам и бактериям, которые грозили его уничтожить. В этом сценарии Джим был ведущим подпольной радиостанции, бегло говорящим на трех языках; он мог обеспечить свободный вывоз из Марселя чего угодно – от сливочного масла до оружия.

– Из Германии нет ответа? – спросил Эф.

– Пока нет. Они закрыли аэропорт на два часа. Провели полную проверку. Больных среди сотрудников нет, в больницы никто с острым заболеванием не обращался.

– Как-то нелогично все! – с неожиданной горячностью воскликнула Нора. – Концы с концами не сходятся.

– Продолжай, – согласно кивнул Эф.

– У нас самолет, полный трупов. Если бы причиной смерти был газ или какой-то аэрозоль в вентиляционной системе – не важно, как он туда попал, по чьей-то воле или случайно, – они все не умерли бы так… Нет, я просто должна это сказать: не умерли бы так мирно. Они задыхались бы, размахивали руками. Блевали. Синели. Люди разного сложения и конституции умирают по-разному – кто быстро, кто долго. Плюс ко всему паника. А здесь… если произошло заражение, то мы имеем дело с каким-то совершенно новым, неизвестно откуда взявшимся патогенным фактором. Мы никогда раньше ни с чем подобным не сталкивались. И это говорит только об одном: перед нами дело рук человеческих, продукт, созданный в лаборатории. Но вместе с тем вспомните: умерли не только пассажиры, самолет тоже умер. Как если бы нечто, непостижимое нечто, способное распоряжаться жизнью, поразило самолет и выключило все, что там находилось, в том числе и людей. Но это ведь не совсем точное описание! По той причине, что… И вот тут я хочу задать, как мне представляется, самый важный вопрос: кто открыл люк? – Она пристально посмотрела на Эфа, потом на Джима, снова на Эфа. – Ну да, возможно, был перепад давления. Возможно, люк уже был открыт, его прижимало давлением, потом давление сравнялось, вот крышка немного и выдвинулась. Гладко? Вполне. Мы можем найти такие же милые объяснения всему чему угодно, ведь мы ученые, ученые-медики, это наша профессия.

– И еще шторки, – добавил Джим. – Во время приземления пассажиры всегда смотрят в иллюминаторы. Кто их опустил?

Эф кивнул. Все утро он пристально вглядывался в каждую мелочь, теперь же имело смысл сделать несколько шагов назад и взглянуть на эти странные события в более широком ракурсе.

– Вот почему четверо выживших могут быть ключом к разгадке. Если они что-то видели.

– Или хоть что-то поняли, – добавила Нора.

– Состояние всех четверых тяжелое, но стабильное, – сообщил Джим. – Они находятся в инфекционном отделении Медицинского центра Джамейки[20]. Капитан Редферн, третий пилот, тридцать два года. Адвокат из округа Уэстчестер, женщина, сорок один год. Программист из Бруклина, сорок четыре года. И музыкант, знаменитость Манхэттена и Майами-Бич, тридцать шесть лет. Его зовут Дуайт Муршейн.

Эф пожал плечами:

– Никогда о нем не слышал.

– Он выступает под псевдонимом Габриэль Боливар.

– Ого! – вырвалось у Эфа.

– Ну и ну! – удивилась Нора.

– Он летел инкогнито первым классом. Никакого жуткого грима, никаких идиотских контактных линз. Когда пресса прознает, будет жарко.

– Выжившие как-либо связаны между собой?

– Пока мы ничего не усмотрели. Возможно, медицинская экспертиза что-нибудь да выявит. Они были в разных салонах. Программист летел экономклассом, адвокатша – в бизнес-классе, певец – в первом. Капитан Редферн, само собой, – в кабине экипажа.

– Да, задачка, – произнес Эф. – Но уже кое-что. Если, конечно, они очнутся. И проживут достаточно долго, чтобы ответить на наши вопросы.

К ним подошел офицер управления.

– Доктор Гудвезер, вам лучше вернуться, – сказал он. – Они что-то нашли. В грузовом отсеке.


Через грузовой люк, расположенный в самом низу фюзеляжа 777-го, выкатывали металлические контейнеры с багажом, чтобы в ангаре их открыла и проверила служба биозащиты. Зайдя в грузовой отсек, Эф и Нора обогнули оставшиеся контейнеры – из них составился целый поезд, но колеса были пока застопорены – и прошли дальше.

В дальнем конце грузового отсека размещался длинный прямоугольный ящик – деревянный черный, очень тяжелый на вид, похожий на огромный шкаф из нелакированного эбенового дерева, лежащий лицевой частью вверх. Размеры впечатляли: примерно два с половиной метра в длину, чуть ли не полтора в ширину и метр в высоту. Побольше, чем солидный холодильник. По краям верхней крышки шла замысловатая резьба: лабиринт завитушек, сопровождаемый письменами на каком-то древнем или стилизованном под древний языке. Многие завитушки напоминали фигурки людей, эдакие плавные текучие человеческие формы… или же, если напрячь воображение, кричащие лица.

– Его еще никто не открывал? – спросил Эф.

Офицеры управления покачали головой:

– Мы к нему не прикасались.

Эф заглянул за ящик: на полу лежали три оранжевые стяжные ленты; стальные крючья на их концах, как и положено, были зацеплены за петли в полу.

– А ленты?

– Когда мы пришли, они уже были расстроплены.

Эф оглядел грузовой отсек.

– Это невозможно, – сказал он. – Не будь эта штука закреплена во время полета, она повредила бы багажные контейнеры, а может, и внутреннюю обшивку отсека. Где бирка? Что значится в списке грузов?

Один из офицеров держал в руке, облаченной в перчатку, несколько ламинированных листов бумаги, схваченных скрепкой:

– В списке его нет.

Эф подошел, чтобы взглянуть самому:

– Быть такого не может.

– Единственный нестандартный груз, указанный здесь, если не считать трех комплектов клюшек для гольфа, – это каяк.

Мужчина указал на боковую стену, у которой, закрепленный такими же оранжевыми лентами, лежал каяк, весь в багажных наклейках разных авиакомпаний.

– Позвоните в Берлин, – велел Эф. – Должна ведь у них быть какая-нибудь запись. Кто-то наверняка помнит этот ящик. Он весит самое малое килограммов двести.

– Уже позвонили. Никаких записей. Они собираются вызвать бригаду грузчиков и допросить всех, одного за другим.

Эф вновь повернулся к черному шкафу. Он не стал разглядывать гротескные резные фигурки, но зато, наклонившись, внимательно изучил боковины и обнаружил петли – по три штуки с каждой стороны. Таким образом, верхняя крышка была вовсе не крышкой ящика, а именно дверью шкафа, состоявшей из двух откидывающихся половинок. Рукой в перчатке Эф провел по резьбе, затем подсунул пальцы под одну из створок, пытаясь ее открыть. Створка была тяжелая.

– Никто не хочет мне помочь?

Один из офицеров выступил вперед и подсунул пальцы под вторую створку. На счет «три» они одновременно потянули.

Створки, укрепленные на прочных широких петлях, распахнулись. Из ящика потянуло трупным запахом, будто его не открывали добрую сотню лет. Он казался пустым, пока кто-то из офицеров не включил фонарь и не направил луч внутрь.

Эф протянул руку, и его затянутые в несколько слоев материи пальцы ушли в черную жирную землю. Земля была приятно мягкая, словно порошок для кекса, она даже как-то льнула к пальцам. Ящик был заполнен ею на две трети.

Нора отступила на шаг.

– Похоже на гроб, – сказала она.

Эф вытащил пальцы, стряхнул с них землю и повернулся к Норе, надеясь, что она улыбнется, но улыбка так и не появилась.

– Несколько великоват для гроба.

– Зачем кому-то везти через океан ящик с землей? – спросила она.

– Везли не землю, – ответил Эф. – В ней что-то лежало.

– И как же ты все это объяснишь? Куда это «что-то» делось? Здесь ведь тотальный карантин.

Эф пожал плечами:

– Так же, как мы объясняем все, что произошло на этом самолете. То есть никак. Доподлинно известно лишь следующее: в грузовом отсеке стоит незакрепленный и незапертый контейнер, грузовая накладная на который отсутствует. – Он повернулся к остальным. – Нужно взять образцы грунта. В земле хорошо сохраняются разные следы. Например, следы радиации.

– Вы думаете, – подал голос один из офицеров, – что смертоносный агент, который был применен против пассажиров…

– Находился в этом ящике? Лучшая версия из всех, которые мне доводилось сегодня слышать.

– Эф? Нора? – послышался в наушниках голос Джима, находившегося снаружи.

– Что такое, Джим? – отозвался Эф.

– Мне только что позвонили из инфекционного отделения Медицинского центра Джамейки. Уверен, вы сразу помчитесь туда.

Медицинский центр Джамейки

Больничный комплекс Джамейки находился всего в десяти минутах от аэропорта имени Джона Кеннеди, если ехать по скоростному шоссе Ван-Вик. Он был одним из четырех нью-йоркских медицинских центров, включенных в Программу планирования готовности к биотеррористическим действиям, и служил важным звеном системы синдромного мониторинга. Всего несколько месяцев назад Эф вел здесь семинар в рамках проекта «Канарейка», поэтому хорошо знал, как пройти в изолятор воздушной инфекции на пятом этаже.

На двустворчатой металлической двери красовался большой рельефный ярко-оранжевый трилистник – знак биологической опасности, указывавший на реальную или потенциальную угрозу для клеточных материалов и живых организмов. Предупредительная надпись гласила:

ИЗОЛЯТОР

КОНТАКТНАЯ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНА

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

За столом возле двери сидела дежурная. Гудвезер предъявил удостоверение ЦКПЗ, но женщина и так узнала Эфа: она хорошо помнила учения по биозащите, которые проводила здесь «Канарейка». Дежурная встала, чтобы провести Эфа в отделение.

– Что случилось? – спросил он.

– Хотела бы я обойтись без театральных эффектов. – Женщина приложила свой пропуск к сканеру, отпирая металлические двери. – Но вы должны все увидеть сами.

