книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Эми Бартол

Рожденная второй

Пролог

Я смотрю, как заканчивается моя жизнь. Это одновременно мука и облегчение. Я не умираю, хотя мое сердце разрывается. В венах бешено пульсирует кровь. Гудит в висках, пока мать поднимается на трибуну. Тянет паузу, как профессиональный дирижер оркестра, ждет, пока утихнут аплодисменты. Она опытный политик, перед толпой во дворе держится спокойно. Смотрит внимательным взглядом в камеру, зная, какое впечатление ее мужество производит на граждан, собравшихся под балконом Дворца Мечей. Материнская жертва разбивает им сердца. Сторонники отобраны специально, чтобы засвидетельствовать историческое событие.

Дуновение утренней прохлады треплет выбившуюся из элегантного узла на затылке прядь каштановых шелковистых волос. Позади матери на ветру полощутся полуночно-синие флаги с изображением золотых мечей. Она прячет улыбку.

– Граждане Мечей и Республики! – начинает она. По территории поместья разносится мелодичный голос, слова, точно камни, обрушиваются на толпу под балконом, заставляя ту умолкнуть. – Сегодня нам угрожает не только внешний враг, но и внутренний. Участь некогда великой нации – в наших руках, особенно в этот день – День Перехода.

Я не могу подавить дрожь. День Перехода. За свои восемнадцать лет я часто слышала эти слова. Кошмар наяву. Люди, желая напугать, говорят: в один прекрасный день ты станешь чужой тем, кого любишь. С ума сойти…

Я всегда знала, что этот день наступит. Думала, буду готова. Я ошибалась.

На затылке выступают крошечные капельки пота. Я стискиваю руки в замок за спиной, чтобы никто не увидел, как они дрожат. Мои длинные каштановые волосы развеваются на ветру.

– За все время существования Республики ни один призыв не был таким жизненно важным, – говорит мать. – Мы втянуты в смертельный бой – кровопролитную гражданскую войну, которую разожгли предатели, поправшие законы Уделов, оспорившие само наше право на существование. Мы, Перворожденные, должны править. Мы жертвуем всем ради защиты Республики. Рожденным вторыми оказана честь поддерживать благородную традицию – отдать жизнь своему Уделу и зову долга.

Она простирает руку в мою сторону, и все взгляды толпы обращаются на меня. Огромные виртуальные мониторы проецируют мое изображение. На экранах я куда больше, чем в жизни. Нужно изо всех сил сохранять спокойствие. Камеры видят все, и позже мое поведение будет тщательно проанализировано. Верность Уделам превыше всего.

Крошечные коричневые голографические мечи выделяются на лацканах моей новенькой формы цвета грязи. Тропо. Стараюсь не морщиться. Это эмблема самого низкого ранга второрожденных воинов. Пехота – расходный материал. Горло сжимается. С трудом сглатываю, стараясь его расслабить. Успокаивает лишь высокая фигура Дюны рядом со мной. Мой ментор, капитан гвардии, проявил упорство и пришел на оглашение. Это значит для меня больше, чем я могу выразить. Он лучше заботится обо мне, чем моя собственная семья.

На лацканах Дюны мерцают серебряные мечи. Всегда надеялась, что в День Перехода надену такие же, хоть я и не перворожденная. Я бы охраняла Просветленного – главу одного из девяти Уделов Республики, – защищала бы от любой опасности. Как мою мать, Оталу Сен-Сисмод, Просветленную Удела Мечей. Одна из самых могущественных лидеров, она руководит вооруженными силами и подчиняется только Верховному командующему, Просветленному Удела Добродетели. Если бы мать присвоила мне звание ионо и назначила своим личным охранником, я бы доказала ей свою ценность. Тогда я бы смогла остаться с семьей и Дюной. Защищала бы их.

Но она этого не сделала.

Теперь-то я знаю, что это были только мечты. Мне никогда не стать одной из них. Я всегда была лишь вторым ребенком, тенью, которая скоро уйдет из их жизни.

Губы матери на морозе – нежно-розовые. Она понижает голос:

– И я не застрахована от страданий. Я не ставлю свои интересы выше интересов граждан истерзанного войной государства. Нет. Жертвы, которые мы все приносим, необходимы для выживания нации. Сегодня я отдаю общему делу свою единственную дочь, Розель. Мое сердце, мою жизнь, мое Второе дитя.

Слезы текут по лицам зрителей. Они думают, что хорошо меня знают. Я выросла на их глазах – прямо перед камерами. Эти люди видели, как я сделала первые шаги, произнесла первые слова, проиграла первый бой, выиграла второй, упорно тренировалась с Дюной, чтобы когда-нибудь встать на защиту Республики и беречь ее суверенитет.

Глаза матери по-прежнему сухие.

– Возможно, Розель молода, – продолжает она, – но вы стали свидетелями того, как она превратилась в солдата. Она готова выполнить свой долг – вступить в ряды Мечей и сражаться с повстанцами Врат Зари, чтобы навсегда изгнать их с нашей земли, из нашего мира, из наших мыслей! – Рев аплодисментов оглушает. Мать прикусывает щеку изнутри. – Это печальный день для меня и моей семьи, но мы справимся. Мы будем счастливы знать, что нас защищает еще одна Сен-Сисмод.

Она поворачивается ко мне и присоединяется к аплодисментам. Я не двигаюсь. Все равно я их не признаю. Я – словно флаги, развевающиеся на ветру позади нас: символ, ведомый силой, которую не могу контролировать.

Мать склоняется к микрофону:

– Я бы хотела провести последние минуты с дочерью. Вы можете проследить путь Розель до Перехода, когда она покинет поместье. Спасибо за поддержку. Да здравствуют Уделы Республики!

– Да здравствуют Уделы Республики! – скандирует толпа, пока моя непобедимая мать сходит с трибуны.

Она расправляет плечи и проходит мимо, не посмотрев на меня.

1. Королева Мечей

Я направляюсь за матерью, ее личным помощником и четырьмя специалистами по связям с общественностью к застекленным дверям Дворца Сен-Сисмод. Клара, новенькая пиарщица, приносит Отале стакан воды, ждет, пока та сделает глоток, и забирает обратно, неуклюже облившись. Она промакивает капли кружевным платком, и блестящая метка, голографический символ, выступающий на тыльной стороне ее ладони, сверкает, как хрусталь.

Клара из Удела Алмазов. Среди аристократии Мечей долго не протянет. Даже жаль. Впрочем, у нее все равно не было выбора. Она второрожденная. Ее бросили в логово львам, и если она оступится, падать придется долго. Женщины, которые после Перехода не утвердились на своем месте, обычно в итоге оказываются в секторе развлечений. Я вздрагиваю. Вероятно, она станет игрушкой офицеров-перворожденных.

Клара, покачиваясь на высоченных элегантных каблуках, семенит за моей матерью, старается не отставать от ее стремительного шага.

Мы входим во Дворец. Взгляд падает на каменный фронтон над дверями. Интересно, замечает ли Клара древних бойцов, вырезанных над бордюром, или наше имя – Сен-Сисмод, – выгравированное на их мечах? Понимает ли она, что Сен-Сисмод были Просветленными Дома Мечей с незапамятных времен?

– А вот теперь пусть они попробуют меня осудить! – говорит мать.

Она шагает по полуночно-синему ковру, украшенному золотым термоядерным клинком: он зовется мечом Сен-Сисмод, в честь нашего предка, который его разработал.

Мать останавливается на острие лезвия и, торжествуя, охватывает себя руками.

– Ни один Просветленный никогда не отдавал больше меня! – Мать поворачивается к Эммиту, своему секретарю.

Тот сияет от гордости.

– Ваш Удел любит вас! – захлебывается от избытка чувств Камень Эммит, бешено рукоплеща. – И все девять Уделов!

– Так и есть, правда? – Отала приглаживает волосы, растворяясь в этом мгновении.

Будь она кошкой – замурлыкала бы.

Дюна негромко ворчит.

– Можно было обойтись и без этого, – горько замечает он. – Розель еще слишком молода. Она не готова к войне!

Отала приходит в себя и с прищуром смотрит на ассистентов.

– Оставьте нас.

Клара и Эммит так торопятся покинуть комнату, что едва не сталкиваются у двери. Я поворачиваюсь, намереваясь выйти следом.

– Останься, Розель, – велит Дюна.

Я колеблюсь и смотрю на мать – позволит ли она. Но та молчит, дожидается, пока выйдут посторонние, закрывает за ними бронзовые двери, а потом поворачивается к Дюне:

– Дело сделано, – насмешливо заявляет она.

– Ты можешь все отменить, – настаивает Дюна. – Спасти Розель!

Он застыл от едва сдерживаемого гнева, и лишь одна рука дергается у меча, висящего в ножнах на талии. Я смотрю во все глаза – хорошо знаю эту агрессивную позу. Он так всегда делает перед атакой.

– Ты ее недооцениваешь, – отвечает мать. – Розель стойкая и выживет в любой ситуации. В ней моя кровь.

– Ты прольешь эту кровь!

Дюна прищуривает глаза песочного цвета, а потом угрожающе шагает к матери. Я реагирую автоматически – встаю между ментором и Просветленной, как меня учили. При этом кладу руку на эфес собственного оружия. С недвусмысленным предостережением смотрю на Дюну.

– Видишь? – Он машет рукой в мою сторону. – Она лишь хочет защитить тебя, Отала. Не нужно ее бояться. Розель никогда не навредит ни тебе, ни Габриэлю. Она любит вас.

– Ты о ней слишком печешься, – шипит мать.

Она обходит кушетку, обитую золотистым шелком, так, чтобы та оказалась между ней и нами. Дюна скрежещет зубами. Не совсем понимаю, в чем его обвиняют.

– Разумеется! Я учил ее с тех пор, как она начала ползать. – Дюна потирает темную утреннюю щетину на подбородке. – Я всегда обращался с ней с уважением.

– О, да. Вы так близки. Она смотрит на тебя как на отца!

– Мы с тобой знаем, что ее собственный отец ею не интересуется.

Отала машет рукой, словно прогоняет призрак мужа из комнаты, а может, и из собственной жизни.

– Кеннет не любит привязываться. Но ты воспитывал ее как свою дочь. Научил всему, что знаешь: как быть лидером, воином – тем, кто однажды сможет возглавить Удел.

– Я пытался подготовить ее к любой ситуации.

Ноготками, усыпанными драгоценными камнями, мать вцепляется в спинку кушетки.

– Ты просто хочешь избавиться от всего, что стоит у нее на пути!

Дюна потирает глаза. На какое-то мгновение он кажется старше своих тридцати восьми лет.

– Так это твоя месть мне! Я сам решил закончить наши отношения, Отала. Розель ни при чем.

– Еще как при чем, Дюна. Ты ее ментор. Нам обоим известно: если что-то случится со мной или Габриэлем, она станет Мечом, – рычит мать, ее губы дергаются.

Моя ладонь, все еще лежащая на серебряной рукоятке оружия, влажнеет от пота. Дюна смотрит на меня, и его взгляд смягчается.

– Твоя дочь не имеет ни малейшего представления, о чем ты, Отала. Она воспитана в рыцарских традициях. Все ее помыслы лишь о том, как заслужить твою любовь, а не отнять власть.

Мать поднимает синие глаза.

– Даже если эта мысль никогда не возникала в ее голове, она все равно слишком опасна, Дюна. Я должна защитить Габриэля. Когда-нибудь он, а не Розель, встанет во главе Удела Мечей. Это неотъемлемое право моего сына.

Я сконфуженно поворачиваюсь к матери:

– Я никогда не наврежу брату. Я хочу служить ему, защищать его.

Губы матери, обычно такие мягкие, сжимаются в тонкую линию.

– Это ты сейчас так говоришь, Розель. А что ты скажешь через несколько лет? Габриэль женится, заведет детей. А ты поймешь, что у тебя никогда не будет семьи. Тебе никогда не взять на руки ребенка, не назвать его своим. Габриэль унаследует все деньги и собственность. Твой единственный вариант до конца жизни – служба государству. Что ты сделаешь, осознав это? Ты второрожденная. Твоя жизнь принадлежит Республике. Лучше покинуть нас сейчас. Резкие перемены легче, чем мучительно медленный путь к собственной участи.

– Легче для тебя, ты имеешь в виду? – Широко распахиваю глаза от собственной дерзости. Но на сей раз мать не замечает нарушения протокола.

– Когда ты уйдешь, всем нам станет легче.

Дюна сердито смотрит на Оталу.

– Ты могла дать ей звание ионо! Она бы служила в твоей гвардии или у кого-то из Просветленных. Розель бы…

– Даже если я признаю, что она не представляет угрозы для Габриэля, – прерывает его Отала, – а я этого не сделаю, и назначу ее офицером-ионо, чтобы она защищала другого Просветленного, каждый второрожденный из высокопоставленной семьи будет вопить о протекции родне! – Мать отпускает спинку кушетки и принимается вышагивать по комнате.

– Думаешь, я поверю, что ты именно поэтому сделала ее тропо? – восклицает Дюна. – С тем же успехом можно бросить ее волкам, Отала, и ты это знаешь. И ради чего? Чтобы тебе не пришлось выслушивать чьи-то жалобы? Раньше они тебя никогда не волновали. Второрожденные могут сколько угодно стонать о несправедливости, но тебе всегда удавалось их укротить.

Мать останавливается.

– Я просто указываю им их место!

– И после этого ты еще удивляешься, почему рожденные вторыми восстали? Тебе плевать на их страдания.

– Страдания? – брезгливо бросает мать. – Не хочешь ли ты перейти на сторону Врат Зари? Это предательство!

– Тебе, как никому, известно, что я верен Уделу Мечей и Республике. Я воевал за нее с рождения.

– Со дня, когда стал перворожденным, – поправляет она. – Не забывай, что ты один из нас, Дюна!

– Отала, образумься! Как только Розель пройдет обработку, она станет их рабыней. Они могут отправить ее на передовую!

– Ей всего восемнадцать. К тому же она Сен-Сисмод. Наши офицеры не идиоты.

– Так ты даже никуда ее не определила? Собираешься предоставить решать, как сложится жизнь твоей дочери, командующему составу или алгоритму, которым они пользуются?

– Я должна верить, что наш Удел и есть наша участь, Дюна. Иначе выходит, что Врата Зари правы. Мой отец верил в систему. Он позволил своему второму ребенку совершить обычный Переход. Будь отец еще жив – ожидал бы от меня того же самого.

– Баззл умер через месяц после Перехода.

– Он с честью служил Республике, – неубедительно возражает она.

Мать садится за рабочий стол и смотрит на нас сквозь прозрачные сенсорные экраны.

– Твой брат заплатил за то, что его отец был Верховным Мечом, Отала. Его смерть была отмщением: некоторые второрожденные сочли, что система, сделавшая их рабами, несправедлива.

Дюна хватает меня за руку, тащит к столу матери и показывает ей тыльную сторону моей кисти. Чип в форме горящего меча, вживленный в кожу между большим и указательным пальцами, светится золотом. Моя метка – это и есть я. В ней хранится вся информация: от имени до возраста, адреса и профиля ДНК. Все, что делает меня мной, можно определить с помощью сканирования. А еще внутри коды, которые позволяют путешествовать по Уделу Мечей и остальным восьми Уделам.

– Как только Розель обработают и выяснят, чья она дочь, – говорит Дюна, – ее заставят страдать за решения, которые ты принимала как Верховный Меч. Ты этого хочешь?

Отала бросает взгляд на мою кисть. Я быстро забираю руку у Дюны и прячу ее за спину. Мать всегда раздражала моя метка. Она не такая, как у всех. Поверх нее у меня маленькая серповидная родинка. Она частично скрывает голографическое изображение с импланта, просвечивающее через кожу, и голограмма выглядит так, словно острие меча окружено темной короной. Габриэль дразнил меня, называя королевой Мечей.

