книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Сергей Григорьянц

Гласность и свобода

Посвящается сыну моему Тимофею

…Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

Кто хочет освободиться, видит перед собой только преграду и провозглашает только свое отрицание.

М. О. Гершензон, Вячеслав Иванов. «Переписка из двух углов»

Предисловие

Я знаю, что мои высказывания последних лет у многих вызывают недоумение, у некоторых – сожаление. Ведь я критикую людей, с которыми меня хотели бы объединить: это некоторые наиболее известные сегодня диссиденты и правозащитные организации; самые, казалось бы, демократически ориентированные средства массовой информации и их редакторы и наконец (правда, изредка), деятели современного демократического движения, которые теперь всё понимают и даже начали иногда говорить правду. Получается, что я не только поддерживаю их критику в циничной, откровенно клеветнической и окончательно продавшейся российской печати, но даже как бы ставлю их рядом, отношусь одинаково и к преступной организации, захватившей власть в нашей стране, и к ее искренним противникам.

Но это понимание ошибочное. Я никогда не ставлю рядом убийц, захвативших в России власть, и людей, по слабости или недомыслию убийцам помогавших. К наиболее известным диссидентам старшего поколения (примерно к десятку), дискредитировавшим и в значительной степени способствовавшим уничтожению демократического движения в России, я отношусь как к хорошим, но очень недалеким и тщеславным людям, когда-то исполненным лучших намерений и успевшим в вегетарианские годы правления Хрущева и в первые годы Брежнева сделать что-то полезное. Когда наступило совсем иное время, никто из них не оказался способен это понять. К власти в России шли (и пришли) убийцы, хорошо подготовленные, с мощной организацией и большим, очень специфическим опытом, но им было невыгодно обнаруживать свои цели и способы их достижения, им нужны были ширмы, а потому не себя, а наиболее честолюбивых из диссидентов они назвали победителями, сделали известными и убедили их на всех телеканалах и в газетах говорить, что в России произошла бескровная демократическая революция и теперь здесь «наша власть»1. Еще хуже я отношусь к назвавшим себя демократическими СМИ, созданным генералами КГБ Аксеновым и Бобковым – всем этим телевизионным «Взглядам», «Прожекторам перестройки» и НТВ, учрежденным в 1990-е радиостанциям и газетам, игравшим в свои игры и знавшим больше, чем эти несколько диссидентов, провозглашенных ими продолжателями дела Сахарова, как будто Андрей Дмитриевич мог согласиться принять участие в уничтожении главной опоры русской демократии – миллионного движения «Демократическая Россия» и «Мемориала» как общественно-политической организации. В те годы именно «Мемориал» был силой, организующей интеллигенцию в ее борьбе за демократию в России.

Высочайшую оценку диссидентам и их движению когда-то дал их противник – капитан КГБ Виктор Орехов, подслушивавший все наши разговоры дома и по телефону, читавший все тексты и знавший о каждом нашем шаге. А в результате реально готовый отдать жизнь (и осознанно шедший на это) за помощь диссидентам так же, как шли в тюрьму и на смерть эти чистые и самоотверженные люди. И как забыть ту атмосферу любви друг к другу, готовности во всем помочь, которая была неотделима у диссидентов в те годы от стремления к правде, обновлению страны и, конечно, к жертвенности. И это были сотни, скорее даже тысячи людей по всей стране. Они никогда (или очень недолго) не называли август 1991 года «своей победой», а режим Ельцина – «нашей властью», а потому и оказались не только забытыми, но и преследуемыми. Им не давали ни радио-, ни телеэфира, не брали у них многочисленные интервью. И я рад, что я не с «победителями» и не с их бывшими руководителями и друзьями, а теперь противниками; что оказался с той тысячей «забытых» диссидентов, с теми, кто видел и понимал, что же на самом деле происходит в стране; с тысячей уничтоженных и забытых самиздатских газет и журналов – и единственной подлинно свободной печатью в истории России.

Я человек, который внезапно и совершенно того не желая, на несколько лет оказался в центре общественной жизни. Жизни, которая всегда была мне не то что неинтересна, но попросту неприятна. Меня неожиданно арестовал, желая как-то использовать, КГБ, когда я писал книгу о художнике Боровиковском и понемногу продолжал семейные коллекции. Писал я, правда, и о литературе русской эмиграции.

После Верхнеуральской тюрьмы, где я сходил с ума, где от дистрофии на распухших от отека ногах кожа была как чешуя и лопалась на ступнях, где меня каждый месяц опускали в карцер и десятки раз поднимали всегда в новую камеру с новыми уголовными соседями, после этого уголовники-любители, наводнившие Кремль и рассовывающие по карманам Россию, уже не могли меня обмануть. Им было нелегко меня убить, при моей постоянной тюремной настороженности. Труднее, чем моего сына. Поэтому я чудом выживал, но оставался по-тюремному довольно упорным. И почти двадцать лет удерживал и восстанавливал после разгромов совершенно изолированную, но немало сделавшую для русской демократии «Гласность».

При этом у меня было отвращение к митингам, я не хотел быть ни миллионером, ни министром, ни вождем, меня нельзя было купить, ведь собственную жизнь я невысоко ценил. У меня не было тщеславия и личных интересов в политической жизни, а потому я отказывался (иногда зря) от разнообразных заманчивых предложений. Я всего лишь пытался еще четверть века назад предупредить, что ждет впереди Россию и всех нас. «Гласность», как могла, пыталась сопротивляться приходу этого вполне очевидного будущего (сегодня – настоящего). Но я не был услышан – в условиях двадцатилетней блокады «демократическими» СМИ сопротивление одинокой «Гласности» оказалось недостаточным. Ничего кроме здравого смысла, способности видеть, что делается в стране и нежелания врать – чего от меня требовали со всех сторон и требуют сейчас – у меня не было. На самом деле я хотел собирать картины и писать книги, и это, оставшись один, уже без семьи, в Москве, я делаю сегодня. Но в том, что я писал и пишу, я пытаюсь говорить правду, хотя знает ее, конечно, один господь Бог.

Но и эту книгу и три других, которые вчерне завершены, я пишу не только потому что правда, даже всего лишь такая, какой я ее вижу, кому-то нужна. Есть и еще две существенные причины для высказывания.

Во-первых, в начале 1990-х годов, даже после убийства Сахарова, год или два сохранялась возможность сделать Россию чуть более европейской – хотя бы не допустить разгрома парламента, принятия полумонархической конституции и ковровых бомбардировок в Чечне. Забывать об этой упущенной Россией, как и в семнадцатом году, возможности нельзя.

И, во-вторых, сегодня, в сотни раз более слабое, чем тогда, возрождается, да еще в борьбе после дискредитации и поражения, демократическое движение. Но поскольку оно выросло в обстановке лжи и беспамятства, организованных руководимыми КГБ российскими СМИ – от коммунистов и до последнего времени хорошо устроенных, якобы всегда героических демократов, – оно не имеет ни представления о том, что еще совсем недавно происходило в стране, ни опыта сопротивления – и повторяют уже совершенные ошибки. Россия ничему не учится ни на собственной крови, ни на катастрофически упущенных возможностях.

Намереваясь хоть о чем-то напомнить, я и написал эту книгу.

Глава I

Первые дни после освобождения и создание журнала «Гласность»

«Перестройка в тюрьме» – последняя глава моих «Тюремных записок» – о том, почему именно мое освобождение в феврале 1987 года стало сенсационной мировой новостью: после возвращения из ссылки Сахарова из тюрем и лагерей в СССР освобождают политзаключенных. Из десяти первых освобожденных лишь трое жили в Москве. Но Юра Шиханович по личным причинам не хотел никого видеть, а Сергей Ковалев был реабилитирован, но не возвращен из ссылки в Твери. К тому же он не хотел встречаться с журналистами, а его ссылка не вызывала у журналистов такого интереса, как освобождение прямо из политической тюрьмы. Впрочем, возвращение из Горького Сахарова было еще большей журналистской сенсацией, и Андрей Дмитриевич, как и я, никому не отказывал в интервью.

Было ясно, что все это вполне устраивает советские власти. Я был мгновенно прописан у себя дома в Москве несмотря на то, что мой военный билет за годы бесконечных обысков куда-то делся. А ведь между первым и вторым сроком у меня был надзор: было разрешено жить только в соседних с Московской областях. Мне и тогда было очевидно, а сегодня видно по документам, что нашим освобождением, так же как убийствами и истязаниями в лагерях и тюрьмах тех, кто не подходил по их меркам и интересам для освобождения, успешно занимался Комитет государственной безопасности.

Недели две у моего дома постоянно стояли по несколько машин газетчиков и телевизионщиков со всего мира, целыми днями я отвечал на их вопросы – иногда довольно бессмысленные, поскольку большинство журналистов не могло понять, что такое советские политические лагеря и тюрьмы, за что и на какие сроки в них оказываются граждане страны Советов. Это были чуть ли не сотни материалов во всем мире, журнал «Ньюсвик» в каждом номере давал кроме все новых интервью еще и мои фотографии: то с семьей, то в одиночку. Хотя в своих бесконечных интервью я и говорил о гибели в соседних камерах в Чистополе Толи Марченко и Марка Морозова, о сотнях заключенных в политических лагерях и тюрьмах, и тысячах – в уголовных лагерях и психушках, по политическим причинам все еще ждущих освобождения, по сути своей сама эта компания создавала Горбачеву репутацию борца с репрессиями, а Советскому Союзу – страны, успешно идущей по пути к демократии. Эти интервью, как и ежедневные напоминания Сахарова, бесспорно, способствовали скорейшему освобождению и моих соседей по Чистопольской тюрьме и сотоварищей по другим тюрьмам и лагерям, а потому я считал их необходимыми, хотя адвокат Софья Васильевна Каллистратова была против.


В «Новом мире» со мной заключили договор и даже выплатили какой-то аванс за предисловие к прозе Алексея Ремизова, до этого печатавшейся только в Париже. Игорь Виноградов и Анатолий Стреляный, с которыми я был знаком еще до ареста, пересмотрели статьи, написанные мной в последние месяцы в тюрьме. Виноградов попросил на память заметку об «Исповеди Ставрогина», пропущенной главе из «Бесов» Достоевского, – ему не хотелось ее печатать, хотя там были принципиально новые вещи (например, не замеченные тогда исследователями заметки Н. Минского, повторяющие воспоминания Н. Страхова): я не забыл об этом даже в тюрьме. Другая моя небольшая статья, написанная в карцере (и даже во время голодовки) в Чистопольской тюрьме, была об имевшемся в моей библиотеке «Молитвеннике православных воинов» – бесспорном свидетельстве того, что масоны активно участвовали в подготовке Февральской революции и в антивоенной и антиправительственной пропаганде в 1914–1917 годах. Виноградов ее не взял: «И без того повсюду ищут масонов и во всем их винят». На мой взгляд, важнее была правда, чем умолчание из лучших намерений, но я не возражал – советский двусмысленный и осторожный либерализм «Нового мира» был мне не интересен. Стреляный, перелистывая страницы большой статьи о музеях, со вздохом сказал: «Очень любопытно, но написано как жалоба в прокуратуру».

Это было точное определение – двенадцать лет со времени первого ареста, кроме недолгого перерыва между сроками в Боровске, я почти ничего другого не писал.


В Москве, благодаря тому, что прежде чем стать новым редактором «Бюллетеня В» в 1982 году (после арестов Ивана Ковалева, Алексея Смирнова и эмиграции Владимира Тольца), я ввел минимальные формы конспирации2, была на свободе практически вся редакция бюллетеня. Только Федя Кизелов, за которым начали ходить по пятам, опасаясь ареста, уехал за границу. Именно его поначалу в КГБ считали редактором «Бюллетеня В», поскольку он выполнял самую открытую и рискованную часть работы – поддерживал постоянные связи с Еленой Георгиевной Боннэр, Лизой Алексеевой, Софьей Васильевной Каллистратовой. Это было необходимо и для получения новой информации, и во многих случаях – для пересылки «Бюллетеня В» за границу. «Хроники текущих событий» в это время практически не существовало, и наши выходившие каждые десять дней 30–50 страниц информации были основным источником сведений об СССР для Радио Свобода, ВВС, «Голоса Америки».

Вызывала подозрения у КГБ и отважная Лена Санникова, попытавшаяся продолжить издание «Бюллетеня В» в основном для того, чтобы отвести от меня обвинение в его редактировании. Но я уже примерно через месяц сам сказал об этом удивленным следователям: было ясно, что недели через две они это поймут, а мне хотелось лишить их удовольствия разоблачать меня и доказывать, что именно я – редактор, с помощью найденных ими, но не сразу понятых моих рукописей3 и откровенных показаний переписчика.

В Москве сотрудниками «Бюллетеня В» были замечательный математик Лена Кулинская (ее первый муж Володя – единственный неизвестный КГБ курьер, который собирал у всех материалы и привозил мне в Боровск), вернувшаяся из ссылки Таня Трусова, уже готовая к аресту – материалы о ней открыто собирали – безумно храбрая Ася Лащивер и испытавший больше всех остальных Кирилл Попов.

Впервые за четыре-пять лет я мог открыто приглашать их в свою московскую квартиру и частью там, частью – на прогулках, чтобы не все становилось известно КГБ, обсуждать, что нужно делать дальше. По-прежнему, как и четыре года назад, когда все оставшиеся на воле, и особенно Таня Трусова и Ася Лащивер, самоотверженно помогали моей жене Тамаре и детям, прорывались на закрытые заседания суда в Калуге (Аню и Таню снимали с электричек), ни у кого из сотрудников бюллетеня не было и тени страха. А ведь для него по-прежнему были серьезные основания.

Всем нам было ясно, что роль свободной печати в новых условиях безмерно возрастает. Впрочем, создавать или восстанавливать предстояло совсем новый тип издания. Экономические, социальные проблемы, перспективы политических перемен в стране должны были занять главенствующие места. Это сказалось и на объеме – уже со второго номера он превратился в «толстый» ежемесячный журнал.

Почти единодушно было выбрано название «Гласность» в память о реформах Александра II и статье Солженицына, но и с прямым противопоставлением двусмысленным выступлениям Горбачева. Года через два одна из газет выделила Асе целую полосу для статьи «Гласность» Григорьянца и гласность Горбачева» – в статье, естественно, особого сходства между ними не было найдено.


Для первого номера журнала дал большое интервью Андрей Дмитриевич – это была его первая публикация в Советском Союзе после возвращения из ссылки. При этом он вполне разумно отказался войти в состав редколлегии, слегка обидев меня, не понимавшего вполне его масштаба и реальной всемирной славы, замечанием:

– Если я стану членом редколлегии, все скажут, что это Сахаров решил издавать журнал, а это не так.

Мое предложение другим известным и представлявшим разные группы диссидентам стать членами редколлегии – с тем, чтобы их материалы, их взгляды, их представления о настоящем и будущем страны появлялись на страницах журнала, – после некоторого размышления почти все отклонили (хотя поначалу все охотно согласились, поскольку понимали, сколь остро необходим серьезный оппозиционный журнал). И это уже было знамением нового, не сразу мной понятого, времени. Единства, созданного тюрьмой, больше не было – началось отчетливое размежевание политических позиций.

