Маленькие и злые

Антология хоррора

От составителя

Однажды… Да почему однажды, можно конкретнее: в июне 2019 года, когда мы с Женей Абрамовичем гостили в Кривом Роге у Максима Кабира, Макс спросил, не хочу ли я собрать какую-нибудь тематическую антологию. Мы шли по тихому зеленому парку, за спиной остались пристань с катамараном и белая колоннада, и я ответил, что пока не созрел. Была идея сборника «Двуногие» – да зачахла.

Зато родилась другая: про злобных гномов, карликов и прочую недружелюбную мелочь, инфернальную и не очень. Навскидку вспоминались «Румпельштильцхен» (не сказка братьев Гримм, а фильм 1995 года режиссера Марка Джонса), киносериал «Лепрекон» и забавно-агрессивные «маленькие человечки из леса» мультсериала «Гравити Фолз», которые построили из своих тел гнома-великана (ах, какая отсылка к рассказу «Холмы, города» Клайва Баркера!), а также маскировались под зомби-парня.

В литературе – фэнтези обходим стороной – тема гномов/карликов, если опять-таки поворошить память, встречается не так часто. В общем чате, где мы с авторами обсуждали концепцию сборника «Маленькие и злые», Максим Кабир вспомнил необычных злюк: курганных эльфов из рассказа «Новая дочь» Джона Коннолли и мелкого тролля из сборника киноновелл «Кошачий глаз». А Михаил Павлов как раз дочитал антологию «Страшные сказки. Истории, полные ужаса и жути», которая открывалась и закрывалась рассказами, обыгрывающими сюжет «Румпельштильцхена», и начал «Инициацию» Лэрда Баррона – «а там в начале опять Карлик, золотая пряжа, угадай имя, все дела». Пока шла работа над «Маленькими и злыми», я наткнулся на рассказ Бентли Литтла о карлике-почтальоне.

Если не о литературе, то, конечно, нельзя не вспомнить про садовых гномов. Их почти не встретишь у нас на лужайках (у родителей жены на крыльце частного дома сидят керамические жаба и еж; газоны вдоль многоквартирных жилых домов порой украшают поделки из автомобильных шин) – за этим лучше отправиться в Германию или Англию. Что и сделал один из авторов, Алексей Жарков.

Вот вроде бы и все. Остальные гномы попрятались, затаились. Вряд ли у них развился комплекс неполноценности, а вот злости накопилось предостаточно…

Возможно, нам всем стоит почаще смотреть вниз. Или как раз не стоит.

Безопаснее поискать в книгах.

Надеюсь, дорогой читатель, как-то невзначай задумавшись о гномах, ты вспомнишь одного из маленьких плохишей этого сборника. Я – уж точно.

Хочу сказать огромное спасибо всем, кто работал над этой книгой. Суровый мужской коллектив разбавили две девушки-Белоснежки, Алиса Юридан и Августа Титова. Безумно рад заполучить в сборник рассказы этих кудесниц. А замечательную обложку нарисовал не менее замечательный художник Владимир Григорьев. Давным-давно на одном форуме у него был ник «Giant Midget».

…Никогда не любил (не умел) писать аннотации, синопсисы и прочее сопутствующее, сублитературу, так сказать. Сообщаю об этом исключительно из желания растянуть данное предисловие, придать ему веса и глубины. А вообще – кто сказал, что предисловия должны быть длинными? Короткое здесь в самый раз – сборник-то про коротышек. Поэтому с чистой совестью закругляюсь. А вам – еще раз – в памятку:

Пока вы смотрите вперед, по сторонам или вверх, выискивая горгулий на серых фасадах или гарпий в грозовом небе, на вас смотрят – пялятся – другие создания, смотрят снизу вверх…

И, скорее всего, ухмыляются. Дмитрий Костюкевич Брест, апрель 2020

Племя

Максим Кабир

Этот парень словно вырос из-под земли, хотя слово «вырос» звучало иронично, учитывая его габариты. Шкет едва доставал макушкой до паха Беляка. Столкнулись два столь контрастных человека – почти двухметровый и едва ли метровый – в подслеповатом фонарном свете, в переулке, подванивающем кошачьей мочой, под бельевыми веревками и шуршащими на ветру простынями. От неожиданности Беляк поперхнулся, выпучил глаза. Реакция была грубоватой, и парнишка зырнул неодобрительно: мол, что, дылда, впервые видишь карлика?

Беляк опомнился, отступил, давая коротышке пройти.

– Простите, – обрел он дар речи. – Я ищу одно заведение. «Small tribe».

– Налево, – не оглядываясь, буркнул коротыш.

Без подсказок виртуальных собеседников Беляк никогда бы не отыскал это место, спрятанное в лабиринтах промзоны. Законспирировать пивную – странноватая идея для бизнеса, тем более такого… узконаправленного.

За углом располагалось компактное здание, ровесник облупленных фасадов, меж которыми его втиснули. Возможно, раньше здесь был склад или овощная база. Или что угодно – территория большого человека, отвоеванная гномами.

«Small tribe». Бар, музей.

Неоновая вывеска моргнула кокетливо. Беляк облизал губы. Вот оно. Анонимы из сети не соврали.

Дверь была рассчитана на лилипутов. Чтобы не расшибить макушку о притолоку, Беляк не то что пригнулся, а практически присел. Но за порогом удалось распрямиться. Он очарованно осмотрелся. Бармен, протирающий посуду за дубовой стойкой, – вылитый Тирион Ланнистер. И посетители как на подбор: трехсотграммовые бокалы казались кубками викингов в их лапках. Ботиночки и туфельки не болтались над полом лишь потому, что мебель тут была специальная, словно купленная в «Детском мире». Сестра Беляка усаживала за такие столики плюшевых медведей и поила вымышленным чаем.

Стены украшали фотографии актеров. Беляк не особо разбирался в кино, однако узнал и чернокожего Верна Тройера из комедии «Остин Пауэрс», и Уорвика Дэвиса из серии ужастиков «Лепрекон», и покойного Михая Месароша, надевавшего костюм пришельца Альфа. Актеров на фотографиях объединял недостаток гормона соматотропина. Одним словом, аномально низкий рост.

Беляк читал о гипофизарной, тиреоидной, церебральной и генетически обусловленной карликовости. Читал запоем: от средневековых научных трудов до отчетов нацистских генетиков, от Толкина до книг по мезоамериканскому фольклору. Ему частенько снился повторяющийся в деталях кошмар, навеянный мерзким фильмом «Уродцы»: во сне он полз, утопая в жирной грязи, а за спиной похрюкивали карлики. Догоняли и… В этот момент он всегда пробуждался.

Музыкальный автомат исполнял кантри. Беляк задался вопросом, есть ли в фонотеке «Гномы-каннибалы» «Агаты Кристи» или «Гномики» Павла Кашина. Он достаточно долго проторчал у входа, чтобы обратить на себя внимание. «Ланнистер» оторвался от посуды, и Папа Смурф, ужинающий со Смурфеттой, покосился через плечо.

У Беляка вспотели подмышки. Рубашка приклеилась к позвоночнику. Но силой воли он замаскировал истинные эмоции и продефилировал к свободному столу. Сел под фотографией Зельды Рубинштейн. Колени задрались до самой груди. Гулливеру в Лилипутии приходилось сложнее.

Беляк поерзал, но, когда появилась она, мысли о дискомфорте как ветром сдуло. О, она была чудесной – и в смелых мечтах он не рисовал такую. Вьющиеся светлые локоны, голубые глаза с поволокой, пышная грудь… Ее руки были короткими, а голова непропорционально большой, как у всех людей с нарушением формирования скелета. Взрослая голова и взрослые сиськи на детском теле.

Беляк постарался усмирить пульс. Глубоко вздохнул.

– Добрый вечер. – Девушка положила на стол меню, приготовила карандаш и блокнот. – Сделаете заказ сейчас или мне подойти позже?

– Пиво, пожалуйста, – сипло сказал Беляк. – Темное пиво.

Она улыбнулась – словно морской бриз обдал клиента – и отчалила. Беляк наблюдал, как хрустит арахисом дама в красном – женская версия Майкла Дж. Андерсона из «Твин Пикса». Гномиха заметила, нахмурилась. Он потупился, вспомнив вдруг, как сестра застала его за мастурбацией и наябедничала родителям. И спустя четверть века Беляк вздрогнул.

– Ваше пиво. – От официантки пахло корицей. – Что-то еще?

– Эм… нет. Эм… До скольких вы работаете?

Девушка шевельнула тонкой бровью.

– До скольких работает бар? – уточнил Беляк.

– До десяти.

– А музей? Он открыт?

– Я спрошу хозяина.

«Я ей не понравился, – понял Беляк, залпом осушив половину бокала. – Нам не нравятся те, кто на нас не похож».

Потомки нибелунгов уминали ужин, звякали вилками. Беляк вспомнил, как первый раз увидел калика – бородатого «ребенка». Мама сказала, что это злой колдун, и он утащит Беляка, и превратит в такого же дварфа.

– Вы интересовались музеем?

Где Беляк мог видеть подошедшего господина? В «Dungeons & Dragons»? На полотнах Веласкеса? В порнофильме про Белоснежку? Он осклабился внутренне, но вслух вежливо сказал:

– Я много о нем слышал. Что это единственный в мире музей лилипутов.

Он прекрасно знал, чем карлики отличаются от лилипутов, но решил поддеть Маленького Мука.

– Музей карликовости, – важно поправил владелец «Small tribe». – И да, он уникальный в своем роде.

– Люди типа меня могут туда попасть?

– Сегодня – да. – Карлик поклонился. – Сенеб – к вашим услугам.

Беляк представился чужим именем. Вряд ли и экзотическое имя хозяина было настоящим.

– Я проведу вас.

«До встречи», – телепатически сказал Беляк блондинке, обслуживающей клиентов. Скользнул взором по ее фигуре и двинулся за Мальчиком-с-Пальчик. По темному коридору, мимо туалетов и кладовок, к пурпурному занавесу, драпирующему дверь.

Щелкнул выключатель, лампы озарили продолговатое помещение. Заиграла бравурная музыка, одновременно зажглись несколько телеэкранов. Демонстрировали нарезки из каких-то допотопных фильмов. Черно-белая пленка рябила. Силачи в трико жонглировали крошечными человечками, карлы в одеянии фей парили под куполом цирка. Юркий недомерок комичными приемами каратэ укладывал на лопатки здоровяков-бандитов.

Стены музея украшали написанные маслом портреты придворных шутов и фотографии, на которых великаны позировали с малышами из книги рекордов Гиннеса. Пигмеи в боевой раскраске взирали на гостя враждебно.

Беляк прогулялся к каменной статуе. Бородатый крепыш подбоченился и выставил на всеобщее обозрение внушительное хозяйство. Тонкие губы изогнулись в недоброй ухмылке, изо рта свисал длинный язык.

– Это Бес, – сказал Сенеб. – В древнеегипетской мифологии – собирательное название карликовых божеств. Он защищает наше племя от жестокости чужаков.

«Когда ты дышишь большинству людей в пуп, – подумал Беляк, – защита не помешает».

– А это? Тоже что-то египетское? – Беляк приблизил лицо к стеклянному кубу. На бархатной подушке лежала самая обыкновенная кукла Барби, только грязная. Блондинистые волосы слиплись, а платье покрывала засохшая коричневая корка.

В детстве Беляк любил казнить кукол. Отбирал у младшей сестры и наслаждался, отпиливая лезвием конечности, вколачивая гвозди в резиновые личики или вздергивая на виселице.

– О, с этой вещью связана занятная история. Но вам вряд ли будет интересно.