– Им не нужно проверять ее метку, чтобы узнать, кто она. Ее лицо повсюду. Розель выросла на их глазах.

– Тебе вообще плевать? – потрясенно распахивает глаза Дюна.

– Оставь нас, Розель, – велит Отала. – Подожди Дюну в Большом холле.

Выхожу в бронзовые двери, оставив небольшую щелочку.

– Я обеспечила Розель всем необходимым для выживания, – говорит мать. – Отдала ей тебя на восемнадцать лет. Ее готовили лучшие стратеги. Шансы Розель выше, чем у любого второрожденного вдвое ее старше. Мы с тобой оба знали, что этот день наступит. Вот только мне, в отличие от тебя, хватило ума не привязываться. Ты сам виноват в том, что сейчас чувствуешь.

Позади раздаются шаги. Я поворачиваюсь и вижу Эммита. Вздохнув, закрываю створку и стараюсь не выказывать эмоции. Мы друг друга ненавидим, но ссориться с Эммитом – опасно. Он организует все встречи Просветленной. В детстве, если я хотела с ней увидеться, нужно было сначала прорваться через Эммита, и общаться с матерью мне доводилось редко. Хочется верить, что это он виноват, а не она не подпускала меня к себе, но глубоко в душе я знаю правду. А Эммит злопамятен. Как-то я пожаловалась, что меня заставили надеть розовый бархатный бант на День Республики, и Эммит в отместку заказал мне всю обувь на пару размеров меньше.

Эммит оценивающим взглядом смотрит на мою неприглядную новую форму, сжимая длинными пальцами переносицу.

– Напомни мне на следующем совещании с Просветленной упомянуть отвратительный вид формы тропо, – говорит он Кларе, стоящей с ним рядом.

– Да какая разница? – удивляется та, с любопытством посмотрев на меня. Клара покручивает острым ноготком бледно-лиловую прядь волос.

Спокойствие Эммита – просто маска. Он на дух не выносит, когда в нем сомневаются.

– Цвет плохо подходит для съемки, – машет он длинной рукой в мою сторону. – У нее взгляд стал загнанным, а кожа кажется слишком бледной. А этот воротник! – восклицает Эммит. Стою неподвижно, пока он расправляет мне и без того прямой воротник. – Он прячет ее нежную шею.

– Она на войну отправляется, не на чаепитие.

– Как никогда важно подать второрожденным гражданам пример самопожертвования. Розель – воплощение их долга Республике.

– То есть пропаганда.

– Она – необходимое доказательство величия нашей нации и господства перворожденных. Просветленный Удела Добродетели лично проследит, как Розель произнесет речь в поддержку общего дела, – фыркает Эммит.

Клара хмыкает и касается стилусом губ в синей помаде.

– Поддержку? Ей восемнадцать. Ее натаскали делать, что велено.

– И у нее отлично получается, – мурлычет Эммит.

Обсуждают меня так, словно они наедине. Эммит прекращает возиться с моим воротником и смотрит, что получилось, наклоня голову и вздернув красную бровь.

– Я успею увидеться с братом? – спрашиваю я.

– Конечно. Только заучи официальное заявление, а потом проведешь несколько минут с Габриэлем. – Он протягивает мне небольшой планшет с гербом Сен-Сисмод внизу. – Сколько у тебя займет времени все запомнить?

– «Для меня честь служить Просветленному Боуи и защищать основополагающие принципы Уделов Республики, – читаю я. – Сегодня я исполняю свой долг как защитница кровной линии перворожденных». – Прокручиваю экран вниз, но больше там ничего нет. – И все? – Добавить, что во мне и перворожденном моей семьи течет одна кровь, нельзя.

– Запомнила или еще подучишь? – морщит длинный нос Эммит.

– Но тут ничего не говорится ни об Уделе Мечей, нашем Уделе, ни о моей матери…

Эммит выхватывает планшет. С издевкой повторяет мои слова, оскорбительно передразнивая, а потом смотрит прямо на меня.

– Здесь говорится в точности то, что хочет услышать Просветленный Боуи. Что-то не устраивает?

Я опускаю голову.

– Нет.

Эммит вручает планшет мне обратно.

– У тебя меньше часа, чтобы потренироваться, а потом ты отправишься в пункт обработки. Следуй за мной. – Он разворачивается, изящно вильнув бедрами.

Мы идем через Западное крыло. Встречающиеся в коридорах второрожденные слуги отходят к стенам и склоняют головы. Эммит не обращает на них внимания. Он, как весь персонал, из Удела Камней. Но при этом ведет себя, словно принадлежит к Мечам, да к тому же забывает, что тоже рожден вторым.

Мы вступаем в огромную приемную Большого холла у входа во Дворец. Из окон открывается вид на фонтан Воина. Я разглядываю толпу зрителей и фотографов, собравшихся посмотреть, как аэрокар доставит меня к пункту обработки второрожденных, на базу «Каменный лес».

За чугунными воротами и забором стоят люди, надеясь хоть мельком меня увидеть. На плечах родителей сидят дети, сжимая маленькие синие флажки с изображением золотого меча. У некоторых зрителей в руках «красные розы Розель» – тренд, которому дал начало отец, послав матери цветы, чтобы поздравить ее с моим рождением. Идею придумал один из пиарщиков Оталы – нужно было продемонстрировать, какие трогательные любящие у них с мужем отношения.

Я кладу планшет на ближайший стол и прижимаюсь лбом к одностороннему стеклу, глядя на граждан Республики, которые пришли со мной попрощаться. Позади нарастает шум, и я выпрямляюсь.

Раздается раздраженный голос Габриэля, а потом показывается и сам брат – он спускается по Большой лестнице, переругиваясь с советниками.

– Она моя младшая сестра! Я увижу ее перед отъездом, и вы, черт побери, мне не помешаете, – рявкает он. Четко вижу в отражении, как Габриэль стряхивает руку своего ментора, Састивена. – Следующий, кто до меня дотронется, потеряет конечность!

Черные ботинки стучат по мраморному полу – Габриэль ступает прямо по мозаике, изображающей герб Сен-Сисмод. Нас обоих учили обходить его в знак уважения.

Фигура брата на стекле становится больше – мрачной и задумчивой. Он встает рядом, глядя в окно. Габриэль почти на фут выше меня. Взгляды наших голубых глаз встречаются в отражении. Брат поглаживает мою руку мизинцем и шепчет:

– На твоем месте должен быть я.

2. Без резких движений

Он так изменился с нашего последнего разговора. Когда-то давно он пробирался на мои тренировки посмотреть, как я сражаюсь. Брат просил научить его драться. Мальчика, влюбленного в войну, никто не обучил ее искусству. Никто не посмел поднять на него руку. Теперь он мужчина – изо всех сил старающийся забыть, что он перворожденный.

Я смотрю на его отражение, и мое сердце ноет. Вид у Габриэля помятый. Наверное, еще не пришел в себя после вечеринки с наркотиками. Брат и его дружки из перворожденных печально известны своими кутежами. Пьют до полусмерти и разносят свои роскошные апартаменты, предоставляя разбираться с последствиями второрожденным слугам. Его советники шептались об этом, когда думали, что я не слушаю.

Говорят, обычно он не покидает свои комнаты до полудня. Немного удивлена, что ради меня Габриэль сделал исключение. Судя по его виду, далось ему это тяжело. Брат слишком худой. Плечам не хватает мышц, которые парни из гвардии наращивают постоянными тренировками. Габриэль компенсирует это плотной накидкой. Полуночно-синяя шерсть, прихваченная на плечах золотыми застежками в форме мечей, ниспадает вдоль спины во весь впечатляющий рост хозяина. Накидка закрывает только один бицепс, второй на виду. В ножнах на поясе эксклюзивный меч – подарок от деда по материнской линии наследнику Удела.

Я прислоняюсь к плечу брата.

– Нет, Габриэль. Переход не для тебя. Ты нужен Уделу Мечей. Именно на тебя возложены всеобщие надежды!

Стыд Габриэля сменяется гневом.

– Какие надежды! Я получаю все что хочу, Розель. Я ни к чему не пригоден, бесполезен.

– Ты станешь Просветленным Удела Мечей.

– Я даже не знаю, как управляться с собственным мечом.

У Габриэля выпирает подбородок. Скулы обтянуты кожей. Интересно, когда он последний раз ел…

– Я учила тебя сражаться.

– Когда тебе было одиннадцать! – фыркает он. – С тех пор я не притрагивался к оружию.

Пальцы Габриэля трогают изгиб брови, место, где волосы больше не растут: маленький белый шрам бежит вниз, заканчиваясь чуть дальше кромки ресниц нижнего века. Помню свой ужас, когда я расплавила кожу Габриэля. Не нарочно, просто отвлеклась на секунду, но за это меня лишили возможности видеться с обожаемым братом.

К моему огромному облегчению, глаз Габриэля остался цел, такой же синий, как раньше. Рана была поверхностной, я просто задела его кончиком своего меча. Крови не было. Сильнейший жар золотистого лезвия прижег рану.

Габриэль замечает, как я смотрю на шрам, и по его лицу пробегает тень стыда.

– Ты не виновата. Я выпросил, чтобы ты показала мне, как сражаться.

– Ты грозился отправить меня на Переход, если я откажусь. Слушай, ты такой крутой, Габриэль. Потренируйся бросать злобные взгляды – запугаешь Совет наследников так, что они сразу станут принимать твою сторону по всем важным вопросам.

Брат легонько вздыхает и одаривает меня скупой улыбкой.

– Уже. Они боятся моего свирепого вида.

Они боятся твоего вспыльчивого нрава. Вспоминаю сплетни, которыми обменивались гвардейцы Мечи и обслуживающий персонал – Камни.

– Ты потому и не удаляешь шрам? – интересуюсь я.

Регенерация кожи – обычное дело, занимает всего пару часов и почти безболезненна.

– Мать решила, что я должен его оставить.

Рубец напоминает Габриэлю не приближаться ко мне. Я смаргиваю слезы и принужденно улыбаюсь.

– Вот оно что… Твоя ухмылка станет знаменитой.

– Прости, что не пришел к тебе после…

Сердце пронзает острая боль, черная отметина на душе – двойник шрама Габриэля.

– Я знаю, что тебе запрещали со мной видеться.

– Это не оправдание.

В глубине души я рада, что он тогда не пришел. Дюна был вынужден меня наказать – двадцать ударов тяжелой тростью. Несколько недель я не могла ходить. Но дни превратились в годы, от Габриэля не было ни слова… Множество раз я пыталась с ним встретиться, но постоянно терпела неудачу. Приходилось подглядывать за братом с балконов и из окон, наблюдать на экране – когда он участвовал в церемониях разрезания ленточек и всяком таком.

– Но сейчас-то ты здесь.

В его глазах мелькает проблеск вины.

– Ты не должна уходить. Я поговорю с матерью. Она поймет…

– Я скучала по тебе, Габриэль.

Он теребит мою руку. Кожа у него гладкая, не загрубела от тренировок с тер-мечом. Брат переворачивает мою кисть ладонью вверх и поглаживает.

– Ты боец.

– Это моя судьба.

– Хотел бы я, чтобы она была моей.

В его откровенности чувствуется ревнивая нотка. Он поворачивает руку тыльной стороной, теплые пальцы обводят линии метки под кожей. Когда наши голографические символы оказываются рядом, оба меча вспыхивают золотом. Я вдруг содрогаюсь от ужаса. Скоро моя метка станет серебряной. После обработки она больше не будет золотой. Габриэль поглаживает родинку-корону.

– Королева мечей, – шепчет он. – Как считаешь, что это значит?

Пытаюсь отнять руку, но брат не отпускает. Хватка становится болезненной.

– Может, все правы насчет тебя… – ворчит он, наконец разжимая пальцы, и наклоняется ко мне. – Может быть, ты опасна, Розель? Хочешь моей смерти?

– Защищать перворожденных – моя судьба, – потрясенно говорю я. – Для того я и появилась на свет.

Габриэль вдруг вытаскивает из ножен меч. Тот вспыхивает светящейся концентрированной термоядерной энергией, способной разрезать алмаз. Формой и размером он напоминает древний клинок с широким лезвием, но без тяжести железа или стали. Я с опаской отступаю. За нами наблюдают советники Габриэля. Некоторые кажутся испуганными, но большинство, как Састивен, злобно ухмыляются. Надеются, прольется кровь.

– Вот твой шанс, Розель. Убьешь меня – станешь первой. – Во взгляде Габриэля молчаливый ультиматум.

Я не двигаюсь с места.

– Мое единственное предназначение – служить Верховному Мечу, Габриэль, служить тебе!

От потрескивания клинка волоски у меня на шее становятся дыбом. В воздухе разливается знакомое тепло энергетического поля.

– Жалеешь, что не прикончила меня, когда тебе было одиннадцать? – Габриэль замахивается, рисуя мечом головокружительную сияющую дугу. Я отступаю от огненного лезвия, но позу не меняю.

Взгляд брата становится хищным. Он замахивается снова и снова – все так же неловко. Я уклоняюсь, брат теряет равновесие и оступается. Полуночно-синяя накидка, качнувшись вперед, касается горящего клинка. Лоскут падает на инкрустированную мраморную карту девяти Уделов, окружающих наш фамильный герб, закрывая северную область – Удел Звезд. Один из доминионов, зачумленных мятежом. Второрожденные Звезды объединились с бунтовщиками из других Уделов и сформировали Врата Зари – армию повстанцев.

Пахнет горелой тканью. Габриэль оборачивается и хватается за испорченный подол накидки. Его советники на сверкающей лестнице издают сдержанные смешки. Брат сжимает рукоять клинка.

– Сделай одолжение, вытащи оружие! – рявкает он.

Я сжимаю губы.

– Нет!

– Нет? – Милый мальчик превращается в ожесточенного мужчину. – Я буду Верховным Мечом!

– Я знаю, кто ты, Габриэль.

– Все думают, ты хочешь меня убить. Вот твой шанс, Розель. Я нападаю, защищайся.

Он снова бросается на меня, я отступаю, не доставая клинок, и вдруг понимаю, что стою на гербе Удела Мечей. Тоненький голосок в голове нашептывает, что я могу стать перворожденной. Если убью Габриэля, никто и никогда в жизни не поднимет на меня руку. Однако расплата была бы слишком жестока – я бы не смогла больше спать, убив собственного брата.

Уклоняюсь от грозящего мне меча и хватаю Габриэля за большой палец, выворачивая его к запястью. Хватка на рукояти клинка разжимается, меч падает. Перехватываю его в воздухе, отводя подальше от нас. Затем еще сильнее нажимаю на палец Габриэля, вынуждая брата встать на колени. Он склоняет голову и вздрагивает.

Все еще не отпуская его, нагибаюсь к нему и шепчу:

– Когда-нибудь, Габриэль, ты станешь могущественным Просветленным. Когда этот день наступит, следуй зову сердца. Будь вождем, который нам нужен, а не просто правителем. Люблю тебя, брат. Буду скучать по тебе до конца жизни.

Я отпускаю его, и он поднимает голову. В глазах Габриэля – гнетущая тоска.

– Избавься от своих советников, – киваю я в сторону лестницы. – Им нравится видеть тебя на коленях.

– Я тоже знаю тебя, Розель. – Габриэль старается выровнять дыхание. На губах у него играет грустная улыбка. – Я знал, что ты меня не убьешь. Ты не такая. Девочка, которая находила раненых зверьков и прятала их, лечила, чтобы потом отпустить на волю, не могла мне навредить.