Им открылся довольно узкий проход, бо́льшую часть которого занимал сестринский пост. Отодвинув синюю занавеску, дежурная пропустила Эфа в просторный вестибюль, где на больших подносах лежали контактные принадлежности: халаты, защитные очки, перчатки, бахилы и одноразовые респираторы N95. Здесь же стоял большой круглый бак для мусора, на который тоже был нанесен красный знак биологической опасности. Респираторы N95 отфильтровывают 95 процентов частиц размером от 0,3 микрона и выше. Это означает, что они защищают человека от большинства воздушных вирусных и бактериальных патогенов, однако против смертоносных химических соединений и ядовитых газов эти средства бессильны.

После скафандра, в котором Эф работал в аэропорту, респиратор, хирургическая шапочка, очки, халат и бахилы не казались ему надежной защитой – он чувствовал себя едва ли не голым. Облачившаяся в такой же наряд дежурная с силой надавила на плунжерную кнопку, открывающую внутреннюю дверь изолятора, и Эф почувствовал, как его потянуло в проем, словно заработал вакуумный насос: в изоляторе поддерживалось давление ниже атмосферного, чтобы воздух мог только входить внутрь, но ни в коем случае не выходить, – ни одна вредоносная частица не должна была вырваться наружу.

В изоляторе вправо и влево уходили коридоры, а напротив двери размещался центральной пост. Эф увидел там ноутбук в пластиковом чехле, интерком для связи с внешним миром, дополнительные средства защиты; рядом стояла каталка, на которой были разложены лекарства и средства неотложной помощи.

Больничный покой состоял из восьми небольших боксов. Восемь боксов высшей степени защиты на два с четвертью миллиона жителей Куинса. У специалистов есть такой термин: «буферная емкость». Он означает способность системы здравоохранения быстро расширить свои возможности, чтобы адекватно удовлетворить нужды населения в случае широкомасштабного бедствия. Население только одного Нью-Йорка составляет 8,1 миллиона человек и продолжает расти. А больничных коек в Нью-Йорке около шестидесяти тысяч, и число их постоянно уменьшается. Проект «Канарейка» был создан в надежде хоть немного подправить эту удручающую статистику; он преподносился как некий промежуточный, «политически целесообразный» этап на пути к более эффективной системе борьбы с биологическими угрозами. В ЦКПЗ видели в этой целесообразности «оптимистическое начало». Эф предпочитал иную характеристику: «магическое мышление».

Следом за администратором он вошел в первую комнату. Это не был бокс высшей степени защиты – ни воздушного шлюза, ни стальных дверей; самая обыкновенная больничная палата с кафельным полом и лампами дневного света. Эф сразу обратил внимание на спасательную капсулу, придвинутую к боковой стене. В сущности, спасательная капсула – это не что иное, как носилки одноразового использования в виде прозрачного пластикового ящика, весьма похожего на стеклянный гроб. Снаружи на капсулу навешиваются кислородные баллоны, по бокам есть круглые отверстия, к которым крепятся пластиковые рукава, заканчивающиеся перчатками. Сейчас капсула пустовала, рядом валялись пиджак, рубашка и брюки, разрезанные хирургическими ножницами. Тут же лежала тульей вниз фуражка пилота – на околыше виднелась эмблема авиакомпании «Реджис», крылатая корона.

В центре палаты в шатре из прозрачного пластика стояла больничная койка с металлическими перилами. Возле шатра размещалось контрольное оборудование. Тут же возвышалась капельница, увешанная мешочками с жидкостями. Постельный набор состоял из зеленой простыни и двух больших белых подушек. Изголовье кровати было приведено в вертикальное положение.

На койке сидел, положив руки на колени, капитан Дойл Редферн. Босой, в одеянии из больничной сорочки с завязкой сзади, он выглядел вполне живехоньким. Если бы не канюля, вставленная в вену, и не искаженное гримасой исхудалое лицо – с тех пор как Эф нашел его в кабине экипажа, пилот, похоже, сбросил килограммов пять, – его можно было бы запросто принять за обычного пациента, ожидающего осмотра.

Капитан с надеждой посмотрел на посетителя:

– Вы из авиакомпании?

Эф покачал головой. Он ничего не понимал. Прошлой ночью этот человек лежал на полу кабины и, закатив глаза, жадно хватал ртом воздух; он был явно при смерти.

Пилот поменял положение тела, и тонкий матрас под ним скрипнул. Редферн поморщился, словно ему было неудобно сидеть.

– Что произошло в самолете? – спросил он.

Эф не мог скрыть разочарования:

– Я ехал сюда с надеждой услышать от вас ответ на этот вопрос.


Эф стоял перед рок-звездой Габриэлем Боливаром. Тот сидел, нахохлившись, на краешке кровати, как черноволосая горгулья в больничной сорочке. Без своего фирменного жуткого грима он оказался на удивление симпатичным. Свалявшиеся волосы придавали ему вид человека, которому жизнь далась нелегко.

– Адское похмелье, – пробормотал Боливар.

– Еще какой-нибудь дискомфорт ощущаете? – спросил Эф.

– Да выше крыши! – Боливар провел рукой по своим длинным черным волосам. – Я тебе так скажу, чел: никогда не летай коммерческими рейсами! Вот простая мораль всей этой истории.

– Господин Боливар, скажите, что последнее вам запомнилось при посадке?

– Какой посадке, чел? Я серьезно. Бо́льшую часть полета я налегал на водку с тоником, так что посадку точно проспал. – Он прищурился. – Как насчет демерола?[21] Может, привезут в тележке с напитками?

Эф увидел перекрестья шрамов на голых руках артиста и вспомнил, что Боливар любил полосовать себя на сцене, – это была его фишка.

– У нас возникли некоторые проблемы с идентификацией багажа пассажиров.

– Тут все просто. У меня с собой ничего не было. Никакого багажа, только мобильник. Чартерный самолет сломался, и я попал на этот рейс буквально в последнюю минуту. Разве мой менеджер вам не сказал?

– Я с ним еще не говорил. Меня особо интересует большой ящик.

Боливар уставился на Эфа:

– Это какой-то тест? Проверка соображалки?

– В грузовом отсеке. Старый шкаф, частично заполненный землей.

– Понятия не имею, о чем речь.

– Вы не везли его с собой из Германии? Такие люди, как вы, могут коллекционировать подобные вещи.

Боливар нахмурился:

– Это же игра на публику, чел. Гребаное шоу, спектакль. Готический грим, жесткие тексты. Набери меня в «Гугле» – сразу узнаешь, что мой отец был методистским священником, а я собираю кисок. И раз уж о них зашла речь, когда я, черт побери, смогу отсюда выйти?!

– Мы должны сделать еще несколько анализов, – ответил Эф. – Хотим отпустить вас совершенно здоровым человеком.

– А когда мне вернут телефон?

– Скоро, – пообещал Эф, направляясь к выходу.


Дежурная о чем-то спорила с тремя мужчинами перед входом в изолятор. Двое из них – верзилы, каждый на голову выше Эфа, – явно числились телохранителями Боливара. В третьем, невысоком, с портфелем в руке, все выдавало адвоката.

– Господа, это режимная зона, – заявил Эф.

– Я здесь для того, чтобы немедленно вызволить моего клиента Габриэля Боливара, – важно сказал адвокат.

– Господин Боливар проходит обследование. Его выпишут при первой возможности.

– И когда это произойдет?

– Через два дня, может, через три, если все будет хорошо, – пожал плечами Эф.

– Господин Боливар потребовал освобождения под ответственность его личного врача. Я не только представляю интересы господина Боливара, но и уполномочен вести его дела в случае полной или частичной недееспособности моего клиента.

– Кроме меня, к этому пациенту никто допущен не будет, – отрезал Эф и повернулся к дежурной. – Распорядитесь, чтобы здесь немедленно выставили охрану.

Адвокат выступил вперед:

– Послушайте, доктор, я не очень хорошо знаком с карантинным правом, но, как мне представляется, чтобы удерживать кого-либо в медицинском изоляторе, необходимо распоряжение президента. Кстати, мог бы я посмотреть на упомянутое распоряжение?

Эф улыбнулся:

– Господин Боливар отныне – мой пациент. Он выжил в катастрофе, повлекшей массовые человеческие жертвы. Если вы оставите номер своего телефона старшей сестре, я сделаю все возможное, чтобы вы получали своевременную информацию о ходе выздоровления господина Боливара. Разумеется, с его согласия.

– Слушай, док. – Адвокат непринужденно положил руку на плечо Гудвезера, и тому это очень не понравилось. – Я могу добиться своего быстрее, чем через суд. Стоит только призвать двинутых фанатов. Хочешь, чтобы толпа готок и прочих уродов устроила демонстрацию у больницы? А потом они ввалятся сюда и будут носиться по этим коридорам, пока не прорвутся к своему кумиру.

Эф смотрел на руку адвоката до тех пор, пока тот не снял пальцы с его плеча. Гудвезеру необходимо было повидаться еще с двумя выжившими.

– Послушайте и вы. У меня совершенно нет времени на пустые разговоры. Поэтому позвольте задать вам несколько прямых вопросов. Болеет ли ваш клиент заболеваниями, передающимися половым путем, о которых мне следовало бы знать? Есть ли сведения об употреблении им наркотиков? Я спрашиваю лишь потому, что, если мне потребуется заглянуть в его историю болезни, она… Знаете, случается, такие сведения попадают совершенно не в те руки. Вы же не хотите, чтобы полная история болезни вашего клиента стала достоянием прессы?

Адвокат изумленно уставился на Эфа:

– Это закрытая информация. Ее разглашение – уголовно наказуемое деяние.

– Сулящее вашему клиенту массу неприятностей. – Эф выдержал паузу, глядя в глаза адвокату, чтобы до того дошло. – Только вообразите себе: кто-то вывешивает в Интернете на всеобщее обозрение вашу историю болезни.

Адвокат потерял дар речи, а Эф обогнул двух телохранителей и был таков.