Еще через неделю, когда собрались у меня вторично, отец Глеб Якунин, который был возвращен к службе в храме в Пушкине, ежась от неловкости, сказал, что его вызвал к себе Ювеналий – митрополит Крутицкий и Коломенский – и категорически потребовал, чтобы отец Глеб не входил в редколлегию «Гласности». Конечно, мы все понимали, что квартира моя прослушивается – больше того, недели за две до этого соседи сверху тайком сказали жене, что их попросили целый день не приходить домой, а грохот дрелей в потолках нашей квартиры не давал говорить по телефону. Соседи рядом ничего нам не говорили, но когда открывалась дверь нашей квартиры, приоткрывалась дверь и к ним – оттуда, очевидно, наблюдали, за теми, кто вошел. Все эти игры были чрезмерными, но привычными, а вот чтобы митрополит так откровенно ссылался на данные гэбэшной прослушки – это уже слишком. Позже выяснилось, что в КГБ у Ювеналия был псевдоним «Адамант».

Один из лидеров еврейского движения Виктор Браиловский (хорошо знакомого мне по Чистопольской тюрьме Иосифа Бегуна еще не освободили) прямо заявил, что посоветовался со «своими» и ему было сказано, что это русский журнал и нечего еврею лезть в русские дела.

– Но Толя (Щаранский) ведь был членом Хельсинкской группы, – возразил я.

– Наши считают, что это отрицательный пример и что Натан сделал ошибку.

Тут и Сергей Адамович Ковалев по обыкновению не сразу, но вполне определенно высказался, что издание радикального оппозиционного журнала может повредить Горбачеву в его борьбе с реакционерами в Политбюро, и он считает неправильным принимать в нем участие.

Причина эта была более чем странной: ведь Горбачев был протеже Андропова, и его действия были чаще всего не его инициативой. Впрочем, Богораз и Ковалев, может быть, так не считали.

Лара (Лариса Иосифовна Богораз) коротко сказала, что Сережа – ее друг и как он поступает, так и она («куда иголочка, туда и ниточка»).

Не отказался только Лев Тимофеев, но это была уже не редколлегия. Недолго Лев Михайлович был моим заместителем, но вскоре оказалось, что после двух лет тюрьмы ему нужно отдохнуть на море, и редакция осталась в прежнем составе. Вскоре ее пополнили два важнейших для «Гласности» человека – Нина Петровна Лисовская и вернувшийся из ссылки Андрей Шилков.

Для Нины Петровны приход в «Гласность» был продуманным и принципиальным шагом – однажды она мне прямо это сказала. По своей высочайшей деликатности и сдержанности она никогда не осуждала друзей – Сергея Адамовича и Лару – за то, что они отказались сотрудничать с «Гласностью». Нина Петровна – одна из старейших участниц диссидентского движения, многие годы руководившая Солженицынским фондом в России и одна из самых ясных, мужественных, спокойных и бесспорных личностей в диссидентском движении (без нее его просто нельзя представить), своей работой в «Гласности» считала важным подчеркнуть единство всех демократических сил. Подчеркнуть преемственность нарождавшегося демократического и уходящего диссидентского движений.

Для Нины Петровны «Гласность» с ее массовостью, ориентацией на помощь множеству людей, приходивших к нам с жалобами и рассказами о том, что творится в России, была, как и фонд Солженицына, внутренне ближе и более оправданной, чем все больше уходившие в сомнительную советскую политику любимые друзья Лара Богораз и Сергей Ковалев. Она никогда не критиковала их вслух, приносила для публикации отчеты о собраниях «Московской трибуны»4, но, хорошо зная Лару и Сергея Адамовича, была убеждена, что из их попытки издать собственный, более умеренный, журнал ничего не выйдет, как оно и оказалось после двух лет стараний. А главное, внятный отказ «Гласности» играть в какие бы то ни было игры с властью был ей бесконечно ближе. И Нина Петровна приводила одного за другим многочисленных своих друзей, иногда еще с 1960-х годов (например, Владимира Микуловича Долгого) для помощи «Гласности» и оставалась одной из важнейших опор журнала с первого до последнего дня. Хотя ее, конечно, пытались переубедить.

Андрей Шилков, будучи очень больным после тяжелого срока и чудовищной ссылки, являлся главной и героической опорой «Гласности». Целыми днями сидя на крепчайшем чае – почти чифире, теряя сознание в метро, он тащил на себе не только всю организационную работу, но еще и прекрасно писал, а главное – четко ощущал, вполне разделял и доводил до практического воплощения жесткую оппозиционность и неприятие как «реакционной», так и «либеральной», спускаемой сверху советской политики. Андрей, так же как и я, в отличие от большинства диссидентов, ясно ощущал, что освободили нас из тюрем и ссылок не из гуманистических побуждений и стремления к демократии, а из вполне корыстных политических расчетов двух организаций – ЦК КПСС и Комитета государственной безопасности. Он, как и я, знал и помнил соседей по пермским лагерям и тюрьмам, не подходящих для освобождения и странным образом погибших. Да и убитых КГБ – не в зонах, а на советской воле – замечательного поэта и переводчика Костю Богатырева, армянского художника Минаса Аветисяна, украинского композитора Владимира Ивасюка, литовских священников; была и неудачная попытка отравить Владимира Войновича. А скольких имен мы не знаем! Выборочные убийства тех, кого неудобно было судить, и чья смерть могла запугать остальных, были излюбленным приемом КГБ под руководством Андропова в 1970-е годы. Мы сами в разное время в тюрьмах были близки к такому концу, а главное – всё, что теперь говорили власти, что происходило вокруг, было или откровенно лживо или, уж во всяком случае, двусмысленно. Мы не верили в гуманизм КГБ ни одной минуты.

После триумфального выхода первого номера – начала свободной печати нового времени – на пресс-конференции в моей квартире, куда втиснулась чуть ли не сотня журналистов со всего мира, власти поняли, что с моим освобождением они несколько поторопились. Их ожидания, что я буду послушным объектом для рекламы перестройки и вернусь к литературоведению, не оправдались. Меня пригласил к себе Д. Ф. Мамлеев – тогда заместитель председателя Комитета по печати СССР и стал уговаривать прекратить издание «Гласности».

– Ну, зачем вам это? Вы можете печататься в любой газете и в любом журнале в СССР. Я это гарантирую.

Меня публикации в «Правде» не соблазняли, да и не только я писал и печатался в «Гласности».

– Закона о печати в СССР нет. Разрешение на издание журнала я получать не обязан. Первый номер «Гласности» вышел, выйдет и второй.

Почти каждый день Радио Свобода, Би-би-си, «Голос Америки» и «Немецкая волна» передавали сообщения об издании первого свободного журнала в СССР и материалы из него. Снова арестовать меня было для властей уж очень невыгодно, хотя аресты по политическим обвинениям, правда, несколько сократившиеся, в СССР все еще продолжались.

Проблема была в другом: для издания серьезного журнала нужны были профессионалы. Среди диссидентов, издававших «Бюллетень В», их не было. К тому же Лена Кулинская, как только представилась возможность, уехала за границу – ей до смерти надоели игры советской власти и хотелось серьезно и свободно поработать по специальности. Таня Трусова тоже с наслаждением вернулась к преподаванию русской литературы (как всегда, без оглядки на идеологических цензоров) – для нее это было дороже журнала, который могли делать и другие.

Через несколько месяцев в «Гласность» пришел, освободившись из лагеря, журналист Алексей Мясников. Но либеральные советские журналисты, в том числе и из «Нового мира», – осторожные Андрей Нуйкин, Юрий Черниченко, Отто Лацис и другие, встречаясь со мной в общественных местах, боялись даже здороваться. Впрочем, винить их не за что: идти или нет в тюрьму за желание говорить правду – каждый решает сам, а они мало верили словам Горбачева. По Москве гуляла частушка:

Товарищ, верь, пройдет она,

Так называемая гласность,

И вот тогда госбезопасность

Припомнит наши имена.

Память о недавних арестах была еще свежа. Более храбрый Анатолий Стреляный вскоре начал работать на Радио Свобода и тоже не нуждался в нищей «Гласности». Единственный из крупных журналистов Василий Селюнин – ведущий публицист в «Известиях» – сам предложил пару своих серьезных аналитических статей, но и то как запись его выступлений в конференц-зале «Известий», куда, конечно, сам меня провел, а перед этим передал текст.

Единственно возможным путем создания хоть в какой-то степени профессионального журнала было привлечение людей окололитературных. Так в редакцию пришли Володя Ойвин, совсем юные Митя Эйснер, Митя Волчек, Андрей Бабицкий, Виктор Резунков. У них было преимущество – благодаря молодости и дистанцированности от диссидентского движения об интересе к ним комитета можно было не думать. Позже из Новосибирска приехал Алексей Мананников, отсидевший три года в лагере за неосторожное письмо приятелю. Пришли еще несколько человек с менее очевидными для меня судьбами. Все они стали известными журналистами. Вместе с Ниной Петровной Лисовской, Андреем Шилковым и, конечно, моей женой Тамарой, с которой мы учились на факультете журналистики и которая была редактором, вероятно, лучшим, чем я, они и составили костяк редакции – первого в эпоху перестройки и единственного (по тем быстротечным временам) крупного независимого журнала в Советском Союзе. Свою холостяцкую квартиру предложил для редакции Кирилл Попов.

Андрея Черкизова, который хотел работать в «Гласности», я побоялся брать в редакцию: его связи с певцом Петровки и Лубянки Юлианом Семеновым были хорошо известны и казались мало подходящими. Полученная им через пару лет номенклатурная должность председателя Комитета по авторским правам за рубежом (контроль публикаций за границей) только подтвердила мои опасения. Его ультрадемократическая риторика меня не убеждала. И без него только что созданная «Гласность» уверенно становилась на ноги.

Участие КГБ в перестройке

Приходил на разведку Глеб Павловский. Он был из тех диссидентов, кого я называл «покаянцами» (отец Дмитрий Дудко, Звиад Гамсахурдия, Петр Якир, Виктор Красин) – арестованные КГБ, но не осужденные, эти люди публично признали, что все, что они писали и говорили, было им продиктовано ЦРУ и являлось, как они теперь поняли, чудовищной клеветой на дивный демократический лагерь мирового социализма.

Сотрудничество с «компетентными органами» у Павловского, по-видимому, продолжилось: он был заместителем главного редактора тонюсенького и мало известного кому-нибудь, кроме диссидентов, журнальчика «Век XX и мир». С его помощью особо доверчивым диссидентам объясняли, что ничего своего создавать и издавать не надо – они могут печататься вполне легально. Ковалев, Богораз, Абрамкин и некоторые другие покорно печатались в этом созданном для них КГБ и никому не известном журнале. Зато у диссидентов создавалась замечательная иллюзия причастности, вписанности в меняющийся, но, бесспорно, советский мир.

Хорошо сшитый нарядный костюм Павловского так контрастировал с захламленной квартиркой Кирилла Попова и нищей советской одеждой сотрудников «Гласности», что уже одного этого было достаточно, чтобы понять: пришел чужой. Его шеф-редактор Беляев вскоре прислал еще и смазливого мальчишку провокатора, назвав его своим секретарем. Одновременно, но якобы совершенно случайно в редакции оказался и другой известный провокатор КГБ – Михаил Потемкин5.

Впрочем, создание новых псевдодемократических организаций – это уже знак нового времени. А тот, первый, год работы «Гласности» – восемьдесят седьмой и четыре с небольшим месяца восемьдесят восьмого (до ее первого разгрома) – еще мало чем отличался от советских лет. Уже с сентября пошли ругательные статьи в советских газетах – совершенно такие же, как статьи о «Бюллетене В» после моего второго ареста, и они всё так же пугали многочисленных советских либералов.

С внедрением агентуры в «Гласность» у КГБ, по-видимому, тогда не было успехов, но зато в единственной уцелевшей в советское время демократической организации «За установление доверия между Востоком и Западом» (в просторечии – «мирников») скандал шел за скандалом.

Это была очень тонко и умно созданная географом Юрием Медведковым и долгопрудненскими физиками Хронопуло, Крочиком, Сергеем Ивановым и другими) по преимуществу московская молодежная организация, цели которой, сформулированные в названии, формально не могли вызывать у советских властей возражений, а необычайная по тем временам структура – с полным равноправием всех членов без каких-либо руководящих лиц или советов, где не было даже списка или обусловленного членства, делала невозможной ее дезорганизацию. Были еженедельные собрания на квартирах, чаще всего у Андрея и Иры Кривовых – потом они работали в «Гласности», а позже – в «Русской мысли» в Париже, и несколько наивные обсуждения всего, что происходит в мире. Вскоре за них принялось КГБ. В ленинградскую группу был внедрен в качестве одного из посетителей бывший солдат, отсидевший срок по сфабрикованному обвинению в шпионаже, но поддавшийся шантажу – не хотел оказаться в лагере вновь – и публично покаявшийся. В Москве на собрания «мирников» внезапно начали приходить некие люди и объявлять, что организацию они распускают. Когда их разоблачили и больше они к «мирнкам» являться не могли, именно их «Комитет по культурным связям с заграницей» включил как «неформалов» в официальную советскую делегацию в Ковентри на конгресс организации «За европейское ядерное разоружение».

Странность, трудно осознаваемая сегодня, состояла в том, что на каждую квартиру, где велись относительно свободные разговоры, где жил кто-то из бывших лагерников или родственники человека сидевшего или высланного, как правило, приходилось по два-три провокатора. Эта поразительная избыточность, превращавшая каждую квартиру, каждый из возникавших диспутов, семинаров в доморощенный вариант честертоновского «Человека, который был четвергом», где все участники тайного общества оказались агентами полиции, думаю, не была преднамеренной со стороны КГБ.

Просто за двадцать лет десятки тысяч политически активных людей прошли через лагеря и психушки (а многие все еще там находились), были высланы или сами уехали в Израиль, США, страны Западной Европы, но все те, кто на них стучал, были свидетелями обвинения в судах или был сломлен до или после ареста – все эти люди по-прежнему жили в своих квартирах, занимались своим делом и сохраняли добровольные или вынужденные связи. И теперь стали общественно активны. Разбираться в том, кто есть кто, никаких сил не было, к тому же мы относились к ним с жалостью и даже сочувствием – человек сам не знает, в чем и когда он окажется слаб, но это не значит, что он навсегда останется таким. Так или иначе, в эти год или полтора, до тех пор, пока общественные движения не стали массовыми, а все еще оставались маргинальными, под надзором КГБ, демократическое движение в России выглядело странно и, пожалуй, непривлекательно, хотя там были и вполне замечательные люди.

Активными организаторами этого движения была структура ЦК ВЛКСМ – его бюро, сотрудником которого был, к примеру, Андрей Исаев, внезапно из комсомольцев ставший анархистом и разгуливавший по Пушкинской площади под черным знаменем с черепом и костями, потом столь же внезапно ставший активным лидером якобы независимых профсоюзов (но всегда поддерживавший – несмотря на свою независимость – М. В. Шмакова), а теперь, как известно, один из руководителей «Единой России». Еще более важным деятелем комитета молодежных организаций при ЦК ВЛКСМ был нынешний вице-премьер Дмитрий Рогозин (руководитель международного отдела). Тогда он наряду с Баркашовым и Веденкиным любил фотографироваться в фашисткой форме, которую они называли национально-русской. Гораздо более приличным, хотя тоже очень неоднородным оказался дискуссионный клуб, созданный комитетом комсомола в Центральном экономико-математическом институте (ЦЭМИ) и, конечно, поднадзорное движение «Перестройка-88».