Ничего себе! Он тоже за мной наблюдал все эти годы. Даю ему руку, но не успевает Габриэль подняться, как с балкона раздается пронзительный крик матери:

– Стреляйте в нее! Остановите, пока она не убила перворожденного!

У меня перехватывает дыхание. Я поворачиваюсь на голос. Отала, перегнувшись через позолоченные перила, яростно указывает на меня. Позади нее с мрачным искаженным лицом возникает Дюна. Стоящие по периметру балкона гвардейцы вскидывают термоядерные винтовки. Я выпускаю из руки меч Габриэля. Клинок выскальзывает, ударяется о холодные плиты и гаснет, поскольку давление на рукоять исчезает.

Брат тут же вскакивает, широко разводя руки, и заслоняет меня от стражей.

– Стойте, стойте! Я просто хотел показать, что все это ошибка. Розель не угроза для меня и никогда ею не была. Я доказал! Я напал на нее, а она даже не вытащила меч!

– Отойди, Габриэль! – Мать высовывается еще дальше и машет на него рукой.

– Она ничего не сделала, – не успокаивается Габриэль. – Розель невиновна! – Он смотрит то на мать, то на Дюну, потом обращается к советникам. – Скажите же ей, – кричит брат Састивену.

Лысина Састивена сверкает, отражая свет люстры.

– Розель поставила его на колени, – говорит он, бросая на нас хитрый взгляд.

По горлу поднимается желчь…

– Ты сам-то в это веришь? – издевательски вопрошает Габриэль. – Она просто хотела меня остановить.

Мать клокочет от гнева.

– Шевелись, Габриэль!

Я и дышать не смею. Если Габриэль не убедит их, то стоит ему отодвинуться от меня – я труп. Открываю рот, но не могу произнести ни слова в свою защиту. Нельзя было касаться его! Они могут казнить меня за одно лишь это.

Дюна срывается с места, сбегает по Большой лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и мгновенно оказывается возле нас.

Габриэля подводит голос, в нем слышится мольба.

– Она не виновата, Дюна, это все я сделал!

– Я позабочусь о ней, Габриэль.

Дюна встает между нами, разворачивая меня к громадным дверям, за которыми ждет толпа. Я делаю неверный шаг, затем другой. Ментор идет сразу за мной. Невозможно выстрелить в меня, не попав и в него тоже. Может быть, мать все еще испытывает к нему теплые чувства, потому что приказа она не отдает.

– Прости, Розель, – раздается позади измученный голос Габриэля.

Мы подходим к двери, я толкаю створку. Щурясь от солнца, останавливаюсь сразу за порогом. Рев толпы – словно удар в живот. Дюна хватает меня за руку и поднимает ее, приветствуя собравшихся.

– Ни шагу назад. Они тебя прикончат, – говорит он, натянуто улыбаясь. – С этого момента только вперед! Без оглядки.

3. Предатели Удела

Дюна провожает меня к ожидающему аэрокару. Мельчайшие капельки воды от фонтана Воина оседают на коже. Бронзовые статуи футов на пятьдесят или даже больше возвышаются над нашими головами. Я поднимаю глаза и смотрю на устрашающие мечи. Оскалы воинов казались свирепыми даже в лучшие времена, а сегодня – самый ужасный день в моей жизни. Я словно в трансе. Наклоняюсь и ныряю на заднее сиденье беспилотного кара, «Виколта». Эта модель не выпускается уже сотни лет. Задняя часть аэрокара сделана из хрома и стекла. Он словно перевернутый аквариум, а я – мелкая рыбешка у всех на виду.

Дюна садится рядом, касаясь плечом моего плеча. Двери плотно закрываются, запирая нас внутри.

– Я не пыталась убить его, клянусь, – заламывая руки, стараюсь объяснить я. – Габриэль вытащил меч и…

– Удел Мечей только выиграл бы, если бы ты прикончила его, Розель.

– Что?! – Я ждала взбучки, а не разочарования.

– Улыбайся! – приказывает Дюна. Его голос звенит от гнева: – Покажи им, что они тебя не сломили.

Мои губы раздвигаются в улыбке, но это всего лишь мышечная память. Хватаюсь за закругленный край сиденья; становится трудно дышать. Мать велела им убить меня. Я никогда не вернусь домой. С трудом удерживаюсь от рвоты.

– Мать решила, что я хочу навредить Габриэлю.

– Она тебя совсем не знает.

– Скажи ей, что я не чудовище, я никогда…

Загорается лобовое стекло – проекционный дисплей. На нем появляется изображение головы офицера из гвардии Дворца. Лицо женщины сливается с пейзажем снаружи. У нее серые глаза – в тон форме ионо.

– Мы готовы к отправлению, патрон, – докладывает она, обращаясь к Дюне как к старшему по званию. – Маршрут запрограммирован. Он идет через Горн и не отклоняется от плана, который мы обсуждали.

– Благодарю, Севиль, – отвечает Дюна, откидываясь на спинку сиденья.

– Вам что-то нужно до того, как мы приступим?

– Нет. – Дюна бросает взгляд на меня. – Впрочем, да. Воды.

Из консоли между нами выезжают два грушевидных стакана с ледяной водой.

– Спасибо. Мы готовы.

– Хорошо, патрон. – Изображение Севиль гаснет.

«Виколт» скользит вперед, дистанционно повинуясь команде, что для этого дня тренировалась не одну неделю. Каменный фасад Дворца Мечей тает вдали. Я беру стакан, выпиваю воду и ставлю обратно на консоль. Он исчезает внутри.

Аэрокар ползет вдоль забора и проезжает в ворота. За ними кишат улыбающиеся доброхоты, надеясь разглядеть меня. На холодном ветру полощутся длинные полы ярких шерстяных пальто. От осенней стужи хозяев защищают модные высокие воротники. Люди подхалимски трогают хромированную облицовку «Виколта» и размахивают кроваво-красными розами.

Металлическая брусчатка ведет намагниченный аэрокар дальше. Старинный автомобиль используется только в торжественных процессиях, так что мы продвигаемся медленно, чтобы все могли нас хорошенько рассмотреть. Стараюсь не показывать смятения.

Из толпы вырывается полный восторга парень примерно моих лет и бежит рядом с аэрокаром. В сжатом кулаке он держит бутон красного цветка.

– Помаши, Розель.

Поднимаю руку, повинуясь приказу Дюны. Парень прижимает к окну ладонь, размазывая по нему розу и оставляя след из лепестков и пота.

Я рассматриваю постройки, что видела до этого только с крыши резиденции или на экране. Я столько всего пропустила, безвылазно сидя на территории Дворца. Сооружения вздымаются к небу, детали оживают. Замечаю культовый Дом Наследия, где проходят ежегодные выборы перворожденных. Здесь элиту приводят к присяге, как глав Уделов. Однажды сюда придет Габриэль и поклянется защищать Удел Мечей и Республику.

По стенам башни мечевидной формы стекают мощные потоки золотистой энергии. Источник скрыт высоко в облаках, у рукояти. Основание здания напоминает скалу. В него уходит энергетический канал. Выглядит строение как меч, застрявший в камне, – метафора, символизирующая превосходство Удела Мечей над Уделом Камней.

Дом Наследия исчезает позади. На следующей группе башен показывают мое изображение в реальном времени – каждое движение отражает меня. Рядом с Дюной я кажусь крошечной, совсем не такой, как себя представляю. Внутри меня – огромный мир. Я с трудом осознала, как все устроено. В нашей реальности, где правят первенцы, я – второрожденная, и это часто заставляло меня замыкаться в своей скорлупе, избегая непрестанного позора и нападок из-за низкого происхождения. В глубине души я мечтаю, и в этих мечтах меня замечают. Там я достойна любви своей семьи. Маленькая слеза катится по щеке. Я должна не предаваться мечтам, а раздаривать воздушные поцелуи, прощаясь с прежней жизнью.

За окном появляется круглый видеодрон. Он подлетает ближе, заслоняя обзор. Немигающий глаз пытается уловить мое настроение, малейшее движение, любую реакцию, которой станут делиться и пристально анализировать скучающие перворожденные. Я безучастно отвожу взгляд, не давая прессе из Удела Алмазов повода для сплетен.

– Когда прибудем на базу «Каменный Лес», на Золотой Круг Перехода, – говорит Дюна, – камер будет еще больше. Перед обработкой ты должна произнести речь.

Мне знаком задумчивый тон Дюны. Первый раз я его услышала, когда мне было не больше шести или семи. Мы тренировались с мечами на нетронутой лужайке позади Дворца. Светало, и от свежей росы стебельки травы казались серебряными. В псарню на кормежку возвращалась стая волкодавов – огромных тварей со злобными мордами. Ночами они патрулировали окрестности Дворца. Звери, быстрые и свирепые, мчались по влажному газону – черные псы, похожие на призрачные тени.

Я схватилась с Дюной, отражая удары меча шипящими ударами собственного оружия, куда меньшего размера. Отступила вниз по склону небольшого холма и вдруг запнулась о какое-то препятствие. Упала, откатилась и тут же вскочила, а потом увидела, что там лежало, и меня чуть не вырвало. Ночь сгубила одного из волкодавов. Его почти разорвали на части, но он все еще дышал, часто и неглубоко. Нижняя челюсть сломана, из пасти свисал розовый язык. Под шкурой животного щетинилась, брызжа искрами, электрическая схема.

– Кто-то убил мажино!

Я опустилась рядом с ним на колени, потянулась погладить черный мех, но Дюна перехватил мою руку, а потом присел рядом.

– Не кто-то, Розель, его порвала на куски собственная стая.

Над нашими головами кружил стервятник, выжидая, когда можно будет растерзать труп.

– Но почему они это сделали?

Грудь раненого киборга мелко поднималась и опускалась.

– Наверное, он выказал слабость – хромоту или судорогу, какие-то нетипичные изменения, то, что стая восприняла как угрозу.

Я опустила детскую руку на бок собаки, ощущая слабое дыхание.

– Но если его сломали, значит, можно починить!

– Он потерял свою практическую ценность, поэтому его убили. Ты должна извлечь из этого урок.

– Никогда не терять практической ценности?

– Никогда не доверять стае.

И с этими словами Дюна поднялся, обнажил меч и пронзил им мозг пса, погасив операционную систему. От трупа поднялась вонь горелой собачьей плоти.

Воспоминание исчезает – дрон скользит выше, чтобы сделать кадр сверху. Стараясь забыться, я снова принимаюсь наблюдать за зданиями, выстроившимися вдоль улицы. В толпе мелькает золотое лицо, и я отвлекаюсь. Из-под большого капюшона, слепя лучами отраженного искусственного света, сияет безликая маска. В мгновение ока незнакомец остается позади. Я оглядываюсь, но он уже растворился в толпе.

– Ты видел? – спрашиваю я Дюну.

Тот выглядывает в мое окно.

– Что видел?

Мы поворачиваем за угол. Улица сужается.

– Мне показалось, там было что-то яркое.

Толпа смыкается, море алых роз по мере приближения становится все больше.

Дюна откашливается, а потом касается переключателя консоли, блокирующего мониторы и микрофоны.

– После того как ты произнесешь речь, у нас не останется времени попрощаться, Розель. Мы должны сделать это здесь. Сейчас.

Мне приходит на ум тысяча вещей, что я хочу сказать – что мне нужно сказать, но в горле образуется ком, и я не в силах выдавить ни слова. Зрение затуманивают непролитые слезы.

– Не говори ничего, Розель, просто слушай. Я уезжаю. Я ушел со службы у твоей матери.

Я не сразу понимаю, о чем он.

– Куда ты едешь? – спрашиваю я, хотя это неважно. Мне все равно больше не позволят с ним увидеться.

– Меня приняли личным охранником Просветленного Боуи. Сегодня я отправляюсь в столицу и к вечеру уже буду в их Уделе.

– Ты отправляешься в Непорочность? А как же мать? Как же Габриэль? Ты им нужен!

– Не нужен, – огрызается Дюна, и горечь этих слов повисает в воздухе. – Я вырастил тебя, выучил. Ты – вот кто сейчас важен.

Я ошеломлена.

– Я… важна?

– Больше, чем ты думаешь.

Глаза снова обжигают слезы. Не могу представить, что Дюна окажется так далеко – в Уделе Добродетели. Он будет жить в роскошной столице, а я останусь здесь. Я и свой-то Удел никогда не покидала.

– Там есть один человек, из второрожденных. Его зовут Уолтер Питс. Повтори.

– Уолтер Питс, – хриплю я.

– Найди его, когда они тебя разместят. Его направили в этот Удел. Он передаст мне от тебя весточку и расскажет, где ты.

– Кто он такой?

– Мой брат.

– Но… ведь твоя фамилия Кодалин.

– Неужели? – вздергивает бровь Дюна.

– Разве нет? – шепчу я.

Он качает головой.

– Ты всегда будешь моей перворожденной, Розель, пусть ты не моя по крови. Я найду тебя, когда придет время.

Ком в горле подскакивает выше.

– Время для чего?

– Встретиться снова.

– Но… – Вопрос обрывает проснувшийся проекционный дисплей «Виколта».

Дюна пронзает меня предостерегающим взглядом. На голограмме хмурится Севиль.

– У вас все хорошо? – спрашивает она, и ее писклявый голос раздается в наших подголовниках. – У нас пропал звук и изображение.

Дюна подается вперед и включает микрофон.

– Все прекрасно. Должно быть, случайно нажал.

Севиль с облегчением вздыхает.

– Рада слышать. Вам что-нибудь нужно?

– Нет, – отзывается Дюна.

Я снова таращусь в окно, едва прислушиваясь к светской беседе моего ментора с нашим штурманом. От мыслей лихорадит. Кто такой Дюна? Я вообще его знаю? Конечно, знаю! Он научил меня всему. Я обязана ему своим существованием. Не будь его, меня бы вообще никто не любил. Хочется задать ему столько вопросов, но Севиль трещит без умолку, и мы не можем отключить микрофон. Изображаю заинтересованность видом за окном, надеясь, что она поймет намек. Вычурные постройки остаются позади, сменяясь менее роскошными сооружениями. Теперь все выглядит чужеродным.

Ни разу в жизни я не бывала так далеко от резиденции Мечей. Толпа здесь так же неистовствует. Их розы такие же яркие, но одежда уже не столь шикарная, более практичная.

Вдруг среди скопища людей в глаза бросается яркий проблеск – золотая маска. На самом деле это визор боевого шлема. Никогда такого не видела. На нем сияют полоски солнечного света, словно под глубокий капюшон загадочной мантии незнакомца попало маленькое солнышко. В толпе мелькает еще один визор, за ним еще… Лица некоторых чужаков заслоняют темные галактики, на их визорах – вихри звезд и фиолетовых туманностей. На поверхности других вращаются медного цвета атомы, у прочих рябь на синей воде рисует концентрические круги.

Обнаружив препятствие, аэрокар замедляет ход. Сквозь говорящую голову Севиль посреди дороги виден силуэт мужчины. Его черты скрывает щит визора с изображением ночного неба. На могучих плечах развевается черная накидка. Туловище затянуто в черную кожу. На пластинах брони выгравированы вычурные железные врата. Ноги в черных армейских ботинках широко расставлены. Это для меня в новинку, я в своей жизни видела лишь броню солдат Удела Мечей. Чужаки в боевом облачении на нашей территории – неслыханное дело. Это попирает смысл существования нашего Удела.

– Врата Зари, – бормочет Дюна. – Ускориться до максимума. На препятствие внимания не обращать.