– Напротив. Я весь внимание.

Сенеб помедлил, сканируя гостя пристальным взглядом. Потом улыбнулся, кивнул.

– Хорошо. Эта история про девочку. Про девочку по имени Женя.

*

Жене нравилось проводить лето в деревне. Бабушкины пироги таяли во рту, ягод – хоть объешься, и рыба буквально в ведро запрыгивает, лишь удочку достань. С дедом всегда весело. Его послушать, так духи живут на каждом пятачке. И в доме, и по полям и полянкам, свинарникам и курятникам. Это попробуй всех запомнить! Дед помнил и заметки про них в газету писал, он же краевед. Про полуночниц и полудниц, банников и тех, кто дворами командует, и про огородных, и межевых.

– А туалетные бывают? – спрашивала она, косясь на постройку с шиферной крышей. Кусты малины подпирали ее с боков.

– Чего нет, того нет, – смеялся дедушка.

Если Жене и не хватало чего-то, то только унитаза. Не привыкла она к уличному туалету. Раньше за него бегала. Но сейчас стыдно, взрослая ведь.

Женя обожала сказки и сама их рассказывала старикам. Взяла с собой любимую книжку братьев Гримм. В ней тоже было полно жути, после которой спать сладко и боязно и надо стеганым одеялом по пуговку носика укрываться. Особенно в той сказке, где девушка сгоряча пообещала злому карлику первенца. Насилу выкрутилась: угадала сложное имя карлика, а он имени своего страшился, как дедушкины чудовища слова «чур».

Однажды перед сном Женя предложила тьме обменять куклу Барби на золотую пряжу, очень ей хотелось бабушке сюрприз сделать. А тьма вздыхала в подполье и скрипела половицами.

…С книгой под мышкой отворила Женя деревянные дверцы и пристально исследовала туалет. Приспичило ей как-то ночью по-маленькому, юркнула она, сонная, в будку, а стены прямо вздымаются от мотыльков и многоногой гадости. Выскочила, вереща, разбудила родню.

«Я уж решил, ты кикимору увидела», – охал дед.

Днем стены в голубой штукатурке были чисты, и Женя вошла, накинув крючок на ушко. Солнечный свет проникал внутрь через щель над дверным полотном.

Под потолком болталась голая лампочка, в углах развесили сети нестрашные пауки. У стульчака стояли два ведра – одно для использованной бумаги, другое с золой. Женя подумала о пахнущем порошками школьном туалете, о тесных платных кабинках в городском парке, о родной уборной, ее жужжащей вытяжке и гулком бачке. Храбро двинулась к возвышенности со скважиной и, морщась, заняла трон. Книжку положила на колени. На обложке принцесса спускала с башни косу, а возлюбленный взбирался по ней.

В сортире было душно и слегка воняло. Женя нащупала освежитель воздуха, разбрызгала вокруг себя хвойный аромат. Зашуршала бумажным рулоном.

Снаружи лаяла Жучка, бабушка ворковала с курами.

Завершив, Женя встала и заглянула в дыру. Дедушка говорил, что скоро позвонит ассенизаторам. «Пора бы», – размышляла она, озирая выгребную яму, утрамбованные глиной склоны и колышущуюся бурую жижу. Папиросный окурок белел на поверхности. Год назад Женя опасалась, что из какашек вынырнет здоровенная крыса, грызнет за попу. Крысы, утверждал одноклассник, могли шастать в квартиры по канализационным трубам.

Женя нагнулась за ведром – удобрить золой, как велела бабушка. В полумраке ямы сверкнули монетками глаза. Круглые и серебристые.

«Да нет же, – вздрогнула девочка. – Это и есть высыпавшаяся из кармана мелочь».

Глаза притаившегося существа моргнули, а Женя попятилась.

…Она отказалась от компота и приметила себе укромное местечко возле забора. Но ласковое августовское солнышко испепелило страх, подбросило дюжину объяснений. Ведомая любопытством, а не нуждой, она скользнула в кирпичную будку. Медленно подошла к сколоченному из вагонки помосту.

Представила, как ее волосы, пусть они и короче, чем у сказочной принцессы, попадают в дыру и житель норы начинает по ним карабкаться.

Женя прикусила язык.

Глаза по-прежнему были внизу, два тусклых огонька. Она различила смутный силуэт, по плечи погруженный в зловонное болото.

– Ты кто? – спросила Женя осторожно.

Под глазами распахнулась широкая пасть. Ее, вопреки темноте, девочка разглядела отлично. Воронкообразный зев и острые иглы, спиральные витки зубов, торчащих из десен, уходящих глубоко в глотку костяным частоколом.

– Первенец, – промолвило существо.

Поужинав, Женя устроилась на веранде. Расчесывала Барби, изредка посматривая на туалет. Бабушка суетилась у плиты, дед присел рядом, запыхтел папиросой.

– Деда, – произнесла Женя, – а ты встречал духов?

– Кикимору встречал, – ответил он без запинки. Внучка ждала, и он продолжил, довольный: – Я мальчишкой был. В соседней избе беда приключилась, детишки хворают, скотина дохнет. Они моего дедушку пригласили помочь. Он же священником был, протоиереем. Он горницу освящать стал, молитвы читать. А нечисть как застонет у него в голове: «Прекрати, прокляну!» Он громче читает. И нам, пацанам, говорит: «Ищите, что спрятано». Коряга, говорит, быть должна или узелок. Мы за печью давай рыться, в погребе, на чердаке. Нечисть угрожает: «Стой, поп, а не то детей твоих съем».

– Борис, – бабушка укоризненно нахмурилась, – что за страсти на ночь?

– Наша Женька смелая! – отмахнулся дедушка, и бледная Женя закивала.

– А что потом?

– Нашли мы кое-что. Куколку нашли соломенную, она в матке лежала.

– Борис, ты что мелешь?! – шикнула бабушка.

– Эх, ты! Матка – это матица, потолочная балка поперек избы. Вот в ней и хоронилась кукла-кикимора. И пакостничала. Дед ее сжег, а прах во дворе закопал.

– Там? – показала Женя на кирпичную постройку.

– Чего не знаю, того не знаю.

К одиннадцати Барби была готова. Девочка оценила старания: кукла наряжена в лучшее платье, в пластиковых ушах переливаются серебряные сережки. Их Жене мама подарила на Новый год, и сестренке такие же. Хотя сестренка совсем кроха и мочки у нее еще не проколоты.

– Не бойся, – шепнула Женя кукле.

Под подошвами хрустел гравий. Скулила жалобно Жучка. Каркнули дверные петли.

– Я принесла тебе первенца, – сказала Женя дыре. В выгребной яме заскреблось, вспыхнули глаза. Ближе, чем Женя предполагала.

– Только отстань от нас, – попросила она. Барби полетела в темноту, плюхнулась на вязкую подушку.

Женя повернулась к выходу. На дверь упала ветвистая тень. Шевельнулись кривые пальцы. Лапа, выросшая из стульчака.

Женя вышла на улицу. Что-то подсказывало ей: бежать нельзя. Она шагала к дому, а по стене сарая ползла изломанная и угловатая тень. Во тьме чавкала сотней зубов голодная пасть.

– Чур, – прошептала девочка, – Чур, пожалуйста.

Тень руки потянулась по растрескавшейся побелке к шее Жени.

Ее осенило. Нужно назвать кикимору по имени. Она столько раз читала эту сказку и заучила слово…

Женя разлепила пересохшие губы:

– Румпель…

Грязная рука заткнула ей рот, дернула и поволокла к туалету.

*

– Хотите сказать… – Беляк посмотрел брезгливо на грязное платье Барби. – Это – та самая кукла?

– Может – да, а может – нет. – В глазах Сенеба резвились хитрые чертики. На картине за его спиной красотка-дюймовочка расчесывала гребнем роскошную бороду и скалился кривоногий египетский божок.

Беляк прошелся мимо витрины. В странном музее хранились вещи, на первый взгляд не имеющие никакой ценности. Заостренные пластиковые уши из сувенирной лавки, автомобильный номерной знак, смятый и ржавый, томик сказочника Гауфа, надколотый садовый гном.

– И у каждого предмета есть своя история?

– У каждого, – подтвердил Сенеб.

На экране гримасничали его собратья с приделанными рожками и намалеванными усами. В углах помещения скапливались тени.

– Валяй. – Беляк ткнул пальцем в кусочек картона с отпечатанным профилем клоуна. Билет на аттракцион. В юности он обожал луна-парки, и сейчас ощутил, как наяву, аромат карамели и запашок лошадиного навоза; в ушах зашумела детвора; перед глазами возникла девчонка, которую он заманил в темноту за каруселями.

– Что ж, – сказал смиренно Сенеб. – Это история о материнстве.

*

– Какая отвратительная мазня, – скривилась тетя Ира. Лена медленно кивнула. Непрекращающийся людской поток тек мимо скамейки, на которой сидели женщины. Замечание тети Иры было адресовано морщинистому карлику, не то троллю, не то гному – Лена слабо разбиралась в мифологических персонажах. Художник, нарисовавший это желтое бугристое существо, достиг цели. В отличие от ведьмы справа и дракона слева, карлик действительно вызывал эмоции. Омерзение, как и сказала тетя Ира.

Лена, словно загипнотизированная, смотрела на картинку. Изредка прохожие заслоняли морду, рот, полный острых зубов, и красные глазища. Выныривая из-за спин, карлик, казалось, улыбался еще шире, еще свирепее горели его бельма.

– Не зевай.

Лена опомнилась, перевела взор на мороженое в своей руке. Лакомство растаяло и капало из рожка, пачкая запястье.

– Да что со мной сегодня, – нахмурилась Лена. Утром она забыла взять полотенце на пляж, позже едва не потеряла в кафе ключи от номера.

Она вынула салфетки. Ветер приносил запах моря, жареной кукурузы. Всюду были люди, они шли по увитой гирляндами аллее, и лампочки вспыхивали разноцветными огоньками. От касс вились хвосты очередей. Над луна-парком мерцало звездами южное небо. Вертелось чертово колесо, взмывал к полной луне начиненный смехом и визгом молот – самый экстремальный аттракцион луна-парка. Лена ни за какие коврижки не села бы в такой, а вот ее семилетняя дочурка заявила, что в следующем году обязательно на нем прокатится.

Кстати, где она?

Лена вновь поглядела сквозь толпу. Отдыхающие щипали сладкую вату, фотографировались, целовались. Карлик беззвучно хихикал с металлической вывески над двумя расположенными друг напротив друга воротами и отрезком рельсов. Надпись рядом указывала: «Пещера ужасов».

Злата при виде пещеры запищала от восторга:

– Ну мамочка! Это же весело!

И внучка тети Иры, троюродная сестра Златы, стала умолять отпустить их в таинственную комнату.

– Сдурели? – отмахнулась Лена. – Это для взрослых.

– Там написано «от шести лет»!

Злата уткнулась в мамин живот, как делала всегда, когда что-то выпрашивала.

– Мумуля, – бурчала она, придавив губы к платью.

– Пусть идут, – сказала тетя Ира.

Это было десять минут назад, а вагончик, обшитый черными листами, вагончик-гроб с радостно хихикающими кузинами все никак не выкатывался из ворот. Странно, снаружи кажется, что аттракцион совсем крошечный.

– Где же они? – занервничала Лена.

– Прибегут сейчас.

В молоте верещали подростки. Сгоревшее на солнце плечо припекало. Надо же, обгореть в предпоследний день отпуска.

Лена поерзала на скамейке.

Под желтой мордой вагончик боднул дверь и наконец выехал из темного туннеля. От души отлегло.

«Нельзя так трястись над ней, – отругала себя Лена. – Нельзя контролировать каждый шаг».