Более сообразительные комсомольские вожди в это же время брали беспроцентные кредиты в государственных банках (один из них – шесть раз подряд) – их, как правило, не возвращали или возвращали, когда курс рубля снижался раз в десять, – и становились сперва очень богатыми людьми, а после путча, с помощью Гайдара и Чубайса, – своими, доверенными миллиардерами. Это было надежнее для комсомольской номенклатуры, чем даже блистательная, но недолгая карьера их коллеги из Свердловска – государственного секретаря Геннадия Бурбулиса. Как в годы расцвета советской власти из комсомольской верхушки отбирали в КГБ, так теперь – в демократы и миллиардеры. Собственно говоря, комсомольцами были почти все молодые люди в Советском Союзе. Но одни были пробивными, беспринципными (поскольку ни в какие коммунистические идеи не верили), прокладывавшими себе дорогу сперва в комсомоле, а потом – где удастся или где укажут; для других комсомол в 14 лет был просто житейской необходимостью, чтобы хоть как-то учиться, хоть где-то работать.


Но вернемся к людям и делам, близким к журналу «Гласность». Группа «Доверие», с которой долго боролся КГБ и куда входила Ася Лащивер – не только сотрудник «Бюллетеня В» и «Гласности», но главное – наш близкий друг, закончила свое существование в казалось бы гораздо более легкие времена – с появлением Леры Новодворской.

Лера имела некоторое отношение к диссидентскому движению. Поскольку она и Оля Иофе была в списке двухсот человек, составленном Петром Якиром после ареста и покаяния, за ними и еще парой их семнадцатилетних приятельниц установили круглосуточную слежку (пешком и на машинах) и, в конце концов, смогли их обвинить в «замысле» написать и распространить какую-то листовку. Все были посажены в Казанскую спецбольницу, откуда Лера, написав, что сожалеет о содеянном, раньше своих подруг вышла и категорически перестала общаться со всеми старыми знакомыми, «которые ее сбили с правильного пути».

Ко времени объявления перестройки внезапно выяснилось, что в ней скрыта бешеная энергия, и для начала на квартире у новой приятельницы она затеяла семинар «Демократия и гуманизм». Семинар был интересный, приглашались туда докладчики по общеобразовательным темам и молодые люди из группы «Доверие» и даже из «Перестройки» все чаще стали туда приходить.

Но когда многие политзаключенные вернулись в Москву из лагерей и тюрем, слышнее стали голоса не «комсомольцев-добровольцев» под черными знаменами, а реальных диссидентов – единственный из вернувшихся, кто был приглашен Лерой выступить на семинаре перед молодежью, был известный лагерный стукач Лева Волохонский. Андрей Шилков и отец Глеб Якунин были с Волохонским в зоне и хорошо знали, кто он такой. Хотя Лера была знакома с Ларой Богораз (давала уроки французского ее сыну Паше), а через Асю Лащивер – со мной и «Гласностью», выбрала она именно его. Лева, как ему и было положено, рассказал восторженным молодым людям о том, что колонии для политзаключенных – это рай на земле, который поганят только сами политзэки. Им всегда всего мало и они, будучи провокаторами по природе, то и дело устраивают бунты из-за того, что в компоте слишком мало сахара. Других забот в политических тюрьмах и лагерях нет.

Я напечатал в «Гласности» довольно жесткую отповедь Волохонскому. Лера с Кириллом Подрабинеком попытались устроить публичный диспут с нами. Я ответил, что с этой пакостью говорить не буду, в спектаклях участвовать – тоже, но напечатал его ответ, гулявший в самиздате.

Впрочем, с Левой все вскоре стало ясно: от поддержки рассказов Горбачева о том, что политлагеря – это курорт, ему пришлось перейти к более серьезным задачам. Кандидатами на получение Нобелевской премии мира были выдвинуты два русских диссидента: Юрий Орлов – создатель и председатель Московской Хельсинкской группы, физик, член-корреспондент Академии наук, отсидевший семь лет в лагере и высланный в США, и Анатолий Корягин – психиатр, сперва главврач больницы в Кургане, перед арестом за выданное заключение о психическом здоровье ряда диссидентов, помещенных в психушки, – врач в Харькове. После освобождения – почетный член Международной психиатрической ассоциации. КГБ не устраивало появление в СССР второго диссидента нобелевского лауреата со всем его влиянием, международным престижем, резко возросшей известностью и возможностями. И Волохонский бросился (точнее его бросили) в бой – в Риге, в Ленинграде, а Новодворская опять услужливо предоставила ему такую возможность в Москве. Волохонский начал устраивать целенаправленные собрания, где попросту клеветал на Юрия Орлова и Анатолия Корягина. Поскольку кого-то он при этом нахваливал, в основном – стукачей, то для молодых, а то и пожилых людей из околодиссидентских кругов, не имевших никакого отношения ни к лагерям, ни к тюрьмам, откровения бывалого зэка выглядели вполне убедительными и вызывали иногда полную поддержку. Об Орлове он рассказывал, что ему в пермском лагере создали особенно комфортные условия (на самом деле лагерь специально разделили, чтобы Орлова особенно жестко изолировать), а он все не прекращал скандалы и необоснованные требования к администрации. Особенно гнусными были рассказы Волохонского о том, что голодовки Корягина в лагере были чистейшей фикцией и что оперативники носили ему тайком сумки с едой. Для Корягина голодовка была во много раз мучительнее, чем для любого другого: громадный и довольно молодой сибиряк, в одиночку ходивший охотиться в тайгу (пока жил в Кургане), остро нуждался в гораздо более обильной пище, чем большинство из нас, ему и обычный тюремный рацион был мал – его голодовки и впрямь были подвигом. И уж, конечно, никаких сумок с едой, о которых врал Волохонский, администрация ему не носила.

Волохонский сумел собрать подписи человек пятнадцати мало-мальски известных (кажется, и братьев Подрабинеков), которым лестно было участвовать в таком серьезном деле, в Нобелевский комитет в Осло о том, что Корягин – самозванец и не достоин премии. Думаю, неприсуждение ему премии не было заслугой Волохонского, хоть он и похвалялся: «Я лишил Корягина Нобелевской премии». Хотя КГБ задействовало не одного Волохонского, это было в высшей степени отвратительно. Я написал в «Гласности» все, что думал. Волохонский мне ответил где-то в самиздате, не ожидая, что мы поместим и его ответ. Но мы это сделали – с комментариями, конечно.

Через несколько лет Волохонский был задержан в связи с убийством Старовойтовой – трое суток он со своей приятельницей Корзинкиной дежурил около дома Галины Васильевны, якобы охраняя каких-то бездомных собак. Похоже, хотя и не было доказано, что он должен был подавать знаки убийцам, а трое суток ему пришлось дежурить, поскольку Галина Васильевна часто в последний момент меняла свои планы.

Впрочем, в восемьдесят седьмом и даже в восемьдесят восьмом году еще никого не убивали, и даже новых арестов почти не было, но начавшееся освобождение политзаключенных очень напоминало ссылку или высылку. Статья в «Гласности» Андрея Миронова так и называлась «Освобождение или перемена статьи?».


Новодворская в начале восемьдесят восьмого года решила создать новую партию. Изначально партия выглядела странно. В нее входили и новые социалисты и ярые противники марксизма, евреи и русские националисты; планировалось, что в ней будут разные, представляющие прямо противоположные взгляды «фракции». Единственное, что якобы всех объединяло, была оппозиционность существующему режиму, хотя сама Новодворская через несколько лет написала в «Новом времени» восторженную статью о советском председателе Президиума Верховного совета СССР Анатолии Лукьянове как о неизменном и пламенном стороннике демократии.

Первое организационное собрание Демсоюза (ДС) происходило на квартире Богачева – будущего верного соратника Жириновского по созданию ЛДПР. Впрочем, не только он, но и Жириновский были в первом составе руководящего координационного совета, что выглядело странно, хотя о том, что он – штатный сотрудник ГРУ (служил референтом-переводчиком Закавказского военного округа, а это штатная должность ГРУ), я в то время не знал. Любопытно, что по рассказу Юры Скубко, одного из вполне достойных, как и Ася Лащивер, членов ДС, Жириновского они вывели (или он сам ушел) после того, как он буквально не давал ни о чем подумать, уговорами, что сейчас надо для отвода глаз поддерживать Горбачева и Лукьянова, а потом «ударить им в спину». Для все более проявлявшегося расхождения в интересах и взглядах КГБ и государственного аппарата СССР это была очень характерная позиция. Впрочем, Жириновский обеспечил Демсоюзу возможность проведения организационного собрания в поселковом совете Кратово в праздничный день 9 мая (я, по просьбе Аси, разрешил им собраться на нашей кратовской даче, но именно в этот день «Гласность» и разгромили) и тем самым свою задачу выполнил.

Для меня гораздо более странным было присутствие в его руководстве двух хорошо знакомых, в отличие от Жириновского и Богачева, мне (и всем диссидентам) людей. Одним был Денисов, дававший на очной ставке на Лубянке показания о том, что писатель Георгий Владимов снабжал его антисоветской литературой. Владимов в конце семидесятых годов был представителем в СССР Amnesty International – единственной иностранной правозащитной организации, официально представленной в Москве, и к тому же ясно понимал и деятельно реагировал на все, что происходило в годы власти Андропова-Брежнева. Понятно, что от него стремились избавиться. После очной ставки с Денисовым, которую Владимов подробно описал в самиздате, ему было сказано: «Не поедете на Запад, поедете на Восток (то есть в лагерь за распространение антисоветской литературы. – С. Г.)». Об этом знали все диссиденты, я и сам еще раз повторил это Лере, ближайшим приятелем которой и одним из руководителей Демсоюза был Денисов. Но никакой реакции не последовало.

Другим столь же известным доносчиком и столь же «оппозиционно настроенным» человеком в руководстве Демсоюза был Роальд Мухамедьяров. Именно его показания в суде стали основой для приговора Виктору Некипелову. Как раз в это время тяжело больной, через несколько лет умерший в Париже Виктор был освобожден из Чисто-польской тюрьмы и был прямым обвинением для Мухамедьярова. Но Лера, которой я напомнил и об этом, не сочла это важным для ее «оппозиционной» партии и больше того, никому не сказала, каких «товарищей» она включила в руководство.

Демсоюз успешно занял место почти готовой к созданию (что понимали в КГБ), мощной, авторитетной, с большим интеллектуальным весом антикоммунистической партии в Советском Союзе, в которую должны были войти такие людей, как Сергей Аверинцев, Олег Волков, Вячеслав Всеволодович Иванов, некоторые диссиденты и которая при поддержке массового демократического движения могла бы повести Россию по европейскому пути. Но место на московских площадях оказалось заполнено шумной и двусмысленной, как сказали бы сейчас, «тусовкой»; у многих появилось ощущение, что других антикоммунистов в России нет и не может быть и, возможно, именно для этого Демсоюз и создавался уже перечисленными мной (а ведь я, конечно, многих не знал) испытанными «демократами» с Лубянской площади.

Так, через несколько лет в годы проведения «Гласностью» конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра»6 полковник КГБ Александр Кичихин, руководивший на Лубянке «немецким направлением», мельком заметил: «На впервые проведенном в СССР съезде советских немцев в президиуме из семнадцати человек одиннадцать – мои».

Комитет государственной безопасности больше не хотел следить, доносить, провоцировать и вообще быть чьей-то службой, выполнять поставленные партийным руководством задачи. Как и при Андропове, теперь целью существенной части руководства стало стремление добиться прямого управления страной.

Известность и влияние «Гласности». «Ежедневная гласность»

Характерно, что влияние журнала «Гласность» (но без всякого его упоминания) началось еще до выхода первого номера.

С помощью слежки и прослушивания наших квартир его содержание было хорошо известно сотрудникам КГБ до того, как мы успели отпечатать первые десятки экземпляров и провести пресс-конференцию. Впрочем, мы сами демонстративно послали макет журнала в ЦК КПСС, но, судя по серьезности реакции, ее подготовка началась раньше.

В хронике первого номера было сообщение о том, как с применением грубой силы была разогнана на Гоголевском бульваре выставка художников-пацифистов. Но уже за два дня до официального выхода нашего журнала «Комсомольская правда» сообщила не только об этом, но еще и о фантастической реакции властей якобы по жалобе врачей, осмотревших пострадавших художников. Майор – начальник отделения милиции и, видимо, курировавший его подполковник из управления были уволены за «превышение власти». Было ясно, что не врачи были инициаторами публикации в «Комсомольской правде» и столь решительных действий руководства МВД. КГБ и впрямь успешно руководил процессом перестройки.

В № 2–4 «Гласности», где была моя, первая в СССР, статья о «прикладной» работе КГБ, среди множества хроникальных заметок и статей на ту же тему, была и удивленная статья Хендрика Джорджа о том, что сотрудники Международного общества по правам человека впервые смогли встретиться в Вене с официальными советскими лицами, провести с ними довольно долгие переговоры, передать материалы о продолжающихся в стране нарушениях подписанных Советским Союзом международных договоров и Хельсинкских соглашений. Джордж пишет, что один из дипломатов был очень агрессивен и неуступчив, но зато другой (Юрий Колосов, заведующий отделом прав человека МИД СССР – появился такой отдел) очень доброжелателен, жаждал новых встреч и во многом готов был идти навстречу. Единственное, чего не знал Хендрик Джордж, что неуступчивый дипломат был обычным сотрудником советского МИД’а, а Колосов – генералом КГБ, до этого широко известным резидентом КГБ в Италии, специально откомандированным в МИД для создания благоприятного имиджа перестройки. В Париже над созданием демократической репутации Горбачева работали Юрий Жуков и Андрей Синявский.

На первый взгляд тираж «Гласности» был так ничтожен, что не мог иметь большого значения – мы смогли отпечатать сперва на пишущих машинках, потом на ксероксе только сто экземпляров. Но все эти экземпляры попадали не к читателям, а к людям, которые фотоспособом, на тогда примитивных принтерах и, если удавалось, на все еще находившихся под государственным контролем, в опечатанных комнатах ксероксах множили специально для этого полученный ими экземпляр. Непрекращавшиеся передачи по нашим материалам всех зарубежных радиостанций на русском языке – «Гласность» года на два стала корпунктом Радио Свобода в Москве, – ругань по нашему адресу «Вечерней Москвы», «Известий», «Труда» и других газет лишь способствовали популярности. К тому же многие номера журнала переводились и появлялись в самиздате на армянский, эстонский и литовский языки. Наконец, «Русская мысль» в Париже не просто перепечатывала в качестве вкладки каждый номер «Гласности», но еще и издавала их мельчайшим шрифтом на тонкой бумаге для пересылки в СССР в почтовых конвертах. Такие же издания выходили на польском, румынском и венгерском языках. А были еще и переводы номеров «Гласности» в СССР и за границей на армянском, эстонском, немецком. Кроме того тогдашний министр Франции по правам человека Бернар Кушнер выделил деньги для роскошного издания «Гласности» по-французски. Подборку материалов журнала издавали в качестве приложения «Globe» и «Ottavo giorno» в Италии. Отдельные номера «Гласности» были изданы, кажется, в Берне по-немецки, каких-то переизданий я уже не помню, да почти ничего (из того, что доходило) и не сохранилось после четырех полных разгромов «Гласности». В Нью-Йорке издавались все номера по-английски и тираж постепенно становился так велик, что в центр «За демократию», издававший журнал, начали обращаться с предложениями разместить рекламу. Наконец, сам я был собственным корреспондентом норвежской «высоколобой» газеты «Морганбладет», а пятый канал советского телевидения (программа «Пятое колесо») однажды передал с моим комментарием и рассказом о «Гласности» видеосъемку наших корреспондентов о вооруженных столкновениях в Фергане минут на двадцать эфирного времени (у нас уже была фото- и видеогруппа). Все крупнейшие европейские и американские телекомпании передавали изо всех точек СССР, куда не пускали иностранных корреспондентов, нашу видеоинформацию.