Джоан Ласс, партнер в юридической фирме, мать двоих детей, выпускница Суортморского колледжа[22], жительница Бронксвилла, член Молодежной лиги[23], сидела на поролоновом матрасе своей больничной койки в изоляторе, все еще в этой дурацкой больничной сорочке, и строчила карандашом на обратной стороне матрасного чехла. Она строчила, но при этом изнывала от нетерпения так, что у нее сводило пальцы ног. Поскольку мобильный телефон Джоан не вернули, ей пришлось унижаться и угрожать, чтобы получить хотя бы грифельный карандаш.

Она уже собралась вновь позвонить, когда открылась дверь и в палату вошла медсестра. Джоан мгновенно включила улыбку из серии «сейчас вы у меня попляшете»:

– Привет, ну вот, наконец-то. А то я уже начала беспокоиться. Как зовут доктора, который сюда приходил?

– Он не работает в нашей больнице.

– Понимаю. Но я спросила, как его зовут.

– Доктор Гудвезер.

– Гудвезер. – Джоан накорябала на чехле фамилию. – А имя?

– Доктор, – с вымученной улыбкой ответила медсестра. – Для меня у них у всех одно и то же имя – Доктор.

Джоан сощурилась, словно не зная, правильно ли она расслышала последнюю фразу. Она поерзала на грубой простыне.

– И его прислали сюда из Центра по контролю заболеваний?

– Полагаю, что да. Он распорядился сделать несколько анализов…

– Сколько еще людей выжило в катастрофе?

– А никакой катастрофы не было.

Джоан улыбнулась. Иногда приходилось притворяться, что английский – твой второй язык, иначе тебя просто не понимали.

– Я спрашиваю вот что: сколько еще людей не погибло на борту рейса семьсот пятьдесят три, прилетевшего из Берлина в Нью-Йорк?

– В этом крыле отделения, помимо вас, еще три человека. А теперь по назначению доктора Гудвезера я возьму у вас кровь и…

Джоан на секунду отключилась. Единственная причина, по которой она еще оставалась в этой тошнотной палате, была проста: разыгрывая из себя больную, Джоан хотела собрать как можно больше информации. Однако игра приближалась к концу. Джоан Ласс была специалистом по деликтному праву, а деликты, если кто не знает, – это гражданские правонарушения, служащие основанием для возбуждения иска. И вот картина: самолет, полный пассажиров, терпит аварию, все погибают, кроме четырех человек, и одна из этих четырех – виртуоз деликтных исков.

Бедная компания «Реджис эйрлайнс»! Для них все было бы куда проще, если бы выжил кто-нибудь другой.

Сестра принялась перечислять назначения, но Джоан оборвала ее:

– Мне нужен экземпляр моей истории болезни, полный список уже проведенных лабораторных анализов и их результаты…

– Госпожа Ласс! Вы уверены, что с вами все в порядке?

Джоан качнуло. Должно быть, сказывались остаточные явления кошмара, который приключился с ними в самом конце того ужасного полета. Она улыбнулась и энергично помотала головой. Джоан знала, что ярость, которую она испытывала, поможет ей прожить хоть тысячу, хоть две тысячи часов (тем более что они будут хорошо оплачены), но в конце концов она обязательно разберется в причинах катастрофы и посадит эту преступную авиакомпанию на скамью подсудимых.

– Конечно уверена, – ответила Джоан. – Я в полном порядке. А скоро мне будет еще лучше!

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

– Мух нет, – отметил Эф.

– Что? – спросила Нора.

Они стояли между рядами мешков с трупами, выложенных возле самолета. Четыре фургона-рефрижератора уже закатили в ангар. Их борта были аккуратно занавешены черным брезентом, скрывающим эмблему рыбного рынка. Все тела опознали, ко всем мешкам прикрепили бирки Управления главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка. На их жаргоне эта трагедия относилась к классу катастроф в «замкнутой вселенной» – количество жертв было легко определимо, – в отличие от той, что произошла при обвале башен-близнецов. Благодаря сканированию паспортов и имеющимся спискам пассажиров идентификация покойников не вызвала никаких затруднений, тем более что и состояние останков было, если можно так выразиться, идеальным. А вот определить причину смерти пока не удавалось никак.

Брезент под ногами печально поскрипывал, когда люди в костюмах биозащиты со всей предосторожностью – даже какой-то торжественностью – прикрепляли стропы к противоположным концам синих виниловых мешков и поднимали их в соответствующие рефрижераторы.

– Должны быть мухи, – заметил Эф.

В свете прожекторов было видно, что воздух над трупами абсолютно чист, если не считать одного-двух ленивых мотыльков.

– Почему нет мух?

После смерти человека бактерии пищеварительного тракта, ранее жившие в мире и согласии с телом, начинают заботиться только о себе. Сначала они принимаются за кишки, потом проедают себе дорогу в брюшную полость и набрасываются на внутренние органы. Мухи могут улавливать газы, выделяющиеся при разложении трупа, на расстоянии до полутора километров.

В ангаре лежали двести шесть мушиных обедов. Казалось бы, насекомые должны были слететься со всей округи.

Эф направился к двум офицерам, которые застегивали молнию очередного мешка, перед тем как отнести его к рефрижератору.

– Подождите, – остановил он их.

Офицеры выпрямились, а Эф опустился на колени и расстегнул молнию, снова явив свету покоившийся там труп.

В мешке лежала девочка, которая умерла, держа мать за руку. Эф безотчетно запомнил местоположение этого трупа на полу ангара. Умерших детей запоминаешь всегда.

Светлые волосы пригладились к голове. В ямке на шее лежал медальон в виде улыбающегося солнышка, прикрепленный к черному шнурку. В белом платье девочка выглядела почти как невеста.

Офицеры переместились к следующему мешку. Нора подошла к Эфу и стала наблюдать за его действиями. Затянутыми в перчатки руками Эф осторожно прикоснулся к голове девочки и повертел ее из стороны в сторону.

Трупное окоченение наступает примерно через двенадцать часов после смерти и в дальнейшем держится от двенадцати до двадцати четырех часов – прошла примерно половина этого срока, – пока в мышечных волокнах не понизится возросшая было концентрация ионов кальция, лишающая их гибкости. Потом тело вновь становится мягким.

– Гибкость сохраняется, – отметил Эф. – Никакого окоченения.

Он взялся за плечо и бедро девочки и перевернул ее на живот, расстегнул сзади пуговицы на платье, обнажив поясницу и спину с маленькими бугорками позвонков. Кожа была бледная, чуть тронутая веснушками.

После того как останавливается сердце, кровь продолжает наполнять сосудистую систему. Стенки капилляров, толщиной всего в одну клетку, вскоре не выдерживают давления и лопаются, выплескивая содержимое в окружающие ткани. Эта кровь скапливается в нижней, так называемой «зависимой» части тела (зависимой от того, в каком положении лежит труп) и быстро свертывается. Считается, что синюшность становится явной примерно через шестнадцать часов после смерти.

Этот срок тоже давно прошел.

Девочка умерла сидя, потом труп положили на спину. В связи с этим Эф ожидал, что скопившаяся в тканях кровь окрасит нижнюю часть спины в темно-фиолетовый цвет.

Он окинул взглядом ряды мешков:

– Почему тела не разлагаются, как положено?

Эф вновь перевернул девочку на спину, большим пальцем оттянул правое веко – это движение было у него заучено до автоматизма. Роговица помутневшая; склера – белочная оболочка глаза – сухая. Как и следовало ожидать. Эф осмотрел кончики пальцев правой руки девочки, той, которую она вложила в руку матери, – подушечки слегка сморщились: результат обезвоживания. Опять-таки ничего необычного.

Вот только синюшность. Точнее, ее отсутствие…

Эф сел на пятки и некоторое время не двигался, размышляя. Противоречивость картины ставила его в тупик. Потом он просунул большие пальцы рук между сухими губами девочки. Когда нижняя челюсть отошла от верхней, девочка словно выдохнула: это вышел газ, скопившийся во рту и верхней части горла.

В полости рта Эф поначалу не увидел ничего странного, но все же просунул внутрь палец и придавил язык, чтобы проверить его на сухость.

Нёбо и язык были действительно сухие и совершенно белые, словно вырезанные из слоновой кости. Этакое анатомическое нэцке. Язык обрел жесткость и, что удивительно, стоял торчком. Эф отодвинул его в сторону, чтобы посмотреть, что под ним, – там тоже все было сухо.

«Сухо? Обескровлено? – подумал он. – И что же дальше?»

В памяти всплыло: «Тела обескровлены… в них не осталось ни капли крови»[24]. А если эта строчка не так запомнилась, то вот другая – из телесериала «Мрачные тени» Дэна Кертиса[25], шедшего на экранах в начале семидесятых годов: «Лейтенант… эти трупы… они… они обескровлены!» И – органная музыка.

Усталость давала о себе знать. Ухватив жесткий язык девочки большим и указательным пальцем, Эф направил луч фонарика в белое горло. Оно выглядело как нечто гинекологическое. Порнонэцке?

И вдруг язык шевельнулся. Эф дернулся назад, вытащил изо рта пальцы:

– Господи Исусе!

Лицо девочки оставалось маской смерти, губы по-прежнему были слегка разомкнуты.

Стоявшая рядом Нора вздрогнула.

– Что это было? – спросила она.

Хотя пальцы были в перчатках, Эф все равно вытер их о брюки.

– Просто рефлекс, – сказал он, вставая.

Еще какое-то время Эф смотрел на лицо девочки, а когда больше не смог смотреть, наклонился и застегнул молнию, отрезав покойницу от окружающего мира.

– Что это может быть? – спросила Нора. – Что замедлило разложение тканей? Эти люди мертвы…

– Во всех смыслах. Вот только не разлагаются. – Эф встревоженно покачал головой. – Нельзя задерживать их транспортировку. Самое важное – доставить тела в морг. Проведем вскрытия. Может, эта история станет понятнее, если взглянуть на нее изнутри.

Он заметил, что Нора смотрит на ящик с резной крышкой, стоявший на полу ангара несколько в стороне от разгруженного багажа.