Девочки вылезали из гроба. Пухленькая Кира шла первой, закрывая собой Злату. Она не улыбалась, но и не плакала, просто брела с задумчивым видом.

– Вон наши красавицы.

Теперь Лена могла рассмотреть дочь. Личико Златы, необычно серьезное, вновь вызвало необъяснимую тревогу. Эта морщинка между бровей делала Злату похожей на отца.

– Было страшно? – поинтересовалась тетя Ира.

– Не очень, – сказала Кира. И, словно рубильник переключили, заулыбалась: – Пони!

Она посеменила в толпу, а Лена жестом поманила дочь.

– Солнышко!

Растерянная, жующая нижнюю губу, девочка приблизилась. За ее головой, как нимб, желтела морда карлика. Лена, сама не осознавая, взяла Злату за руку и отодвинула левее.

– Да ты мокрая, – удивилась она. На худеньких плечиках дочери выступил пот. Лоб блестел испариной.

Злата молчала, пока мама вытирала ее салфетками. Молчала и косилась на пещеру.

– Чем вас там пугали?

– Ничем таким.

Тон заставил вглядеться в глаза Златы. Уличное освещение сделало радужку дочери темнее.

– Все хорошо? Ты с Кирой не поцапалась?

– Нет, мамочка. Пойдем домой.

Дом – деревянная хижинка на берегу моря. Волны бьют о пирс, и надоедливый комар жужжит под потолком, ловко улепетывая от сандалии. Кира ревела за стеной, демонстрировала норов. Она была милой, но Лена благодарила небеса за покладистый характер Златы.

– Кирка вредничает, – сказала Лена, хотя дочь не спрашивала. Девочка лежала на кровати, руки по швам, взгляд нацелен в люстру. Лена массировала шею, втирала ночной крем. Прищурилась на дочку.

– Так что там все-таки было?

– Где?

– В комнате страха. В пещере.

– Ну, – Злата подняла руку и растопырила пальцы, – разное.

Тень детской руки превратилась в зайца. Задвигала ушами. Папа научил Злату показывать зверушек, и Лена ненавидела, когда дочь балуется с тенями.

За стеной верещала Кира, слышались увещевания тети Иры.

– Мам, а если я не хочу с кем-то играть, я могу ему так и сказать?

Лена повернулась к дочери. Злата смотрела на свои шевелящиеся пальцы. Тень менялась на пластике.

– Ты не хочешь играться с Кирой?

– Нет, – тихо проговорила Злата. – С маленьким дядей.

Опешившая, Лена присела возле дочери. Убрала белую прядь со лба.

«Да почему ее радужка такая темная?», – со смесью тревоги и раздражения подумала она.

– Что за маленький дядя, солнышко?

– Он был в пещере. Он сказал, что будет с нами играть.

– Разреши. – Лена подтянула светильник, который захватила с собой в поездку, любимый светильник дочери. Внутри пластмассовой панды тлела желтая лампочка. Лена пристально изучала глаза Златы. – Тебе напугал этот дядя, да?

– Чуть-чуть, – призналась девочка серьезно.

Женщина обругала себя за то, что отпустила дочь в пещеру.

– Это просто актер. – сказала она. – Его задача – пугать, вы же заплатили за это. Вот он и дурачится. А так он добрый. К тому же мы уезжаем завтра.

Тень на периферии зрения распахнула рот.

– Прекрати. – Лена мягко расцепила сжатые пальчики Златы. – Засыпай, солнышко.

Девочка уснула через полчаса, и Лена долго разглядывала ее. Насупленные бровки, подвижные глазные яблоки под веками. Ручка Златы сновала по постели и скрючивала пальцы.

«Как же ты на него похожа…»

С сигаретой в зубах Лена выскочила на террасу. Дул сильный ветер, гасил пламя зажигалки. Из своего номера вышла уставшая тетя Ира.

– Фух. Угомонилась.

– А что за концерт? – спросила Лена.

– Требует вести ее в пещеру. Мол, там у нее друг.

«Маленький дядя», – подумала Лена, и по коже обежали мурашки.

– Не хочу уезжать, – сказала тетя Ира. – Работа, быт… Поселиться бы навсегда здесь.

…Комар жужжал над ухом. Простыня была влажной и колючей. В непроницаемой темноте номера Лена услышала шлепанье пяток по линолеуму. Дочурка встала к кровати и брела к ней. Лена намеревалась подняться, узнать, почему Злата проснулась, но силы покинули, губы слиплись, она просто лежала, таращась во тьму, а Злата села на край кровати – пружины скрипнули, продавились под весом невидимого тела.

Лена смотрела в ничто и слушала. Злата – если это Злата – опустилась возле нее. Пружины поскрипели и угомонились. Комната погрузилась в тишину. Кто-то лежал в десяти сантиметрах от Лены, лежал к ней лицом, и буравил взглядом.

А на кровати в противоположном конце номера Злата выпрямилась и бесшумно водила руками в воздухе.

Лена всматривалась до рези в глазах. И существо, лежащее рядом, прошептало:

– Ты больше не мать.

…

– А отсюда выпрыгивает скелет, – сказал Валерьич, завершая экскурсию.

Гена, новый сотрудник луна-парка, обвел взором туннель, искусственную паутину, чертей и отрубленные головы из папье-маше. В детстве он ужасно боялся таких аттракционов, а сейчас недоумевал: чем может напугать эта невинная хибара?

– Справлюсь, – заверил он.

Что-то прошло в темноте за поддельными могилами. Мигнули лампы в зарешеченных плафонах. Деформированная тень проволочилась по занавесу.

– И еще одно, – вспомнил Валерьич, толкая створки ворот. Они вышли из пещеры, и отовсюду хлынул шум. Музыка, голоса, визг катающихся на молоте смельчаков. Толпа огибала карусели, дети смеялись, чертово колесо вращалось. «Три месяца около моря», – подумал сезонный работник Гена.

– Видишь ту дамочку?

– Ту оборванку? – уточнил Гена.

– Угу. Это наша головная боль. В прошлом году тут пропали без вести две девочки. Женщина – мамаша одной из пропавших.

– Тут? В пещере?

– Нет, – хохотнул Валерьич. – В городке. – Он поскоблил щетину, улыбка потухла. – Бедняжка свихнулась. Решила, это наша пещера похитила ее дочь. С тех пор живет у нас под боком. Зимой ее пускали в сарай, а сейчас она ночует прямо на пляже. И каждый день сидит там и глаз не сводит. Раньше я впускал ее в пещеру, но она ломает декорации. Я запретил ей приближаться, и ты гони в шею. Усек?

– Усек, – сказал Гена.

– Ну и ладушки. Вон твои первые клиенты – беги.

Гена пошел к детям. Усадил их по очереди в вагончик-гроб. Сидящая на лавочке женщина оторвала взгляд от нарисованного гнома и смотрела на Гену в упор. Ему стало не по себе.

– Несчастная, – буркнул Гена. Нажал на кнопку. Вагончик с хихикающими детьми тронулся, и тьма пожрала смех.

*

– Славно, – похвалил Беляк. Покосился на часы. С тех пор как он перешагнул порог музея, прошел час. Еще немного, и бар закроется, официантка отправится домой, в маленькую квартирку, в маленькую кроватку с маленькими подушечками. Беляк отвернулся, чтобы Сенеб не заметил холмика на его джинсах.

Лампы тускло мерцали над головами, озаряли причудливую выставку. За стенами что-то перестукивало, словно ноккеры, гномы-шахтеры из валлийского фольклора, орудовали кирками в забое. Музыка прервалась, пока карлик рассказывал о своих мистических собратьях, экраны транслировали белый шум. Хозяин бара крутил в пальцах длинный костяной предмет, вроде флейты или дудки.

«Чертов Мини-Мы», – подумал Беляк.

Нужно скоротать полчаса и собираться…

Беляк сделал полный круг по залу и остановился возле груды досок, в которых опознал обломки бочонка. Дерево сгнило до трухи.

– А в этом, – он взглянул через плечо, – хоббиты варили пиво?

Сенеб стоял под египетской статуей, в сумраке. Померещилось: он показывает язык, пародируя карликового бога. Но экскурсовод заговорил; язык оказался тенью крючковатого носа.

– Я бы назвал это «гнездом». Что-то спало внутри веками и однажды проснулось.

Беляк сунул руку в карман, погладил перламутровую рукоять бритвы. Надо отвлечься, чтобы не кончить сразу.

– Просвети меня, мастер Йода.

– Что ж, – сказал Сенеб.

*

Проснувшись, Зенон знал: выжил лишь он один. Остальные двенадцать его братьев погибли в бочках. Но он уже и не помнил их имен. Береста памяти хранила обрывки.

Великая беда пришла, чтобы разрушить капища истинных богов, чтобы крестить его землю именем распятого. Другие преклонили колени перед могучим князем, но не Зенон. Со своими братьями поселился он в лесу, где камни были обожжены дыханием Кощного Бога, где горячие внутренности свисали с плеч исполинского идола, где змеевыми путями бродили проклятые на века. И страх, страх он помнил особенно четко. Жирный, сочащийся страх крестьян, за чьими женами и детьми наведывались из чащи братья.

Зенон велел им пить кровь человеческую, ибо кровь есть жизнь, а стремились они жить вечно. И капала кровь на плоский валун, и Зенон зачерпывал соленый нектар из трепещущих сосудов.

Крестопоклонники охотились за ним, сам воевода во главе дружины шел по его дымящимся следам. И тогда Зенон приказал верным волхвам под нисходящую луну закатать в бочки его и его братьев, залить отваром сонных трав и, помолившись, бросить на дно реки, дабы спали они сто лет, покуда не канет в океан мир распятого, покуда не вытравит черное солнце его кресты.

Бочка всплыла, когда строили гидроэлектростанцию, но угодила в болотце на отмели. Грибники принимали ее облепленную илом верхушку за гнилую корягу.

Однажды уединившиеся у заводи студенты математического факультета испытали такой безотчетный страх, что бежали сломя голову, забыв гитару в полыни. Кроме полыни, могильницы и чертополоха, на том месте ничего не росло.

Миновало еще сорок лет, прежде чем запечатанная заклинаниями бочка лопнула и из болотца на берег выползло создание, когда-то бывшее человеком и носившее имя Зенон.

Будь у его повторного рождения свидетели, они бы описали мерзкую лягушку размером с пятилетнего ребенка. Но в прохладный сентябрьский вечер пляж пустовал. Зенон некоторое время лежал, зарывшись мордой в траву, учась сызнова дышать легкими, потом поднялся.

Окружающий пейзаж ошеломил его. На горизонте высились одинаковые серые плиты, огромные, до облаков. Словно Перун обтесал скалы, придав им правильную форму, выдолбил дыры внутри и зажег мертвый свет.

Колоссы вдали обрадовали Зенона. Сгинул распятый. Озаренные неживым пламенем скалы не могли быть храмами еврейского бога. Только святилищами темных божеств!

«Долго же я спал», – подумал Зенон и опустил взор на свои кисти. Века, проведенные в бочке, изменили плоть. Под прозрачной кожей подрагивала студенистая масса, белели тонкие кости. Он ощупал выпирающие ребра, ввалившийся живот. Разглядел узлы своих кишок.

На четвереньках приблизился к реке.

Водная гладь отразила голый, насаженный на морщинистую шею череп, желтые глаза рептилии.

Тонкие губы растянулись в кровожадной ухмылке.

«Страх, – прошептал Зенон, – я страх людской».

Его тревожило собственное размякшее тело, но зубы во рту были по-прежнему крепки и остры. В прошлой жизни он наточил их камнем, дабы вселять в христиан ужас.