Изображение Севиль исчезает. Аэрокар бросается вперед с убийственной скоростью. Дюна уже не улыбается – человек в темном визоре уклоняется от хромированного монстра и избегает удара. Развевающаяся накидка загораживает мне солнечный свет. Из его руки выскальзывают белые лепестки и молниеносно пролетают мимо моего окна. Я оборачиваюсь назад и смотрю, как повстанец поворачивается к нам лицом. Вдруг отовсюду сыплются сотни таких же лепестков. Это каллы – цветы смерти. Последний раз я видела их на траурном шествии в честь похорон деда, когда его тело везли в усыпальницу в аббатство Киллиан. В мое окно попадает камень, и я вздрагиваю – стекло разбивается у самого лица. На визоре человека, который его бросил, движется горный хребет. Еще один незнакомец в таком же шлеме начинает бросать камни, оставляя вмятины на облицовке «Виколта».

Дюна подается вперед, касается навигационного экрана, вызывает карты и схемы. Активируется ручная панель управления операционной системой «Виколта».

– Севиль…

– Да, патрон? – Голос Севиль звучит растерянно.

– У нас отклонение от запланированного маршрута. – Дюна приводит в действие крылья, те выскальзывают с боковых сторон, и кар превращается в воздухолет.

– Но протокол…

– Плевать на протокол!

Крылья начинают втягиваться обратно.

– Оставайтесь в скользящем режиме, – с фальшивой улыбкой настаивает Севиль. – На зачистку территории от подразделения противника направлены «Вингеры». Следуйте, как и было запланировано, по указанному маршруту. Все под контролем…

Дюна тянется вперед и отключает блок под консолью. Дисплей на лобовом стекле гаснет.

– Сообщение получено, – бормочет Дюна.

Он пытается вытащить крылья, но они все еще подчиняются Севиль и ее команде.

Толпа снаружи в панике разбегается от людей в масках. «Виколт» замедляет ход и останавливается. Нас окружают повстанцы Врат Зари, но мы ничего не предпринимаем.

– Мы приманка, Розель. Протокол предписывает ждать прибытия войск для уничтожения угрозы.

– Они уже близко? – Рука сжимает эфес меча на бедре.

– Не знаю. Врата не нападают. Они чего-то ждут. – Дюна распахивает дверь «Виколта» и выбирается наружу. – Оставайся здесь. – И захлопывает за собой створку.

Дюна вытаскивает меч, отбивается им от летящих в него камней, превращая большинство из них в пыль, принимая удары остальных. Он пробивается назад, где солдат в визоре с изображением ночи медленно идет ему навстречу. Зачем враги вообще швыряются камнями? Ведь у них, без сомнения, есть более совершенное оружие! Разве что его не сумели доставить в наш Удел. Стараюсь разглядеть у них на руках метки, но перчатки повстанцев скрывают их подлинное происхождение.

Монстр в маске держит уже не цветы, а меч. Клинок потрескивает в затянутой в черное руке. Дюна движется к нему. Мое сердце колотится. Я не могу бросить ментора там в одиночестве без защиты. Пренебрегая приказом, толкаю дверь. Та распахивается, и я выпрыгиваю наружу, обнажая меч.

Видеодроны берут нас в кольцо. В небе слышен грохот военного транспорта и дронов смерти. Предатель в черном склоняет голову, дезактивирует меч и убирает его в ножны. Из подкладки плаща достает серебряный шар размером с ладонь, кладет на верхушку большой палец. Дюна замирает и смотрит вверх. Над нами парят огромные корабли. Бросив на меня взгляд через плечо, Дюна с искаженным страхом лицом начинает размахивать руками.

Враг нажимает на кнопку устройства. Я зажмуриваюсь, ожидая ужасного взрыва, однако ничего не происходит. Открываю глаза – меч погас. Трясу изо всех сил, надеясь, что он активируется, но оружие остается бесполезным, словно кирпич. Растерянно оглядываюсь в поисках Дюны. Он подбегает ко мне, хватает за плечи и разворачивает обратно к аэрокару.

Рядом с нами с неба на металлическую брусчатку что-то падает. Беспилотник! Затем еще один теряет управление, другой… Тем временем враги отступают, растворяясь в бегущей толпе.

Дюна толкает меня к «Виколту». Поднимаю лицо к небу. Транспортник над нами накренился, и вместо грохота двигателя раздается вой падающей громады.

4. Импульсный удар

Транспортник летит вниз, срезая боковину здания и обрушивая несколько этажей. В осколках стекла, льющихся сверкающим острым дождем, он врезается в другое строение. Затянувший голубое небо черный дым превращает день в ночь. Среди криков и всеобщего хаоса мы с Дюной подбегаем к «Виколту». Люди, пытаясь увернуться от града обломков, топчут друг друга.

Дюна заталкивает меня в машину, сам забирается на место водителя, заново подключает блок, и аэрокар трогается, на ходу закрывая двери. Нас окутывает дым и плотное облако каменной пыли. Кашляю, но звуки заглушает грохот. Дюна закрывает воздуховоды.

Включается система навигации, аэрокар возобновляет курс.

– Тот шар – это ИТГ, импульсный термоядерный глушитель, новая технология. В прошлом месяце наши агенты пробрались в секретную лабораторию врага в Уделе Звезд и обнаружили доказательства существования подобного устройства. Оно отключает приборы, работающие на термоядерном синтезе, который мы используем в качестве энергии.

– Оно вырубило дроны смерти, «Вингеры», видеодроны и мой меч, – говорю я, демонстрируя искусно обработанную серебряную рукоять.

Оружие не включается.

– Скорее всего, техника выведена из строя на несколько миль вокруг.

«Виколт» работает на допотопных электромагнитных аккумуляторах, дополненных водородными элементами. Мы медленно останавливаемся. Легкий ветерок сдувает пыль, наконец становится видна дорога. Впереди тлеющей кучей лежат обломки транспортника. Повсюду разбросаны части людских тел.

Поначалу я потрясенно замираю, но меня тренировали на такие случаи.

– Мы должны им помочь!

Дюна, оторвав кусок ткани от форменной накидки, протягивает ее мне:

– Закрой нос и рот, чтобы не наглотаться пыли.

Мы выходим и следующий час слаженно работаем, разыскивая в руинах раненых, убирая с тел обломки, проверяя признаки жизни. Большинство жертв так изуродованы, что не имеют шанса спастись. Я почти теряю надежду, как вдруг нахожу среди этой кровавой бойни молодую женщину-солдата. Она все еще дышит. Дюна убирает с нее части транспортника, а я становлюсь на колени и перевязываю ей раны полосками ткани, оторванными от ее же формы. Черные волосы незнакомки побелели от пыли.

Меня отталкивает в сторону стальной манипулятор медицинского дрона. Его цилиндрический корпус зависает над девушкой. Голубой цвет сканера пробегает по ней от головы до пят, проверяя травмы. Появляются и другие медицинские беспилотники и принимаются рыскать в поисках выживших. Отступаю назад и чуть в сторону, врезаясь в кого-то, стоящего за мной.

Меня обхватывают мужские руки. Оборачиваюсь – и вижу перед собой визор солдата Удела Мечей. На матово-черной поверхности выгравирован блестящий меч. Щиток визора по частям раздвигается, демонстрируя лукавую улыбку и обворожительные глаза цвета стали.

Боец срывает повязку с моего лица, а потом включает гарнитуру своего шлема.

– Нашел ее! – говорит он звучным голосом в микрофон, прислушивается к ответу и повторяет: – Да, уверен, это она.

Хватает меня за запястье, снимает с пояса идентификационный процессор, прикладывает к моей руке – туда, где обычно сияет метка, – и включает сканер. По коже пробегает голубоватое свечение. Сканер работает: должно быть, в момент пуска ИТГ находился за пределами зоны поражения. Но мой чип устройством не считывается. Обычно вся информация сразу отображалась на экране процессора.

Солдат, нахмурясь, пробует еще раз. Голубой огонек пляшет по моей коже и… ничего.

– Ее метка вышла из строя, но это точно она, – сердито сообщает он, глядя в небо. – С чего взял? С детства каждый день на нее любовался! Уж я сумею опознать Розель Сен-Сисмод. С ней коммандер Кодалин.

Оборачиваюсь к раненой: мое место занял Дюна – он держит девушку за руку, пока мед-дрон перевязывает ее и накачивает лекарствами. Боец снова хватает меня и разворачивает лицом к себе. Морщусь – он держит слишком крепко.

– Стой где стоишь, – командует солдат, другой рукой ощупывая меня, ведь вся моя форма в крови погибших.

– Кровь не моя, – говорю я, стараясь убрать его руку.

Вокруг сплошная неразбериха. Над головами кружат спасательные суда и дроны.

Ветер сметает дым и пыль прочь, и наконец становится легче дышать и видеть.

– Не двигайся, – приказывает боец.

– Я не ранена, отпусти, пожалуйста. – Я снова стараюсь отодвинуться от него.

– Ты в состоянии шока? – торопливо спрашивает он. – Кто Просветленный Удела Добродетели? Ты знаешь, в каком доминионе мы находимся?

Он проводит рукой по моему животу и тревожно хмурится: рука, затянутая в перчатку, оказывается вся в крови.

Таращусь в его привлекательное лицо, и мое сердце несется вскачь, отчего мне становится неуютно.

– Со мной все хорошо, Просветленного зовут Фабиан Боуи. Мы в Уделе Мечей. Пусти.

Но он по-прежнему держит, а я не привыкла, что меня трогают, тем более такой властный боец, глядя в лицо которого мне мерещится, что мое сердце вдруг перестало помещаться в груди.

Ударяю его локтем в нос – не слишком сильно, чтобы не сломать, просто намекаю, что лучше меня отпустить. И он отпускает, вытирая кровь тыльной стороной руки.

– Ты только что ударила старшего по званию…

Отодвигаюсь подальше.

– Вообще-то, меня еще не зарегистрировали, так что ты мной не командуешь. Я не ранена, не в состоянии шока и не давала разрешения себя трогать.

Вдруг моего затылка касается дуло. Я застываю в неподвижности.

– Помощь нужна, Хоторн?

Боец хмурится еще сильнее, отодвигает меня за свою спину, отводя оружие в сторону.

– Убери винтовку, Гилад!

Выполнить приказ второй солдат не успевает – Дюна его обезоруживает, потом отсоединяет термоядерный зарядник из-под рукоятки винтовки, выводя ее из строя. Убирает зарядник и возвращает винтовку хозяину.

– Задержали кого-то из бойцов Врат Зари?

Самоуверенный тип с невероятными глазами почтительно встает перед Дюной навытяжку, ведь мой ментор – перворожденный.

– Мне ничего не известно о пленниках, патрон.

– Назовите себя, – приказывает Дюна.

– Меч Хоторн, 11–171971. – Он называет только Удел, свое имя и порядковый номер. Фамилии после прохождения обработки лишают. С тех пор его связь с семьей разорвана, он принадлежит Уделу, которому поклялся хранить верность.

– А вы? – Дюна смотрит на того, кто тыкал в меня винтовкой.

Парень убирает визор. Он выглядит не старше меня, но у него на лбу, носу и обеих щеках белеют шрамы.

– Меч Гилад, 25–135472.

– Ваш возраст?

– Девятнадцать, патрон, – хором отвечают солдаты.

Через насыпь тлеющих обломков к нам перелезают и другие солдаты.

– Как давно вы находитесь под опекой Удела?

– Я совершил Переход в десять, патрон, – отзывается Хоторн.

– Как и я, патрон, – вторит ему Гилад.

Дюна кривит в усмешке губы.

– Второрожденные солдаты все молодеют и молодеют… Выходит, в семьях вас побаивались?

Вопрос риторический, но Гилад все равно отвечает:

– Ага. Мы же жуткие монстры, патрон. – И скалится кривыми зубами.

Хоторн отводит взгляд, прислушиваясь к гарнитуре, а потом снова поворачивается к Дюне.

– Транспорт уже в пути. Он подберет вас здесь и доставит в Удел Добродетели по приказу Просветленного Боуи.

– Я буду сопровождать Розель на пункт обработки. Ей предстоит произнести речь…

Хоторн протестующе поднимает ладонь.

– Ответ отрицательный, патрон. Вам надлежит незамедлительно отправиться в Удел Добродетели, таков приказ. Транспорт второрожденных уже направляется за Розель Сен-Сисмод.

Над нами появляются и начинают быстро снижаться два корабля. Открываются двери, превращаясь в трапы, ведущие в недра воздухолетов. Прижав винтовку к груди, Гилад идет к одному из транспортников. Хоторн трогает меня за локоть, но увидев, как я смотрю на его руку, тотчас ее убирает.

– Нам пора, Розель.

– Стойте! – раздается голос Дюны, и я обращаю к нему безрадостный взгляд. – Дайте нам минуту, – просит ментор.

Кивнув, Хоторн отходит в сторону, чтобы оказаться за пределами слышимости.

Дюна меня обнимает. Даже висящая в воздухе пыль не мешает ощутить запах сандалового дерева. Раньше он никогда меня не обнимал. Закрываю глаза, пряча слезы.

– Помнишь имя, которое я назвал? – тихо спрашивает Дюна.

– Да.

Объятия становятся крепче.

– Розель, мне нужно тебе кое-что сказать, – чуть слышно говорит он. – Уолтер не просто мой второрожденный брат, он мой старший брат.

От удивления я распахиваю глаза и разжимаю руки.

– Теперь ты знаешь мою тайну, – продолжает Дюна. – Отыщи меня, когда понадоблюсь. Я тебя не брошу.

От потрясения не могу выдавить ни слова. Дюна целует меня в лоб, а я почти не реагирую. Ментор выпрямляется и бросает взгляд мне за плечо.

К нам подходит красавчик-солдат.

– Хоторн, – говорит ему Дюна, – если с ней что-нибудь случится, я буду считать виновным тебя.

– Вас понял, патрон. Позабочусь, чтобы она добралась до места назначения.

Я хватаюсь за Дюну и припадаю головой к его плечу, а потом отпускаю его, делаю один неуверенный шаг назад, второй… Перед глазами все размывается, и мы с Хоторном направляемся к ожидающему транспортнику. Красавчик с винтовкой в руке шагает рядом, озираясь в поисках врага.

У трапа Гилада окружает отряд бойцов. Все они примерно мои одногодки, но из глубин их глаз смотрят тысячелетние души.

– Пока я не вернусь, ты отвечаешь за подразделение, Гилад! – кричит Хоторн, стараясь перекрыть шум двигателя.

Гилад грозно улыбается отряду.

– Итак, детишки! – ревет он. – Это просто спасательная миссия. Вперед – ищем выживших Мечей и вызываем мед-дроны.

Хоторн вежливо указывает на трап:

– После тебя, Розель.

Я всхожу на борт, оглядываясь через плечо на единственного человека, который по-настоящему меня любил.

5. Теперь ты моя

В сером салоне транспортника вдоль стен и посередине выстроились ряды сидений. Корабль пуст, на борту только пилот и мы с Хоторном. Выбираю место поближе к трапу. Хоторн пристегивает меня ремнем безопасности и устраивается напротив.

В открытую дверь видно Дюну в сопровождении отряда перворожденных офицеров в белоснежной форме, покрытой серой пылью. Они и не подозревают, что коммандера Кодалина на самом деле зовут Дюна Питс, он третьерожденный, самозванец. А как иначе, если его брат второрожденный офицер? Кровь гудит от ужаса. Золотистая метка в форме меча, горящая на руке Дюны, – подделка. Если об этом разнюхает кто-то из тех офицеров, они казнят его, не сходя с места. По всем заповедям Республики он вообще существовать не должен. В законе о рождении исключений немного: считается расточительством тратить ресурсы на третьего ребенка. Только Просветленным, которые обязаны иметь двоих детей, дозволяется произвести на свет больше потомства, и только в исключительных обстоятельствах. Наша с Габриэлем мать может родить третьего, лишь если кто-то из нас с братом умрет. При этом специальное разрешение запрашивается по официальным каналам. Такое случается, но редко. Выявлением и устранением нарушителей закона занимается целое подразделение правительства под названием «Ценз». Их власть почти беспредельна. Я вздрагиваю. Никогда и никому не расскажу, чем со мной поделился Дюна, иначе его выследят и убьют.