Кроме хроники событий в журнале уже со второго номера публиковались философские статьи Григория Померанца, переданные автором и не опубликованные до этого записки Милована Джиласа, экономические размышления диссидента Валерия Ефимовича Ронкина, статьи Жана-Франсуа Ревеля и Алена Безансона, дополнительная глава к «Номенклатуре» Михаила Восленского – это тот уровень, которым далеко не всегда могла похвастаться официальная перестроечная пресса, которая лишь имитировала свободу печати, и страх у советских публицистов и политологов был написан не только на лице – он был в крови. Вожди перестройки смертельно нас боялись, а у нас не хватало ни сил, ни времени серьезно интересоваться ими. Надо было успеть сделать все, что можно. Мы понимали, что долго нам работать не дадут7.


Эффективность наших публикаций была поразительной, и у двери квартиры Кирюши Попова с ночи выстраивалась очередь, чтобы попасть на прием. Принимали мы всех, и это была чудовищная, каторжная работа с раннего утра до глубокой ночи, а ведь среди приходивших была немалая доля сумасшедших, провокаторов, просто больных или глубоко несчастных людей, кому невозможно было помочь. Наши публикации оказывались действенными в том числе и потому, что «Гласность» постоянно пытались уличить в ошибках – и не могли.

Отец Георгий (Эдельштейн), о преследовании которого была заметка, кажется, в номере шестом, впоследствии мне рассказывал:

– Сперва приехала с проверкой дама из «Комсомольской правды», потом – две из райкома партии, потом – из Костромского обкома вместе с корреспондентом «Известий», потом были двое из «Правды» и кто-то из прокуратуры. Всего было семь проверяющих по одной маленькой заметке.

В результате, к нам начали присылать жалобщиков даже сотрудники Генеральной прокуратуры СССР. Схематически это выглядело так. В каком-то районом городке секретарше председателя исполкома понравился домик одинокой и беззащитной бабки. Без большого труда под каким-то предлогом, скажем, за неуплату налога за огород, бабку из дому выкинули, и новая владелица поздравляла себя с новосельем. Бабка, естественно, шла с жалобой к ее начальнику, который, вероятно, спал с секретаршей, и все произошло с его ведома и при его помощи. Понятно, куда председатель посылает бабку. Та идет к прокурору, прорывается в газету, пишет заявление секретарю райкома партии. Все они в этом маленьком городке водку пьют вместе и бабку в упор не видят, говорят и пишут ей разнообразные наглые, первые пришедшие им в голову, чаще всего их самих дискредитирующие и к тому же взаимоисключающие отказы.

Но бабка оказывается упорной, да и деться ей некуда. Она едет в область, где по каким-то причинам (может быть, район передовой по сдаче металлолома, может быть, есть какие-то личные связи у районного и областного начальства) все происходит точно так же. У бабки масса разнообразных, в основном диких ответов, все районное и областное начальство люто ее ненавидит (она ведь теперь жалуется и на них), грозит ей психушкой, но она вырывается и едет в Москву – в Генеральную прокуратуру СССР. Дежурный прокурор – человек незлой и все понимающий, смотрит ее бумаги, выслушивает и, в общем-то, хотел бы помочь, но собрать из-за бабки специальную группу Генеральной прокуратуры и начать войну со всем областным и районным начальством, где уже все нарушили элементарные законодательные нормы, а теперь повязаны этим мелким для них делом, дежурный прокурор просто не в состоянии. И он говорит:

– А вы пойдите в «Гласность» – у них свои методы.

Бабка выстаивает очередь, приходит к Леше Мясникову, который заведует у нас приемной и не только хорошо пишет, но искренне любит всех тех несчастных, которые к нему приходят. Появляется статья или заметка, а за ней – семь проверок, пытающихся нас хоть в чем-нибудь уличить, но семь проверок в том числе из «Правды» и ЦК КПСС, делают свое дело, и героическая бабка в результате получает свой дом обратно. А в приемной Генеральной прокуратуры теперь уже и посетители рассказывают друг другу о всесильной «Гласности».

Обвинить нас в чем бы то ни было никому ни разу не удалось. В «Гласности» не брали не то что денег – даже нескольких яблок. Разговор с посетителем состоял из трех этапов: обстоятельный рассказ пришедшего, просмотр документов, которые он принес, а затем – многочисленные вопросы сотрудника редакции. И бесчисленные сумасшедшие и лгуны, пришедшие как по личным соображениям, так и по поручению, как правило, изобличались. Что не помешало мне, тем не менее, заполучить два или три проекта вечного двигателя и несколько средств от всех болезней – «в особенности неизлечимых». Приходил ко мне и «уцелевший» цесаревич Алексей. Было ему лет сорок, и я сказал, что он несколько не совпадает с наследником по возрасту.

Дело дошло до того, что в «Гласность» начали (от непонимания) поступать доносы на советское телевидение:

Председателю Гостелерадио тов. Кравченко Л. П.

Копия: в редакцию газеты «Правда»

Копия: в городской комитет КПСС

Копия: в редакцию журнала «Гласность»

Время от времени Ваши «творческие работники» проявляют себя в явных «поделках», а порой в далеко идущих политических провокациях. Не далее как вчера 07 декабря в передаче «Спокойной ночи, малыши!» ошеломленные зрители наблюдали любопытную режиссерскую «задумку»: бурную встречу с поцелуями при встрече Хрюши и… американского представителя. Что это – политический намек на предстоящую встречу или дублирование происходящего в Вашингтоне исторического события?..

Передачу от 7 декабря 1987 г. «Спокойной ночи, малыши!» нельзя оценить иначе, как политический оскорбительный фарс, спланированный «дельцами» от телевидения.

103012, ул. 25-го Октября, д.8/I, кв. 240. Г. С. Вольф (по поручению)

А тем временем возникло море разливанное независимых самиздатских газет и журналов по всей стране. Через два месяца вышел первый номер газеты «Экспресс-хроника». Юра Скубко и Виктор Кузин, создавшие довольно радикальную «Перестройку-88» (отколовшись от «Демократической перестройки») услышали по радио о появлении журнала «Гласность» и вскоре принесли мне первый номер своего журнала «Точка зрения» – Нина Петровна в седьмом номере «Гласности» обстоятельно отрецензировала сразу два номера. Вскоре появились православный журнал «Выбор», «Информационный бюллетень по репатриации евреев», «Аусеклис» в Литве, «Земля», «Референдум», «День за днем», армянский вариант «Гласности» – «Репаракутюн» и сотни, если не тысячи других. Появились уже не только общественно-политические, но посвященные различным областям культуры самиздатские журналы: литературные, «Сине Фантом», исторические. Это были единственные во всей истории России четыре года подлинной свободы слова, далеко превосходящие по длительности и по объему, а главное, по значительности бесцензурный 1905 год, когда все ограничилось только сатирическими журналами и длилось очень недолго. Опорой этого взрыва свободы слова было растущее демократическое движение, сотни дискуссионных клубов, местных общественных организаций, национальных и религиозных движений, а вскоре и первых независимых профсоюзов, возникавших по всей стране. КГБ оказался неспособным удержать эту гигантскую народную волну в запланированных рамках и активно с ней боролся. Повсюду шли столкновения, разгромы, избиения демократов (убийства начались позже).

В конце июня восемьдесят седьмого года Андрей Шилков и Митя Эйснер были задержаны милицией и только что напечатанные пятьдесят номеров «Гласности» у них отобрали. Мне пришлось отсидеть пятнадцать суток лишь однажды после какого-то глупого митинга, устроенного Новодворской. Во 2-е отделение милиции на Пушкинской площади (во дворах за нынешним «Макдональдсом») набили человек тридцать задержанных, но за месяц до этого был впервые создан ОМОН, и часам к двенадцати ночи вломилось в милицию человек двадцать здоровенных мужиков и начали избивать собранных на площади. Меня не трогали и вскоре отправили в КПЗ на окраине Москвы. Там ничего не понимавшая и не имеющая никакого тюремного опыта Новодворская начала призывать задержанных вместе с нами молодых людей объявить чуть ли не сухую голодовку. Она не понимала, что исход голодовки всегда неясен, кому-то может стоить жизни – даже уголовники, назначая день коллективной голодовки, никого не уговаривают принять в ней участие – вопрос о голодовке каждый человек решает для себя сам, и никто не вправе взять на себя ответственность за жизнь другого.

Андрей дважды сбегал из поезда, когда его после задержания высылали из Москвы. Митя Эйснер однажды был не только арестован на пятнадцать суток, но и зверски избит на выходе из моей квартиры. За мной слежка была настолько явной и бесцеремонной, что я пару раз заходил в ближайшее отделение милиции и писал заявление о том, что меня преследуют какие-то подозрительные люди, указывая милиционерам на дежурившего во дворе «топтуна». Те его задерживали, ему приходилось что-то объяснять, в конце концов – предъявлять свое удостоверение, а я тем временем уходил.

Но «Гласность» все же защищали международные организации, зарубежные газеты, журналы, политические деятели. Гораздо сложнее дело обстояло в провинции – у независимых журналистов не было никакой защиты, и мы организовали профсоюз независимых журналистов. В скором времени численность его в разных частях Советского Союза достигла почти тысячи человек. Деятельно обсуждался в Брюсселе вопрос о вхождении его в Международный союз журналистов, членом которого я был как корреспондент «Моргенбладет», тем более что в отличие от Союза советских журналистов у нас был профсоюз, а не «творческая организация» для удобства контроля властей. Наши удостоверения действительно защищали в большинстве случаев членов профсоюза от преследований со стороны милиции и КГБ. Раз в полгода проводились многолюдные съезды – с сотнями депутатов: в Вильнюсе, Москве, Риге, Ленинграде. Вскоре была создана коалиция независимых профсоюзов, в которую, кроме нас, вошли наиболее мощные и независимые профсоюзы того времени – летчиков, шахтеров и авиадиспетчеров. Саша Подрабинек месяца через три после создания профсоюза пару раз собирал-немногочисленные совещания редакторов независимых изданий. Это было, бесспорно, полезно, но большого значения не имело. Профсоюз независимых журналистов погиб вместе с гибелью независимой прессы.

Году в девяносто первом М. В. Шмаков еще приглашал меня на «круглый стол» по разделу имущества ВЦСПС, предлагал в собственность какой-то санаторий на Черном море – по-видимому, я еще мог быть полезен ему в качестве ширмы для этого грабежа. Исаев, забывший о том, что он – анархист, старался себе что-то урвать, а я сказал, что профсоюза уже нет и принимать участия в этом торговом мероприятии не вижу необходимости.


Потребность в независимой информации о Советском Союзе была в эти годы так велика и у нас, и за рубежом, что параллельно с ростом объема и серьезности материалов журнала «Гласность», посоветовавшись с Аликом Гинзбургом, примерно через год мы сформировали и первое в Советском Союзе (он придумал название) независимое информационное агентство «Ежедневная гласность».

Теперь каждое утро по факсу или с курьером мы рассылали пять-шесть страниц информации о прошедшем дне, собранной нашими сотрудниками ночью от сотен добровольных корреспондентов по всей стране. Плотность нашей информационной сети была так велика (иногда по четыре-пять корреспондентов в каждом городе), а опытность сотрудников и в шесть часов утра приезжавшего одного из четырех редакторов настолько безусловна, что и здесь нас ни разу не удалось поймать, хотя попытки дезинформации КГБ производил постоянно.

Особенно характерной была история с паническими сообщениями о массовых зверских убийствах в Армении, кажется, в аэропорту Звартноц. Нами было получено три таких сообщения из разных источников. Какой-то человек, называвший себя армянским священником, вопил в телефон:

– Я вижу, как несут трупы.

Андрей Дмитриевич в ужасе обратился к президентам США и Франции, к премьер-министру Германии, Подрабинек опубликовал это ложное сообщение в «Экспресс-хронике». Но мы не дали его в «Ежедневной гласности» даже как непроверенное. Кажется, всего один корреспондент сообщил нам, что это ложь, и нашего опыта было достаточно, чтобы это понять. Сахарова потом и в СССР и за рубежом обвиняли в распространении ложной информации, но «Гласность» обвинить было невозможно.

Вскоре рано утром кроме редакторов начали приезжать переводчики, появился и английский вариант – «Daily glasnost». Месяца через три при «Экспресс-хронике» открыл свое агентство и Александр Подрабинек. В эти годы он, как правило, повторял все мои действия, но с опозданием на два-три месяца. Иногда «Экспресс-хроника» разражалась странными статьями с бранью в адрес Сахарова или мой. Мне тоже то и дело в восемьдесят седьмом году кто-нибудь советовал выступить с критикой Андрея Дмитриевича («Ужасно, что он постоянно хвалит Горбачева»).

Я на это, как правило, отвечал, что Андрей Дмитриевич, как и полагается приличному человеку, доверяет до тех пор, пока не убеждается, что верить нельзя. У меня есть журнал, агентство, много информации о том, что в действительности происходит в стране, и потому я не доверяю официальным заявлениям. Когда у Сахарова будут для этого основания, он изменит свое отношение к Горбачеву, что и произошло в действительности. На статьи Саши Подрабинека я, как и Андрей Дмитриевич, не отвечал – мало ли было разных статей.

Да и времени на это не хватало – за окнами бушевали восемьдесят седьмой – восемьдесят восьмой годы. Главным было добиться освобождения тех, кто еще был в тюрьмах. В конце мая должен был закончиться трехлетний срок заключения у литературоведа и архивиста Александра Богословского, с которым я был дружен еще с шестидесятых годов. Переносил он лагерь очень тяжело, как всегда «кураторы» из КГБ пытались этим воспользоваться, шантажировали получением нового срока (тогда это было вполне реально), пытались склонить к сотрудничеству. Его жена Альбина – крестная мать моего сына Тимоши, близкий наш с Тамарой друг, была в отчаянии. Но в Москву должен был приехать с визитом Ширак, как все западные политики, он считал необходимым дать то ли обед, то ли завтрак диссидентам, и очаровательная Сильвия де Брюшар – первый секретарь посольства, советовалась со мной, кого на встречу с Шираком пригласить. Я рассказал о положении Александра Николаевича и попросил пригласить Альбину Митрофановну. Что и было сделано. Альбина получила приглашение, и ее муж тут же был освобожден, посажен в поезд так, чтобы успел к обеду в посольстве и даже снабжен деньгами на покупку одежды, чтобы выглядеть чуть менее истерзанным.