Зенон обнаружил, что передвигаться на четырех конечностях ему удобнее, и потому, горбясь, пошел к свету.

– Там чертик, – сказала девочка, прилипая к стеклу, чтобы лучше рассмотреть Зенона, но автомобиль уже проскочил пляж, и покрытый слизью скелет исчез за деревьями.

– Да-да, конечно, – автоматически покивал отец, не поворачиваясь.

Зенон нырнул в осоку. Молниеносная реакция спасла от железного чуда-юда. И вновь черная его душа возликовала: колдовство этого мира не имело ничего общего с христианством.

Решив, что князь умер, а дети его отринули византийскую ересь, Зенон пересек дорогу.

Кустами продрался к деревне.

Дома отличались от тех, к которым он привык, но не так сильно, как он ожидал. Были здесь и заборы, и сараи, и загоны для скота.

У палисадника он встретил первого туземца: подросток рвал рябину, и Зенон зорко следил за ним из полутьмы желтыми зрачками. Желудок громко урчал, но он не отважился напасть на отрока. Вряд ли он справится с ним сейчас.

Зенон подумал о том, чтобы самому нарвать ягод, но организм запротестовал. Он жаждал иной пищи. Горячей. Предсмертно хрипящей. Он и раньше был склонен к особым яствам, а теперь подавно.

Сглотнув слюну, Зенон побежал вдоль канавы.

Из припаркованного у гаража автомобиля неслась музыка.

Чудо-юдо пело человеческим голосом:

«Владимирский централ – ветер северный,

Этапом из Твери – зла немерено,

Лежит на сердце тяжкий груз…»

Про ветер и зло Зенону понравилось. Возможно, в песне перечислялись старые боги, о которых он не слышал. Скребущий по ушам ритм и тембр железной твари убедили его: околели князевы единобожники…

Знакомый клекот привлек внимание. Зенон перепрыгнул ограду и очутился у входа в курятник.

Полчаса спустя, выковыривая перья из клыков, он вернулся к проселочной дорожке. Голод поутих, но не перестал нашептывать о сладости настоящего мяса. Было еще кое-что: вялая плоть на предплечьях затвердела, прозрачность сменилась молочной дымкой. Кривые ногти больше не сгибались в разные стороны, а упруго вонзались в землю. И кости окрепли – он это чувствовал.

Девушка в розовом спортивном костюме просеменила мимо закутка, где он хоронился.

Сколько вкусного жира…

Зенон облизался.

«Рано…» – одернул он себя.

На втором этаже симпатичного коттеджа отворились ставни, и мальчик лет десяти произнес имя…

Зенон зашипел и прикрыл ладонями уши.

Он помнил это имя: одно из прозвищ еврейского бога.

Пять ночей подряд ему пересказывал истории лживой книги плененный грек. Братья Зенона разрубили грека на части чеканами и ели сырым, хохоча. Требуха ученого мужа была на вкус такой же, как и требуха росичей.

Ненависть вскипала в желтых глазах. Зенону хотелось отведать жаркое из бога, чье имя повторял мальчишка.

Живот урчал, будто не переваривались в нем пять куриц.

– Съем тебя, змееныш! Съем!

Озираясь, Зенон перебрался через дорогу и юркнул между штакетинами.

В дверях дома была проделана дыра, чуть выше уровня пола. Он легко протиснулся в нее и оказался посреди темного коридора.

Слух улавливал голоса.

– Компания «Microsoft» презентовала свой смартфон… Китай проводит исследования для будущей марсианской программы…

Зенон забился под антикварный стул, замер. Нужно подождать, пока мужчины уснут…

– Программисты разработали уникальную технологию 4D-печати… Телепортация воплотится в реальность до конца этого века… Мир на пороге десятилетия холодных зим…

«Хорошо», – подумал Зенон.

Голоса прервались – резко, на полуслове. Задребезжала отвратительная трель, чей источник находился прямо над темечком Зенона.

– Бегу. – Молодая женщина подошла к антикварному стулу, заказанному на «Амазоне» по хорошей цене. Стул служил подставкой для телефона. Она сняла трубку.

– Почему не на мобильный звонишь? Деньги закончились? Это расшифровывается как «пропил», дружочек мой. Я не повышаю тон. Занималась на беговой дорожке. Да, прекрасно. А у тебя? Впрочем, мне плевать. Я не намерена выслушивать твое нытье. Я нормально разговариваю. Илюша? Илюша в порядке. Нет, не скучает. Мужчина в доме? Ты, что ли?

Женщина наклонилась, чтобы оценить педикюр. В нос ударил запах болота и парного молока. Женщина поморщилась.

– Ты мне мешаешь. Ага. Правильно говорить «позвонишь», милый мой. Аривидерчи.

Она повесила трубку, присела на корточки. Посмотрела под стул. Паркет был мокрым, словно на нем…

«Извивались сплетенные хвостами черви», – подумала женщина.

И удивилась. Мысль была для нее нетипичной, точно кто-то внушил ей гадкий образ. При чем тут черви?

«Это все от холестерина», – вздохнула она. По потолку над ее головой пролезло влажное существо.

– Мам, кто звонил?

– Ошиблись номером.

– Неправда!

Женщина скрестила на груди руки. Отчеканила:

– Молодой человек! Вам давно пора спать! Марш в свою комнату! И никаких комиксов на ночь!

Зенон провожал женщину холодным взглядом.

«Спите, – усмехнулся он, – Спите все…»

Мужчины покинули просторный зал, но в плоском камне безмолвно кривлялись призраки.

«Ведьма умеет приучать духов, – догадался Зенон, – лишать их голоса и держать прикованными к стене».

Хитрое колдовство его воодушевило. Если ворожеи, не таясь, живут в роскошных хоромах, значит, Византии больше нет.

Но на всякий случай он обогнул светлицу так, чтобы тень призрачного камня не поранила нежную плоть.

Ни икон в кутах, ни крестов…

Зенон потер руки.

Он спрятался за полатями и просидел час, изнывая от растущего голода. В доме было тихо. Мертвенный огонь потух, и духи покинули черную плиту. Зенон на четвереньках пополз по лестнице. Когти стучали о паркет в такт бормочущему чреву.

Мягкий свет лился из неплотно прикрытых дверей. Детского запаха Зенон не учуял, но все равно заглянул в комнату. Обнаженная женщина стояла у зеркала, расчесывая длинные волосы. Настольная лампа озаряла ее упругие ягодицы и смуглые стройные ноги.

Совершенство женского тела поразило Зенона, а ведь он имел многих девиц. Разве что Марена, богиня мертвых, явившаяся к нему во сне после употребления специального снадобья, могла сравниться красотой с хозяйкой хором.

Зенон смял в пятерне вялый хвостик под своим животом. Когда он съест мальчика, окрепнут не только кости. Он вернется к ворожее, обязательно вернется.

Чем ближе подбирался Зенон к комнате в конце коридора, тем громче ныл его желудок. Аромат вкусного нежного мяса щекотал ноздри, и он позабыл про женщину. Голод затуманивал мозг.

Зенон толкнул дверь детской и вполз внутрь.

Мальчик бодрствовал. Укрывшись с головой одеялом, он читал комикс про человека-паука и подсвечивал себе фонариком. Услышав скрип, он отбросил одеяло. Успел заметить промелькнувшую фигуру, тощую паучью ногу, исчезающую в гардеробе.

– Мамочка! – заверещал мальчик.

Зенон едва сдерживал злобное шипение. Уткнувшись в сладко пахнущие одежки, он выжидал. Если женщина сунется к нему, он распорет ей глотку когтями, съест ребенка, а потом познает тело женщины, пока оно не остыло. В прошлом ему доставляло удовольствие возлежать с мертвыми селянками.

– Что происходит? – гневно поинтересовалась мама, вбегая в комнату.

– Голлум! Голлум в шкафу!

– Ах, Голлум!

Женщина швырнула комикс на пол, за ним – фонарик.

– Мама целый день горбатится на работе. Получает копейки. Не высыпается. А ты не даешь маме спокойно отдохнуть! Хотя бы час заняться собой! Нет, ты придумываешь голлумов, гремлинов, чертовых гномов, тебе плевать, что мама валится с ног!

– Но он был здесь, ма! Гоблин был здесь!

– Единственный гоблин – твой отец, променявший нас на пойло и дружков. И вот как мы поступим. Я сейчас пойду к себе, заткну в уши наушники, включу музыку для релаксации и буду представлять, что в моей гребаной жизни все хо-ро-шо! И если ты, милый мой, пикнешь, я отправлю тебя к папаше вместе с твоей зверюгой!

Хлопнула дверь. Воцарилась гробовая тишина.

Голод поторапливал Зенона, но он совладал с собой. Страх сделает кровь пьянящей, как мед. Пусть раб боится дольше, пусть он вымокнет в страхе.

– Ты здесь? – робко спросил мальчик.

«О да, – подумал Зенон, кутаясь в детские вещи, – я здесь, сокровище».

– Ты не причинишь мне вреда?

«Причиню, – мысленно ответил Зенон, полосуя когтями футболку, – причиню, золотко».

Мальчик заплакал, одинокий, беззащитный.

Зенон отодвинул створки шкафа и опустил ладони на пушистый коврик. Прогнул костистый хребет. Потянул воздух ноздрями: готов ужин, готов!

Медленно он вполз в прямоугольник лунного света и пригвоздил мальчика желтыми зрачками.

Жертва кричала. Жертва звала своего еврейского бога. Ненавистное имя било по ушам.

«Кричи! Зови! Никто не придет!»

Предвкушая пиршество, Зенон истекал слюной. Еще минута, и молитва запенится кровью на устах мальчишки… Еще шаг…

Дверь спальни распахнулась.

Голодные зрачки метнулись туда, откуда прозвучал глухой рык. Из коридорной темноты вылетел монстр, порождение ада. Одним прыжком это рычащее нечто пересекло комнату. Медвежий капкан челюстей сомкнулся на плече Зенона и оторвал его руку. Обезумевший от ужаса Зенон смотрел на обрубок. Рана сочилась прозрачной слизью.

Нет! Не так! Не для того он столько времени спал в бочке, на дне реки!

Монстр схватил Зенона, как тряпичную куклу и принялся терзать и проглатывать кисель его плоти. Ломать хрупкие кости.

Тщетно взывал Зенон к древним богам.

Последнее, что он увидел, была зловонная пасть чудовища. Хрустнул череп, погасли глаза. Монстр слизал остатки и повернул морду к дрожащему мальчику.

Следующий день был выходным, и женщина проснулась в превосходном настроении, что случалось с ней редко. Во сне она совершала покупки и всячески сорила деньгами. Отличный сон!

Женщина включила ноутбук, проверила электронную почту и сайт знакомств. Насвистывая мелодию из чикагского мюзикла, она вышла в коридор и едва не поскользнулась. Вымытый накануне паркет был заблеван. Лужицы мерзкой жижи вели прямиком к виновнику безобразия.

– Молодой человек! – завизжала женщина.

– Мам? – Лицо ее сына осунулось, веки опухли, но она не обратила на это никакого внимания. Тыча пальцем в лужу, она сказала:

– Кажется, кто-то вчера переел! Кажется, кто-то решил, что у нас дома свинарник!

Огромный мохнатый сенбернар стыдливо потупился.

– Мам, он вчера спас мне жизнь.

– Избавь меня от этого бреда, дорогой мой. И впредь смотри, что ест твоя псина. Иначе он переедет к папаше. А сейчас – тряпку в зубы и мыть полы. Пора тебе научится ответственности.

Мама крутнулась на пятках и пошла прочь.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил мальчик.