Но если Уолтер – второрожденный, кто же первенец?

– Как ты? – спрашивает Хоторн.

Безучастно смотрю на него.

– Выглядишь так, будто вот-вот свалишься в обморок.

– Долго еще до Золотого Круга? – голос словно чужой, хриплый и грубый. Задыхаюсь от вездесущей пыли и урагана эмоций.

Хоторн пожимает плечами, откидывается на спинку кресла, вытягивает ремень безопасности и пристегивается.

– Меньше двадцати минут.

Киваю и отвожу взгляд. Дюну мне больше не видно: трап с хлопком закрывается, замуровывая нас внутри, звук эхом разносится по кораблю. Воздухолет набирает высоту, салон освещает приглушенный свет. Под моими ногами прозрачный отсек. В него видна панорама разрушений: несколько рухнувших зданий; целые кварталы, охваченные огнем; на выжженной земле, словно скелеты неведомых чудовищ, лежат транспортные корабли.

До сих пор война наш доминион напрямую не затрагивала. Под удар обычно попадали города в Уделах Звезд, Атомов и Солнца. Города, которые подозревали в предоставлении убежища или сочувствии повстанцам Врат Зари. Мать, должно быть, вне себя от гнева – она единственный Верховный Меч, впервые за несколько веков не сумевший защитить своих людей – своих перворожденных. Остальные ее не волнуют.

Слезы туманят мой взгляд. Хоторн внимательно смотрит на меня, и я понимаю, что вся дрожу, – сказываются последствия травмы. Он расстегивает ремень безопасности и пересаживается на кресло рядом со мной. Из кармашка бронекомбинезона достает квадратный сверток, разламывает его двумя руками и трясет, а потом вкладывает теплым мне в ладонь.

– Держи, – говорит он, второй моей рукой зажимая пакет, согревая мои пальцы.

Достает из аптечки марлевую повязку и смачивает водой из распылителя, а потом прижимает ткань к моему лицу.

Я шарахаюсь в сторону.

– Что ты творишь?

– Пытаюсь тебя отмыть. Ты кошмарно выглядишь.

Отмахиваюсь от его рук:

– Кого это вообще волнует?

Он берет генератор питания, снимает с него хромированную крышку и держит передо мной как зеркало. Я похожа на плачущего призрака. Кожа покрыта серой пылью с дорожками от слез.

– Я не плачу. Просто грязь в глаза попала, – вру я.

– Верю. – Хоторн тоже врет.

Он убирает крышку и снова прижимает мокрую марлю к моему лицу. На сей раз я не отбиваюсь, и красавчик осторожно стирает с моих щек сажу.

– Прости за нос, – бормочу я.

Хоторн только плечами пожимает.

– Бывало и хуже. Не раз его ломал.

– А так и не скажешь… – Тревожно прикусываю нижнюю губу, а Хоторн мне подмигивает.

Мое сердце трепещет, лицо вспыхивает.

– Каждый раз, как он ломается, я его вправляю. Гилад меня за это дразнит. Говорит, пустая трата «заслуг», все равно опять кривой будет. Может быть, он сам мне это и устроит.

– Что за «заслуги»?

– Премиальные очки. Их начисляют, если ты выполняешь что-то лучше или быстрее других. Или делаешь то, что больше никто не может.

– А еще какими способами их получить?

– Стучать. Сообщать о нарушениях правил. Впрочем, я бы не советовал. Перевертыши в большинстве подразделений надолго не задерживаются.

– Хочешь сказать, их убивают?

– С ними случаются разные несчастья, после которых они уже не выздоравливают.

– На что еще можно потратить «заслуги»?

Хоторн перестает тереть мое лицо и откидывается на спинку кресла.

– Да на всякое: дополнительный рацион, электронные книжки или журналы, мыло, шампунь, сладости, развлечения…

– Какие развлечения?

Красавчик складывает грязную салфетку и бросает ее в корзину.

– Ну… Кино, музыка, свиданки… – Он смотрит на меня оценивающе и скалится в улыбке. Сердце в груди пускается вскачь. – За свиданки рассчитываются «заслугами». Тебе подбирают подходящую пару, потом вам разрешают встретиться и… – Хоторн неопределенно машет рукой в воздухе, – и все такое.

Молчу. Красавчик вздергивает обе брови. Я продолжаю на него таращиться.

– Умоляю, скажи, что понимаешь, о чем я, – морщится Хоторн.

Качаю головой.

– Секс, Розель. Я о сексе.

Выпрямляюсь и отвожу взгляд, смутившись поворотом разговора.

– Ты ведь знаешь, что такое «секс»? – смеется красавчик.

– Знаю. Просто не понимаю, зачем тратиться на это. Детей нам все равно нельзя, мы же второрожденные. Потомство производить запрещено. Какой смысл в этих свиданиях?

Хоторн пялится в потолок, а потом недоверчиво глядит на меня:

– Какой смысл? Удовольствие, Розель, удовольствие. До свидания мы пьем таблетки, так что ребенка сделать не выйдет.

– То есть ты платишь за право завести…

– Слово, которое ты пытаешься подобрать, – подружка. И нет, никто не может завести подружку. Постоянные отношения тоже запрещены. Поэтому каждый раз встречаешься с разными людьми.

Отчаянно мечтаю сменить тему.

– Из Врат Зари кого-нибудь обнаружили? Я видела одного в визоре с ночным небом. На нем была вращающаяся черная дыра. – Провожу рукой перед лицом от лба к подбородку. – Вот здесь. Он бросился под наш кар. – Щеки у меня горят, и ужасно хочется стереть наглую ухмылку с физиономии Хоторна.

– Не знаю. Больше со мной никто не связывался. – Он постукивает по наушнику гарнитуры.

– И как мы узнаем? – Чтобы не встречаться с ним взглядом, стряхиваю с рукава пыль.

– Возможно, позже мне сообщат, как продвигается расследование. А вот тебя, скорее всего, допросят о том, что ты знаешь о нападении. Так что именно?

– Первого солдата я увидела где-то возле Дома Наследия.

– Но вас атаковали гораздо дальше. Почему ты раньше никого не предупредила? – Нахальная улыбка мгновенно исчезает.

– Не была уверена, что именно видела.

Хоторн стреляет глазами по сторонам, желая удостовериться, что за нами не наблюдают, и прикрывает микрофон гарнитуры. – Никому этого не рассказывай, – шепчет он.

– Почему? На нем был золотой визор со знаком солнца…

Он шикает на меня, оглядываясь через плечо.

– Ты не доложила немедленно. Это могут расценить, как пособничество врагу.

Я понижаю голос.

– Я была сбита с толку. Я ведь только что уехала из дома, меня это сильно ранило, и я не подумала…

– Знаю, каково это, – поглаживает мое запястье Хоторн, – когда понимаешь, что больше не вернешься домой. – Он смотрит на меня, и в его глазах отражается моя боль. – Но про солдата ничего нельзя рассказывать. Просто начинай с того момента, когда на вас напали. Уж поверь! Я пытаюсь тебя защитить, ясно?

Киваю в ответ.

– Хорошо. – Хоторн убирает руку с микрофона, но взгляд у него все еще тревожный.

Транспортник резко идет на снижение. Ощущение такое, словно внутри все сжимается. Он приземляется в середине посадочной площадки на окраине военной базы. Открывается люк, и в проеме предстает небо, затянутое тучами. Из-под земли, словно деревья в каменном лесу вздымаются серые колонны, сужаясь к облакам.

В диаметре они, должно быть, размером с несколько городских кварталов. К ветвям каждого Древа пришвартованы почковидные корабли. В одном таком воздухолете могут поместиться тысячи бойцов. Это мобильные казармы со спальными помещениями, столовыми, тренировочными центрами. По мере необходимости они могут перебрасывать солдат на другую базу или в зону конфликта.

Я присматриваюсь к каменному лесу кораблей. Должно быть, здесь сотни тысяч солдат…

Хоторн тем временем поднимается с места. Забирает у меня грелку и выбрасывает в корзину.

– Пошли. – Он ждет, пока я встану. – Доставлю тебя на место.

Прижимая к телу винтовку с направленным вниз дулом, пристально осматривается и только потом покидает корабль. Я выхожу следом.

– Почему мы просто не пристыковались? – удивляюсь я. – Такое ощущение, что территорию базы зачистили.

– Тебе не положено находиться там до прохождения обработки. Они стараются создать видимость посвящения в тайное общество рыцарей.

– А ты в это не веришь?

Я внимательно рассматриваю профиль Хоторна, шагая с ним рядом. Красавчик хмурится.

– Просто я уже в курсе, что скрывается по ту сторону стены, Розель.

Его привезли сюда и подвергли обработке в десять лет. Тогда он, наверное, считал, что прибыл служить благому делу.

– Как думаешь, мне все равно придется выступить?

Хоторн смотрит вверх и морщится. Воздух кишит транспортниками. Они отчаливают из доков. Выглядит так, словно ветер срывает с каменных деревьев листья.

– Кажется, твоя пресс-конференция отменяется – дронов с камерами нет. Никогда не видел, чтобы одновременно мобилизовали столько воздушных казарм. Похоже, они собираются нанести ответный удар. Здесь еще не бывало так пусто, особенно в День Перехода. Как будто мы остались одни.

– А как обычно все проходит?

– Обычно в очереди на обработку стоят тысячи детей. Некоторые плачут – их слишком юными разлучили с домом. Но другие держатся стойко. Может, надеются вписаться сюда так, как не получалось с семьями.

– А ты был из каких? – осторожно интересуюсь я.

– Из последних.

По широкой мощеной дорожке, ведущей к черной стене, что окружает этот исполинский лес, мы пересекаем площадку. Чтобы увидеть верхушки, приходится запрокинуть голову. В центре стены – ворота из трех створок в виде золотых мечей. Высотой, должно быть, с пятиэтажный дом. Меч посередине – древний, из доядерной эпохи. Он на пятую часть выше тех, что стоят у него по бокам.

Загадочные врата в заколдованный лес.

Вдоль дорожки стоят вооруженные солдаты. Хоторн притормаживает возле одного из них. Достает из кармана небольшую белую марку в целлофановом пакетике и предлагает воину:

– Чет?

Солдат озирается, словно проверяет, не видит ли кто.

– Спасибо. – Небрежно забирает пакет и прячет в отделение на оружейном поясе.

– Где кандидаты на Переход?

– Их нет. Всех развернули. Никто не войдет в эти стены, кроме второрожденной Сен-Сисмод. Это приказ Просветленной.

Хоторн хмуро смотрит на меня:

– Почему только она?

– Начальство обеспокоено проверкой на благонадежность. Метки таинственным образом вышли из строя. Все с ума сходят. Мы не можем проверить кандидатов, потому никого не принимаем. Идентификаторы сломаны. Кто угодно может прийти к воротам и заявить, что он Меч, а доказать личность невозможно. Теперь это проблемы Ценза.

– Спасибо, – кивает Хоторн. Он явно на взводе.

Мы идем дальше.

– Что за чет? – спрашиваю я.

– Помогает расслабиться, когда сам не в состоянии. Кладешь в рот, он растворяется, и жизнь налаживается.

– То есть наркотик?

– Да нет же. К чету не привыкаешь. И не смотри так заносчиво! Придет день, когда он и тебе пригодится. А нет – так повезло. Можешь потратить его, чтобы что-то раздобыть.

– Типа информации.

– Типа того.

Чем ближе к базе, тем заметнее оборонительные меры. По поверхности стены, окружающей базу, расходится рябью переливчатый щит. Скорее всего, работает он тоже на термоядерной энергии. Сжимаюсь от страха: такая защита против ИТГ не устоит.

– Вся наша оборона построена на термоядерной энергии? – спрашиваю я.

Хоторн приостанавливается и поворачивается ко мне.

– Почему ты спрашиваешь?

– И все-таки?

– В основном, да.

– Ее можно перевести на другой источник питания? Например, водородный?

– Зачем? У водородных элементов потенциал и срок службы в десять раз меньше, чем у термоядерного синтеза.

Внезапно центральная створка ворот опускается к расположенному на земле Золотому Кругу.

Солдаты на той стороне наставляют на нас термоядерные винтовки.

Мы подходим к прекрасному Золотому Кругу. В его центре высится старинный меч. Хоторн снимает черную перчатку и подносит метку к свету, исходящему из золотой рукояти. Серебряную метку сканируют. Поверх рукояти проецируется голографическое изображение Хоторна, внизу мигают номер подразделения, ранг и прочая информация.

– Чертовски красив, правда? – шепчет Хоторн.

Я тихонько отвечаю:

– Я бы на такого не стала «заслуги» тратить…

Хоторн удивленно приподнимает брови и, похоже, хочет что-то добавить, но один из солдат у ворот обращает на меня внимание.

– Просканируйте метку для обработки, – раздается гулким эхом его голос.

Поднимаю руку тыльной стороной вверх. Метка не светится, только родинка-корона розовеет на коже.

– Она повреждена после нападения. Кажется, ее замкнуло.

– Просканируйте метку для обработки, иначе я применю транквилизатор.

Следую приказу. Мою руку сканируют, но изображение не появляется. Первый солдат кивает другому, который держит наготове ружье с транквилизатором. Пульс резко ускоряется.

– Это Розель Сен-Сисмод! – сердито кричит Хоторн. – Просто посмотрите на нее!

– Может, так. А может, она шпионка, которой сделали пластическую операцию, чтобы она стала копией второрожденной Сен-Сисмод. – Боец сплевывает на землю.

Хоторн тычет в меня рукой:

– Да вы же видели ее тысячи раз! Обработайте ее и выдайте новую метку!

– Я видел ее чаще, чем ходил посрать. И наши враги тоже! Нельзя проводить обработку без сканирования. Мы не выдаем новые метки. Теперь это проблемы Ценза.

При одном лишь упоминании Ценза я начинаю задыхаться от страха. Хоторн подходит ко мне и закрывает собой от солдата. Но я не привыкла прятаться, поэтому встаю рядом.

Он хмуро смотрит на ворота:

– Неужели мы без них не разберемся? Это дело второрожденных.

Вдруг из-за спин солдат выходит безупречно одетый мужчина. Его наряду позавидовал бы даже самый элегантный перворожденный из дружков Габриэля. Длинный плащ черной кожи специально скроен так, чтобы выставить впечатляющую фигуру в лучшем свете. Он достигает середины икр в отполированных до зеркального блеска черных ботинках. Под плащом у незнакомца белая классическая сорочка с шелковым отливом и брюки, так же прекрасно сшитые, как и плащ.

Но татуировки у него возле глаз наводят на размышления. У внешних уголков берут начало выбитые навечно тонкие черные линии, изгибающиеся к вискам. Они делают его похожим на смертоносного кота. Я знаю, что означают эти тонкие, как бритва, полоски. Каждая из них – это зарубка смерти. Агент Ценза успешно выследил и казнил по меньшей мере пятьдесят человек. Скорее всего, третьерожденных и их сообщников.

– И кто это к нам пожаловал? – интересуется цензор, заложив руки за спину. Посмеиваясь, он выходит из золотой арки. – Неужели знаменитая Розель Сен-Сисмод? Дорогая, что же привело тебя в нашу обитель? Почему тебя обрекли на столь адское существование? С твоей-то родословной можно было подыскать более подходящую должность. – Он останавливается передо мной, ухмыляясь, словно помешанный клоун.