В Москву, в первую очередь в «Гласность», часто приезжал Звиад Гамсахурдия, привозил материалы, предлагал собственные проекты. Иногда его просьбы были совершенно неприемлемы: скажем, он просил рекламировать книги его отца – известного грузинского писателя, с тем, чтобы их начали переиздавать, а он поделится гонорарами с «Гласностью». Коммерческих предложений мы получали довольно много, но в эти игры никогда не играли.

Среди прочего Гамсахурдия привез документы о судьбе турок-месхетинцев и о созданном в Тбилиси «Обществе Ильи Чавчавадзе».

Турки-месхетинцы были этническими грузинами, в годы турецкого владычества принявшими ислам. Их, как и крымских татар, в сорок четвертом году выселили в Среднюю Азию как пособников фашистов, что было уже совсем бредом – немецких войск в тех районах Закавказья и близко не было и никакой помощи ни теоретически, ни практически оказывать немцам они не хотели и не могли. Высланы они были, по-видимому, как и другие мусульманские народы Кавказа и Крыма, в связи с тем, что у Сталина были послевоенные захватнические планы не только в отношении Европы, но и в отношении Ирана и Турции, а потому на всякий случай зачищался тыл. Так или иначе, месхетинцы хотели вернуться домой, но в плане хрущевской реабилитации народов были забыты и теперь требовали справедливости. Месхетинцы были гораздо малочисленнее и, может быть, менее активны, чем крымские татары, судьбой которых «Гласность» занималась с первого дня, но было ясно, что это тоже изувеченные советской властью люди.

Более конкретным, но не менее любопытным было все, что связано с великим грузинским поэтом и демократом князем Ильей Чавчавадзе. В течение всех десятилетий советской власти упорно пропагандировалась утверждение о том, что князя убили агенты царской охранки, и это одно из величайших оскорблений и ударов, нанесенных царизмом грузинскому народу. Но директор Государственного исторического архива в Тбилиси, у которого на секретном хранении была убедительная подборка документов о гибели Чавчавадзе, в восемьдесят седьмом году вздумал опубликовать материалы о том, что на самом деле князь, как человек слишком либеральный и недостаточно революционный, был убит социал-демократами, а руководил покушением глава грузинских большевиков Махарадзе. Публикацию, естественно, немедленно запретили, директора архива сняли с работы и выгнали из партии.

И вот теперь, после публикации в «Гласности» всех этих материалов (реакция в Кремле, по-видимому, была очень острая), первый секретарь компартии Грузии Патиашвили впервые пригласил к себе делегацию турок-месхетинцев и пообещал им возвращение на родину (кстати говоря, не выполненное до сих пор).

И бывшего директора Государственного архива тоже вызвал к себе, вернул ему партийный билет и сказал:

– На, возьми, и в архив возвращайся.

– Не нужен мне ваш билет, я хочу публикации документов.

– Ну, какой ты упрямый, будь же человеком. Напечатаем мы всё, но дай нам хотя бы отпраздновать семидесятилетие советской власти.


Однажды Гамсахурдия приехал вместе с замечательным красавцем и своим другом Мерабом Коставой, и мне пришлось опубликовать «Заявление» Мераба. Было неудобно объяснять, что печатать этот текст не стоит – он ставит их в глупое положение. Дело в том, что когда их обоих арестовали в Тбилиси, Мераб со своим героическим характером ни на какие сделки со следователями не пошел, запугать себя не дал, получил лагерный срок и достойно его отсидел. А Звиад сломался, довольно скоро за его подписью появилась статья в тбилисской газете и, кажется, он даже выступил по телевидению с рассказом о том, как агенты ЦРУ заставили его оклеветать родную цветущую Грузию и весь советский народ. Пакость заключалась еще и в том, что он дал показания на двух французских журналистов, которые перевезли его рукописи за границу, и тем, конечно, было отказано в аккредитации, и они были высланы из СССР. Иностранных журналистов, кроме Звиада, не сдавал никто даже из каявшихся советских диссидентов.

Вопреки крикам советской печати о том, что все иностранные журналисты – шпионы и только и живут возможностью оклеветать СССР и разжечь недовольство в стране, на самом деле почти никто из журналистов диссидентам не помогал. Во-первых, многие из них, вроде Эдмунда Стивенса, были или куплены с потрохами, или просто были агентами КГБ вроде Виктора Луи. Во-вторых, существовал (неопровержимый в трудных советских условиях) журналистский принцип – ты должен описывать события, а не принимать в них участие. Да и вообще, три года ты в Москве, потом в Бирме, потом в Аргентине – пусть люди сами устраивают свои дела. Наконец, из СССР неукоснительно высылали журналистов, замеченных в нежелательных связях. И кроме нескольких американских газет и журналов («Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост») ни одна из редакций высланных журналистов не поддерживала. Если тебя выслали, значит, ты не сумел правильно вести себя в стране, куда тебя послали, значит, ты недостаточно хороший журналист и это зачастую наносило серьезный ущерб карьере. Иностранные журналисты предпочитали не рисковать. Заложить французов, которые, слава богу, знали, где находится Грузия, а тут еще захотели тебе помочь, было уж совсем недостойно.

Но Мераб со стоящим у него за спиной Звиадом положил мне на стол заявление о том, что покаяние Звиада было их совместным продуманным решением, нужда в котором объяснялась необходимостью сохранения демократического движения в Грузии. Отказать Мерабу в публикации я не мог, и заявление появилось в седьмом номере «Гласности».

Лара Богораз, усмехнувшись, сказала по этому поводу:

– Это как в грузинском анекдоте. Во время застолья кто-то пукнул. За столом было много людей, говорили, шумели, кто-то сидевший рядом это услышал, большинство – нет. Но тамада встал и благородно воскликнул: «Мы все клянемся, что считаем пук нашего дорогого друга Гиви небывшим».

Со времени покаяния Звиада прошло уже много лет, о нем забыли, да и относились к таким вещам довольно спокойно – не все в силах выдержать тюрьму, и нельзя от человека этого требовать.

«Свободные» государственные СМИ и Сумгаит

В «Гласности» никогда всерьез не комментировали, казалось бы, такие свободные и даже критические (да и как скажешь иначе в сравнении с предыдущими годами) материалы газеты «Московская правда», передачи «Взгляд», «Время», некоторые сводки новостей. Там работали славные ребята, комсомольцы и молодые члены партии из особо привилегированного и доверенного Иновещания Всесоюзного радио, большинство из которых (были они, конечно, разными, что и проявилось потом в их судьбах) хотели воспользоваться внезапно дарованной им свободой – но что они понимали в окружавшем их бурном мире? Да и те, кто внезапно даровал им ненадолго эту свободу (председатель Гостелерадио генерал-лейтенант КГБ Аксёнов), хорошо понимали, что ничего дурного эти веселые ребята не сделают, что они свои, воспитаны советской властью и не зря попали (были хорошо проверены перед этим) сперва на Иновещание, а потом и на телевидение.

Да, эти хорошо воспитанные ребята вполне понимали (при всем своем веселье) правила игры. Им не приходило в голову хотя бы цитировать (я уж не говорю – регулярно приглашать) вполне умеренных сторонников Горбачева: Андрея Сахарова, Ларису Богораз, Сергея Ковалева. Но что было гораздо хуже – их, глашатаев свободы, совершенно не интересовали политические лагеря, и что было уж совсем непростительно – они в упор не видели разлившегося по стране моря свободной самиздатской печати. А между тем именно там был весь народ со множеством своих проблем и несчастий; именно туда попадали все новые, «непроходимые» в советской печати результаты научных диспутов в академических городках о будущем экономики, внешней и внутренней политике и даже новых формах искусства. Ни разу эти свободные молодые люди не заметили травлю, которой неуклонно подвергались их менее воспитанные властью коллеги. Им даже в голову не приходило хотя бы упомянуть такую знакомую аббревиатуру: КГБ. Лучшие из них теперь говорят в редких интервью, что ничего не понимали, не использовали свои возможности так, как следовало, но большинство славят ту свою, прежнюю, предоставленную им КГБ свободу, стараясь не вспоминать о доверии, оказанном им КГБ. Потом они все перешли на НТВ под прямое покровительство генерала КГБ Филиппа Бобкова, заместителя Гусинского. Впрочем, если бы они были иными, более сообразительными и жесткими, с ними боролись бы так же, как с нами, и той свободы, которой они пользовались, у них бы не было. А ведь они очень многое видели, но даже сейчас, многое понимая, никто из них не описал то время.

Единственным исключением стал редактор «Московской правды» Михаил Полторанин. Его книга «Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса» (М.: ЭКСМО, 2010) в своей фактографической части поразительно интересна, как, впрочем, и автопортрет советского журналиста.

Называя себя (и не без оснований) «демократом первой волны», но уже советской, перестроечной, Полторанин, как и полагается корреспонденту «Правды», замечает только секретарей райкомов и обкомов, в лучшем случае – директоров заводов. Он в упор не видит демократического движения – у Полторанина, члена Межрегиональной группы, даже для Сахарова нет в воспоминаниях ни строчки, зато Собчак и Ельцин – повсюду. Ничего практически не пишет, а главное – не знает, о «Демократической России», «Мемориале», даже о «Гласности», хотя мы с ним были довольно хорошо знакомы, даже одну из частей конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» я проводил (конечно, с его согласия) в зале министерства печати, когда он уже стал министром. И этого он не боялся, просто ничего не понимал, и все это было ему чуждо. Хотя сам же пишет: «Группка ушлых ребят (партийно-кагебистская мафия) готовила страну к расчленению, чтобы прибрать к рукам богатую недрами Россию, с населением, которому было все до лампочки».

Да не до лампочки было населению, только надо было ему, а не Ельцину помогать. Полторанин – ведь это его мир – уже тогда видит и мельком пишет о том, как молодые люди из Международного отдела ЦК КПСС и Первого главного управления КГБ уводят за границу золотой запас СССР, создают коммерческие фирмы. Полторанин внятно называет первых русских олигархов «выкормышами КГБ», довольно прямо упоминает о влиянии КГБ на Ельцина, но не способен сделать естественный вывод.

Будучи профессиональным журналистом, он отслеживает, как с девяностого года возник один из прямых контактов Ельцина с КГБ. Будущий президент внезапно увлекся теннисом, его тренером была дочь высокопоставленного сотрудника «комитета» (фамилия не называется), тогда и начались постоянные контакты с ее отцом. Мельком Полторанин упоминает, что дальше Ельцин уже не был самостоятелен, а стал управляемым. И все же Полторанин и сегодня не хочет (боится?) называть имена. По-прежнему для него, как и в советские времена во всем виноваты враги из-за рубежа.

При этом у Полторанина нет никаких иллюзий относительно своих коллег по газете «Правда», работающих за границей. Все они были сотрудниками КГБ, – пишет он. С откровенной иронией рассказывает, как Тимур Гайдар – отец будущего реформатора, то и дело уезжал в якобы журналистские заграничные командировки, из которых возвращался, получив очередное воинское звание. А однажды не сдержал тщеславного желания покрасоваться и пришел в редакцию в только что полученном мундире контр-адмирала.

Никаких иллюзий у Полторанина нет и в отношении Артема Боровика, как и его отца Генриха. Возможно, он не знал, что Артем незадолго перед тем был выслан из США, где, назвавшись корреспондентом журнала «Эсквайр», пришел к русскому парню, попавшему в плен в Афганистане, вытащенному из плена правозащитными организациями, который отказывался встречаться с кем бы то ни было из Советского Союза, так как знал, что те, кто были более доверчивы, поверили посулам Ионы Андронова из комитета «За возвращение на родину» и художника Михаила Шемякина (и даже самого посла Анатолия Добрынина) о том, что им ничего не будет, по возвращении в СССР тут же получили по 12 лет лагеря за измену родине. Боровик хорошо говорил по-английски, сперва назвался американцем, а через пять минут после начала интервью вытащил из кармана комсомольский билет парня и фотографию девушки, с которой тот встречался до ухода в армию, получил по физиономии, из США ему со скандалом пришлось уехать (как до этого – Ионе Андронову и Шемякину) – столь деликатное задание в СССР было мало кому известно. Но что Артем обнародовал в советской печати рассказ о том, что советские войска в Афганистане, оказывается, иногда даже воюют, а не только помогают внезапно возникшим афганским колхозам возделывать поля – вот это Полторанин знал хорошо, то есть хорошо понимал, где работает Артем Боровик8.

Но искалеченный тип мышления и психологию советского журналиста действительно трудно понять. Хорошо, что Полторанин рассказывает кое-что из того, что сумел увидеть. Кроме него этого никто не сделал. Действительно свободной демократической печати приходилось на каждом шагу ощущать неусыпное внимание и неустанную (пока еще не кровавую) борьбу с ней «комитета» и приходить к выводу, что в новых условиях там очень напряженно и успешно работают, что именно КГБ «поручено насаждать гласность и демократию в Советском Союзе» (Полторанин упоминает руководимый ленинградским КГБ клуб «Перестройка»). Но не только к Полторанину, но и к Иновещанию КГБ был слишком близок, чтобы это могли заметить, а тем более понять молодые журналисты. К тому же с ними-то КГБ не боролся, он их отечески и ласково воспитывал.


Особенно удачно советская, еще не освободившаяся формально, но уже полусвободная печать эпохи перестройки «не заметила» первый массовый кровавый погром, ознаменовавший эпоху. Это был Сумгаит. Армяне все десятилетия советской власти настаивали на присоединении к Армении Нагорного Карабаха, населенного и издревле, и теперь на три четверти армянами и присоединенного к Азербайджану как одна из многочисленных уступок Кемалю Ататюрку, обманувшему Ленина, как ребенка, обещаниями установить в Турции советскую власть. Естественно, при Горбачеве усилилось и это движение. Но в Москве после консультаций с Институтом Востоковедения было решено, что уступать национальным движениям нельзя – начнутся бесконечные пограничные войны. Для начала нужно было приструнить армян. И сделано это было по-советски, по-перестроечному. Один из лидеров «обновления» в Политбюро, Г. П. Разумовский приехал в Баку и узнав, что где-то, кем-то, в разное время и отнюдь не армянами, и не по национальным причинам убиты два азербайджанца, выступил по радио и заявил, что оставлять их смерть безнаказанной нельзя. Сумгаит был выбран, видимо, потому, что это рабочий город, где люди зачастую приезжие и хуже знают соседей. Тем не менее в резне местные жители – азербайджанцы – за редким исключением участия не принимали, Андрею Шилкову из «Гласности» – первому и единственному человеку, который смог туда пробиться на следующий же день, – азербайджанцы всячески помогали, прятали его и сами были в ужасе. В годовщину армянского геноцида турками (чтобы все понимали) в Сумгаит на нескольких автобусах неизвестно откуда прибыло больше сотни молодых людей. Андрей в «ЖЖ» вспоминал: «Погром к тому времени уже прекратился, оставшихся в живых армян свезли в лагерь на Насосной… город забит бронетехникой, патрули, полевая кухня на центральной улице. Но в городе еще сохранялись следы: пятна крови во дворах, выжженные маслянистые участки газонов и самое страшное – коричневое пятно на стене палаты роддома. Санитарка, наполовину русская, наполовину болгарка, трясясь в истерике, рассказала, что об эту стену размозжили голову еще не рожденному младенцу, вырезанному из живота роженицы-армянки».