Пес вильнул хвостом.

– Надеюсь, что хорошо. – Мальчик сбежал по лестнице, остановился внизу и позвал:

– За мной, Саваоф!

Сенбернар охотно повиновался.

*

– Наконец-то хэппи-энд, – сказал Беляк.

– Смотря для кого. – Сенеб задумчиво поигрывал костяной трубкой. Беляк взглянул на часы. Пора. Бар вот-вот закроется, блондиночка пойдет по извилистым улочкам, в тумане… Мало ли какая опасность поджидает ее за углом в этом небезопасном квартале? Маленькие люди столь уязвимы…

– Спасибо, – сказал Беляк. – Отличные байки.

– Как? Уже уходите? Я полагал, как человек, интересующийся темой…

– Имею честь. – Беляк повернулся к занавешенному дверному проему.

– Но вы не слышали всего, – искренне удивился Сенеб. – Про голодного цверга, пикси, про Красного карлика Детройта… про серийного убийцу, калечащего беззащитных маленьких женщин…

Беляк замер. Пигмеи и цирковые артисты следили за ним со стен.

– О, это славная история. – В голосе Сенеба появились насмешливые воркующие нотки. – Член маньяка был таким крошечным, что он стыдился женщин обычного роста. Он путешествовал по миру и искал особых жертв. Он забрал три жизни в трех разных странах, остановил три маленьких сердца, а полиция даже не связала убийства воедино. Однако кое-кто искал маньяка…

Желудок Беляка буркнул. На лбу выступила испарина. Он медленно оглянулся. Сенеб продолжал как ни в чем не бывало:

– Маленькие люди искали его. У маньяка была личина в виртуальном мире, он выдавал себя за карлика и втирался в доверие к другим карликам. На форумах, в закрытых сообществах. Но его вычислили, о да. – Сенеб широко улыбнулся, обнажая крепкие зубы. – Сладкоежку соблазнили кондитерской, которая оказалась ловушкой. Мы так долго ждали, господин Беляк.

– Я не знаю, о чем ты, Гимли, но эта история мне не нравится. – Беляк одарил карлика ледяной ухмылкой и сделал шаг вперед.

В ответ Сенеб поднес к губам трубку и дунул. Шип, пробив одежду, впился точно в левый сосок Беляка. Мужчина вскрикнул от боли. Вырвав острое жало, он кинулся к Сенебу, на ходу доставая бритву. Карлик увернулся, вмиг очутился в противоположной части музея. Духовое ружье плюнуло короткой стрелой. Беляк ойкнул, зашатался. Его повело в сторону, к египетской статуе. Бес нахохлился в позе бойца сумо. Он взирал на Беляка сверху, и Беляк казался себе таким маленьким, таким беспомощным…

– Это… ошибка…

– Несомненно, – сказал Сенеб.

Последнее, что увидел Беляк, – косые глаза Беса, язык в каменной пасти.

*

Человека обнаружили портовые грузчики: он был втиснут между железными контейнерами. Поначалу грузчики приняли его за чучело или морского криптида, о котором им рассказывали старики. Опомнившись, они вызвали медиков и полицию.

Находка шокировала врачей. Человек был жив, но страшно изувечен. Плоть потемнела от гангрены, он пах как кусок сгнившего мяса; он и являлся куском. Ноги человека были ампутированы по колено, к заштопанным обрубкам пришили разлагающиеся ступни. У него не было рук, но из торса торчали, похожие на двух медуз, кисти. Садисты изъяли его язык и проделали дьявольский трюк с голосовыми связками: подвергнутый лоботомии, он не мог ничем помочь следствию и лишь непрестанно клекотал на манер испуганной птицы. Его раны по возможности залечили, удалили поврежденные ткани, человека отправили в пансионат, где он должен был закончить свои дни.

Так как у человека не было имени, его прозвали Обрубком.

Ночами Обрубку снился повторяющийся кошмар: он полз в жирной грязи, и размалеванные карлики преследовали его, улюлюкая. Он хотел проснуться, но не просыпался. Во сне он не понимал, за что его мучают, что он такого сделал.

Медсестры жалели Обрубка и кормили из ложечки. А молоденькая санитарка, в попытке пролить хоть какой-то свет на судьбу несчастного, придумала сказку, которая позже стала городской легендой.

Еще одной легендой о маленьком племени.

Проня

Августа Титова

Вера живет с мужем в глухой полузаброшенной деревне на Псковщине.

Приходит август. Радио еле слышно, голос чей-то глухой, как из задницы, и испуганный. Муж припал ухом к динамику, сдвинул брови и слушает, как рушится Союз. Его голова с бодуна трещит, помехи с болью врезаются в затуманенный разум и очень его злят. Говорить и греметь посудой нельзя. Вера дышит через раз и ходит босиком.

Дочка в соседней комнате начинает пищать. Муж вскакивает, сжав кулаки, табурет из-под него валится на пол. Вера берет ребенка и босиком поторапливается из дома, пока не попала под горячую руку, как накануне.

Сидит под яблоней. Никто их тут не увидит и не услышит – до соседей далеко. Что налево в горку, что направо вниз по дороге, через огромную непросыхающую лужу, мимо сгоревшего змеиного дома и дома с соломенной крышей, брошенного гнить. У них дом деревянный, но крыша из шифера, и пол в прошлом году подновили.

Выходит муж. Просит:

– Сделай котлет.

– Из чего? – спрашивает Вера левой половиной рта. Правая припухла. – Мяса нет.

Он усмехается. Его рожу тоже перекосило, но Вера не знает, как давно – старается лишний раз не поднимать на него глаза.

– По сусекам поскреби.

– В Невель бы… – говорит Вера.

Муж хватает ее за шею сзади, держит так долго, что холодеет затылок. Она смотрит на фиолетовые от люпинов холмы вдалеке. Дочка на руках сопит. Клен шумит, уже начал краснеть к осени. С глухим стуком падает за спиной белое наливное яблоко.

Вера идет в дом, укладывает дочку. Помнит, думала, из чего бы навертеть ему котлет. И что он стал гораздо злее в эту неделю, будто советская власть была последней сдерживающей силой. Помнит, потела сильно. Большую часть помнит. Как солнце садилось, как взяла топор. Вышла на задний двор, двумя руками сжала топорище, замахнулась со всей силы и опустила лезвие ему на спину. Муж выгнулся, стал поворачиваться, а она за ним, дергает топор и не может вытащить, хотя вошел неглубоко. Ногой мужу в задницу кое-как уперлась, толкнула вперед – вытащила. Ударила снова, в основание шеи. Топор больше не застревал, входил и выходил замечательно. Входит – и выходит.

Вера все это помнит отчетливо, но так, словно стоит в доме у окна и глядит во двор на себя, машущую топором. Звуков нет. Ни ударов, ни крика, ни птиц. Ни яблок. Ни новостей из радио, только шипение помех.

Потом провал.

А потом она сидит за столом, перед ней таз, полный фарша, слепленного в одну большущую котлету. Радио еще шипит. У котлеты ясно выделяется голова, круглое туловище, как у снеговика, крепкие трехпалые руки и ноги. Каплевидный нос, широкая пасть с низко опущенными уголками. Вид разочарованный. Глаза мужа глядят на нее из-под нависших мясных век, уже не такие злые, как всю последнюю неделю.

– Увидимся, – отчетливо говорит котлета низким булькающим голосом и спрыгивает на пол.

Росту в нем сантиметров тридцать, он бегает быстро, но вразвалку, и топает по-ежиному.

То, что осталось, Вера грузит в тачку, отвозит в лес – недостаточно далеко – и закапывает в желтый песок среди сосенок, на пятачке, где всегда растут маслята. Недостаточно глубоко.

Соседи делают вид, будто верят, что он ее бросил и больше здесь не живет. Соседи делают вид радостно, с облегчением, как сообщники, ушедшие от расплаты.

Еще остался старый «Москвич». И дочка. А имя мужа почему-то пропало из Вериной памяти навсегда.

*

В первый раз он возвращается через три года, тоже в августе. Многие разъехались. Теперь это уже не деревня, а несколько дворов посреди леса. Брошенные дома чернеют в чаще, как гнилые зубы. А электричество еще есть и почти каждый день.

По субботам Вера ходит к соседке Тамаре в баню и, разморенная, засыпает рано.

Просыпается от шороха на кухне, чуть слышного перезвона посуды. Окно в сад возле ее кровати открыто, подоконник в росе. На подоконнике – дохлая мышь, подношение от кота. Как-то слишком светло в саду. Или в доме темней обычного.

Шлеп-шлеп. Маленькие мокрые ножки. За стенкой с тихим жужжанием крутится вхолостую педаль сломанного велика. Большая лесная крыса с красными глазами однажды каталась на этой педали, как на карусели, и напугала дочку. Жужжание замедляется и стихает. Быстрый топот. Простыня натянулась – кто-то, кряхтя, карабкается по ней с пола. Забравшись, он подпрыгивает и грузно приземляется ей на живот. Веки совсем отвисли и наполовину скрыли мертвые мужнины глаза. Секунду он таращится на Веру, затем вылепленная из фарша морда обиженно кривится, будто он вот-вот заплачет.

– Яфыфек фхни-и-ил, – протяжно ноет он басом. Из уголков его рта бегут и капают на туловище две мутные струи.

Вера не понимает.

– Яфыфек фхнил! – Он придвигается вплотную к ее лицу и открывает пасть.

Веру накрывает запахом тухлятины. Внутри среди красного мяса болтается серо-желтый сочащийся отросток. Вера не может отвернуться, завороженно глядя, как его тело приподнимается и опускается от ее вздохов и как болтается в пасти непослушный испорченный язык.

Движением фокусника, вынимающего кролика из шляпы, он выхватывает из-за спины маленький нож, которым она обычно чистит картошку. Крепко сжимает деревянную рукоятку тремя пальцами. Требует выбрать человека, найти новый язычок, пока солнце не встало. Пока на землю не упал первый луч.

– Или эфа будеф тфой яфыфек, – заканчивает он, театрально взмахнув ножиком. Заправский маленький бандит.

Ловко спрыгивает на пол. На рубашке после его ухода остается розоватое влажное пятно. Жутко хочется пить, во всем теле мерзкое одеревенение, а во рту привкус рвоты. Язычок сгнил. Язычок нужно заменить.

Вера одевается, запирает дом и садится в машину. Слышит, как он копошится между сиденьями, устраиваясь среди газет. Так мокро и зябко, ее всю трясет. Нужно отвезти его подальше отсюда. От дома, от дочки. До трассы больше часа ползти по грунтовой дороге, но ночь только началась, и у нее еще есть шанс сохранить свой язык во рту.

Минут сорок они едут молча по кочкам. Проезжают спящий поселок, куда по воскресеньям подвозят хлеб и вкусности, где Вера работает учительницей четыре дня в неделю и где дочка будет учиться в школе, когда подрастет. Обитаемое светлое место. Обетованное.

Вдруг он говорит:

– Ему нуфно имесько.

Едут молча еще минут десять.

– Проня, – говорит Вера. – Проня буду тебя звать.

Кого-то из опричников Ивана Грозного так звали. Проня.

Вера давно не была нигде дальше поселка. Трасса – опасное место. А говорят, теперь все места опасные. С развалом Союза треснула сама ткань бытия и полезли бесы, давно ждавшие часа, когда в них снова поверят. Никто не остался непричастным. Хочешь – смейся, хочешь – плачь, но даже в ее деревне в день, когда пала советская власть, появился Проня.