– Вряд ли. В этой истории вообще ничего не складывается.

Эф перевел взгляд вверх, на огромный самолет, возвышавшийся над ними. Ему захотелось вновь подняться на борт. Что-то они упустили. Ответ должен быть там.

Однако не успел Эф сделать и шага, как в ангар вошел директор ЦКПЗ Эверетт Барнс в сопровождении Джима Кента.

Барнсу было за шестьдесят, и выглядел он по-прежнему как сельский доктор с далекого Юга, где когда-то и начинал. Служба здравоохранения США, частью которой были Центры по контролю и профилактике заболеваний, когда-то принадлежала военно-морским силам, и, хотя служба давно уже оформилась в самостоятельное ведомство, многие высшие чиновники ЦКПЗ тяготели к военной форме, не исключая самого директора Барнса. Налицо было явное противоречие: с одной стороны, деревенский, очень домашнего вида джентльмен с седой козлиной бородкой, а с другой – отставной адмирал в приталенном кителе цвета хаки с цацками на груди. Более всего он напоминал полковника Сандерса[26], нацепившего боевые награды.

Выслушав короткий доклад Эфа и мельком осмотрев один из трупов, директор Барнс спросил о выживших.

– Никто не имеет ни малейшего представления о случившемся, – ответил Эф. – Они не в силах нам помочь.

– Симптомы?

– Головные боли, порой сильные. Мышечные боли. Звон в ушах. Дезориентация. Сухость во рту. Проблемы с координацией движений.

– В общем, примерно то же, что может испытать любой человек после трансатлантического перелета, – констатировал директор Барнс.

– Нет, Эверетт, это что-то необыкновенное, – возразил Эф. – Мы с Норой вошли в самолет первыми. Пассажиры, все до единого, были уже за чертой. Никто не дышал. Четыре минуты без кислорода – это предел, затем повреждение головного мозга становится необратимым. А эти люди, вероятно, оставались без кислорода больше часа.

– Получается, не так, – усомнился директор. – И что же выжившие? Они так-таки ничего тебе и не рассказали?

– Они задали мне больше вопросов, чем я им.

– Есть у этих четверых что-то общее?

– Я как раз это и выясняю. Хочу попросить у тебя помощи – нужно подержать их в изоляторе, пока мы не закончим работу.

– Помощи?

– Важно, чтобы эти четверо пациентов сотрудничали с нами.

– Так они и сотрудничают.

– Пока. Я просто хотел бы… В общем, мы не можем рисковать.

Директор пригладил свою аккуратную седую бородку – верный признак, что он скажет какую-то банальность.

– Я уверен, что, умело обращаясь с больными, применяя тактику мягкого убеждения, мы сможем эффективно использовать их признательность судьбе за чудесное спасение от страшной гибели и добьемся от них максимальной покладистости.

Барнс улыбнулся, продемонстрировав безупречные искусственные зубы, эмалированные, очевидно, в несколько слоев.

– Как насчет Закона об охране здоровья в чрезвычайной ситуации?

– Эфраим, ты ведь знаешь, есть гигантская разница между тем, чтобы поместить несколько пассажиров в изолятор для профилактического лечения на условиях полной добровольности, и тем, чтобы принудительно удерживать их в карантине. Тут следует задуматься об очень серьезных аспектах. Буду откровенен, прежде всего – об аспекте публичной огласки.

– Эверетт, при всем к тебе уважении я вынужден не согласиться…

Маленькая рука директора мягко опустилась на плечо Эфа. Он несколько усилил свой протяжный южный выговор – видимо, чтобы смягчить удар.

– Давай не будем тратить время попусту, Эфраим. Объективно глядя на все случившееся, отметим, что этот трагический инцидент, к счастью – а можно было бы сказать, слава богу, – локализован. Скоро восемнадцать часов, с тех пор как этот самолет совершил посадку, и за это время больше никто не умер – ни в других самолетах, ни в других аэропортах по всему миру. Это положительный момент, и мы должны делать упор именно на него. Следует дать знать широкой общественности, что наша система воздушных сообщений в полном порядке. Я уверен, Эфраим, что стоит воззвать к чувству долга и гражданской ответственности наших четверых счастливчиков, как они сразу согласятся на полное сотрудничество с нами.

Директор убрал руку и улыбнулся Эфу, как мог бы улыбаться кадровый военный, подтрунивающий над своим сыном-пацифистом.

– А кроме того, – подытожил Барнс, – налицо явные признаки утечки какого-то дьявольского газа. Все жертвы были обездвижены практически мгновенно – это раз. В замкнутой среде – это два. Выжившие быстро восстановили силы, после того как их удалили из самолета, – это три.

– Вот только вентиляционная система работала исправно вплоть до того момента, когда вырубилось электричество, – вставила Нора. – А это произошло сразу после посадки.

Директор Барнс кивнул и сложил руки на груди, словно обдумывая ее слова:

– Да, тут есть над чем поработать, не сомневаюсь. Но посмотрите еще вот с какой стороны – ваша команда, можно сказать, провела боевые учения. И вы отлично справились с задачей. Теперь же, когда ситуация, судя по всему, приходит в норму, давайте сделаем все, чтобы вы смогли докопаться до сути происшедшего. Но сначала надо провести эту чертову пресс-конференцию.

– Постой-постой! – вскинулся Эф. – Что ты сказал?

– Мэр и губернатор проводят пресс-конференцию с участием представителей авиакомпании, должностных лиц из Портового управления Нью-Йорка и прочих деятелей. Мы с тобой будем представлять федеральные органы здравоохранения.

– О нет! Сэр, у меня нет времени. Это может сделать Джим…

– Конечно, Джим может это сделать, но сегодня на пресс-конференцию пойдешь ты, Эфраим. Пора выступить человеку, который способен, как я только что сказал, докопаться до сути происшедшего. Ты – руководитель проекта «Канарейка», и я хочу, чтобы на пресс-конференции присутствовал кто-то, кто непосредственно контактировал с жертвами. Мы должны представить наши усилия в позитивном свете.

Вот откуда все это пустозвонство насчет «никакого удержания», «никакого карантина». Барнс выстраивал политическую линию.

– Но я действительно ничего еще не знаю, – сказал Эф. – И почему так быстро?

Директор Барнс улыбнулся, вновь сверкнув зубами:

– Принцип врача: «первым делом – не навреди». Принцип политика: «первым делом – выступи по телевидению». Плюс, как я понимаю, нужно учитывать фактор времени. Пресс-конференцию хотят провести до этого чертова солнечного затмения. Мол, солнечные пятна воздействуют на радиоволны, или что-то в этом роде.

– Солнечного затмения…

Эф совершенно упустил это из памяти. Около половины четвертого пополудни ожидалась большая редкость – полное солнечное затмение. Для Нью-Йорка – первое явление такого рода за четыреста с лишним лет, в сущности, за всю историю становления Америки.

– Господи, я совсем забыл!

– Мы должны донести до широкой американской общественности очень простую мысль. Погибло много людей, и ЦКПЗ ведет полномасштабное расследование. Это гуманитарная катастрофа, но инцидент локализован, событие явно единичное, поэтому нет абсолютно никаких поводов для тревоги.

Эф постарался скрыть от директора недовольство. Его заставляли встать перед камерами и заявить, что все тип-топ. Он покинул зону изоляции и, пройдя в узкую щель между створками гигантской двери ангара, вышел на свет обреченного дня. Эф все еще размышлял, как бы ему увернуться от тягостной обязанности, когда в кармане брюк завибрировал мобильник. Вытащив телефон, Эф увидел на экране иконку-конверт. Текстовое сообщение с мобильника Мэтта. Эф открыл его.

Янкиз 4 Сокс 2. отли4ные места, жаль 4то о5 без тебя, З.

Эф разглядывал электронное письмо от сына, пока оно не начало расплываться перед глазами. Он еще постоял, рассматривая собственную тень на бетоне, и ему показалось, что она, если только воображение не играло с ним злую шутку, уже немного изменила оттенок.

Затмение

Надвигается тьма

У наблюдателей Земли возбуждение нарастало с того момента, как крохотная щербинка в западной части Солнца – «первый контакт» с Луной – стала набирать темноту, превращаясь в ровный округлый след укуса, словно бы кто-то медленно пожирал послеполуденное светило. Лишь этот черный изъян высоко в небе, оставляющий от обычно круглого, такого надежного Солнца плавно сужающийся серпик, и выделял обыкновенный ясный день из всех прочих.

Термин «солнечное затмение» на самом деле неправильный. «Затмение» происходит, когда один объект заходит в тень – оказывается «за тенью», «за тьмой» – другого объекта. При солнечном затмении Луна не заходит в тень Солнца, наоборот, она проходит между Солнцем и Землей и сама заслоняет Солнце, служа источником тени. Поэтому правильный термин – «покрытие», «покрытие Луной». Луна покрывает Солнце, отбрасывает маленькую тень на поверхность Земли. По сути, это не солнечное затмение, а затмение Земли.

Расстояние от Земли до Солнца примерно в четыреста раз больше расстояния от Земли до Луны, а диаметр Солнца – так уж распорядилась природа, и это поразительное совпадение! – примерно в четыреста раз больше диаметра Луны. Вот почему размеры Луны и фотосферы Солнца – ее яркого диска – кажутся с Земли совершенно одинаковыми.

Полное покрытие Луной Солнца возможно только во время новолуния, при этом Луна должна располагаться вблизи своего перигея, то есть на минимальном расстоянии от Земли. Продолжительность полного покрытия зависит от того, как проходит орбита Луны, но в любом случае полное затмение Солнца никогда не длится больше семи минут сорока секунд. По предварительным расчетам, продолжительность данного затмения должна была составить четыре минуты пятьдесят семь секунд – почти пять минут противоестественной ночи в разгар прекрасного дня ранней осени.