Это и была та перестройка, которую не замечали в программах «Время» и «Взгляд». Менее веселый, но более смелый Павел Лобков, правда через два года, с Ларисой Богораз, Сергеем Аверинцевым, актером и режиссером Александром Кайдановским включил впервые полчаса со мной в передачу «Пятое колесо». Был показан и наш десятиминутный видеорепортаж из городка неподалеку от Ташкента, где милиционеры и солдаты застрелили около десятка мирных демонстрантов, просивших себе огородные участки, и множество ранили. Других журналистов, кроме наших, там не было и это была единственная возможность показать на перестроечном телевидении то, что в действительности происходит в стране.

На что существовала «Гласность» и ее первый разгром

Конечно, журнал никому не выплачивал гонораров. Но я был первый редактор в диссидентской печати, кто начал платить хотя бы минимальную зарплату сотрудникам, которые с утра до вечера вели прием, ездили в командировки, целые ночи собирали информацию для «Ежедневной гласности». Для технической работы (переплета, брошюровки) Нина Петровна привлекала старых друзей по Солженицынскому фонду и «Хронике». Многие приходили сами и предлагали помощь, в основном по вечерам и в выходные дни. К «Гласности вообще относились как к общему и героическому делу русской интеллигенции и всячески старались нам помочь. Если не получалось деньгами и работой, то хотя бы подарками, которые при случае могли оказаться нам полезными. Художники Александр Жданов и Александр Калугин устроили выставки-распродажи своих картин и передали собранные деньги (а Жданов и оставшиеся картины) «Гласности». Мать еще не освободившегося из лагеря Миши Казачкова предлагала мне холст Н. Сапунова из коллекции покойного мужа, который я, правда, постеснялся взять. Знакомая Анатолия Зверева нашла нас, чтобы подарить его рисунки. Леня Глезеров – единственную странную вещь в доме – письмо с автографом Гитлера, привезенное с фронта отцом. Вскоре он сам организовал издательство под названием «Гендальф» и в своей издательской деятельности, и в отношении к «Гласности» ясно показывал, что мы боремся с КГБ, «царством мрака», «Мордором». (Вышедший незадолго до этого перевод покойного Андрея Кистяковского книги Толкиена был в то время очень популярен.)

В журнале, как я уже писал, категорически запрещалось принимать какие бы то ни было пожертвования и подарки тех, кто приходил с жалобами, просил им помочь. Зато были мои гонорары в норвежской газете «Моргенбладет». Появилась плата за подписку на «Ежедневную гласность» (журнал «Гласность» раздавался бесплатно). Очень помог Джордж Сорос. Приехав в Москву, он предложил мне стать председателем создаваемого им в Москве фонда и даже хотел назвать его «Гласность». Я согласился, но когда мы шли с ним по набережной возле гостиницы «Украина», перед нами вдруг присел какой-то молодой человек с фотоаппаратом, сфотографировал нас и потом один из заместителей председателя Совета министров СССР показал эту фотографию Соросу и сказал, что если у его фонда будут такие председатели в Москве, то у него в Венгрии (где он уже несколько лет работал) фонда не будет. Шел 1987 год, советская власть все еще казалась нерушимой и это была серьезная для него – венгра – угроза. Но перед отъездом он передал нам самый новый компьютер Toshiba и какую-то сумму денег. Алик Гинзбург уговорил одного из известнейших парижских издателей пожертвовать «Гласности» полученную им премию – в Париже «Гласность» переиздавалась регулярно, а «Русская мысль» постоянно использовала наши ежедневные новости. Они старались нам помочь и устройством моих более или менее оплачиваемых выступлений. Позже, когда я приезжал в США, примерно то же самое, но в меньших масштабах, стал делать и Национальный фонд в поддержку демократии, выпускавший «Гласность» на английском языке. За границей, но не в Москве, я мог получать гонорары за интервью Радио Свобода, ВВС, Радио Франс Интернасьональ и других. В результате мы чувствовали себя довольно уверенно и в конце зимы 1887 года с помощью, пришедшей из Парижа, смогли, наконец, освободить бедного Кирюшу Попова от обременительного для любого человека присутствия редакции в его квартире и переехать в недорого купленную дачу в подмосковном Кратове. Казалось, начинается райская жизнь, но не тут-то было.

Роковым стал, как и полагается, вышедший в ноябре восемьдесят седьмого года тринадцатый номер.

В этом номере была уже упоминавшаяся статья Василия Селюнина «Реформаторы отступают», смысл которой сводился к тому, что рекламируемая тогда повсюду «перестройка с ускорением» по плану академика Абеля Аганбегяна ни к чему кроме катастрофы привести не может. Эту статью (с согласия Селюнина) вместе с двумя своими – о советском шпионаже в Норвегии и возможных серьезных экологических проблемах в случае начала добычи нефти на советском шельфе Берингова моря – я переслал в «Моргенбладет», и они были там напечатаны. На беду в январе восемьдесят восьмого года премьер-министр СССР Николай Рыжков затеял поездку по скандинавским странам и всем объяснял, что Советский Союз вот-вот всех в мире догонит и перегонит. Но на первой же пресс-конференции в Стокгольме ему возразили: «Вы обещаете грандиозные успехи, а во влиятельном журнале «Гласность» известный экономист Селюнин утверждает, что ничего кроме краха советскую экономику не ожидает».

Василий со слов кого-то из друзей мне рассказывал, что Николай Рыжков, как-то выкрутившись, тут же позвонил начальнику Госплана Талызину и потребовал, чтобы статья Селюнина была немедленно опровергнута. Талызин пригласил к себе ведущих экспертов из Института Госплана и дал им на это два дня. Но через два дня эксперты объяснили Талызину, что статью Селюнина опровергнуть невозможно. И якобы тогда в результате совещания Разумовского и Яковлева было решено, что Григорьянцу надо пригрозить, чтобы он вел себя потише.


На самом деле все было гораздо сложнее, чем представлялось Селюнину и началось не с поездки Рыжкова, а гораздо раньше – по меньшей мере, сразу же после выхода тринадцатого номера «Гласности». Кроме «Отступающих реформаторов» там была страниц на пятьдесят очень содержательная публикация с предисловием Зои Крахмальниковой (но она просила не ставить ее подпись) о тесном сотрудничестве КГБ и Московской Патриархии, причем на уровне патриархов Пимена и Алексия. Эти документы были переданы мне отцом Глебом Якуниным, до этого их копии были у него обнаружены при обыске перед арестом и, собственно, отца Глеба готовы были отпустить, если он укажет, от кого их получил. Но Глеб Павлович греха на душу не взял – никого не выдал и отсидел весь срок в лагере строгого режима9.

Незадолго перед тем арестованный отец Димитрий Дудко, крестивший в шестидесятые – семидесятые годы тысячи московских интеллигентов и издавший за рубежом несколько богословских сочинений, будучи арестован – правда, вторично, что имеет очень большое значение, второй раз гораздо страшнее: знаешь, на что идешь, – публично раскаялся в газете «Вечерняя Москва» в своих якобы антисоветских идеях, внушенных ему ЦРУ и, главное, выдал КГБ многих своих духовных детей, самоотверженно и с большим для себя риском ему помогавших.

Документы о доверительных беседах с митрополитом Крутицким и Коломенским Пименом (будущим патриархом) и митрополитом Ленинградским и Таллинским Алексием (следующим за ним), опубликованные в «Гласности», большей частью подписаны полковником КГБ А. Плехановым (Комитет по делам религий) и адресованы в ЦК КПСС. Читая, приходишь к выводу о том, что оба они сообщают ему друг о друге, а также о других иерархах и священнослужителях Русской православной церкви интимные подробности поведения и частной жизни. К тому же Плеханов составил и сопроводительную «справку» о будущем патриархе Пимене, из которой следует (Крахмальникова справедливо оговаривается в предисловии, что мы не можем быть уверены, что это не фальшивка), будто бы Извеков С. М. – митрополит Пимен – дважды дезертировал из советской армии, второй раз – в годы войны в чине майора, за что был осужден и отбывал наказание, но скрывал это и жил по подложным документам.

Публикация «Гласности» была скандальной, именно эту часть тринадцатого номера (а не статью Селюнина) пришлось допечатывать отдельным тиражом.

Через несколько лет, проводя конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» от бывшего прокурора города Москвы по надзору за следствием в органах КГБ Владимира Голубева я услышал любопытный рассказ:

– Пришли ко мне в восемьдесят седьмом году сотрудники с просьбой санкционировать арест Григорьянца за клевету на советский общественный и государственный строй. Принесли номер «Гласности» с материалами о патриархии. Я ознакомился с ними и спросил: «А доказать, что Пимен не был дезертиром, вы можете?». «Ну кто же это доказывает…» – услышал в ответ и отказал в возбуждении дела. Через полгода меня уволили, но я и сам не хотел там больше работать.

Вполне очевидно, что именно тогда начал осуществляться проект широкомасштабной борьбы с нашим журналом – один из крупнейших замыслов КГБ по линии «А» («Активные мероприятие и дезинформация»). Впрочем, как писал об «активных мероприятиях» бывший резидент КГБ в Токио Станислав Левченко, «тематика активных мероприятий вырабатывалась бывшим международным отделом ЦК КПСС, планы утверждались Политбюро и затем спускались разнообразным советским организациям для выполнения, значительное число директив было адресовано службе «А» – «Активное мероприятие» ПГУ КГБ, которое проводило их за рубежом через офицеров разведки, многие из которых имели журналистское прикрытие».

«Работа» с «Гласностью» подразумевала и убийство, и разорение либеральной норвежской газеты, и создание трех новых средств массовой информации (в Нью-Йорке, Копенгагене и Москве) и, наконец, разгром редакции. Не говоря о множестве клеветнических публикаций по всему миру. Я не знаю ничего подобного по размаху из описанных «мероприятий» КГБ. Ясно, что такой гигантский проект должен был готовиться много месяцев, вероятно, после отказа прокурора Голубева санкционировать мой арест. Конечно, проблема была не в этом отказе – найти другого прокурора (скажем, вышестоящего) было нетрудно. Просто сам этот отказ показал, что уж если прокуроры по надзору за КГБ не хотят быть замараны, то реакция менее зависимых и повязанных людей будет резко отрицательной как в СССР, так и за рубежом и негативно скажется на репутации «перестройки».

Рассказывая о «мероприятиях», начну с того, что к весне восемьдесят восьмого года внезапно появилось еще три издания под тем же названием: ежемесячная газета на английском языке в Нью-Йорке (выходила очень недолго), журнал «Гласность» в Копенгагене – глянцевый, иллюстрированный, хотя и довольно тонкий – видимо, КГБ не мог собрать достаточно материалов (один номер у меня был, но его украли при последующих разгромах). Наконец, в Москве во всех киосках появилась еженедельная газета «Гласность» под редакцией Изюмова – бывшего заместителя Александра Чаковского в «Литературной газете». Как и все издания, плотно курируемые КГБ («Новое время», «За рубежом», «Литературная газета»), новый еженедельник был в меру либерален и издавался года два. Конечно, газета Изюмова успешно создавала некоторую неразбериху, но когда после разгрома нам удалось восстановить журнал, очередь с ночи занимали именно к нам, а не за изданием КГБ. Одновременно и в Норвегии, где, как и во всей Скандинавии, влияние КГБ было очень велико (не зря я в «Гласности» писал о самом нашумевшем скандале – разоблачении и осуждении советского агента, одного из самых влиятельных норвежских политиков) начали происходить странные события, прямо затрагивающие и меня и наш журнал. Высоколобая, профессорская, не очень поэтому доходная в маленькой стране газета «Моргенбладет», где были напечатаны столь неприятная статья Селюнина и мои статьи, внезапно получила категорический отказ в предоставлении обычных для издания кредитов. Газета оказалась на грани банкротства. Но у ее владельцев нашелся спаситель, который, однако, поставил непременное условие: «Моргенбладет» должна совершенно изменить свой характер, отказаться от интеллектуально-либерального курса и стать обычной доходной, то есть «желтой» газетой. Вся редакция подала в отставку и я, конечно, тоже. Таким образом, у «Гласности» сократилась и финансовая, и существенная часть информационной поддержки.


И все же главную работу выполнил резидент КГБ под крышей «Литературной газеты» Иона Андронов. Это была классическая дезинформация, хотя и гораздо менее удачная, чем, скажем, рассказы о том, что вирус СПИД» а является результатом деятельности ЦРУ, что в корейской войне армия США применяла химическое оружие или что американские шпионы разбрасывают колорадских жуков по советским картофельным полям. В его статье «Пешки в чужой игре» говорилось о том, что «Гласность» издается на деньги ЦРУ, а Григорьянц провоцирует национальные проблемы в нерушимом Советском Союзе.


В день выхода статьи в Ереване был арестован Паруйр Айрикян – не зря же Андронов особо выделял армянские материалы «Гласности».

Я пытался возбудить судебное дело о клевете в отношении «Литературной газеты». Юридическую помощь мне вызвался оказывать какой-то мерзавец, вскоре исчезнувший со всеми документами, а юрист «Литературной газеты» Вознесенский с неподдельным удивлением спрашивал меня: «В чем вы видите клевету и оскорбление? Если бы вас назвали агентом КГБ – другое дело, но пишут, будто вы сотрудничаете с ЦРУ, – что же здесь позорного?»

Но я одинаково плохо относился ко всем спецслужбам.


Девятого мая, в праздничный день, чтобы всем было не до того, произошли сразу две уголовные акции. Сперва был убит печатник, размножавший на ксероксе журнал «Гласность». Его нашли утонувшим в каком-то пруду, куда он – в очень холодную позднюю весну – якобы пошел купаться (температура воды была восемь градусов). В каком состоянии было его тело, неизвестно. Мы не сразу об этом узнали. Андрей начал разыскивать его примерно через месяц, обо всем узнал и мы пытались хоть что-то сделать для вдовы. Но она была до смерти напугана, с Андреем говорить не хотела, покойного мужа считала дураком, а нас – виновниками его смерти, во многом не без оснований. Я до сих пор не знаю его фамилии и в каком научно-исследовательском институте он работал – Андрей не счел нужным мне сказать, не видя реальной возможности что-то сделать. Смерть тогда ходила рядом со всеми нами, не была, как и в тюрьме, чем-то особенным. Это был первый, но далеко не последний убитый из людей, близких к «Гласности».

Его помощнику – так тогда полагалось в работе с ксероксами в специальных, с железными дверьми и особыми запорами комнатах, – сотрудники ГБ просто сказали:

– Пошел вон, если хочешь остаться цел.

В то же утро наша дача была окружена ста шестьюдесятью милиционерами, специально вызванными из Москвы. За три дня до этого был отравлен наш сенбернар, и мерзавец участковый специально пришел удостовериться, что собака умирает. (У меня это был уже второй отравленный сенбернар – первого, Тора, возившего в упряжке на санках моих детей, – отравили в 1983 году вскоре после моего ареста в Боровске, чтобы тайком произвести еще один обыск. С тех пор, живя в России, я не завожу собак.)