Едут до заправки, скрытой за деревьями, Вера сворачивает и для вида встает за бензином. Кроме них, здесь две машины – черная блестящая иномарка и обычные зеленые «Жигули». Она должна выбрать кого-то из них. Иномарка уезжает раньше, чем Вера успевает заправиться, или она нарочно медлит, чтоб не выбирать его. За рулем иномарки – темная тень, темный человек в темной одежде, без лица и особых примет. Водитель «Жигулей» – с брюшком, в растянутых на коленях трениках и синей клетчатой рубашке из фланели, под пятьдесят. Чуть-чуть синячит, но не сильно. Глаза добрые.

– Егорыч, а ты чего не здороваешься? – говорит Вера, когда он открывает дверь своей машины.

Он оборачивается, в глазах испуг.

– Ой! Обозналась!

Мужик понимающе кивает головой. Лицо напряжено.

– Слушайте, сзади вот просто вылитый мой шурин, – правдоподобно удивляется Вера. – И рубашка такая же, я сама дарила.

– А у кого нет такой рубашки? – отвечает мужик. Дверь его машины так и открыта.

– Вы извините еще раз. – Вера прикладывает руку к груди. – Темно че-то.

Заправка и правда освещена хреново.

– Да ничего. – Мужик пожимает плечами и нервно осматривается.

Он не зря боится. Кроме них, тут никого. По трассе изредка проносятся машины, их фары мелькают за деревьями. Встречным в глаза смотреть неохота, а она такая радостная и простая, как будто солнце высоко и на дворе летний день какого-нибудь семьдесят пятого.

Мужик садится в машину, куда уже пробрался Проня. Вера трогается следом, держа дистанцию. Через пару километров по встречке проезжает грузовик, и наступает момент тишины и безлюдности. Тут «Жигули» заносит на обочину. Машина съезжает в канаву, с грохотом врезается в березу. Вера тормозит, не заглушая мотор, и открывает окно, чтобы слышать. До места аварии ее слабые фары едва достают.

Что теперь? Проходит минута, доносится слабый металлический скрежет. Звон битого стекла. Кто-то вылезает. Вцепившись в руль, Вера ждет с надеждой, что вылезет мужик в трениках – побитый, может, покалеченный и напуганный, но живой. Проходит еще минута, и в свете фар появляется Проня. Он бежит вразвалочку по обочине к ее «Москвичу», держа в лапе нож для чистки картохи. Шансов мало, но она должна попытаться. Вера давит на газ, несется прямо на него. Тихий стук, скрип тормозов. Она выходит из машины и бросается осматривать колеса и бампер. Надежды рушатся. Все чисто.

Вера осторожно опускается на водительское место и закрывает дверь. Она ведь еще не знает, какой у него характер. Простит ли он ее.

Он уже сидит на пассажирском, в лапе – окровавленный нож. Из его пасти больше чем наполовину торчит синий, покрытый белым налетом человеческий язык. Пасть не закрывается.

– Он тебе велик, – говорит Вера.

Мужнины глаза смотрят на нее с укором.

Обратно едут молча, с таким языком не поболтаешь.

Дочка беззаботно спит дома.

«Это я сделала, – думает Вера, разглядывая тени своего сада на потолке. – Я убила человека». Она точно не знает, как оказалась одновременно в «Москвиче» и в «Жигулях». Вероятно, так же, как в доме у окна и во дворе с топором.

Вера родилась не в этом лесу, а в Витебске и даже училась там в институте. Она кое-что знает о жизни.

«Если я смогу убедить врачей в том, что был Проня, – размышляет она, – меня, может быть, не расстреляют».

Она закрывает глаза и представляет себе пустой черный ящик. В этот ящик лезут, но не могут забраться мысли, а сама она все глубже и глубже падает в черноту, на дне которой – сон вопреки всему.

*

Во второй раз он приходит еще через три года. Тоже летом, но почти на месяц раньше.

Теперь их только четверо в деревне – она и старухи, которых дети пока не забрали в соседние села. Дочка идет в школу осенью. В августе договорились с ней поехать в Псков на школьный базар. Она еще не в курсе, а Вера знает, как много значат красивые тетрадки, пенал и дневник, и что чувство начала новой праведной жизни с первого сентября остается с человеком навсегда.

Но прежде – сгнила правая ручка, и ее нужно заменить. Она посерела и безвольно висит вдоль туловища. Вера накидывает на плечи платок, выходит из дома и садится на крыльцо, а он встает перед ней на нижнюю ступеньку и жалуется, жестикулируя здоровой ручкой. Вера должна выбрать, чью ручку он заберет, а не то в ход пойдет Верина ручка.

Во рту у Прони не человеческий язык, который она запомнила, а мясистый отросток по размеру. Видать, за три года он его пообтесал и приспособил под себя.

– Ножик захвати, – просит Проня.

– А старый где?

– Потерял в болоте.

Вера усмехается.

– А как ты будешь махать ножиком, раз правая ручка сгнила?

– Он свободно машет обеими ручками!

Настоящий маленький Атос.

Вера хочет найти другую заправку, но раньше натыкается на водителя, съехавшего с дороги в кусты по нужде. Она останавливается метрах в тридцати от того места, выпускает Проню, а сама ждет в машине. Проходит пара минут. Человек в кустах начинает кричать, но кричит недолго. Когда Проня возвращается, из его правого бока торчит человеческая кисть с обручальным кольцом – такая же огромная, синяя и неподходящая, как язык тогда. Пальцы дергаются бессмысленно, ручка не слушается, но раз уж он приспособил язык, то и ручку сможет.

Вера не знает, чем он занят в промежутках. Бродит по лесу? Сидит на болоте? Она также не знает, как он делает из отнятой части человеческого тела – часть своего. Или только думает, что не знает. Не помнит. Провал.

– Зачем ты убиваешь? – спрашивает Вера на обратном пути. – Не можешь отрезать язык или руку у живого?

Его круглая башка сворачивается к ней так резко – вот-вот отвалится и покатится под педаль.

– Отрезать у живого?! – Он сердито машет на нее послушной ручкой с ножиком. – У живого?! Он тебе кто?! Ниндзя?!

Вера начинает хохотать и не может остановиться. Слезы льются, затылок ломит, грунтовка расплывается перед глазами.

– Ты на него похож, – смеется она. – На мужа.

Когда-то он тоже умел насмешить ее как никто другой.

Проня что-то ворчит, что-то саркастичное, наверное.

– Что ты будешь делать, когда я умру? – интересуется Вера.

– Он найдет другую хозяйку.

– Любая может стать твоей хозяйкой?

– Из тех, к кому кровь потянет.

Он злобно фыркает. Ему надоело болтать, надоело, что над ним смеются. Муж умел смеяться только над другими, не над собой. Проня лезет между сиденьями, где снова шуршит, прячась в старую газету «Правда», как бомж или кот, зарывающий свое говно.

К кому кровь потянет. К кому кровь потянет.

Вера вдруг понимает: если она проживет на свете достаточно долго, если сгниют и будут заменены все ручки, все ножки, все части и не останется в нем ничего от мужа – после ее смерти он уйдет к кому-то другому. К дочке мужика на «Жигулях». Или к дочке мужика в кустах. Не к ее.

*

Дочка уезжает в Псков учиться на фельдшера. Осталось их всего три бабы среди леса. У Веры только огород и сад, у Василисы куры, у Тамары хозяйство большое.

Летом Вера ждет его каждый день, но лето проходит, дочка уезжает. Наступает октябрь. Клен у дома кроваво-красный. Веру валит с ног какая-то лихорадка. Откуда?.. Не иначе с пепелища змеиного дома, где она на днях взяла пару кирпичей. Дом сгорел, но остался кусок ржавой трубы с перекрытиями, между которыми змеи любят ползать, меняя шкуры. Десятки змеиных шкур висят в этой трубе, свежих и совсем блеклых, истлевших. Людей, которые жили в доме, никто не успел толком узнать. Темная история, темное место.

У Веры очень высокая температура. Днем заходит Тамара с трехлитровой банкой молока, лицо замотано платком вместо медицинской маски. Вера плачет, представляя себя мертвой в гробу.

– Нельзя мне, – плачет она. – Еще не все сгнило. Не все части заменили.

– Ой, беда, – сокрушенно качает головой Тамара. Она никогда не уезжала дальше Невеля и ни разу в жизни ничем не болела.

Иногда Вере кажется, что нужно что-то посчитать. Мысленно она начинает бегать между двумя гигантскими столбцами цифр, до седьмого пота перетаскивает цифры из одного столбца в другой, а баланс все никак не сойдется. И радио. Радио шипит. Кто включил радио? Большую часть времени Вера в беспамятстве.

Ночью приходит Проня.

– Нет, – шепчет Вера пересохшими губами. – Ты мне кажешься. Только не сейчас.

– Он не кажется, – хмуро отвечает Проня, усевшись на ее плечо. – У него животик сгнил.

– Хоть денек…

– Животик сгнил! – рявкает он сердито.

Она не шевелится, тогда он переползает к ней на живот и бьет себя по посеревшему, пахнущему тухлятиной пузу.

– Вставай! – кричит он и подпрыгивает на ней, как на батуте. У Веры перехватывает дыхание, ком подступает к горлу. – Вставай! Животик сгнил!

Он прыгает и орет:

– Вставай! Вставай!

Вера переворачивается на бок, свешивает голову с кровати, ее тошнит на пол. Немного воды с желудочным соком. На табурете возле кровати стоит заботливо оставленный Тамарой стакан молока.

– Возьми Василису, – хрипит она.

– Это кто?

– Первая соседка вниз по дороге.

– Отнеси меня.

Болезненный тычок под ребра.

– Отнеси меня!

Как во сне Вера слезает с кровати, берет Проню на руки и идет во двор. В ночной рубашке она похожа на обезумевшую призрачную мамашу, баюкающую абортированное дитя. Проня дрыгает ножками и держится за ее слипшиеся волосы.

– В дом иди, – шепчет Вера, опуская его на землю у Василисиного крыльца. – Там и ножик возьмешь.

В этот раз все тихо, без мучений. Вера возвращается к себе, падает на кровать и забывается сном. Гроза бушует под утро, псковско-библейский потоп смывает следы Вериных ног на месте преступления, которые и так никто не стал бы исследовать. Нет ни снов, ни страха. Ни мыслей о том, что это слишком близко к дому, ни мыслей о том, когда найдут, ни мыслей о том, на кого подумают.

Думают на черта. Еще думают на беглых, но ничего не пропало, кроме куска Василисиного живота. Родни у нее нет. Мент приезжает, растерянно топчется в огороде с блокнотом. Похожая на покойницу Вера только начинает вставать с кровати. Тамара говорит, когда она была девушкой, в здешних лесах завелся людоед. Но для людоеда оторвано слишком мало.

Это сделал тот, кто явился неизвестно откуда, чьи мотивы загадочны и кого лучше не искать. Мент согласен.

*

Солнечный угол посреди чащи. Анечке очень нравится это место за ярко-желтый шелковый песок без камней. Липкие бежевые грибы торчат из-под него целыми семьями. Бабушка учила не портить грибницу, не вырывать с корнем, а нож, конечно, не дала, поэтому Анечка пальцами осторожно отщипывает грибы у самого корня, пока в ведерке хватает места.

Сегодня из песка торчат не только грибы, но и кое-что еще. Сразу не понятно, что это, но она не так давно вышла гулять. Можно успеть во всем разобраться.

Анечке восемь. Она пока не решила, чего хочет больше: быть женой Индианы Джонса или самим Индианой Джонсом. У нее есть только пластмассовый совок и ведро с грибами. И две руки, конечно.