Агент по-настоящему красив, точно какой-нибудь древний король. Ему за двадцать, он высокий и грациозный, словно сошел с рекламного проспекта Алмазов. У него привлекательный высокий лоб и острый подбородок, а вот улыбка подвела. Четыре верхних передних зуба заменены стальными, как и большинство нижних зубов. Он изучает меня совершенно жутким взглядом, и я изо всех сил стараюсь не реагировать.

У Ценза в Мечах есть свои оперативники, как и во всех Уделах. Мне никогда и в голову не приходило, что доведется встретиться с одним из них. А еще я никогда не думала, что моя метка когда-нибудь выйдет из строя, и моя личность окажется под сомнением.

Цензору надоедает меня дразнить, и он принимает задумчивый вид.

– Или ты все же не Розель Сен-Сисмод, – говорит он, по-прежнему держа одну руку за спиной, а второй приглаживая блестящие светлые волосы. – Признавайся, ты второрожденная дочь Просветленной – самая большая неудачница в Уделе Мечей?

Я просто смотрю на него, впитывая оскорбление. Он явно хочет, чтобы я потеряла контроль и бросилась отчаянно оправдываться, желая доказать свою личность. Улыбаюсь, хотя паника так и душит, но не говорю ни слова.

Хоторн откашливается.

– Это Роз…

– Молчать! – рявкает на Хоторна цензор, не отводя от меня взгляда. – Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто это. Ты ведь подобрал ее на поле боя?

– Да, но…

– Давай не будем предполагать, – рычит оперативник. – А теперь повторим еще раз и медленно. – Он наклоняется прямо ко мне, заглядывая в глаза, и я чувствую на щеке его дыхание: – Кто. Ты. Такая?

– Розель…

И тут цензор стреляет в меня. Стальной дротик пробивает броню и впрыскивает яд. Я задыхаюсь от боли. Инъекционный патрон торчит у меня в груди чуть повыше сердца. Выстрел был сделан в упор: я даже не заметила, как агент достал из-за спины оружие, а потом стало слишком поздно.

Корчусь от боли и хриплю. Цензор ухмыляется: я вижу в его стальных зубах свое отражение. Он придерживает меня за плечо, трогает мои волосы.

– Молчи. Поддайся панике. – Агент обнимает меня, выдыхая слова прямо мне в ухо.

Я тянусь к нему. Он думает, чтобы устоять на ногах, но я расстегиваю его кожаный ремень, быстро выдергиваю из шлевок, а потом мгновенно забрасываю ему на шею и затягиваю петлю. Ремень врезается в горло агента, и я тяну изо всех сил. Глаза цензора вылезают из орбит. Но сила моей хватки ослабевает, и я мешкаю. Головокружение валит с ног, я падаю на колени, так и не выпустив ремень. Цензор тоже падает; хрипя и кашляя, ослабляет петлю.

Солдаты кричат и бегут к нам. Я знаю лишь, что лежу на земле, глядя в пасмурное небо. Мой противник взмахом руки отгоняет Хоторна и других бойцов. Стоя на коленях рядом со мной, он улыбается. По одной из татуировок возле пронзительно-синего глаза ползет слеза.

– Теперь ты моя, – шепчет он мне на ухо и берет меня на руки.

В моей груди все еще торчит дротик. Голова падает, и я смотрю на перевернутый вверх ногами мир, а мой враг уносит меня через золоченый порог в лес, полный кошмаров.

6. В Цензе

Комната маленькая и прямоугольная. Промозглая и незнакомая. Камера – не комната. Вся обстановка – небольшой унитаз в углу и стальная раковина. Напротив меня железная дверь. Во рту странный металлический привкус. Спина ноет. Стоит пошевелиться, как у меня вырывается стон – от холода и неподвижности застыли мышцы. Я словно в могиле. Тянусь за мечом, но он исчез, как и форма. На мне плотная полуночно-синяя сорочка с длинными рукавами и свободные брюки того же цвета с эластичным поясом. Я лежу, свернувшись в комочек.

Вытягиваю ноги. Ступни голые, пол ледяной. По ноге, выходя снизу штанины, спускается длинная трубка. Она крепится к мочеприемнику, почти полному. Сколько я здесь торчу?

Вытаскиваю катетер и отбрасываю его в сторону. Под рукавом на правой руке скрывается внутривенное устройство. Скорее всего, накачивает меня лекарствами и физраствором. Не знаю, чем именно, но хочу от него избавиться. Дергаю за него, а оно колется, пока я тяну за трубку. Желудок урчит, будто переваривает сам себя. Ни разу в жизни не испытывала подобного голода.

Пытаюсь встать. Вытягиваю руки и морщусь, а потом трогаю то место, куда попал дротик. Оно все еще болит. Поднимаю рубашку и рассматриваю большущий синяк над сердцем: черный и отвратительный, однако кое-где уже желтеющий. Застарелый синяк. Выходит, без сознания я давно?

На панели возле двери есть идентификационный сканер. Смотрю на руку: моя метка не подает признаков жизни. Однако я все равно пытаюсь ее просканировать. Мне отчаянно хочется отсюда выбраться – начинает душить клаустрофобия. По руке пробегает голубой луч. Дверь не открывается. Колочу в нее и до хрипоты зову на помощь, но никто так и не приходит.

Голые ноги мерзнут на ледяном полу. Я дрожу. Прячу руки под мышками и подпрыгиваю, пытаясь согреться. Потом изображаю в своей темной камере бой на мечах. Когда устаю, опять сворачиваюсь клубком и жду. Иногда за дверью раздаются шаги, и я тут же настораживаюсь, но они каждый раз проходят мимо. В какой-то момент снова засыпаю, а просыпаюсь уже не в одиночестве. По коже бегут мурашки.

– Интересно, что тебе снится? – произносит хриплый голос цензора. – Щеночки?

Он сидит на металлическом стуле. Длинные ноги вытянуты вперед, руки покоятся на бедрах. Воротничок щегольской белой сорочки расстегнут. На шее красные воспаленные полосы. Жесткая улыбка призвана меня запугать, и это работает.

Сажусь и прислоняюсь к стене. Протираю сонные глаза и киваю:

– Бывает, мне снится радуга. Щеночки и радуга. Вам, наверное, тоже. Где я?

Агент ухмыляется.

– А ты крепко спишь. Я даже решил, что ты притворяешься.

– Это все транквилизаторы, – говорю я, пожимая плечами. – Такое ощущение, что мы под землей.

Он склоняет голову набок.

– Так и есть. Ты мой почетный гость в Цензе.

Он снимает перчатки, по очереди вытягивает черные кожаные пальцы, разглаживая морщины. На левой руке золотым венцом сияет метка. Нимб Удела Добродетели. Золотые метки бывают у перворожденных или же у не прошедших обработку, серебряными они становятся только после Перехода. Этому типу примерно двадцать пять, так что последний вариант отметается.

Я удивленно распахиваю глаза. При всем моем богатом воображении, не могу представить, почему он сейчас не в столице, в поместье, набитом второрожденными слугами. Большинство перворожденных обладателей меток Удела Добродетели – элита. По меньшей мере работают судьями, правоведами, принадлежат к правящему духовенству, занимаются политикой или снабжением. В доминионе Добродетели живут множество перворожденных и второрожденных, которым суждено служить правящему классу, но они не носят метки этого Удела. У них знаки Камней или Мечей – других Уделов.

Моя семья принадлежит к аристократии Мечей. Они равны первенцам Удела Добродетели, но лишь потому, что мать из Просветленных. Другие перворожденные Мечи по статусу ниже перворожденных Добродетели. Не могу представить, каким образом такой человек попал в цензоры. В основном оперативники Ценза, конечно, первенцы, однако они из младших Уделов – Удела Атомов, касты ученых, или Удела Морей, жителей рыбацких деревень. Как известно, они ни по достатку, ни по статусу не равны перворожденному Добродетели.

– Как мне вас называть? – интересуюсь я, стараясь держаться невозмутимо.

– Виноват – не представился раньше! Агент Кипсон Кроу, перворожденный Удела Добродетели. Я из Милосердия.

Столица Добродетели – Непорочность. Милосердие – его побратим, где расположены самые большие поместья.

– И что вы здесь делаете, агент Кроу? Разве вы не должны жить в столице, принимать новые законы для второрожденных и богатеть?

Агент Кроу растягивает губы в улыбке, и угольно-черные линии у его глаз изгибаются.

– Оказывается, принимать законы не так интересно, как следить за их исполнением.

– Что вам от меня нужно, агент Кроу?

– Зови меня Кипсон. А тебя как прикажешь называть?

– Просто моим именем.

– Это каким же?

– Вы знаете, что меня зовут Розель Сен-Сисмод.

– Неужели? Я все еще пытаюсь выяснить, кто ты такая.

– Ничего подобного.

– Намекаешь, что я вру? – Его голос звучит скорее недоверчиво, чем возмущенно.

– Вы верите, что я Розель Сен-Сисмод. Так что же вам от меня так нужно, что пришлось держать взаперти?

– Возможно, хочу узнать тебя получше?

– Зачем? Я второрожденная. Вы – первенец. Нет никакого смысла.

– Ты меня интригуешь.

– Как это?

– Розель, которую я видел на экране, казалась маленьким роботом с виртуальным доступом, – отвечает Кроу.

Он имеет в виду беспилотники с камерами, что неотступно сопровождали меня большую часть жизни, транслируя потоковое видео на каналы доступа. Мне предоставляли несколько часов уединения в день, но в основном моя жизнь была открытой книгой, которую нередко изучали вуайеристы с садистскими наклонностями вроде агента Кипсона Кроу.

– Думал, я ее знаю, но ты – точно не она. Розель бы никогда на меня не набросилась. Она бы подчинилась старшему по званию.

– Вы выстрелили мне прямо в сердце. В упор. Некоторые инстинкты невозможно подавить. Например, инстинкт выживания.

– Какие опасные вещи ты говоришь. Звучит как измена, – с леденящим душу весельем заявляет Кроу.

– Почему вы на базе Мечей, агент Кроу? Вы ведь не просто так здесь оказались? Это место не для вас. То есть работа в Цензе идеально вам подходит, но не эти подвалы. Это ниже вашего достоинства. – Я внимательно наблюдаю за лицом Кроу, стараясь уловить скрытые подсказки, как учил делать Дюна при допросе противника. Агент Кроу почти не выдает себя, только в глазах неуловимо мелькает какая-то тень. – Вы здесь не по своей воле. Вы наслаждаетесь своим амплуа охотника, но… вам пришлось пойти на это, потому что… – вслух размышляю я. Кроу косится на свою метку. – Потому что ваша метка не всегда была золотой. Раньше она была серебряной. Вы из второрожденных. – Мое сердце колотится, как у испуганного кролика.

– У меня была старшая сестра. Она умерла, – без капли раскаянья заявляет Кроу.

– Что с ней произошло?

– Несчастный случай. Понимаешь ли, в отличие от меня, Саба не умела плавать. Никто не научил бедную овечку – ведь она была перворожденной. Родители так тряслись над ней, все переживали, как бы она не поранилась. Одним прекрасным утром ее нашли плавающей лицом вниз в утином пруду.

Он убил ее – это видно по его глазам. Я уж думала, что он не может напугать меня сильнее, но я пугаюсь.

– Какое несчастье. И тогда ваши родители…

– Решили, что какое-то время мне лучше реализовать себя где-нибудь подальше, за пределами Удела Добродетели.

То есть они не могли обвинить убийцу, потому что тот стал их единственным наследником. Либо род продолжит Кипсон Кроу, либо кровная линия зачахнет. Собственность и активы родителей будут перераспределены, а им самим назначено скромное содержание. Возможно, их бы даже переселили в Удел Солнца или Удел Камня – без наследника или разрешения и возможности завести нового, им не позволили бы остаться в Уделе Добродетели.

– И как же, по их мнению, вы должны себя реализовать?

– О, у меня много интересов. Один из них – охота на третьерожденных. Другой – пытки, но ты уже и так догадалась. Это написано у тебя в глазах, таких синих, таких огромных. Ты ведь все видишь, правда? Ты сразу признала меня своим господином и напугалась, потому и отреагировала соответственно.

– Вижу, – бормочу я.

Но я его не только вижу, но и чувствую. Весь его облик кричит о жестокости. Она тянется ко мне ледяными пальцами и холодит до мозга костей.

– Родители хотели, чтобы я избавился от этих наклонностей, особенно до того, как женюсь и возглавлю семью. Но у меня есть небольшой секрет. – Агент Кроу наклоняется ближе и шепчет: – Сомневаюсь, что мне когда-нибудь наскучит наслаждаться болью.

Он встает, медленно снимает плащ и бросает его на спинку стула. Расстегивает одну за другой золотые запонки в форме нимба, убирает их в карман брюк, а потом закатывает рукава. Кладет руки на пряжку ремня, с мучительной неспешностью расстегивает ее и резко вытягивает ремень из петель. Тот же самый ремень, которым я его душила.

Поднимаюсь, расставляя ноги на ширину плеч. Руки принимают оборонительную позицию. А вот страх контролировать сложнее.

– Я не дам себя пытать, агент Кроу. Мы же знаем, что у вас нет причин. Моя личность уже не ставится под сомнение, и это не допрос.

– Ты напала на меня. Подобная агрессия подозрительна. Солдаты видели твою реакцию на укол транквилизатора – это обычная процедура, когда невозможно проверить человека. Что и дает мне основания продолжать допрос.

– Вы можете установить, кто я, просто взяв образец волоса, – отвечаю я и отодвигаюсь, потому что Кроу тем временем пытается приблизиться.

– Предпочитаю взять образец крови.

Жду, что он предпримет. Кроу наматывает один конец ремня на кулак, отводит руку назад, бросает вперед и попадает по моему предплечью, поднятому в защитном блоке. Плотная ткань рукава смягчает удар, но отметины останутся. Впрочем, боль я едва замечаю. Дав ремню обвить мою руку, хватаюсь за него второй рукой, не давая противнику дернуть его обратно, и тяну к себе.

Босой ногой пинаю Кроу в живот так сильно, как только могу, вырывая ремень. Агент отлетает назад с гримасой боли и удивления на лице. Я не жду, пока он придет в себя. Когда Кроу складывается пополам, наношу удар ногой в челюсть. Агент спотыкается, а я с разворота бью его в голову. Он качается из стороны в сторону.

Дверь камеры открывается. Покосившись в ту сторону, вижу женщину в гражданской одежде в сопровождении еще одного оперативника Ценза, облаченного в черный кожаный плащ, такой же, как у Кроу. За ними следует несколько второрожденных солдат, некоторых я узнаю – видела их в Горне на обломках крушения после вражеской атаки. Среди прибывших выделяется хмурый Хоторн – он выше всех почти на голову.

– Я допрашиваю задержанную! – орет на незваных гостей Кроу, вытирая рукавом окровавленный рот, и громко щелкает ремнем.

– Похоже, без подмоги вам не справиться, – парирует Хоторн, показывая на наливающийся красный след на щеке агента.

– Прости, что прервали, старик, – перебивает Хоторна незнакомый цензор, – но, похоже, личность задержанной больше не вызывает сомнений. Образец волос, взятый по приезде, подтвержден. Это Розель Сен-Сисмод, вторая дочь Верховного Меча. – Он поднимает руку, показывая голографический чип, сверкающий в тусклом свете. – Я принес новую метку.

Кроу закипает от ярости. Его светлые волосы спутанными прядями спадают на лоб.

– Я не передавал образец волос на анализ, агент Лосиф. Каким образом его подтвердили?