Я вышел к калитке, где два милиционера держали на весу девяностолетнюю старуху, дочь которой, по ее доверенности, продала нам дачу. Старуха четыре года уже не вставала с постели, мало что понимала, и из-за ее спины мне было сказано, что она против продажи и не знает, кто мы такие.

Я попытался ей что-то объяснить – меня с силой оттолкнули, помяли и потом объявили, что я избивал старушку. Это было в сообщении ТАСС, распространенном в семь часов утра, то есть еще до моего злодейства; это же повторил в Париже на пресс-конференции один из главных «перестройщиков» – Федор Бурлацкий (до этого – консультант Андропова, теперь – председатель Комитета по правам человека либерального горбачевского времени), отвечая на вопрос, заданный Ариной Гинзбург.

Нас было четверо ночевавших на даче. Мне дали семь суток, остальным (не выходившим из дома) по десять – за «хулиганство». Меня сначала держали в местном отделении милиции, где я слышал переговоры и стенания, как трудно распределить по своим постам сто шестьдесят командированных в Кратово из Москвы милиционеров да еще в праздничный день. Потом завезли на минуту в суд, а дальше в КПЗ «Лианозово», причем жене не говорили, где я, и она с иностранными журналистами дня три меня разыскивала. «Свободным» советским журналистам все это было не интересно – ни одного слова о разгроме «Гласности» ни написано, ни сказано в СССР не было.

Пока меня держали в Лианозовском КПЗ, в довольно чистой одиночке, было, наконец, время подумать. Конечно, в те дни я многого не знал: не знал об убийстве нашего печатника, не знал о неудавшейся попытке возбуждения в отношении меня нового уголовного дела. Конечно, не мог предвидеть в деталях надвигающегося на всех нас потока: убийства моего сына Тимоши и многих других людей, близких к «Гласности», долгих лет покушений, слежки, травли, бегства жены и дочери в Париж, и, в конце концов, – бесспорного поражения в этой неравной борьбе за свободу в России.

Но многое было и вполне очевидным: я год жил в обстановке непрерывной слежки и поношения в советских газетах; два месяца ходил с клеймом «агента ЦРУ»; сам масштаб разгрома «Гласности» ясно показывал, что меня считали одним из главных внутренних врагов все те, кто и сегодня находится у власти и хочет сохранить эту дикую власть за собой и своими детьми навечно.

Единственные люди, которых ко мне в камеру допускали, были приходившие попеременно три уговорщика: один из них оказался директором только что созданного «свободного» агентства печати «Интерфакс» (на базе того же «Иновещания»), место службы других было менее понятно, но говорили они одно и то же. То же, что и после первого тюремного срока: «Зачем вам, Сергей Иванович, здесь оставаться? Сами видите, как плохо (с видимым сочувствием) для вас все здесь складывается, за границей вам будет гораздо лучше».

А я вежливо отказывался, как отказывался и до этого и после, хотя совсем не был оптимистом: естественно, я совершенно не доверял планам КГБ и Горбачева (для меня они были едины) по «демократизации» страны, но точно так же считал новоявленными маниловыми тех, кто оптимистически предвкушал, как после свержения в России коммунистической власти она в три года превратиться во Францию. Никто из диссидентов никогда не занимался (не заняты этим всерьез и новые демократы) исследованием состояния русского народа, а я все же имел некоторый опыт и понимал, что у нас чудовищно морально искалеченные страна и люди и до их возвращения в европейский мир еще очень и очень далеко.

Отказывался я уезжать по двум вполне ясным для меня причинам. Одну сформулировал, почти умирая во время голодовки в свой первый срок в колонии Юдово под Ярославлем. Ежедневно приходивший врач под конец начал мне говорить:

– Ну зачем вам это надо, Григорьянц. Вы же понимаете, что ничего не добьетесь?

И я ему ответил, удивившись точности формулировки и достоинству выношенной фразы:

– Потерпеть поражение не стыдно – стыдно не сделать того, что можешь.

Вторая причина тоже была связана с тюремным опытом, появившимся когда-то в карцере или в одиночках, где я провел из девяти лет года полтора. Среди странных ощущений, возникающих у человека истощенного, замерзающего, чаще всего лежащего на бетонном полу, одинокого в самой полной степени, какая только возможна, у меня постоянно присутствовало чувство предначертанности и предопределенности всего, что со мной произошло, происходит и произойдет в будущем. Это не значило, что я понимал, предвидел это будущее, но у меня возникла уверенность, что все, что вокруг меня и во мне, все, что суждено и в прошлом и в будущем, как-то взаимосвязано, взаимообусловлено, и ничто не является случайным. Если я здесь, значит так и должно быть. Это то, что я должен вытерпеть до конца. И если я вскоре умру или почему-то останусь жив, то только потому, что это и есть мой путь. Я никогда не мог забыть зловещую фразу из «Аленького цветочка» Сергея Аксакова, прочитанную мной в 1975 году в Матросской Тишине: «Лишь того человек не выдержит, чего ему Бог не пошлет».

И вот теперь – полный разгром и грабеж редакции, первый в истории «Гласности». Безо всяких документов и оснований было конфисковано и куда-то вывезено все, что было на довольно большой даче: пятьсот номеров «Гласности» – полные тиражи по сто пятьдесят экземпляров (мы уже дошли до такого количества) номера девятнадцатого и двадцатого и остатки тиражей предыдущих номеров; весь до последнего листочка громадный архив: тысячи писем, заявлений и документов, пришедших за год со всех концов страны; все исходные материалы к украденным номерам, так что эти номера мы не смогли восстановить, тысячи номеров самиздатских газет и журналов – уникальная библиотека подлинно свободной печати в России и в других республиках Союза, которую, вероятно, больше никому не удалось собрать и даже память о многих газетах и журналах уже не восстановить: только «Гласность» и наш профсоюз получали все независимые издания того времени.

Часть разломанной мебели нам месяца через два вернула областная прокуратура.

Так закончился первый период работы «Гласности». В нем было все, что многократно повторится: убийство, разгром, грабеж и потоки лжи. Но было и другое – уверенность, что ты делаешь то, что должен и что никто кроме тебя этого не сделает.

Глава II

1988–1991 годы

Восстановление журнала

Разгром «Гласности» оказался большой неудачей для советских властей. В связи «Гласности» с ЦРУ никто ни в СССР, ни за границей не поверил – все эти гебешные «утки» давно набили оскомину. Ни одно из трех организованных КГБ изданий под названием «Гласность» никто за наш журнал не принимал. В мире широко – а тогда события в СССР интересовали всех – распространились журналистские материалы о том, что первый в Советском Союзе независимый журнал уничтожен. Первым был Билл Келлер, который позвонил в «Гласность» в тот момент, когда меня забирали, и успел пару фраз услышать от остававшегося внутри дачи Виктора Кузина до того, как связь была оборвана. И даже утверждения ТАСС и Федора Бурлацкого, что я – хулиган, избивающий старушек, никого не убедили. Больше того, никого в редакции «Гласности» не удалось запугать, а меня – сманить уехать за границу. Кирюша Попов снова был готов принять в своей квартире практически до основания разгромленную редакцию.

Проблема была в другом: все «ксеропаты» – то есть люди, допущенные к немногим в Москве работающим ксероксам и подрабатывавшие перепечаткой запрещенных стихов Мандельштама, Цветаевой и Гумилева, да и не только стихов, теперь уже точно знали, что перепечатывать в крайнем случае Солженицына – можно, а «Гласность» – очень опасно. Четыре месяца Андрей Шилков обходил в Москве всех допущенных к ксероксам и всюду получал именно так сформулированный отказ.

И вдруг в сентябре все чудесным образом переменилось. Андрей в какой-то забегаловке то ли закусывал, то ли пил пиво и к нему подсел высокий хорошо сложенный молодой блондин, который как-то незаметно от общего разговора перешел к ксероксам, и оказалось, что у незнакомца есть на примете печатник, который не откажет и нашему журналу. Андрей все же не зря три года просидел в лагере, а до этого несколько лет скрывался от КГБ. Новый знакомый – звали его Алексей Челноков – с его таким важным для нас предложением не вызвал у него никакого доверия. Мне он так и сказал: «Думаю, это гебня». Но, во-первых, из тюремного опыта мы оба точно знали: думать можно все, что угодно, а для обвинения нужны доказательства. Во-вторых, мы ничем не рисковали. Удастся восстановить распространение журнала – очень хорошо, не удастся – мы остаемся в том же положении, в котором и были.

В Челнокове Андрей, конечно, не ошибся, но об этом чуть позже, сперва о том, зачем КГБ понадобилось нам помогать. Может быть, разгром «Гласности» слишком портил тогда репутацию Горбачева и перестройки, может быть, кто-то в советском руководстве или в руководстве КГБ решил, что в мае они перестарались. Не знаю до сих пор. Вероятнее всего, после разгрома редакции и убийства печатника они решили, что, получив такой урок, я стану сговорчивее. Челноков вскоре попросился в «Гласность» на работу. Отказать у меня реальных причин не было, и он стал одним из ночных дежурных сформировавшейся к этому времени «Ежедневной гласности».

В течение семи лет работа «ЕГ» строилась по единой схеме. Двое дежурных корреспондентов обзванивали ночью порядка пятидесяти городов Советского Союза, где происходили или могли происходить интересовавшие нас события. Из других мест люди звонили сами, и мы им тут же перезванивали, чтобы они не тратились на оплату междугородных звонков. Событий происходило множество, страна бурлила, и всюду у нас были корреспонденты, готовые в подробностях обо всем рассказать – нередко именно они и были действующими лицами, – а единственную возможность рассказать о себе миру предоставляла «Гласность». Ночные дежурные записывали сообщения, набиралось обычно страниц семь-восемь убористого текста, а в шесть утра приезжал поочередно один из четырех редакторов (Тамара, Володя Ойвин, Виктор Лукьянов или я) и приводил тексты в порядок. Часов в семь приезжал печатник (у нас вскоре появился довольно примитивный ротатор – главным человеком, с ним управлявшимся, был Виталий Мамедов, знакомый мне еще по Чистопольской тюрьме, – печатать на нем журнал было невозможно, но для «ЕГ» он годился). В более поздние времена приезжал еще и переводчик на английский (их тоже было четверо) и переводил тексты, после чего происходила рассылка – сперва с курьерами, позже – по факсу.

Люди были молодые, очень разные и никаких особенных правил не было. Скажем, Андрей Шилков и тогда был не дурак изредка выпить, на работе это никак не сказывалось, точнее – вся организационная часть (да и не только она) лишь на нем и держалась. Но было одно жесткое правило (кроме запрета принимать подарки): ночные дежурные не могли пить, поскольку было понятно, что никакой работы в этом случае не будет. И без того трудно не спать всю ночь, а уж выпив… Запрет этот был всем известен, вполне понятен и почти никогда не нарушался. Но однажды, кажется, Володя Ойвин, приехав в шесть утра в квартиру на Литовском бульваре (Ясенево) обнаружил пару пустых бутылок – дежурили Митя Волчек и Челноков, и я их предупредил. Но через неделю опять оказалось, что они оба сильно навеселе и бюллетень практически не готов. Стало ясно, что взрослый женатый Челноков попросту спаивает девятнадцатилетнего Митю.

После второго раза я Челнокову сказал, что больше он работать в «Гласности» не будет. И заменил его другим сотрудником. То, что началось после этого, подтвердило наши с Андреем предположения. Сперва Алексей уговаривал меня его не увольнять. Но я решения не менял. Потом его жена, с которой я не был знаком, начала мне звонить и просить не увольнять мужа. Все это было очень странно. Работа в «Гласности» совсем не была подарком: платили мы немного, работа по ночам достаточно утомительна. Алексей был хорошо образованным человеком и явно мог найти себе работу получше. К тому же он не принадлежал к диссидентскому миру, так что идейных соображений, заставлявших его работать именно в «Гласности», тоже не было. Поэтому чем больше меня уговаривали, тем менее я был склонен брать Челнокова назад. И действительно, уже месяца через полтора мы увидели в «Известиях» большой подвал, подписанный Алексеем Челноковым – спецкором «Известий». Потом он проник и в «Русскую мысль», а в конце концов плотно обосновался во вполне откровенных журналах КГБ «Страна и власть» и «Компромат».

Конечно, при сравнительно большом штате «Гласности» и фонда «Гласность» (в некоторые годы по тридцать-сорок человек), с нередкими, по разным причинам, увольнениями, в журнале, «ЕГ», а потом и в фонде появлялись и другие внедренные люди. Но я к этому относился спокойно, даже бухгалтерия у нас была совершенно открыта – все сотрудники знали, от кого и сколько мы получаем, а потому не жаловались, если были задержки в зарплате. Скрывать было абсолютно нечего, очень редко бывало так, чтобы кто-то подозрительный начинал серьезно вредить (хотя однажды в «ЕГ» это случилось, а потом повторилось уже при окончательном разгроме фонда), а главное – создавать свой «комитет» и выяснять, кто есть кто, было совершенно невозможно и неинтересно. Сил и времени с трудом хватало на ежедневную работу.

Тираж журнала пришлось вновь сократить до ста экземпляров, но объем его резко вырос: до четырехсот страниц в каждом номере. Статьи и интервью обо всем, что происходило в необъятном Советском Союзе, стекались в «Гласность», и эти материалы были только у нас. Украинская католическая церковь и Народный фронт Эстонии; начинавшаяся война в Карабахе, где погиб издатель армянского перевода «Гласности», и борьба за свои права гагаузов; материалы о восстании в Новочеркасске Петра Сиуды – единственного отсидевшего «четвертак», но выжившего участника восстания (вскоре он странным образом будет убит); положение политзаключенных и проблемы вновь создаваемых общественных организаций; до пятнадцати очерков Мясникова из приемной «Гласности»10 и в каждом номере – публикации воспоминаний и документов в разделе «Архив «Гласности». К тому же философские и публицистические статьи Григория Померанца (к примеру – сопоставление «Русофобии» Игоря Шафаревича и понимания судьбы России Георгием Федотовым), интервью Юрия Лотмана «История есть машина выработки разнообразия», статья «Дать взятку Госплану» Василия Селюнина. Под конец, в январе 1990 года, мы даже опубликовали телефонную книгу ЦК КПСС со всеми засекреченными номерами членов Политбюро и секретарей ЦК.

Психиатрия и попытка возбуждения уголовного дела

Одна из самых сложных проблем «Гласности» неожиданно оказалась связана с психиатрией. Поток людей иногда буквально штурмом бравших нашу приемную – мы-то принимали всех, но милиция периодически начинала разгонять посетителей, собравшихся у подъезда дома, где жил Кирилл Попов, или пыталась собирать подписи недовольных соседей (а они все очень гордились, что рядом с ними «Гласность»), – вдруг выявил для нас неожиданную и страшную особенность советской жизни: не только диссидентов помещали в психиатрические больницы (истории генерала Петра Григоренко, Наташи Горбаневской, Леонида Плюща, Владимира Буковского, Кирилла Попова были уже хорошо известны в мире), но десятки, а скорее сотни тысяч других, никому неизвестных людей, будучи вполне здоровыми, насильственно помещались на долгие годы, иногда на всю жизнь, в советские психиатрические больницы и даже в специально созданные «психиатрические зоны», то есть лагеря для людей, объявленных сумасшедшими. Там они были совершенно бесправны, с ними можно было делать все, что угодно – жалобы никем не рассматривались.