Принимаясь за работу, Анечка представляет, что нашла волшебный артефакт, закопанный здесь тысячу лет назад. Разумеется, он очень опасен. В нем заключено чудовище. Сначала она по неведению выпустит его, но потом, в результате долгой, изматывающей борьбы, заключит обратно, на сей раз навсегда. С помощью друзей. Правда, друзей у Анечки пока нет, но все впереди. Когда ей исполнится двадцать – а это очень нескоро, – она будет стрелять без промаха, драться и прыгать по крышам в обтягивающих штанах, как женщина-кошка, а работать станет археологом.

Анечка пугается, когда понимает, что откопала череп, но не очень сильно. Не настолько, чтобы закричать, убежать и бросить все. Это просто старые кости, а она уже взрослая девочка и знает, что все когда-нибудь умрут. Кроме того, археологи всегда откапывают старые кости. И, уж конечно, старые кости всегда находятся возле опасных древних артефактов. И вообще это легко может быть череп большой обезьяны, которая жила на болоте и умерла в этих соснах от старости.

Анечка откапывает еще несколько костей. Понять, какие это части тела, у нее не получается. И кисточки нет, чтобы с умным видом смахивать с костей песок. Вдобавок солнце начинает клониться к закату, и становится не по себе. В сумерках и ночью она пока не такая взрослая девочка, как при свете дня.

– Я вернусь завтра, – обещает она и бежит домой.

Увидев, что в ведре маслята, бабушка хмурится. Там, куда она отпустила Анечку, маслята не растут. А то место, где она была, намного дальше.

Находке бабушка тоже точно не обрадуется, Анечка это знает. Весь вечер она терпит, дав себе слово хранить секрет.

– Я нашла человека, – говорит Анечка перед сном, когда молчать становится совсем невыносимо.

– Какого человека? – спрашивает бабушка.

– Мертвого.

Бабушка долго сидит неподвижно, сцепив руки на коленях.

– Давно мертвого или недавно?

Анечка пожимает плечами.

– Я не знаю. Наверно, давно.

– Ты нашла его там, где собрала грибы?

Анечка кивает.

– Я думала, там зарыто чудовище, – говорит она виновато. – Или клад.

Бабушка гладит ее по голове, накрывает одеялом.

– Клад – это вряд ли, – говорит она. – А чудовище – запросто.

Анечка удивлена, что ее не ругают. Обычно бабушка вспыльчивая и говорит странные вещи о том, какими ужасами полны здешние леса. Ужасы Анечке нравятся. И то, что они здесь вдвоем, наедине с ужасами. Но ужасы ужасами, а иногда бабушка и правда пугает. Как в тот раз, когда прямо к крыльцу приползла огромная толстая гадюка. Бабушка сказала, гадюка ждет гаденышей, разрубила ее на куски лопатой и зарыла в разных местах.

*

Скоро десять лет, как Вера осталась здесь одна. Электричество теперь не дают, пришлось разориться на генератор. Дочка зовет в Псков, оставляя ей внучку на лето, но Вера не поедет. Вера умрет в этом лесу, но прежде она заменит мужнины глазки. Только глазки остались. Глазки отделяют ее семью от свободы. Вера часто жалеет, что их нельзя вырвать у кого-то заранее, чтоб наверняка.

В нынешнем году? В следующем? Чаще всего он приходил именно летом.

Вера надевает высокие резиновые сапоги, берет мешок, фонарь и лопату. Нет предчувствия беды или возмездия. Это не знак, не кара, настигшая через тридцать лет. Просто она плохо его зарыла, в неподходящем месте, в неподходящей земле, и теперь это нужно исправить. Анечке не стоит играть с дедушкиными костями.

Лес обступил ее одинокий дом со всех сторон. Дорога заросла, хотя все еще различима. По ночам воют волки – далеко и в то же время близко. Ухают совы. Одна проносится совсем низко, почти коснувшись крыльями Вериной головы.

Луч фонаря выхватывает из темноты немилые кости.

– Как тебе тут? – спрашивает Вера, вонзая лопату в песок. – Надеюсь, плохо.

А будет еще хуже.

Не так просто отыскать все части в темноте. Если бы он был целым, когда она его закапывала… но он не был. И могила не была аккуратным прямоугольником с ровными краями. Несобранный кровавый пазл, брошенный в наспех вырытую яму. Приходится много ползать, запускать руки в песок. Поднимается ветер. Сосны скрипят. Тьма сгущается вокруг маленького островка света у могилы.

Вера надеется, что нашла все кости или почти все. Она складывает их в мешок, зарывает яму и разравнивает поверхность. Завтра Анечка придет сюда, несмотря на бабушкин запрет – и ничего.

Теперь Верин путь лежит через осиновую рощу на болото. Бродить по нему в темноте – гиблое дело, но Вера и не собирается. Она прекрасно знает, где начинается болото. Знает ту черту, у которой становится опасно. Забравшись на кочку, она кидает мешок с костями в вязкую жижу, потом нагибается и топит его лопатой. Тут еще неглубоко, но осенью будет глубже, а вообще и этого достаточно. Просто притопить. Убрать с внучкиных глаз.

Причудливые тени разбегаются во все стороны от фонаря. Начинается дождь. Вера возвращается на песчаный пятачок и с удовлетворением смотрит, как крупные капли прибивают песок в том месте, где она копала. Завтра будет почти незаметно.

За спиной шуршат кусты.

– Вера-а, – басом рыдает он. – Вера-а, это ты-ы?

Вера холодеет от ужаса.

– Он тебя чует… Глазки сгнили!

Проня не бежит, а еле тащится, как в те разы, когда сгнили ножки. Сначала левая, потом правая. Волочет большой нож с ее кухни, отмечая свой путь на песке.

Глаза мужа затянуты плотными желтоватыми бельмами. Из-под отвисших век льются на морду мутные слезы и смешиваются с дождем.

Вера бросает все на землю, хватает его округлое мясистое тело и трясет.

– Почему так поздно?! – кричит она на весь лес. – Почему?! Что ты задумал, мразь?! Рассвет скоро!

– Он искал тебя дома! – визжит Проня, суча перед ее лицом руками. – Искал в лесу! Глазки сгнили! Глазки! Он пошел на запах! Шел, шел – и дошел! У него маленькие ножки! У него ножки! Ножки!

Вера забрасывает лопату в кусты, хватает фонарь, Проню и бежит домой. Лупит дождь. Трава скользкая, грязь вязкая. Который час? Вера чувствует приближение восхода, чувствует за дождливой ночной прохладой пронизывающий предрассветный озноб. Мокрая одежда липнет к телу, сапоги хлюпают. Проня крепко держится одной ручкой за ее волосы, как в тот раз, когда она несла его к Василисиному порогу. В другой ручке у Прони нож. А мордой он прижимается к Вериной шее.

Вера сажает его в машину, выезжает со двора и мчит по заросшей грунтовке, подпрыгивая на кочках. Нет времени смотреть на часы. До трассы никак не успеть, но можно успеть до поселка. Он теперь не такой оживленный, как прежде, но там еще есть глазки.

За старым колодцем, поросшим геранью, «Москвич» глохнет. Вера пытается завести. Осторожно. Раз. Два. Три. Нет времени орать, нет времени проклинать. Нет времени разбираться. Она опять хватает Проню на руки и бежит к поселку. К ногам будто привязаны пудовые гири. Она шаркает и хрипло втягивает воздух. Дождь прекратился. Все дышит свежестью и жизнью. Только глаза Вериного мужа дышат тухлятиной, и эта вонь разъедает на бегу Верины глаза. Чтобы бежать быстрее, она воображает, что спасает свое уродливое дитя из фарша от фашистов.

Вера не боится смерти. Вера боится, что ее кровь потянет.

Виднеется поселок. Крайний дом. Его зовут Виктор, у него жена Ленка и двое детей. Вера учила обоих. А Ленка пьяница.

– Ленку бери, – одними губами шепчет Вера на бегу. – Крайний дом. Зеленый.

– Отнеси меня, – упрямится Проня.

Еще слишком далеко. Он не понимает.

«И не поймет, пока не ткну его», – с ужасом думает Вера. Он же слепой. Он не видит крайний дом. Не видит зеленый.

Вера бежит еще. Пусть он слеп, но нужно пытаться. Он же чует. Она снова набирает в грудь воздуха, чтобы сказать: «Ленку бери».

– Я чую его, – говорит Проня, все так же прижимаясь мордой к Вериной шее. – Первый луч.

«Где?!» – хочет выкрикнуть Вера, но не успевает. Этот нож не для картошки. Он здоровый. Проня с усилием проталкивает его в Верино горло обеими ручками, пока тот не выходит с другой стороны.

Вера падает. Проня отлетает от удара и катится по размокшей дороге, словно Колобок, ушедший от бабушки.

Дорога глиняная, в лужах. Кровь не впитывается, а стекает к обочине, в заросли репейника, но это трудно понять. Ведь вокруг еще темно. Одного луча солнца слишком мало, чтобы различить кровь и воду.

Веры уже нет. А ее кровь есть, и ее кровь тянет.

Проня неуклюже поднимается на короткие ножки, приближается к телу, деловито ощупывает ее лицо. Затем запускает лапы в глазницы, и вот уже слепые мужнины глаза валяются на дороге, а Верины – глядят на Верино тело.

С минуту он вертит башкой и радостно ворчит. Глазки снова видят!

К первому лучу присоединяется второй.

Когда лучей станет бессчетно, проснется Анечка. Не обнаружив ни бабушки, ни машины, она решит, что бабушка уехала в поселок за продуктами, а ей почему-то не сказала. Генератор Анечка включать не умеет, поэтому пойдет в сад, наберет себе яблок на завтрак, пожует кукурузных хлопьев, которые мама иногда привозит из города, и запьет простоквашей. Потом возьмет совок, кисть, задубевшую от краски, ведерко и отправится на раскопки, но обнаружит, что кости загадочным образом исчезли.

Анечку захлестнет восторг.

– Так я и знала! – воскликнет она, всплеснув руками. – Я выпустила на свободу чудовище!

Теперь оно будет преследовать Анечку годами, пока она не научится стрелять, драться и прыгать по крышам. Пока не станет археологом. Пока с помощью друзей, которых еще нет, в результате долгой, изматывающей борьбы не заключит чудовище обратно.

На сей раз навсегда.

Билбро

Алексей Жарков

Эта история произошла в те далекие времена, когда еще не существовало компактных навигаторов и смартфонов, а люди пользовались бумажными картами и звонили друг другу, чтобы поговорить. Кругом было полно телефонных будок, почтовых ящиков и автоматов по размену монет.

– Извините, – произнес Андрей, – там на улице дождь и плохо видно, не могли бы вы мне помочь? Мы ищем отель «Мэри Энн», и, судя по указателю на шоссе, он должен быть где-то на этой дороге. – Он осмотрелся. – Это же Билбро, не так ли?

На плечах трех человек, что сидели у стойки, покоилась тишина. Пахло добротным деревом и терпким ароматом настоящего, живого огня. Уютный мрак заполнял все пустое пространство, и в нем сверкали только глаза и губы да одинокий стакан с пивом. Все трое смотрели так, словно увидели шагающее на двух лапах животное. Андрей даже усомнился на секунду в том, что он спросил по-английски. Ему показалось – от усталости, от дождя и недавнего шума на шоссе, и внезапной уютной тишины, и запаха этого места, – что он вообще не в Англии. Голова немного закружилась: а что, если это не Англия, не графство Йоркшир, а какая-то совсем другая страна, где могут не понимать его любимый английский?