Агент Лосиф переминается с ноги на ногу.

– Это Луна Агнес, – он указывает на привлекательную женщину. – Она второрожденный адвокат, приписанный к армии. Агнес подала ходатайство об освобождении второрожденной Сен-Сисмод.

Кроу с прищуром смотрит на соблазнительную рыжую леди.

– Здесь ее полномочия недействительны. – Он берет себя в руки и снова начинает вести себя холодно и расчетливо.

Я все еще стою в оборонительной позиции: Кроу непредсказуем, ведь он считает, что обладает абсолютной властью.

Агнес расправляет плечи, демонстрируя браслет с блестящим синим дисплеем. Она взмахивает им в сторону Кроу.

– Не хочется вас прерывать, однако пришло распоряжение транспортировать второрожденную Сен-Сисмод для дачи показаний. Также ей предстоит пресс-конференция, где она обратится ко всей Республике.

– Чье распоряжение? – рявкает Кроу.

– Просветленного Боуи. По его прямому указанию, второрожденная Сен-Сисмод должна дать интервью о нападении на ее доминион. Пересылаю вам подтверждение, – Агнес нажимает на дисплей браслета. Голубая подсветка падает на лицо агента Кроу. Он кладет свой ремень на металлический стул. Стучит по экрану коммуникатора, прокручивает послание от Агнес.

– Задержанная дала повод подозревать, что связана с предателями Республики. Допрос проводится с целью выяснения ее причастности к атаке на Удел Мечей.

– Неужели вы и правда хотите огорчить Просветленного Боуи? – удивляется Агнес, и ее вздернутая бровь прячется под рыжей челкой.

– Рискну, пожалуй, – сердито бурчит Кроу.

– Мы забираем задержанную согласно полученному приказу, – наставляя на Кроу винтовку, сообщает Хоторн. – Отойдите от девушки.

Гилад тоже поднимает оружие, двое других бойцов следуют его примеру.

Агент Кроу награждает Хоторна ледяным взглядом.

– Это же ты привез ее на базу. Разве сейчас ты не должен спасать своих собратьев из-под обломков рухнувшего города? А еще лучше, искать виновников. Необходимо выяснить, что она знает о нападении. Эта информация может быть полезна твоим второрожденным командирам. Я поделюсь данными, а вы заработаете «заслуги».

Боюсь даже дышать. Если они соблазнятся подкупом Кроу, мне больше никто не поможет. Но Хоторн не опускает оружия, а смотрит на меня.

– Розель Сен-Сисмод, приказываю вам идти с нами.

Я осторожно двигаюсь к Хоторну и двери, но успеваю сделать лишь шаг.

– Стоять! – рявкает Кроу.

Я замираю.

– Она не выйдет отсюда без метки. Ставить ее должны только мы. – Он подходит ко второму агенту и протягивает раскрытую ладонь. Лосиф бросает на нее блестящий голографический квадратик. Кроу сжимает метку в кулаке и демонстрирует вторую руку с имплантатором, который используется для введения чипов.

У меня по коже бегут мурашки.

Кроу открывает разъем прибора и вставляет метку внутрь. Раздается щелчок, и я вздрагиваю. Кроу заглядывает мне в лицо. В его взгляде бушует океан эмоций: злость, похоть, агрессия. Пытаюсь подавить дрожь…

Кроу берет меня за руку, потирая кожу между большим и указательным пальцами.

– Да у тебя здесь родинка, – замечает он.

Прикладывает инструмент рядом с родинкой и нажимает кнопку. Наконечник выбрасывает мне на кожу облачко белого дыма, чувствительность сразу притупляется. Тонкий лазерный луч делает надрез. Я прикусываю губу – жжется! Но боль вполне терпимая.

Поднимаются завитки пара. Агент Кроу глубоко втягивает в себя воздух, наблюдая за мной. Лазер гаснет; из цилиндрического корпуса инструмента показываются небольшие лапки. Они раздвигают разрезанную плоть, и внутрь ныряет стальной щуп. Он извлекает испорченный чип, покрытый кровью, и бросает его на пол. Потом ныряет обратно в инструмент, возвращается с новым идентификатором и водружает его на место.

Новая метка фиксируется в мышце, и я немного прикрываю веки: больно. Кроу наблюдает, смакуя мои страдания. Лапки и зажим снова втягиваются в имплантатор. Красный лазер закрывает разрез, оставляя за собой розовый пульсирующий шрам.

Кроу подносит мою руку к губам и целует бороздку. Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко.

– Я буду мечтать о тебе, Розель, – обещает он.

У меня в жилах стынет кровь.

Моя новая метка в форме меча впервые светится. Она больше не золотая – серебряная, а значит, отныне я обработанная второрожденная, совершившая Переход. Агент Кроу ухмыляется, а я вырываю у него руку и направляюсь к двери. Меня сразу окружают Хоторн, Гилад и остальные солдаты.

Кроу поворачивается к Хоторну:

– Никогда не забываю ни лиц, ни оскорблений, – заявляет он.

– Я тоже, – парирует Хоторн, а ствол его винтовки все еще целится в агента.

Первыми выходят Лосиф и женщина с меткой в виде луны. Солдаты из отряда Хоторна выводят меня, сам он не опускает оружия до самого выхода из камеры, потом поворачивается и смотрит мне в глаза.

– Шевелись, – приказывает он с самым мрачным видом.

7. Момент просветления

Агнес и агент Лосиф возглавляют процессию. Коридор, по которому мы идем, такой пустынный, словно находится на задворках мира. На холодном полу босые ноги промерзают до костей, но я этого почти не замечаю. Мы поворачиваем за угол, потом за другой, проходим через пропускной пункт, где проверяют наши метки и задают вопросы. Я окончательно теряю ориентиры.

Наконец мы возобновляем движение, и Хоторн кладет мне руку на талию, направляя к лифту.

Заходим в кабину, но Лосиф медлит, придерживая дверь.

– На поверхность вы можете выйти и без сопровождения. Я бы посоветовал какое-то время сюда не соваться. Кроу не из тех, кто спустит подобное с рук, – говорит он, обращаясь к Агнес.

– Надеюсь больше ни с кем из вас не увидеться, – коротко отмахивается та.

Створки закрываются, и она тяжело приваливается к стене, сверля зелеными глазами Хоторна.

– Если тебе еще что-то понадобится, даже не думай обращаться ко мне. Знала бы, что придется противостоять Кипсону Кроу, ни за что бы не поддалась на твои уговоры.

– С меня причитается, Агнес.

– У тебя «заслуг» не хватит расплатиться, Хоторн. И мы больше не можем встречаться. Нельзя, чтобы нас видели вместе.

– Знаю. Спасибо.

Она насмешливо смотрит на меня.

– Розель Сен-Сисмод… Никогда бы не подумала, что ты фанат!

– Я научился у нее приему Сен-Сисмодов, за мной был должок.

Он говорит о серии постановочных ударов мечом, призванных дать в поединке на тер-клинках максимальный напор и силу. Живя во Дворце, я должна была демонстрировать этот прием по виртуальным каналам.

– Так и знала, что все из-за меча, – строит кислую мину Агнес.

Я вся дрожу. Хоторн из набедренного кармашка достает блестящий кусок ткани цвета меди, расправляет его – получается одеяло. Хоторн укрывает меня им. Я все еще трясусь, одеяло шелестит и шуршит, зато, к счастью, согревает. Лифт поднимается на поверхность, створки раздвигаются – перед нами металлический бункер. Охранники еще раз проверяют наши метки и только потом открывают широкую стальную дверь. Луна озаряет нас приглушенным светом. Блестят пришвартованные на ветвях корабли, покачиваясь на ветру.

Я спешу за Хоторном, прочь от бункера Ценза.

– Долго я там была?

– Трое с половиной суток, – отвечает красавчик. – Думал, быстрее тебя вытащу. Пришлось забросать их ходатайствами и запросами. Агнес чинила всевозможные юридические препятствия, которые только могла выдумать.

Такое вмешательство просто ошеломляет.

– Чего ради вы на это пошли? – потрясенно спрашиваю я.

– Потому что ты теперь одна из нас, а мы своих не бросаем. Верно, Гилад?

Тот смотрит с усмешкой.

– А то. Можем сами тебя вздрючить, но больше никому не позволим. Кодекс второрожденных Мечей: полезешь к нашему, получишь сдачи.

– Увы, в Уделе Лун такого кодекса нет, – вздыхает Агнес, теребя ремешок наручного коммуникатора. Ее серебряная метка в виде луны отражает толику света, испускаемого оригиналом над головой. – Мне остается надеяться только на себя, так что не думайте: если понадобятся ответные услуги, я их потребую. Особенно у тебя, Розель. Впрочем, сомневаюсь: если этот урод снова за тобой вернется, ты и себе-то помочь не сумеешь. Тебя спасет только эта пресс-конференция с Алмазами. Они жаждут взять у тебя интервью.

– Хочешь сказать, настоящая пресс-конференция? – удивляюсь я.

Не представляю, как вытерпеть ужин, не говоря уже о допросе и интервью.

– Думаешь, я сунулась бы в Ценз, не будь это правдой? – прищуривает зеленые глаза Агнес. – Конечно, пресс-конференция состоится. Ее организовали нужные люди. Мы все представили так, чтобы они решили, что пропаганда необходима. Нападение видели все. Теперь ты должна успокоить народ.

– Почему вы мне помогаете?

– Твой друг попросил об услуге, – бормочет Агнес. – Так что просто поблагодари.

– Спасибо…

Мы пересекаем мощеный двор, минуя первое Древо из множества. Все они из стали и бетона, каждое размером с небоскреб. Освещенную аллею патрулируют второрожденные Мечи в полном боевом снаряжении. Нас догоняет скоростной армейский аэрокар. Его единственный пассажир – Камень Эммит. Он открывает дверь и осматривает меня сверху донизу, прищелкивая языком.

– Обработка не пошла тебе на пользу, Розель, – сообщает он вместо приветствия и хватает меня за руку: – Что на тебе надето? А эти волосы, а ногти!

Неодобрение Эммита могло бы даже показаться комичным, вот только я растеряла остатки чувства юмора. Стащив одеяло с моих плеч, он вручает его темноглазой девушке из отряда Хоторна. Бирка на ее форме гласит: «Хэммон».

– Ты что, не мог дать ей обувь? – ворчит Эммит на Гилада, а тот, в свою очередь, рычит на него.

Пытаясь успокоиться, Эммит хватается за шею и отступает на шаг.

– Нужно подготовить тебя к съемке.

Он толкает меня к аэрокару.

– Это мать приказала? – спрашиваю я. При мысли, что она все же переживала за меня и спасла, мое сердце пускается вскачь.

– Никто не хочет, чтобы ты снова обесчестила семью. Тебя подготовят и принарядят.

Я замираю, глядя ему в глаза:

– Я обесчестила семью?

Удар сокрушительный. Эммит не смог бы ранить меня сильнее.

Он упирает руки в бока, притопнув ногой.

– Ты испортила метку! Севиль приказала не сходить с маршрута, но вы с твоим ментором покинули «Виколт». А ведь ты знала, что за тобой следят дроны! Из-за тебя вся Республика стала свидетелями нашего позора!

Меня так и тянет возразить. Неважно, осталась бы я в «Виколте» или нет – атака была неотвратима. Мне бы все равно грозила опасность, а метка была бы уничтожена. Неужели мать хотела скрыть нападение?

– Мы с тобой. – Хоторн отталкивает Эммита и заводит меня в аэрокар. Гилад ныряет следом. Агнес, Хэммон и еще один солдат устраиваются позади нас. Эммит – на переднем сиденье. Машина трогается, и он оборачивается к нам через плечо.

– На самом деле в сопровождении нет необходимости. Дальше я сам справлюсь. Она не нуждается в вашей помощи.

– Мы за нее отвечаем, – качает головой Хоторн. – У нас приказ охранять ее вплоть до прибытия в подразделение.

Удивленно смотрю на Хоторна. Он устремляет на меня взгляд потрясающих серых глаз.

– Нет, за нее отвечаю я! – спорит Эммит. – Вернетесь, когда она закончит. У нас очень много дел – ее нужно подготовить.

– Мы не станем вмешиваться, просто понаблюдаем, – возражает Хоторн.

Эммит зажимает пальцами переносицу.

– Второрожденные Мечи такие зануды! Вы не представляете, под каким давлением я нахожусь, пытаясь заставить ее соответствовать строгим стандартам Просветленной.

– Может, отрезать ему язык? – интересуется у Хоторна Гилад.

– Почему бы и нет? – отзывается красавчик.

Эммит фыркает и отворачивается, резко откинувшись на сиденье.

Мы парим у большого водоема. Знак возле него гласит: «Озеро Аспен». На водной ряби играет свет серебристой луны. По ту сторону озера стволы уже не каменные, а красивые, стеклянные. Они мерцают в ночи – царственные, величественные и совершенно непрактичные.

Древо, у которого мы приземляемся – одно из самых высоких. Если смотреть под этим углом сквозь прозрачную крышу, то кажется, что строение, со всей его путаницей ветвей, уходит в бесконечность.

Эммит выходит наружу, дожидается меня и машет рукой:

– Сюда!

Он направляется к двери. Иду за ним, мои сопровождающие – следом. Путь преграждают стражники и сканируют у всех нас метки. Когда Агнес подставляет руку, сканер вспыхивает красным. Охрана достает тер-мечи и преграждает ей путь.

– Вы не Меч либо не внесены в списки посетителей. У вас нет допуска. Возвращайтесь обратно.

Агнес разочарованно глядит на Хоторна. Они обмениваются многозначительными взглядами.

– Здесь я вас покину, – бормочет она.

Хоторн отводит ее в сторону. Слежу за ними краем глаза. Они не прикасаются друг к другу, но будто безмолвно ласкают. Их речи не слышны, но язык тел напоминает о последнем танце. Все длится не более минуты. Никаких прощальных поцелуев; Агнес просто поворачивается, возвращается в аэрокар и уезжает.

Эммит ведет нас в приемную стеклянного Древа. Хоторн догоняет процессию и пристраивается рядом со мной. Уголки его губ опущены, в глазах отражается недавняя боль. Он крепко прижимает к груди винтовку. Хочется сказать что-нибудь, развеять грусть, но я не нахожу слов.

– Вот уж не думал, что побываю внутри офицерского дуба, – присвистнув, заявляет Гилад.

Хэммон награждает его нежной улыбкой, на щеках появляются ямочки.

– Потому что твое фамильное древо – кустарник.

Гилад в подробностях описывает, что он хотел бы сделать с ее кустиком. Мои щеки заливает краска. А Хэммон запросто выслушивает эту чушь, кокетливо смеясь.

Здание поглощает звук наших шагов и голосов. Над головами на сотни этажей вздымается конический атриум. Лабиринт стеклянных переходов, бетонных пандусов и винтовых лестниц поддерживают тяжелые колонны. Вытягиваю шею, осматривая стены. По всему первому этажу висят огромные портреты перворожденных адмиралов. Большинство мне знакомы, а некоторых я даже встречала. Это главы самых влиятельных семейств Удела Мечей. В центре – изображение моей матери. Рядом портрет Габриэля, действующего наследника, а по другую сторону – отца.

Золотая табличка под ним гласит: «Кеннет Абьорн – Меч-Консорт». Кеннет ненавидит номинальное звание супруга Верховного Меча.

Он не принял фамилию Оталы, поскольку происходил из семьи повлиятельнее. А она не взяла его фамилию из-за своего титула. Верховные Мечи всегда были из Сен-Сисмодов. Мать не хотела, чтобы наше имя умерло с ней, поэтому ее отец прописал в брачном контракте, что дети Оталы будут Сен-Сисмодами. Были и другие спорные моменты, но этот родители до сих пор друг другу припоминают, когда вынуждены общаться.