Новая (и потому иначе невидимая) Луна уже наполовину закрыла Солнце, и все еще яркое небо начало понемногу темнеть – как при закате, только без присущих закату теплых оттенков. Солнечный свет казался с земли бледным, словно пропущенным через фильтр, или рассеянным. Тени теряли отчетливость. Мир тускнел, как если бы кто-то поворачивал ручку светорегулятора.

Серп истончался, съедаемый лунным диском; сияние Солнца убывало, но становилось все более ожесточенным, будто светило боролось с паникой. Затмение отчаянно набирало силу и скорость, а земной пейзаж перекрашивался в оттенки серого: солнечный спектр словно истекал кровью, теряя привычные цвета и обретая мертвенную бледность. По мере наползания лунной тени небо на западе темнело быстрее, чем на востоке.

На большей части территории США и Канады затмение было частным, полностью Луна закрывала Солнце лишь в пределах узкой зоны длиной в пятнадцать тысяч и шириной в сто пятьдесят километров. Эту зону, пролегающую в широтном направлении, называют «полосой полного затмения». Начиналась она на Африканском Роге, по дуге пересекала Атлантический океан и заканчивалась к западу от озера Мичиган. Тень Луны движется по ней со скоростью более трех тысяч километров в час.

Серп все истончался, к цвету неба добавился синюшный оттенок. Темень на западе набирала силу, она походила на беззвучный, безветренный грозовой фронт, который расползался по небу, собираясь поглотить ослабевшее Солнце, – так больной организм сдается болезни, давно подтачивавшей его силы.

Наконец от Солнца осталась лишь гибельно узкая полоска – при взгляде сквозь темные очки человеку казалось, что он находится на дне канализационного колодца, а вверху кто-то задвигает крышку люка, вытесняя остатки дневного света. Полоска ярко вспыхнула, полыхнув отполированным серебром.

Странные тени начали блуждать над землей. Это были колебания света, вызванные рефракцией в земной атмосфере, – примерно так же играет свет на дне бассейна в солнечный день, – но тем, кто смотрел в небо, мерещились темные змеи, извивающиеся на периферии зрения. От этой призрачной игры света и теней у всех наблюдателей волосы вставали дыбом.

Конец наступил быстро. Жуткая, мучительная агония света: серп превратился в тонкую кривую линию – словно резаная рана появилась в небе, – а затем рассыпался на ослепительно-белые жемчужинки: каждая из них была лучиком света, просочившимся сквозь глубокие низины лунной поверхности. Эти жемчужинки замигали и быстро погасли одна за другой – истаяли, словно умирающие огоньки свечей, поглощенные их собственным черным воском. В последнее, драгоценное мгновенье ярко блеснула алая полоска – хромосфера, верхняя часть солнечной атмосферы. А затем Солнце исчезло совсем.

Пришла тьма.

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Келли Гудвезер не могла поверить своим глазам – так быстро день становился ночью. Как и все соседи по Келтон-стрит, она стояла на тротуаре – на обычно солнечной в этот час стороне улицы – и всматривалась в темнеющее небо сквозь очки в картонной оправе, которые раздавались бесплатно при покупке пары двухлитровых бутылок газировки «Диет затмение». Келли была образованной женщиной. На интеллектуальном уровне она понимала, что происходит, и все равно ощущала головокружительный приступ паники. Ей хотелось куда-то бежать, где-то прятаться. Три небесных тела, выстроившиеся в одну линию; Луна, отбрасывающая на Землю тень, – эти явления странным образом дотянулись до самых глубин ее души. И обнаружили там боящегося темноты зверька, который сидит в каждом человеке.

Соседи явно чувствовали то же самое. В момент полного затмения улица замерла. И еще этот потусторонний мертвенный свет, заливающий все вокруг… И эти тени, которые можно поймать только краем глаза, – тени, извивающиеся на лужайке, словно гигантские черви; тени, пляшущие на стенах домов, будто несомые вихрем бесы. Такое ощущение, будто по улице веет холодный ветер, – только он не ерошит волосы, он лишь холодит нутро.

Когда тебя внезапно охватывает дрожь, люди, заметившие это, говорят: «Кто-то только что прошел по твоей могиле». Вот на что походило это «покрытие Луной»: кто-то шел – или что-то шло – по могилам всех живущих. Мертвая Луна пересекала небо над живой Землей.

И вдруг – все одновременно посмотрели вверх – вспыхнула солнечная корона. Антисолнце, черное и безликое, с пылающими космами легких седых волос, бешено сияло, окаймляя небытие Луны, и сквозь это небытие равнодушно смотрело на Землю. Лик смерти.

Соседи Келли – Бонни и Донна, которые арендовали дом, – стояли рядышком, приобняв друг друга. Руку Бонни засунула в задний карман обвислых джинсов Донны.

– Потрясающе! – крикнула Бонни, улыбаясь через плечо подруги.

Келли не нашлась с ответом. Неужели до них не доходит? Вот для Келли это затмение вовсе не было забавной диковиной. И послеполуденным развлечением тоже не было. Неужели никто не видит, что это предзнаменование? К черту объяснения астрономов и доводы рассудка! Не может такого быть, чтобы это затмение ничего не значило. Ну хорошо, никакой глубинной сути там, скорее всего, нет. Сути как таковой. Простое схождение орбит. Но мыслимо ли, чтобы разумное существо не придало этому событию вообще никакого значения – ни положительного, ни отрицательного, ни религиозного, ни сверхъестественного, ни какого-либо еще? То, что мы понимаем, как что-то работает, еще не означает, что мы понимаем это «что-то»…

Бонни и Донна вновь окликнули Келли, стоявшую перед своим домом в одиночестве, – сказали, что темные очки уже можно снять.

– Такое нельзя пропустить!

Но Келли не собиралась снимать очки, пусть по телевизору и говорили, что во время собственно «затмения» глазам ничего не вредит. По телевизору много чего говорят – например, что она не будет стареть, если накупит себе дорогих кремов и пилюль.

Охи и ахи раздавались по всей улице. Для соседей это был самый настоящий общественный праздник – они наслаждались моментом, радовались уникальности происходящего. Все, кроме Келли.

«Что со мной происходит?» – спросила она себя.

Отчасти причину следовало искать в том, что она увидела Эфа по телевизору. На пресс-конференции Эф был немногословен, но по его глазам и по тому, как он говорил, Келли поняла: дела плохи. Очень плохи. Что-то таилось за механическими заверениями губернатора и мэра, будто ситуация взята под контроль. Что-то стояло за внезапной и необъяснимой смертью двухсот шести пассажиров трансатлантического рейса.

Вирус? Атака террористов? Массовое самоубийство?

А теперь еще и это. Затмение.

Келли страстно захотелось, чтобы Мэтт и Зак оказались дома, рядом с ней. Немедленно, прямо сейчас. И еще ей захотелось, чтобы эта штука – солнечное покрытие, или как его там, – побыстрее закончилась и она, Келли, смогла поверить, что больше никогда в жизни не испытает подобных ощущений.

Келли посмотрела сквозь темные очки на убийственную Луну, мрачно торжествующую в небесах, и в ее душу закрался страх: увидит ли она Солнце хотя бы еще раз?

Бронкс, стадион «Янки»

Зак стоял на сиденье рядом с Мэттом, который взирал на затмение, вытаращив глаза и отвесив челюсть, – словно сидел за рулем и внезапно увидел поток машин, несущихся на него по его же полосе. Пятьдесят с лишним тысяч болельщиков «Янкиз» – на каждом фирменные темные очки в характерную для команды полоску, – задрав голову, смотрели, как Луна омрачает небо в этот идеальный для бейсбольного матча день. Смотрели все, кроме Зака Гудвезера. Затмение – это круто, понятное дело, но теперь, когда он его уже увидел, Зак сосредоточил все внимание на трибуне запасных. Он пытался разглядеть игроков «Янкиз». Джетер[27], точно в таких же очках, как у Зака, стоял, опершись одним коленом на верхнюю ступеньку трибуны, словно ждал, когда его пригласят отбивать мяч. Все игроки – и подающие, и принимающие – покинули свои площадки и дружески, как ни в чем не бывало, толпились на травке правого поля, во все глаза следя за происходящим.

– Дамы и господа, – объявил по громкой связи диктор Боб Шеппард, – мальчики и девочки, теперь можно снять темные очки.

И все сняли. Все пятьдесят тысяч человек, как один. Раздался общий восхищенный вздох, затем такие же, но редкие хлопки, а потом разразилась бешеная овация, словно болельщики пытались выманить для фирменного салюта излишне скромного, как всегда, Мацуи[28], после того как он, отбив мяч, запулил его в Монумент-парк[29].

В школе Зак узнал, что Солнце – это термоядерная топка с температурой в шесть тысяч градусов по шкале Кельвина, однако солнечная корона – внешняя оболочка светила, состоящая из перегретого водорода и видимая с Земли только во время полного затмения, – необъяснимо жарче: ее температура может достигать двух миллионов градусов.

Сняв очки, Зак увидел идеальный черный диск с тонким пылающе-алым ободком, окруженный белой дымчатой аурой. Это походило на глаз: Луна – большой черный зрачок, корона – белок глаза, а красные космы, словно стремящиеся оторваться от ободка, – петли перегретого газа, вырывающиеся из недр Солнца, – налитые кровью сосуды. Вроде как глаз зомби.

Клево.

«Зомбическое затмение». Нет, «Зомбическое небо». А еще лучше – «Зомбическая небыль». Или так: «Зомбическая нежить». «Зомбическая нежить с планеты Луна». Постойте, Луна – не планета. «Зомбическая Луна». Вот она, идея фильма, который он и его друзья снимут этой зимой. Лунные лучи во время полного солнечного затмения превращают игроков «Нью-Йорк янкиз» в зомби, выхлебывающих у людей мозги. Да, точно! А его друг Рон выглядит совсем как Хорхе Посада[30] в юности. «Эй, Хорхе Посада, я могу взять у вас автограф?.. Подождите, что вы дела… Эй, это моя голо… Что это у вас с гла… с глазами?.. Буль… Буль-буль… Нет… НЕ-Е-Е-Т!!!»