– Да, это Билбро, – подтвердил один из посетителей паба, высокий седой мужчина в плотном замшевом пиджаке, – если, разумеется, вам действительно нужен именно Билбро, в чем я вам искренне сочувствую. Тогда, мой юный друг, вы свернули правильно. Однако я бесконечно удивлен тому, что вы собираетесь остановиться именно в «Мэри Энн». – Его губы сдвинулись в едва заметной ухмылке, которая тут же отозвалась на лицах других двух посетителей: немолодой женщины около шестидесяти и худого нескладного мужчины неопределенного возраста с тонкой изогнутой шеей, светлыми пепельными волосами и огромным, как будто испуганным взглядом.

Все трое многозначительно переглянулись.

– Почему же? – спросил Андрей.

– Это долгий рассказ, – начал мужчина в замшевом пиджаке, – так что позвольте нам прежде представиться. Меня зовут Томас Элгар.

Он выглядел старше, чем показалось Андрею сперва. Длинные сухие морщины бороздили желейные щеки, спадая вниз и обрамляя гладко выбритый подбородок, словно встречные складки на драпировке. Голова блестела пятнистой лысиной, как полная луна, а ногти на пальцах походили на старые, отцветшие синяки. Одежда его, напротив, сверкала нетронутой новизной и свежестью, словно он приобрел ее специально для этого вечера.

«Томас Элгар. Надо бы запомнить, – зачем-то подумал Андрей. – Тощего старичка в коричневом пиджаке зовут Томас Элгар». Словно отзываясь на эту мысль, лицо под лысиной сверкнуло понимающим взглядом, а губы вздрогнули улыбкой:

– А как ваше имя, юный джентльмен?

Андрей представился и сказал, что он из России, из Москвы, и здесь всего третий день, проводит отпуск с подругой, которую зовут Глория, да-да, вот такое почти английское имя, а сейчас они держат путь на север в город Эдинбург, или, как произносят его англичане, – Эдинборо, и у них отличная новая машина, но старая карта, на которой не обозначены второстепенные дороги и улицы в городах, особенно в таких небольших, как Билбро. Поэтому ему нужна помощь в нахождении отеля, где у них забронирована комната. Отель называется «Мэри Энн».

– У вас прекрасный английский, – с удовольствием заметил Томас Элгар, – не каждый день встретишь иностранца с таким хорошим знанием, тем более здесь, у нас, куда туристы почти не заглядывают.

– Спасибо, – уронил взгляд Андрей, – я изучаю его, кажется, всю свою жизнь…

– О… Как это мило, – произнесла женщина, и все трое снова переглянулись. – Жаль, что заодно с языком вас не познакомили с историей города, в котором вы сейчас находитесь. Что же привело вас в Билбро? Почему не Йорк, туристы обычно едут в Йорк?

– Там сейчас какой-то фестиваль. – Андрей слегка покраснел, чувствуя неловкость. – Видите ли, все забито под завязку и слишком дорого, мы решили переночевать здесь… в «Мэри Энн», а в Йорк отправимся завтра. Утром. Сразу после завтрака.

– Оу, – трагично вздохнул мужчина со светлыми волосами. – Эньюрин Стоупс, это мое имя, хау-ду-ю-ду, мистер Эндрэй. Неужели вы не изволите хотя бы час провести в Билбро, это удивительный город. Смею вас заверить, мой дорогой друг, вы не пожалеете. Разумеется, если ваша ночевка в «Мэри Энн», – произнося это имя, он испустил характерное для англичан придыхание и многозначительно приподнял соломенные брови, – если она пройдет благоприятным для вас образом. В чем мы все тут, разумеется, сильно сомневаемся, не так ли, мисс Дженнифер?

– Мисс Дженнифер Кекстон. Это мое имя, – объявила старушка, подбирая свои гофрированные губы. – Я не ослышалась? Вы собираетесь переночевать здесь, в такую погоду, да еще и в «Мэри Энн»? Боже мой, неужто вы ничего не слышали про то, что случилось с Джоном Аскремом?

Она задала этот вопрос с такой пронизывающей интонацией, на которую способны одни только англичане, так что Андрей невольно и неожиданно для самого себя смутился и покраснел, точно его перед всем классом упрекнули в невыученном домашнем задании или даже в воровстве. Это прямо так и слышалось в ее голосе, укоризненная строгость: как можно было отправиться в место, о котором ничегошеньки не знаешь? Что же это за лень такая? Что за безрассудство? Shame on you!

– Извините, – промямлил Андрей, растерянно переминаясь с ноги на ногу и озираясь по сторонам в поисках спасения.

Однако в пабе все было по-прежнему. Теплый свет разливался по ухоженному залу. Если бы не эта троица, паб наверняка бы закрылся, в английской провинции пабы пустеют быстро и в первом часу ночи превращаются в призраки самих себя. Этот же, под вывеской «Билбро Армз», сегодня явно полуночничал. Камин хрустел угольками, тени, словно огромные йоркширские слизни, неторопливо ползали по картинам, стенам и потолку, исчезая в глубоком черном окне, словно в колодце. Томас Элгар в своем пиджаке, менторская Дженнифер Кекстон и светловолосый молчаливый Эньюрин Стоупс расположились небольшим английским кружком на высоких стульях вблизи барной стойки. При этом все трое сидели вполоборота, внимательно рассматривая Андрея. В руке Стоупса качалась огромная кружка с элем цвета подгоревшей карамели и возвышавшейся над ним, словно меловые утесы Дувра над густым морем, белой пеной. Стоупс то и дело обмакивал в эти мягкие скалы свою острую верхнюю губу, но ни пены, ни эля от этого как будто не убавлялось.

Андрей посмотрел в окно, вспомнил про Глорию и, спохватившись, повторил вопрос:

– Извините, но могу ли я узнать, правильно ли мы едем к отелю «Мэри Энн»?

– Разумеется, мой юный друг, – отозвался Томас Элгар. – Однако если вы не найдете время нас выслушать, то с большой вероятностью не сможете туда попасть, ведь сейчас очень поздно, и вы в том самом Билбро, где нет указателей. Уже много, много лет. Да еще и дождь на улице…

– Вам угрожает опасность, мой друг, – вторила ему мисс Кекстон, – так что не торопитесь и послушайте. Возможно, вам придется обуздать собственную скупость и неосмотрительность и проехать чуть дальше по дороге в сторону Йорка, чтобы заночевать там.

– Позвольте… – рассеянно произнес Андрей. – Нам угрожает опасность? Бандиты?

– Все намного хуже, мой юный друг, – загадочно протянула мисс Кекстон. – Послушайте, что расскажет вам старый Томми. – При этом она легонько толкнула в бок Томаса, подмигивая Стоупсу, прятавшему ухмылку в пене над пинтой.

– Да, с Джоном случилась одна неприятная история, – начал старик, медленно растягивая слова, будто каждое приходилось вытягивать за хвост, как лисицу из норы. – Однажды он отправился в лес и не вернулся.

Закончив фразу, Томас затих. Все трое принялись по очереди глубоко вздыхать, кряхтеть и посапывать, изображая сочувственные стоны.

– И что было дальше? – поинтересовался Андрей, когда пауза окончательно затянулась.

Стоупс отхлебнул из стакана, мисс Кекстон цокнула языком, а Томас Элгар глубоко вздохнул и, драматично покачивая головой, высморкался в носовой платок.

– Ничего, – сообщил он хриплым басом, – это все.

– Как все? – удивился Андрей.

– Вот так, – произнес Томас, – ушел в лес и не вернулся, так его и не нашли. Зато его друг Уильям Элистер Лоу… – Тут все трое снова выпрямились и выразительно уставились на Андрея. – Да, этот выскочка Вилл принялся утверждать, что с тех пор Джон наведывался к нему в качестве призрака ежегодно, ровно за неделю до дня святого Свистуна, и бродил вокруг его дома всю ночь, словно мельничная тень, после чего заглядывал в окно и очень вежливо интересовался, как идут дела и куда подевался его дом.

– А дом его никуда не девался, – продолжила мисс Кекстон с сокровенным пришепетыванием, – стоит себе, как и всегда, на своем прежнем месте. Только теперь он, разумеется, пустой, с тех пор, как Джон ушел в лес, в нем никто не живет.

– Джон сам виноват, – объявил из своего стакана Стоупс, – это из-за него у нас в городе нет ни одного указателя.

– Вовсе это не из-за него, – парировала мисс Кекстон, – а из-за гномов.

– Из-за кого? – вытянул шею Андрей.

– Гномы, мой друг, – сказала мисс Кекстон, – обычные садовые гномы. Это началось после того, как Вилли вернулся из Афганистана…

– То был не Афганистан, а Южная Африка, – перебил ее Стоупс. – Мы тогда подрались с этими тухлыми лягушатниками, как же их там… чертовы буры!

– Буры были вовсе не лягушатниками, – рассудительно сказала мисс Кекстон, – это были голландцы.

– В любом случае, – сказал Стоупс, – это не так важно. Вернувшись, он поехал крышей.

– Да уж, – жеманно согласился Томас, – чердак у него протек капитально.

– Да уж, – покачала головой мисс Кекстон.

И они снова затихли. Отлично, подумал Андрей, все сошлись во мнении, что у какого-то Вильяма по возвращению с войны прохудилась крыша, но почему это так важно? Почему я должен слушать этих чокнутых английских старичков, говорящих так, словно они еще утром жили в своем столетнем прошлом, а сейчас поднялись из могилы и приоделись лишь для того, чтобы на ночь глядя поточить лясы в опустевшем пабе? У меня в машине Глория, наверное, уже рвет и мечет, странно, что она до сих пор не пришла и не стоит за спиной, вопросительно сопя и щелкая ноготками. Все эти Джоны, Вилли, Афганистан… Каким образом это связано с тем, что я всего-то навсего спросил, правильно ли мы свернули с шоссе по указателю на Билбро? Черт возьми, они могут просто сказать, как проехать да этого проклятого «Мэри Энн»?

– Извините, – начал он робко, – мне безусловно крайне интересно узнать, что там было с Вилли и почему пропал в лесу Джон, как это все связано и все такое… но не могли бы вы сперва помочь мне найти отель «Мэри Энн», а то, свернув с шоссе, я действительно не увидел ни единого указателя. А проехали мы немало, миль, кажется, пять или шесть, и по всей дороге пусто, совсем ни одного столба со словами и стрелками, даже самого деревенского, самодельного, какие бывают обычно, знаете ли, про сено, яйца, навоз и всякое такое.

– Именно так, мой дорогой русский друг, – с гордостью произнесла мисс Кекстон. – Вы не встретите ни одного и дальше, потому что их здесь нет, они здесь запрещены.

– Извините?

– Это все из-за Вилли, про которого вам собирался рассказать мистер Элгар.

– Да, – невозмутимо продолжил мистер Элгар, – с тех самых пор, как он вернулся с войны, крыша его не была уже такой прочной, как раньше, а еще и этот призрак Джона Аскрема взялся за него и принялся наводить на несчастного Вильяма неописуемый, раздражающий ужас. Так, со временем он стал приходить к Вильяму не только ко дню святого Свистуна, но и по дням рождения нашей славной королевы, Ее Величества. – Все трое осуждающе покачали головами. – И тогда Вилли взбрела в голову мысль, из-за которой Билбро стал таким, каким вы его теперь видите. Без единого дорожного указателя в границах, установленных администрацией Сэлби и Северного Йоркшира.

– Вилли тогда окончательно сошел с ума и взялся вытачивать этих своих гномиков, – продолжила мисс Кекстон после небольшой паузы, во время которой Андрей пытался найти на лицах англичан хоть какой-то намек на то, что они шутят или, говоря по-русски, прикалываются. Но нет, все это они говорили на совершенно серьезных щах, без тени ухмылки. – В таких красных курточках и синих штанишках, представьте. Типичные приусадебные гномики.