Скажем, если человек начинал жаловаться, что у него в квартире прорвало канализацию и все залито дерьмом, а при этом не хотел слушать разумных объяснений, что сантехник на весь город один и у него очередь на полгода, и вообще убирать дерьмо никто у него не обязан, если человек продолжал настаивать, да еще не дай бог начинал кричать – место в психушке ему обеспечено. Это был самый простой способ решения проблем. Для приемных райсоветов, горсоветов, облсоветов в прокуратурах всех уровней на дежурстве находилась (иногда прямо там, в специально выделенной комнате) бригада санитаров, которая подхватывала наиболее недовольных или шумных жалобщиков и тут же волокла их в спецмашину. Врачи-психиатры всегда, повторяю: всегда, послушно называли таких людей больными и устанавливали им «курс лечения». А дальше их судьба (часто трагическая) зависела от многих сложных обстоятельств, но уж никак не от их психического здоровья.

Чудовищное открытие журнала «Гласность», что в Советском Союзе бесспорными преступниками были не только несколько десятков психиатров, поставивших ложные или двусмысленные диагнозы нескольким десяткам политических противников власти, но тысячи врачей, а их жертвами были едва ли не сотни тысяч человек – около миллиона было снято с необоснованного психиатрического надзора (умеренная цифра в сравнении с заключенными в лагерях и тюрьмах) – так поразило членов и Американской и Международной ассоциации психиатров и французских «Врачей без границ», что они начали присылать своих специалистов, чтобы провести амбулаторный прием людей, вырвавшихся из «психушек». «Гласность» это поставило в очень трудное положение. Во-первых, среди нас не было ни одного врача; во-вторых, приезжавшие врачи вынуждены были вести осмотр и опрос мнимых больных все в той же микроскопической квартирке Кирилла; в-третьих, нам не удавалось ни от одного профессионала получить помощь. Из тех, кто раньше занимался «карательной психиатрией» в СССР Анатолий Корягин уехал в Швейцарию; Александр Подрабинек делал вид, что все это его не касается; живший в Киеве Глузман возглавил украинскую Хельсинкскую группу и больше всего был озабочен тем, чтобы не ухудшить своих отношений с киевскими властями. В Москве Юрий Савенко создал Независимую психиатрическую ассоциацию (она замечательно работает до сих пор), но тогда она еще была мало известна в мире и все шли к нам. К тому же приходилось бороться с парой тут же созданных КГБ психиатрических ассоциаций, которые распространяли лживую информацию. Да еще Сквирский – бывший коллега Волохонского по СМОТу11, а теперь, конечно, член «Демсоюза» тоже знал многих таких людей и направлял для освидетельствования в «Гласность», но при этом, как внезапно выяснилось, брал с них за это деньги.

И тут Билл Келлер – корреспондент «Нью-Йорк Таймс» в Москве, который перед моим освобождением написал целый разворот обо мне в газете, заказал мне от имени редакции статью о советской психиатрии. Конечно, не будучи специалистом, я не мог написать серьезную статью, к тому же среди десятков советских проблем, которыми «Гласности» приходилось заниматься, психиатрия не находилась на первом месте, но отказаться, не написать об этом было невозможно. К счастью, объем статьи был невелик, и вскоре я отдал Биллу четыре странички под жестким названием «Убийцы в белых халатах».

Статья вызвала довольно большой интерес, была перепечатана многими изданиями и распространена «Ассошиэйтед Пресс». В Париже она появилась в английской «Интернейшнл геральд трибьюн» и в «Либерасьон». Прошли месяц или полтора, и я был вызван в прокуратуру Кунцевского района, где мне объявили, что по заявлению академика Г. В. Морозова – директора института имени Сербского («Серпов»), которого я упоминал в статье, в отношении меня и газеты «Либерасьон» (по-видимому, как наиболее слабого противника) возбуждено уголовное дело о клевете.

Этого, конечно, можно было ожидать, но вот то, что выяснилось потом, повергало меня в совершенное изумление. Оказалось, что в перестроечном Советском Союзе я не могу найти ни одного адвоката, который бы осмелился меня защищать. При советской власти для сидящих в тюрьме диссидентов (в том числе и для меня) адвокаты находились, а в либеральную эпоху Горбачева их нет. Софья Васильевна Каллистратова, конечно, не отказалась бы, но она тяжело болела. Защищавший Алика Гинзбурга Борис Андреевич Золотухин, когда-то исключенный за это из коллегии адвокатов, к тому времени известный перестроечный деятель и даже депутат Верховного Совета, отказался категорически. Кто-то мне потом объяснил, что Борис Андреевич рассчитывает стать председателем коллегии адвокатов и понимает, что моя защита ему повредит. Не знаю, правда ли это. После довольно напряженных поисков Дина Каминская, жившая к тому времени в Нью-Йорке, предложила мне стать ее подзащитным. Я, конечно, согласился и был ей очень благодарен, но оставалось неясным, впустят ли ее в Советский Союз и допустят ли в качестве адвоката в советский суд.

Впрочем, до этого не дошло. Обсудив все с Келлером, я написал заявление о том, что статья мне заказана «Нью-Йорк Таймс», я не понимаю при чем тут «Либерасьон», и на следующий прием к прокурору пришел не только вместе с Биллом, но еще и с большой стопкой книг на разных языках, изданных в разных странах, о советской психиатрии и заслугах академика Морозова.

– У вас другая специальность и, возбуждая в отношении меня уголовное дело, вы, вероятно, не знали, что академик Морозов широко известен в мире, и, кроме моей статьи, упоминается по крайней мере в полутора десятках различных профессиональных исследований, – сказал я прокурору.

– Хорошо, я ознакомлюсь и подумаю, – сказал прокурор, а через неделю я получил письменное извещение, что дело прекращено, так как академик Морозов забрал свое заявление. Судиться с «Нью-Йорк Таймс» им явно не хотелось.

Первый опыт военного положения в СССР и наш арест в Армении

В восемьдесят седьмом году произошла первая из пяти или шести попыток со мной договориться. Очередной пришедший в «Гласность» посетитель сказал, что у подъезда стоят какие-то странные машины. Откуда они, было очевидно, и Ася Лащивер, которой нужно было куда-то торопиться, выпрыгнула в окно с другой стороны дома – квартира Кирилла была на первом этаже. Потом не выдержал один из посетителей – молодой человек, отсидевший срок по делу «социалистов», к которому все это явно не относилось. В окно мы увидели, что его тут же подхватили под руки. Спасать его пошла Нина Петровна Лисовская, но стало ясно, что ее тоже схватили. Делать было нечего и хотя мне очень не хотелось (я чувствовал, что выманивают меня) – пришлось идти выручать Нину Петровну. Как только я вышел, меня подхватили двое дюжих молодых людей, крепко ударили по затылку и посадили между собой на заднее сидение «жигулей».

Привезли в какой-то «опорный пункт» на Петровке, где два хорошо одетых молодых человека сказали, что хотели бы со мной поговорить. Я спросил:

– Кто вы?

– Ну, какое имеют значение наши имена. Считайте, что мы историки.

– Я не разговариваю с людьми, с которыми не знаком и которые меня к себе привозят насильно.

– Что вы, Сергей Иванович, вы же все понимаете и никуда не можете отсюда уйти.

– Ну что ж, о незаконном задержании завтра напишу в прокуратуру, а пока посплю – приходиться много работать, – завернувшись с головой в дубленку, улегся на деревянный топчан, на который меня посадили.

Около получаса сквозь дубленку слышал их уговоры:

– Как вы не понимаете, Сергей Иванович, что мы с вами делаем одно дело – партия поручила нашему комитету осуществлять демократизацию страны.

Я и впрямь начал засыпать. В конце концов уговоры прекратились. Часа через два (в допустимый по закону срок) меня выпустили. Я не собирался делать одно дело с Комитетом государственной безопасности.

И такие беседы велись по всей стране с лидерами повсюду возникавших демократических организаций – я написал об этом в статье «КГБ развлекается или действует» во втором номере журнала «Гласность». При Чебрикове его сотрудники без всякого стеснения говорили о своей руководящей роли в процессе «перестройки».


Нечто гораздо более серьезное произошло с известным армянским диссидентом и моим другом Паруйром Айрикяном, героически проведшем двадцать пять лет в советских лагерях. Мы-то хорошо понимали, хотя никогда не говорили об этом, что не все сидели в тюрьмах и лагерях одинаково. Но Паруйр был бесспорным героем. Сразу по приезде его в Москву, поговорив с полчаса у меня дома, мы решили продолжить разговор во дворе и тут же увидели отъезжающую от моих окон «Чайку», утыканную антеннами радиопрослушки, которая нагло поехала прямо за нами. Мы как-то смогли от нее уйти по слишком узким для большой машины дворам, но дня через три вышел номер «Известий» с громадной, чуть не на целую полосу, статьей, нас обоих разоблачавшей и безоговорочно от имени всего советского народа осуждавшей. На следующий день Паруйр был арестован.

Лену Сиротенко – жену Паруйра к нему все же пускали, и вскоре стало ясно, что никакого обвинения ему предъявлять не собираются, с ним просто, используя лубянскую атмосферу, хотят договориться, как, возможно, договорились с другими национальными лидерами о том, чтобы сделать их на время даже президентами, но, конечно, ручными. Паруйр ни на какие договоренности с КГБ не шел, ни на запугивания, ни на самые заманчивые предложения не реагировал, неделя шла за неделей, и власти попадали во все более трудное положение. Ни убить, ни судить его при всемирной известности было невозможно. Выпустить с тем, что он тут же обо всех переговорах и предложениях расскажет – тоже, и скандал разрастался. Влиятельные армянские общины в США и Франции требовали вмешательства Конгресса, Национального собрания12, видных политиков.

Ко мне приехал первый секретарь американского посольства и сказал, что советские власти обратились к послу для разрешения этой неприятной ситуации и якобы по желанию Паруйра Айрикяна просят разрешить ему въезд в США. Я ответил, что в Лефортово у Паруйра не был, что он сейчас думает – не знаю, но судя по тому, что слышал от него, эмигрировать он не хочет, хочет жить и строить новую жизнь в Армении. Думаю, не получив от него устной, а возможно, поддельной письменной, просьбы о въезде в США соглашаться на это не стоит – как можно соглашаться на насильственный ввоз в США человека, который совершенно этого не желает. Выслать Айрикяна как Солженицына, договорившись, как генерал КГБ Кеворков с правительством ФРГ, в 1987 году было невозможно, да и Рональд Рейган был совершенно не похож на немецких социал-демократов. Но добиться от Паруйра, чтобы он сам попросил американцев о визе, ни правительственные чиновники, ни генералы КГБ не смогли.

Тем временем Москву с визитом посетил Рональд Рейган. Прием для диссидентов и обед были особенно многолюдными. Я все же не только для советских властей, но и для американцев был слишком неудобен и жёсток, поэтому для приветствия президенту были выбраны более покладистый и осторожный Сергей Ковалев и отец Глеб Якунин. Меня, по-видимому, в виде компенсации пригласили не только с женой, но и с двумя детьми. Тимоша сидел рядом с Колином Пауэллом – вероятно, это был первый в его четырнадцатилетней жизни живой афроамериканец, да еще такой большой, веселый, улыбающийся и к тому же – четырехзвездный американский генерал. После обеда президент еще и надписал Ане и Тимоше карточки, а поймавший меня в дверях с телевизионной камерой Генрих Боровик попытался спровоцировать вопросами об американских деньгах – впрочем, непрофессионально и безуспешно. Из сотни или даже полутораста приглашенных на обед к президенту США были двое детей Паруйра Айрикяна – я передал послу координаты Лены Сиротенко.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Я еще расскажу о том, как именно эта «наша власть» пять раз громила созданный мной фонд «Гласность».

2

Вопреки мнению П. Г. Григоренко и многих других диссидентов, что «в подполье можно встретить только крыс».

3

У меня, благодаря принятым мерам предосторожности, кроме лежащей на столе редакционной статьи, ничего не нашли (Федя Кизелов устроил в подвале дома хитроумный тайник, который во время трех обысков так и не был найден).

4

Инициаторами создания Политико-культурного общественного дискуссионного клуба «Московская трибуна» были Ю. Н. Афанасьев, А. Д. Сахаров, Л. М. Баткин, Ю. Ф. Карякин, М. Я. Гефтер и др. Основной формой деятельности было объявлено проведение регулярных дискуссий по наиболее важным проблемам экономики, национальных отношений, права, международной политики и культуры.

5

Тот, что всучил будто бы секретные материалы американскому журналисту Николасу Данилофф с тем, чтобы его можно было арестовать и обменять на советского шпиона. К этому времени Потемкин пошел «по духовной линии» и вскоре начал в печати в «Московском комсомольце» и заявлениях в прокуратуру разоблачать Моссад, организовавший, по его «достоверным сведениям», убийство отца Александра Меня, то есть отводил подозрения от КГБ. Потом он станет секретарем литовского митрополита Хризостома – единственного публично признавшегося в сотрудничестве с КГБ, а пока что он организовал полухристианскую молодежную организацию «Братство диалога».

6

Девять конференций были проведены фондом «Гласность» в 1983–2005 гг.

7

Еще об одном издании «Гласности» забавную историю мне рассказал Егор Яковлев – редактор «Московских новостей». Придя по какому-то делу к Александру Николаевичу Яковлеву, тогда второму человеку в стране, он упомянул журнал «Гласность».

– Даже не знаю, что это такое, об этом не стоит и говорить, – раздраженно ответил Александр Николаевич.

Но, взглянув на приставленный к его письменному столу столик с периодикой, Егор Владимирович увидел отложенные два номера «Гласности», да не такие, как распространяли мы, а на первоклассной бумаге, с четкими крупными шрифтами, отпечатанные специально для членов Политбюро.

8

Впрочем, именно это место службы лет через десять позволило Артему собрать в «Совершенно секретно», пусть по клочкам, ценнейшие свидетельства в интервью, которых не дали бы никому другому об этом времени многие очень интересные, активно действовавшие тогда люди.

9

Теперь уже можно сказать, что документы были получены от отца Георгия Эдельштейна.

10

Раздел журнала «Прием ведет А. Мясников».

11

СМОТ – Свободное межпрофессиональное объединение трудящихся – одна из первых попыток создания в СССР независимого от ВЦСПС профсоюза. Образован в 1978 г. группой диссидентов. В состав совета представителей вошли Людмила Агапова (инженер), Владимир Борисов (электрик), Лев Волохонский (рабочий), Александр Иванченко (инженер), Евгений Николаев (географ), Валерия Новодворская (библиотекарь), Владимир Сквирский (геолог), Альбина Якорева (студентка, исключенная из института). Участие в деятельности СМОТ, призванной отстаивать права трудящихся, ущемляемые советской системой, приводило членов организации к быстрой потере работы и тюремному заключению, преимущественно по статьям 70 (антисоветская агитация и пропаганда) и 190 (клеветнические измышления, порочащие советский, общественный и государственный строй) Уголовного кодекса РСФСР.

12

Национальное собрание, или Национальная ассамблея французской Пятой республики – нижняя палата парламента Франции.