Уже играл орган; несколько принявших на грудь зрителей превратились в дирижеров: они размахивали руками и требовали, чтобы вся секция трибун принялась подпевать какой-то слащавой песне «Меня преследует лунная тень». Бейсбольные болельщики никогда не упускают повода пошуметь. Эти люди устроили бы овацию, даже если бы на них летел астероид.

Ух ты! Зак вдруг осознал, что именно эту фразу произнес бы его отец, окажись он сейчас на стадионе.

Мэтт восхищенно вертел в руках дармовые очки.

– Классный сувенир! – Мэтт пихнул Зака локтем. – Готов спорить, завтра к этому времени они станут хитом интернет-продаж.

Вдруг какой-то пьяный парень ткнулся в плечо Мэтта и плеснул пивом на его туфли. Мэтт на мгновение застыл, потом повернулся к Заку и закатил глаза, как бы говоря: «Ну что тут поделаешь?» Однако он ничего не произнес вслух и ничего не сделал. Мэтт даже не повернулся, чтобы посмотреть, кто же его облил. Зак вдруг вспомнил: он никогда не видел, чтобы Мэтт где-нибудь пил пиво, только белое вино, причем исключительно у них дома и с мамой. И Зак догадался, что Мэтт, при всем его интересе к игре, не на шутку боялся сидевших вокруг болельщиков.

Вот теперь Зак действительно захотел, чтобы отец оказался рядом. Он выудил мобильник Мэтта из кармана своих джинсов, чтобы проверить, не пришел ли ответ.

Однако на дисплее высветилось: «Сеть недоступна». Связи по-прежнему не было. Как и предупреждали ранее, солнечные вспышки и радиационные помехи вмешались в работу коммуникационных спутников. Зак убрал мобильник и наклонился над ограждением трибуны, вглядываясь в поле: ему снова захотелось увидеть Джетера.

Международная космическая станция

В трехстах сорока километрах над Землей американский астронавт Талия Чарльз – она была бортинженером восемнадцатой экспедиции, кроме нее, в экипаж входили командир, русский космонавт, и еще один бортинженер из Франции – проплыла в невесомости через гермоадаптер, соединяющий модуль «Юнити» с кормовым люком лабораторного модуля «Дестини». Международная космическая станция, двигаясь со скоростью примерно двадцать восемь тысяч километров в час, ежедневно шестнадцать раз облетала вокруг Земли, то есть совершала оборот каждые полтора часа. Покрытие Солнца на низкой околоземной орбите не считалось чем-то удивительным. Чтобы увидеть роскошную корону, достаточно было подплыть к иллюминатору и заслонить Солнце каким-нибудь круглым предметом. Так что Талию интересовало не выстраивание Солнца, Луны и Земли на одной линии – станция двигалась очень быстро, перспектива все время менялась, поэтому для астронавтов собственно затмения не существовало вовсе, – а скорее результат этого явления: продвижение лунной тени по медленно вращающейся Земле.

«Дестини», самый первый лабораторный модуль МКС, представлял собой цилиндр длиной восемь с половиной метров и диаметром четыре с небольшим. Внутреннее пространство – кстати, не круглого, а квадратного сечения – занимало научное оборудование, прикрепленное к стенам, и поэтому объем его, конечно же, был меньше: примерно пять человеческих ростов в длину и один рост в поперечнике. Все провода, трубы, узлы и соединения находились в пределах досягаемости, то есть на виду, таким образом каждая из четырех стен «Дестини» выглядела как обратная сторона гигантской материнской платы. Порой у Талии возникало ощущение, что она – крохотный микропроцессор, послушно производящий вычисления внутри большого космического компьютера.

Перебирая руками по надиру – «полу» модуля «Дестини» (в космосе нет верха или низа), – Талия подобралась к большому линзообразному диску в оправе, усеянной болтами. Окно во внешний мир было снабжено заслонкой, призванной защитить модуль от микрометеоритов и орбитального мусора. Талия зацепилась ногами – она была без обуви, но в носках – за стенной поручень, чтобы зафиксировать свое положение, после чего вручную открыла заслонку, обнажив большой, шестьдесят сантиметров в диаметре, иллюминатор из оптического стекла.

И увидела бело-голубой шар Земли.

Фотографирование Земли входило в круг обязанностей Талии. Снимки выполнялись укрепленной снаружи камерой «Хассельблад» с помощью пульта дистанционного управления. Но сегодня, впервые за день взглянув на планету, Талия содрогнулась. Большая черная круглая отметина – тень Луны – походила на трупное пятно на теле Земли. Темный, грозный изъян на безупречном в остальном голубом шаре – родном доме. Более всего раздражало то, что в центральной, самой темной части тени ничего не проглядывалось – огромный регион бесследно исчез в черной пустоте. Ощущение было, словно смотришь на спутниковую карту, сделанную после большой катастрофы, на космический снимок, демонстрирующий последствия страшного пожара, поглотившего Нью-Йорк. И пожар этот широкой полосой продвигался дальше по восточному побережью.

Манхэттен

Ньюйоркцы собрались в Центральном парке, заполнив главную лужайку площадью двадцать два гектара, словно предстоял какой-нибудь летний концерт. Те, кто еще с утра разложил одеяла и расставил раскладные стулья, теперь стояли в полный рост, как и все остальные. Дети сидели на плечах отцов. Матери держали младенцев на руках. Над парком серо-лиловой громадой нависал замок Бельведер – мрачная готическая нотка в этой зеленой пасторали, зажатой с востока и запада высотными зданиями.

Гигантская островная метрополия замерла в ожидании, и эту недвижность города ощущали все его жители. Тревожное чувство было как при аварии энергосистемы – мучительное и всеобщее. Затмение словно бы накрыло город со всеми его обитателями колпаком равенства, на пять минут сняв все социальные барьеры. Все стали равны под солнцем, точнее, в отсутствие оного.

Тут и там на лужайке звучали радиоприемники, настроенные на волну «Зед-100»; собравшиеся подпевали Бонни Тайлер, исполнявшей «Полное затмение сердца» – семиминутный хит, известный всем любителям караоке.

На мостах Ист-Сайда, соединяющих Манхэттен с остальным миром, машины не двигались – люди стояли рядом или сидели на капотах. Несколько фотографов, установив на объективы специальные фильтры, делали снимок за снимком.

На крышах гремели коктейльные вечеринки, совсем как в канун Нового года, только веселый новогодний праздник меркнул перед сегодняшним зловещим небесным спектаклем.

Гигантский экран «Панасоник астровижн», установленный на Таймс-сквер, словно внезапно погрузившейся в ночь, показывал затмение в режиме реального времени: призрачная солнечная корона, мерцающая над «Перекрестком мира», воспринималась как грозное предупреждение из дальнего района Галактики. По изображению то и дело шли полосы помех.

На номера 911 и 311 потоком лились звонки, в том числе от женщин на ранних сроках беременности, считавших, что у них начались роды, «спровоцированные затмением». Машины «скорой помощи» исправно выезжали на вызовы, хотя весь остальной транспорт на острове стоял.

В двух психиатрических клиниках на острове Рэндалла, в северной части Ист-Ривер, врачи распорядились запереть буйных пациентов в палатах и опустить все шторы. Небуйных собрали в кафетериях с занавешенными окнами и стали показывать им фильмы – конечно же, разнузданные комедии, – однако в минуты полного затмения многие пациенты в приступе нервозности захотели покинуть помещение, хотя внятно объяснить зачем – не могли. В «Бельвью» психиатрическое отделение испытало пик поступления новых пациентов еще утром, до начала затмения.

Между «Бельвью» и Медицинским центром Нью-Йоркского университета, двумя крупнейшими больницами в мире, стояло, возможно, самое уродливое сооружение на всем Манхэттене. Управление главного судебно-медицинского эксперта располагалось в бесформенном прямоугольном здании тошнотворно-бирюзового цвета. Когда из очередного рефрижератора выгрузили упакованные в мешки трупы и на каталках развезли их по секционным залам и подвальным холодильным камерам, Госсетт Беннетт, один из четырнадцати судмедэкспертов управления, вышел на улицу немного передохнуть. Из маленького парка позади больничных корпусов он не мог наблюдать за игрой Солнца и Луны – мешало здание самого управления, – зато хорошо видел людей, созерцающих затмение. Вдоль всего шоссе Франклина Делано Рузвельта, проходившего мимо парка, меж припаркованных автомобилей стояли зрители – и это на магистрали, где движение не замирало никогда. По ту сторону шоссе текла Ист-Ривер – она казалась потоком угольной смолы, в котором отражалось мертвое небо. На противоположном берегу реки мрак накрыл Куинс. Сияние солнечной короны отражалось только в немногих окнах верхних этажей высоких зданий, смотрящих на запад, – словно это были ослепительно-белые факелы какого-то загадочного химического завода.

«Вот так, пожалуй, начнется конец света», – подумал Беннетт, прежде чем вернуться в здание и продолжить перепись мертвецов.

Аэропорт имени Джона Кеннеди

Родственникам погибших пассажиров и членов экипажа рейса «Реджис 753» предложили оторваться от заполнения различных бумаг, отставить кофе, привезенный Красным Крестом (для скорбящих – без кофеина), и выйти на летное поле в закрытую зону позади третьего терминала. Там опечаленные родственники – люди с впавшими глазами и землистыми лицами, не имевшие между собой ничего общего, кроме горя, – собрались вместе и принялись наблюдать за солнечным затмением. Они взялись за руки – одни из солидарности, другим действительно требовалась поддержка, – лица их были обращены к темной западной части неба. Они еще не знали, что вскоре их разделят на четыре группы и на школьных автобусах развезут по соответствующим управлениям судебно-медицинских экспертов. Там родственников – семья за семьей – пригласят в просмотровый зал, покажут посмертные фотографии и попросят опознать усопших. Физические останки разрешат увидеть только тем, кто будет особо на этом настаивать. Потом скорбящим выдадут путевки на проживание в аэропортовском отеле «Шератон», отвезут туда, накормят бесплатным обедом и предоставят в их распоряжение психологов, которые будут с родственниками погибших всю ночь и весь следующий день.

Но пока они стояли на летном поле и смотрели, как черный диск, словно высвеченный лучом «антипрожектора», высасывает свет из их мира и возвращает его небесам. В этом убывании света они увидели идеальный символ постигшей их утраты. Для них затмение было полной противоположностью той величественности, которую должно было нести это явление. Казалось только правильным, что небо и сам Господь сочли возможным подчеркнуть их отчаяние.


Возле ремонтного ангара авиакомпании «Реджис эйрлайнс» стояла группа следователей. Нора держалась поодаль, дожидаясь возвращения Эфа и Джима с пресс-конференции. Ее глаза были обращены к черной зловещей дыре в небесах, но смотрела она куда-то вдаль. Подобно Солнцу, которое недоумевало, почему вдруг исчезло из поля зрения людей, Нора не понимала, что происходит вокруг. Как будто в ее жизни появился странный, новый, непостижимый враг. Мертвая Луна, покрывающая живое Солнце… Ночь, затмевающая день…

В этот самый момент мимо нее промелькнуло что-то темное. Нора краем глаза отметила лишь некое мерцание, словно рядом молниеносно прозмеилась одна из тех похожих на червя теней, которые стлались по летному полю непосредственно перед затмением. Что-то на периферии зрения, на самом пределе видимости. Будто из ангара, спасаясь бегством, ускользнул некий темный призрак. Тень, которую Нора даже не уловила, а почувствовала.

За ту долю секунды, которая потребовалась зрачку, чтобы сдвинуться вдогонку тени, она исчезла.


Лоренсу Руис, оператора багажного трапа, которая первой подъехала к мертвому самолету, воспоминание о тех минутах преследовало просто неотвязно. У нее не шло из головы, как она прошлой ночью стояла в тени огромного самолета. Ло так и не сумела заснуть, все ворочалась и ворочалась с боку на бок, потом поднялась, стала расхаживать по комнате. Стакан белого вина не унял бессонницу. Воспоминание давило тяжким грузом, и сбросить его Ло была не в состоянии. Когда наконец взошло солнце, Лоренса обнаружила, что постоянно поглядывает на часы, и поняла: ей не терпится вернуться на работу. Она больше не могла медлить ни минуты – так ее тянуло в аэропорт. И не только из-за болезненного любопытства. Образ замершего самолета накрепко впечатался в память – подобно яркой вспышке, которая долго остается на сетчатке глаза. Лоренса хотела только одного – увидеть самолет хотя бы еще раз.

А теперь началось затмение, и аэропорт закрыли во второй раз за последние двадцать четыре часа. Впрочем, эта остановка работы планировалась заранее. ФАУ еще несколько месяцев назад заложило пятнадцатиминутный простой в рабочий график всех аэропортов, попадавших в зону затмения: управление заботилось о зрении пилотов, ведь тем не полагалось совершать посадку или идти на взлет в темных очках. Однако для Ло арифметика была совсем не в этих пятнадцати минутах, она видела другую формулу, до жути простую и до жути скверную:

Мертвый Самолет + Солнечное Затмение = Ничего Хорошего.

Когда Луна накрыла Солнце, как рука накрывает раззявленный в крике рот, Ло ощутила такую же электризующую панику, как и в тот момент, когда стояла на вершине трапа под фюзеляжем темного 777-го. Ее снова охватило желание бежать куда глаза глядят, только на этот раз желание пришло не одно, а в паре с трезвым осознанием, что бежать-то некуда.

И еще Лоренса вновь услышала этот странный шум. Шум, который вернулся, когда она заступила на смену, только звук стал устойчивее, громче. Ровный гул. Или нет, скорее, низкое, мерное жужжание. Причем вот странность-то: Лоренса слышала его что в защитных наушниках, что без них. Жужжание это было сродни головной боли. Оно сидело внутри. Только когда Ло вернулась в аэропорт, шум в голове заметно усилился – словно в ее мозгу работал приводной радиомаяк.

Имея пятнадцать свободных минут, подаренных затмением, Лоренса решила найти источник этого шума – найти, просто следуя силе звука. И она нисколько не удивилась, когда поиски привели ее к окруженному кордоном ремонтному ангару авиакомпании «Реджис эйрлайнс», в котором и содержался мертвый 777-й.

Шум не походил ни на один механический звук, который доводилось слышать Лоренсе. Скорее, это было пение струящейся воды, стон водоворота. Или бормотание десятка голосов, даже сотни разных голосов, в котором не удавалось разобрать ни слова. Возможно, пломбы в ее зубах реагировали на излучение радаров, какой-нибудь там частотный резонанс…

У ангара стояла группа людей – судя по всему, чиновников, приехавших разобраться, что же произошло с самолетом. Они все смотрели на Солнце, покрытое Луной, – и, похоже, среди них не было ни одного человека, которого беспокоил бы этот шум или который отдавал бы себе отчет в существовании шума. Получается, Лоренса оставалась один на один со своим жужжанием. И все же непонятно, почему ей казалось очень важным, что она очутилась здесь именно в этот момент; казалось правильным, что она слышит звук и даже собирается забраться в ангар – зачем? потешить любопытство? или ею движет что-то другое? – лишь бы еще раз увидеть самолет. Как будто, увидев самолет, она решит проблему треньканья в голове.

Внезапно Лоренса почувствовала некую подвижку в атмосфере, будто ветерок поменял направление, и… да, действительно… источник шума тоже сместился, ушел куда-то вправо. Лоренсу сильно удивила эта перемена курса, но она двинулась следом, залитая негативным светом сияющей черной Луны, держа в руке наушники и защитные очки. Впереди располагались большие мусорные баки и вагончики-склады, за ними виднелись багажные контейнеры, а еще дальше росли кусты и стойкие, серые, иссеченные ветром сосны – их кроны были обильно усеяны застрявшим в ветках мусором. Далее шло противоветровое ограждение, за которым тянулись десятки гектаров поросшего кустарником пустыря.

Голоса. Теперь шум все больше походил на голоса. И вроде бы выделялся один голос, твердивший одно-единственное слово… но какое?

Когда Ло приблизилась к вагончикам, резкий шорох в кронах сосен, множественное движение, направленное вверх, заставили ее отпрянуть. Это были чайки, стая чаек с грязно-белыми брюшками. Вероятно, затмение напугало их, и птицы – словно пернатый взрыв! – тучей поднялись с ветвей и из мусорных контейнеров, как если бы кто-то высадил окно и осколки стекла, обретя крылья, разлетелись в разные стороны.

Жужжание в голове стало резким, почти болезненным. Кто-то звал Лоренсу. Голоса. Хор про́клятых, какофония, переходящая от шепота к реву и снова спадающая до шороха, бормотание, отчаянное желание выговорить слово, звучащее как… как… Все, что могла разобрать Лоренса, это: «…здддззздддззззддддзззддЗДЕЕЕЕСССЬ».

Лоренса положила наушники на край бетонки, а защитные очки оставила, чтобы надеть по окончании затмения. Она по широкой дуге обошла вонючие мусорные контейнеры и направилась к вагончикам-складам. Источником звука, похоже, были не сами вагончики, а что-то за ними.

Лоренса прошла между двумя двухметровыми контейнерами, обогнула полусгнившую самолетную шину и оказалась перед еще одним рядом контейнеров, более старых, с облупившейся бледно-зеленой краской. Теперь она почувствовала. Это было не жужжание и не треньканье, Лоренса чувствовала целый рой голосов, которые буквально вибрировали в ее голове и груди. Они манили ее. Лоренса прикоснулась рукой к зеленой стенке контейнера, но не ощутила никаких пульсаций. Она прошла дальше, перед самым углом замедлила ход и высунула голову.

На мусорной куче посреди выбеленной солнцем сорной травы стоял большой, по виду очень древний черный деревянный ящик с резной крышкой. Лоренса шагнула к нему, гадая, кто мог бросить здесь эту явно дорогую, хорошо сохранившуюся старинную вещь. Воровство – как организованное, так и индивидуальное – в аэропорту обычное дело.

«Может, кто-то спрятал его здесь, чтобы потом вывезти с территории?» – подумала Ло.

И тут она заметила кошек. Окраины аэропорта кишели кошками. Некоторые сбежали из клеток для перевозки. Многих выпускали на территорию аэропорта местные жители, когда хотели отделаться от домашних питомцев. Хуже всех были те воздушные путешественники, которые просто выбрасывали кошек, чтобы не платить высокие сборы за перевозку. Домашние кошки, которые не знали, как прокормиться самостоятельно, но сумели избежать смерти от когтей и клыков более крупных хищников, присоединялись к стаям диких кошек, бродивших по огромной неосвоенной аэродромной территории.

Вот эти дикие поджарые кошки и сидели сейчас на задних лапах, глядя на черный ящик. Их было несколько десятков – грязных, облезлых животных… Присмотревшись, Ло увидела кошек и под усеянным мусором деревом… и вдоль противоветрового ограждения… Нет, их было никак не меньше сотни… Они сидели и смотрели на деревянный ящик, не обращая на Лоренсу ни малейшего внимания.

Ящик не вибрировал; шум, звучавший у нее в голове, шел не из него. Лоренса ничего не понимала: прийти сюда, найти что-то странное на задворках аэропорта, но так и не добраться до источника бормочущих в голове голосов… Кстати, жужжащий хор никуда не делся. Интересно, кошки слышали его? Нет. Их внимание было приковано к закрытому черному ящику.

Ло уже начала пятиться, как вдруг кошки напряглись. Шерсть на их спинах встала дыбом. У всех сразу, одновременно. Покрытые струпьями головы повернулись к Лоренсе. Сотни кошачьих глаз уставились на нее в сумерках этого ночного дня. Ло замерла, ожидая нападения… а затем на ее сознание обрушилась черная волна, словно началось второе затмение.

Кошки отвернулись и побежали. Их как ветром сдуло – одни, бешено скребя когтями, перебирались через высокое ограждение, другие протискивались под ним сквозь заранее сделанные лазы…

Ло не могла повернуться. Она почувствовала, что ее спину обдало жаром, как если бы позади открыли печную заслонку. Что-то… Чье-то присутствие… Лоренса попыталась шевельнуться, но тут хор в ее голове слился в один ужасный голос: «ЗДЕСЬ!»

И ее оторвало от земли.

Вернувшись на место, сотни диких кошек обнаружили лишь труп Лоренсы. Голова ее была размозжена, а тело со страшной силой впечатано в стенку ограждения, словно кто-то метнул мешок с мусором. Первыми до тела добрались чайки, но кошки тут же распугали их и принялись за работу. Они начали жадно полосовать когтями одежду, чтобы быстрее добраться до лакомства, таящегося внутри.

«Лавка древностей и ломбард Никербокера», Восточная Сто восемнадцатая улица, Испанский Гарлем

Старик сидел перед тремя смежными окнами в западной части своей погруженной в сумрак квартиры и смотрел на покрытое Луной Солнце.

Пять минут ночи посреди дня. Величайшее природное небесное явление за последние четыре столетия.

События согласованы во времени, и это нельзя сбрасывать со счетов.

Но если согласованы, то с какой целью? Надо срочно что-то делать – эта безотлагательность холодной рукой сжимала сердце. Сегодня Авраам не стал открывать свою лавку. Вместо этого он с самого рассвета таскал из подвала наверх разные вещи. Всякие штуковины и редкости, которые собирал многие годы…

Инструменты, предназначение которых давно забыто… Необычные орудия таинственного происхождения… Оружие, прошедшее через неизвестно сколько рук…

Вот почему он сидел, придавленный усталостью, кривясь от боли в шишковатых скрюченных пальцах. Никто, кроме него, даже вообразить не мог, ЧТО должно явиться в этот мир. И что – по всем признакам – уже пришло.

И нет никого, кто бы поверил ему.

Гудфеллоу? Или Гудвиллинг? Как же фамилия человека, что выступал по телевизору на той дурацкой, в сущности, пресс-конференции? Он еще стоял рядом с врачом в военно-морской форме. А этот сдержанный оптимизм, который демонстрировали все остальные? Ликовали по четверым выжившим и в то же время утверждали, что точное число умерших им пока неизвестно. «Хотим заверить широкую общественность: угроза локализована». Только выборные должностные лица могут набраться наглости заявить, что все под контролем и опасность позади, не имея ни малейшего представления о том, в чем же эта опасность заключается.

Лишь тот мужчина, единственный из всех стоявших перед микрофонами, похоже, понимал, что неисправный самолет, полный мертвых пассажиров, – это лишь начало.

Гудвотер?

Вроде он был из Центра по контролю заболеваний. Того, что в Атланте. Сетракян не мог знать наверняка, но чувствовал: этот мужчина – его шанс. Возможно, единственный.

«Четверо выживших…» Если бы они только знали…

Авраам вновь уставился на черный сияющий диск в небе. Словно смотришь в глаз, пораженный катарактой.

Словно смотришь в будущее…

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Вертолет приземлился на крыше манхэттенской штаб-квартиры «Стоунхарт груп» – здания из черной стали и стекла в сердце Уолл-стрит. Верхние три этажа занимала личная резиденция Элдрича Палмера – королевский пентхаус с ониксовыми полами, где на столах стояли скульптуры Брынкуши[31], а обоями служили работы Бэкона[32].

Палмер сидел один в телевизионной комнате. Все шторы были опущены. В этом помещении, так же как в его доме в Дарк-Харборе и в кабине его личного медицинского вертолета, температура воздуха составляла ровно семнадцать градусов Цельсия. С семидесятидвухдюймового экрана на него пялился раскаленный дочерна зрачок с огненно-красным ободком в окружении ослепительно-белых языков света.

Палмер мог бы выйти на улицу. В конце концов, сегодня для него достаточно прохладно. Он мог бы подняться на крышу, чтобы наблюдать затмение оттуда. Но техника позволяла ему приблизить картинку – не картинку тени, отбрасываемой на землю, но картинку Солнца, подчинившегося Луне, а это зрелище было для него сладостной прелюдией к полному разорению мира. Палмер знал, что не задержится на Манхэттене. Скоро, весьма скоро Нью-Йорк станет не столь уж приятным местом для прогулок.

Он сделал несколько звонков, осторожно переговорил кое с кем по линии засекреченной связи. Его груз действительно прибыл, как он и ожидал.

Улыбаясь, Палмер вылез из инвалидного кресла и медленно, но уверенно направился к гигантскому экрану, будто это был и не экран вовсе, а портал, через который он намеревался пройти в другой мир. Приблизившись вплотную, он дотронулся до жидкокристаллической панели, провел рукой по изображению злобного черного диска – жидкие пиксели, как бактерии, извивались под сморщенными подушечками пальцев. Словно его ладонь прошла насквозь и коснулась самого глаза смерти. Это покрытие Солнца Луной было небесным извращением, нарушением естественного хода вещей. Холодный, мертвый камень свергал с престола живую, горящую звезду! Для Элдрича Палмера сей факт служил доказательством, что возможно все – абсолютно все! – даже величайшее предательство законов природы.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Внучек (идиш). – Здесь и далее прим. перев.

2

Измученный (идиш).

3

Книга Зогар (Зоар, Зохар) – основная и самая известная книга из многовекового наследия каббалистической литературы. Написана, скорее всего, в XIII в. Каббалисты утверждают, что книгу написал рабби Шимон Бар Йохай во II в. н. э. С точки зрения каббалистов, Зогар имеет огромную духовную силу. Каббалисты рассматривают изучение Зогара как наиболее высокое духовное постижение человека.

4

НСБТ – Национальный совет по безопасности на транспорте, федеральное ведомство США, созданное в 1967 г. Курирует вопросы, связанные с безопасностью всех видов транспорта.

5

СОП – громкоговорящая система оповещения пассажиров.

6

«Цифры» – ежедневная лотерея, в которой ставки делаются на непредсказуемое число.

7

«Нью-Йорк метс» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.

8

«Воронье гнездо» – здесь: операционный зал на вершине диспетчерской вышки.

9

Пола Абдул (р. 1962) – американская исполнительница и хореограф.

10

ЦКПЗ (англ. CDC, Centers for Disease Control and Prevention), Центры по контролю и профилактике заболеваний – агентство Министерства здравоохранения США, создано в 1946 г. Сфера деятельности – охрана общественного здоровья и профилактика заболеваний.

11

«Нью-Йорк янкиз», «Бостон ред сокс» – профессиональные бейсбольные команды, выступающие в одном дивизионе.

12

Джордж Штайнбреннер – владелец команды «Нью-Йорк янкиз».

13

Риккетсиозы – острые инфекционные болезни, вызываемые риккетсиями – бактериями, размножающимися, подобно вирусам, только в клетках хозяина. Один из наиболее известных риккетсиозов – сыпной тиф.

14

УКОМ – Управление по контролю за опасными материалами.

15

Воздушный маршал – представитель службы воздушных маршалов; федеральный служащий, обеспечивающий безопасность на борту самолета.

16

Номекс – легкое термостойкое волокно из ароматического полиамида.

17

Тайвек – высокотехнологичный мембранный материал, сочетающий в себе прочность, защитные свойства и высокую паропроницаемость.

18

Мезуза (евр. «дверной косяк») – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме футляр с пергаментным свитком, на котором запечатлены два фрагмента из Торы.

19

Креплах (евр.) – маленькие треугольные клецки с мясной начинкой.

20

Джамейка – один из районов Куинса. Медицинский центр Джамейки – крупный больничный комплекс, работающий круглосуточно.

21

Демерол – сильное наркотическое обезболивающее.

22

Суортморский колледж – престижный частный четырехлетний колледж в г. Суортмор, штат Пенсильвания. Основан в 1864 г. Входит в число лучших вузов общенационального значения.

23

Молодежные лиги – в США, Великобритании, Канаде и Мексике женские благотворительные организации, ставящие перед собой задачу улучшения жизни гражданских сообществ за счет добровольческой деятельности и воспитания у членов лиг лидерских качеств и гражданского самосознания.

24

Похожая фраза есть в классическом фильме ужасов «Вампиры» (1957) итальянского режиссера и сценариста Марио Бавы.

25

Дэн Кертис (1927–2006) – американский режиссер и кинопродюсер, известный своими фильмами ужасов («Странное дело доктора Джекилла и мистера Хайда», 1968; «Дракула», 1973; «Франкенштейн», 1973; «Резня в Канзасе», 1975, и пр.). Сериал «Мрачные тени» шел с 1966 по 1971 г., возобновлен в 2004 г.

26

Полковник Сандерс – Гарланд Дэвид Сандерс (1890–1980), основатель сети ресторанов быстрого питания «Жареные цыплята из Кентукки» (Kentucky Fried Chicken, KFC). Его стилизованный портрет традиционно изображается на всех ресторанах сети и на фирменных упаковках. На самом деле Сандерс никогда не имел воинского звания. «Полковник» в данном случае – это почетный титул, которым по распоряжению губернатора ежегодно награждаются видные деятели штата.

27

Дерек Джетер (р. 1974) – знаменитый игрок «Нью-Йорк янкиз», один из самых высокооплачиваемых американских спортсменов.

28

Хидеки Мацуи (р. 1974) – знаменитый игрок «Нью-Йорк янкиз», также один из самых высокооплачиваемых американских спортсменов.

29

Монумент-парк – музей под открытым небом, посвященный прославленным игрокам «Нью-Йорк янкиз», расположен непосредственно на стадионе «Янки» рядом с трибунами.

30

Хорхе Рафаэль Посада Вильета (р. 1971) – легендарный игрок «Нью-Йорк янкиз».

31

Брынкуши, Константин (Бранкузи, 1876–1957) – французский скульптор румынского происхождения, один из основателей стиля абстрактной скульптуры.

32

Бэкон, Фрэнсис (1909–1992) – знаменитый английский художник-экспрессионист, дизайнер и декоратор.