Отец любит упоминать, что его семья – наследники титула главы Удела Добродетели, однако умалчивает о том, что перед ним в очереди – еще четверо. И прежде чем титул достанется ему, все предшественники должны умереть. Однако он все равно любит бросать в лицо матери, что он станет Просветленным Добродетели до нее – ее семья пятая в очереди. В том-то и была идея их брака по расчету: вместе они стали еще могущественнее.

Я смотрю на портрет отца. Руки он сложил на коленях, выставив напоказ золотой нимб голограммы Удела Добродетели. От мрачной красоты отца и его чувственной блудливой улыбки многие слуги во Дворце Мечей теряли голову. Я не видела его несколько лет. Интересно, как он поживает – слышал ли о моих проблемах при Переходе? Если ему, конечно, не плевать.

Из небольшого уголка отдыха неподалеку доносятся громкие раскаты смеха. Перворожденные офицеры высшего ранга – экзо, которые, скорее всего, и живут в этом Древе, посматривают на меня с веселым любопытством. Они пьют золотистое вино, ведут приглушенные разговоры. Их парадная форма, украшенная безупречными черными накидками, резко контрастирует с моим арестантским нарядом, боевым снаряжением второрожденных бойцов с серебряными эмблемами Древа на нагрудных щитах и их смертоносными винтовками. Каждый офицер-экзо экипирован тер-мечом с тисненым фамильным гербом на рукояти. Мой собственный клинок, скорее всего, затерялся где-то в недрах Ценза. Он сломан, но я все еще хочу его вернуть.

Ко мне подкрадывается Эммит.

– Чувствуешь себя обделенной? – спрашивает он, кивая на портреты.

Вооружаюсь отцовской улыбкой, точно щитом.

– Предпочитаю не соваться туда, где мне не рады, Эммит.

Тихий солдат, что прибыл с нами из подвалов Ценза, тянет шею, глядя наверх. На его бирке значится: «Эджертон».

– У нас в Древе все по-другому… – замечает он. Парнишка впервые подает голос.

– Как по-другому? – спрашиваю я.

Эджертон скребет белокурую бороду. Оказывается, у него недостает переднего зуба.

– В наших нет окон, кругом бетон. – Он показывает на стеклянные стены.

Серьезные карие глаза встречаются с моими.

– И где тебе больше нравится?

Эджертон задумчиво смотрит на меня какое-то мгновение, явно удивляясь вопросу. Или удивляясь, что я вообще завела с ним разговор. Он снова таращится наверх и указывает на окно, куда проникает свет луны.

– Здорово видеть ночное небо не на поле боя.

– Да уж, – соглашаюсь я.

Эджертон улыбается. Из фонтана в центре в такт музыке взлетают струи воды – откуда-то доносится чудесное соло. Мне знакома мелодия, и я начинаю тихонько подпевать.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Эджертон.

– Да. А ты?

– Неа, – пожимает плечами он, качая головой. – Откуда? Я перешел в десять лет, как Хоторн. В тот же год.

Он шаркает ногами по мрамору, инкрустированному мозаичными листьями – оранжевыми, багряными, золотыми. Словно их сбросило само Древо.

– Это Девяностая симфония Совена. Называется «Насилие над разумом».

Мы заходим в лифт и молча поднимаемся по недрам ствола.

Открываются двери, и нас встречает ассистент матери по связям с общественностью, Алмаз Клара.

– Эммит, ты ее нашел! – с облегчением стонет она. – Просветленная обещала прикончить меня, если я сразу не доложу.

Клара не шутит. У нее даже губы побелели от страха. О темпераменте матери слагают легенды.

Мы выходим из лифта, и Клара берет меня за руку. Не возражаю: не только ей хочется убедиться, что она сегодня не умрет, но и я нуждаюсь в поддержке.

– Ты должна отчитаться о происшествии. Помоешься позже.

Я шагаю в ногу с ней и Эммитом. Нас сопровождают Мечи, с любопытством и благоговением глазея по сторонам. Антуражу явно недостает привычной изысканности, однако мои босые ноги ступают по мягкому ковру. Идем по длинному коридору, проходящему по краю атриума. Минуем мостики, ведущие к круглым платформам, которые висят в воздухе несколькими этажами ниже. Напротив самой большой Клара останавливается. Эммит толкает меня вперед к стеклянным сходням со стеклянными же перилами. Посередине я замираю.

Остальных Эммит не пропускает:

– Дальше Розель идет одна! Можете подождать здесь.

Хоторн отодвигает его в сторону, но Эммит не поддается.

– Я просто пытаюсь спасти твою шкуру. Разговор конфиденциальный. У тебя нет допуска к секретной информации, ты не можешь присутствовать. Даже у меня такого допуска нет, – клянется Эммит, для убедительности прижимая руку к груди. – Постережешь ее здесь. Она никуда не денется. Клара удостоверилась, что никого, кроме нас, тут нет.

Хоторн смотрит на меня и неохотно кивает. Продолжаю путь, держась за стеклянные перила, и наконец оказываюсь на платформе в виде розы. Платформа парит над атриумом, и возникает чувство, что мы плывем по воздуху. На сто футов вокруг со всех сторон – ярусы балконов. Заглядываю за ограждение: кажется, что попала в грудную клетку гигантского левиафана.

Вдруг платформу накрывает купол тьмы. Солдаты и обслуга матери исчезают из вида. Включается подсветка пола. Тот, кто пожелал со мной встретиться, рассматривает меня сейчас как трехмерное изображение.

Передо мной возникает проекция адмирала почтенного возраста. Его длинные усы давно вышли из моды, однако выглядят весьма ухоженными. На нем парадная форма с множеством высших наград.

Я выпрямляю плечи. Этот адмирал – перворожденный Меч, мы не раз встречались раньше. Его зовут Ярлс Дрезден. Он развратник и пьяница. Второрожденные Камни во Дворце Мечей его боятся.

Адмирал не подает вида, что узнает меня. Вздох облегчения пришлось сдержать.

С соседнего балкона скользит, приближаясь к платформе, изображение стройной женщины в серебристом бальном платье, точно сотканном из света. На черных волосах – диадема-полумесяц. Всего в паре шагов от меня леди останавливается. Это Просветленная Туссен Джоуэлл. Она здоровается с адмиралом Дрезденом, и они принимаются негромко обсуждать погоду, полностью меня игнорируя. Появляется кое-кто еще: привлекательный мужчина средних лет. Ему, наверное, около сорока. Золотая метка в виде падающей звезды говорит о том, что новоприбывший родом из Удела Звезд. Длинные темные волосы собраны в хвост и завязаны кожаным шнурком. В черной бороде – ни следа седины. В отличие от адмирала и леди он не в вечернем наряде. На нем мантия из темной шерсти, идеально подходящая для прогулок на свежем воздухе.

– Адмирал Дрезден, – приветствует он старика, сопровождая слова небрежным кивком.

– Долтри! – как отраву выплевывает его имя адмирал.

А Долтри невозмутимо здоровается с дамой.

– Просветленная Джоуэлл.

– У вас выдался трудный день, Долтри. Все наши помыслы с вами, – сочувственно и немного кокетливо произносит Туссен.

– Благодарю.

– Ваш доминион уцелел? – ухмыляется, подкручивая усы, Дрезден.

– Да. Спасибо за беспокойство, – сверкает глазами Долтри.

– Сочувствую! Но атака на Удел Звезд была необходима, чтобы избавиться от изменников, – роняет адмирал. – Похоже, Врата Зари слишком вас любят. Либо вы сами поощряете второрожденных бунтарей!

– В нашем Уделе живут вольнодумцы. Чтобы укротить силу и энергию и управлять ими, нужен особый склад ума.

– Увы, это также порождает ренегатов.

– Да, увы! – соглашается Долтри, и я смотрю на него во все глаза.

Обрывая дальнейшие разговоры, на платформе появляется мать. Она очень элегантна: на ней бальное платье полуночно-синего цвета с серебряными точками, сияющими, как звезды на небе. В каштановые волосы вплетена нежная серебряная тиара. Меня она в упор не замечает, но здоровается с остальными, осведомляясь об их здоровье. Хмурясь, смотрит на часы и тревожно поджимает губы.

После матери к нашему кругу присоединяется перворожденный сын Просветленного Фабиана Боуи – Гришолм Венн-Боуи. Его я узнаю сразу. В юности он часто приезжал во Дворец Мечей, чтобы поиздеваться над Габриэлем.

Гришолм старше меня всего на несколько лет. Ему двадцать один, он красавчик, но режим тренировок мог бы выбрать и пожестче.

Разумеется, на встречу Гришолм явился прямо с какого-нибудь торжества. Сомневаюсь, что он надел золотую корону-нимб, просто чтобы усмирить темную косматую гриву. Волосы ему, должно быть, укладывали не один час. Одежда Гришолма не уступает прическе – она великолепна. Наряд перворожденного наследника всех доминионов представляет собой контрастную смесь из черных и белых деталей. Черные обтягивающие брюки, не оставляющие простора воображению, спускаются к самым блестящим, какие я когда-либо видела, черным ботинкам. На талии сияет золотой ремень с пряжкой-нимбом. Классическая сорочка белого шелка и замысловато повязанный шейный платок безукоризненны, как и белоснежная накидка.

Похоже, Гришолму скучно. Не обращая внимания на остальных, он, снисходительно кривя рот, принимается разглядывать мое одеяние и волосы. Те, должно быть, все в колтунах.

Я поправляю отрепья, в которые меня вырядили в Цензе, разглаживаю подол.

– Неужели это второрожденная Сен-Сисмод? – Гришолм улыбается так, словно запахло чем-то вкусным. – Розель, ты вроде бы давно выросла, а выглядишь все еще как тощая беспризорница…

– Живу праведной жизнью, Первый коммандер, – парирую я.

Гришолм хихикает.

А ведь я все еще могу надрать тебе задницу, Гришолм, как в тот раз, когда мне было десять, и ты разбил Габриэлю голову часами со столика в холле.

Он обводит взглядом мой арестантский наряд и длинные спутанные волосы.

– Проблемы с властями?

– Ценз любезно предоставил мне убежище на несколько дней, пока разбирались с моей поврежденной меткой. Надо бы отправить им подарочный набор для ухода за кожей. Что порекомендуете, Первый коммандер? Ассорти шампуней и мыла?

– И пенку для ванны, – злорадно улыбаясь, подыгрывает Гришолм. Ничуть не изменился: не упустит случая кого-нибудь унизить. – Хочешь, пошлю им подарок от тебя?

– Весьма щедрое предложение, Первый коммандер.

– На чье имя?

– Агента Кипсона Кроу.

– О… – притворно содрогается Гришолм.

– Вижу, вы его знаете.

– Верно. Удел Добродетели куда меньше, чем кажется. Тебе всегда недоставало удачи, Розель.

– Зато преданности было в избытке, Первый коммандер.

– Я помню твою преданность, – отзывается Гришолм, потирая голову – именно туда я врезала ему в отместку за то, что он сделал с Габриэлем.

Гришолм тогда никому не разболтал: слишком стеснялся, что его побила мелкая второрожденная девчонка, поэтому мне удалось выйти сухой из воды.

– Жаль, что за преданность не платят взаимностью, – слова Гришолма жалят. – Я прослежу, чтобы агент Кроу получил подарок.

На минуту я сомневаюсь и думаю, что Кроу лучше не дразнить, но тот все равно не отступится. Единственное, что заставит его хоть немного поколебаться – подарок, посланный от моего имени Первым коммандером, наследником Удела Добродетели.

К кругу присоединяется еще один участник, и все замолкают. Обод в виде нимба венчает волосы цвета соли с перцем. Они не такие густые, как у его сына. Да и телосложение у Фабиана более хрупкое. Он одет в том же стиле, что и Гришолм. Просветленному Добродетели хорошо за сорок. Мне говорили, он – человек дела. Редко сидит на месте, и это заметно даже на проекции.

Фабиана Боуи я, так или иначе, видела каждый день – либо на виртуальном экране, обращающимся к гражданам Уделов, либо – в то время, когда была младше, – в кабинете матери. Каждый раз при нашей встрече он держался любезно, хоть и несколько снисходительно. При нем следовало вести себя идеально. Мне довелось видеть, как он принимал наиболее безжалостные решения – например, об убийствах перворожденных, которые были ему не по вкусу. Эти убийства организовывала мать, обычно привлекая наемника из резерва, который готовил адмирал Дрезден.

Я рано поняла, что Фабиан Боуи требует от своих служащих абсолютного подчинения. И единственное исключение из этого правила – его перворожденный сын.

Сосредоточив все внимание на мне, Фабиан Боуи спрашивает:

– Вас не затруднит выступить вместо Просветленного, перворожденный Леон?

Красавчик из Удела Звезд откашливается.

– Разумеется нет, Просветленный Боуи. Для меня честь служить своему Уделу.

– Аксель всегда терпеть не мог кровопролития, – презрительно морщится глава Республики. – Как прибыл в Непорочность, так еще и не просыхал. Он больше увлечен женщинами, чем управлением своим Уделом.

– Время выдалось сложное, – уклончиво отвечает Долтри. – Как член второй по влиянию семьи в Звездах, я обязан позаботиться о нуждах Удела во время отсутствия его главы.

Боуи бросает сердитый взгляд на Оталу. Та произносит в наручный коммуникатор, не глядя ни на кого из нас:

– Говорить безопасно?

– Все заперто, – отвечает голос Эммита из стеклянного круга на запястье матери.

Мать выключает гаджет, и Эммит нас больше не слышит.

– Меч Розель. – Мать впервые называет меня именем, присвоенным после обработки. Я догадываюсь, что таким образом она старается дистанцироваться, и у меня ноет в груди. – Опишите свою версию атаки на Удел Мечей, совершенной три дня назад.

Во рту пересыхает, но мне удается сравнительно нормально растолковать подробности нападения. По совету Хоторна я умалчиваю о том, как увидела первого нападавшего в золотой маске. Зачем мутить воду?

– Бойцы неприятеля вывели из строя наши транспортники, мою метку и мой меч при помощи Импульсного термоядерного глушителя.

Первым спохватывается Долтри:

– Откуда ты знаешь, что такое Импульсный термоядерный глушитель? – В пристальном взгляде Долтри мелькает проблеск страха. Я шагаю чуть ближе к перворожденному, внимательно вглядываясь в его черты. – Возможно, о подобном устройстве ты слышала во Дворце Мечей?

Глаза песочного цвета глядят на меня со знакомым прищуром: будь осмотрительна. Дюна награждал меня таким же взглядом тысячи раз. Долтри каким-то неведомым образом с ним связан. Он перворожденный Удела Звезд, и все-таки я права в своих подозрениях. У них одинаковые манеры, да и внешне они схожи. Долтри – копия моего ментора, только старше.

Я вглядываюсь в лица остальных: они и не догадываются, что Долтри не тот, за кого себя выдает. Они даже не смотрят на него. Я снова поворачиваюсь к Долтри.

– Советники матери во Дворце Мечей говорили об этом приборе как раз, когда меня вызвали обсудить подробности касательно моего Дня Перехода.

Сейчас мать заявит, что я лгунья. Проходит секунда, за ней другая… Я перевожу взгляд на Просветленную Сен-Сисмод. Кажется, она мне верит. А почему нет? Я жила с ними… Никто не обращал на меня внимания, я была для всех призраком.

На лице Долтри неприкрытое облегчение, но похоже, это замечаю только я. Он кивает, и Просветленный Боуи начинает требовательно допрашивать Оталу:

– И что вы предприняли, чтобы защитить нас от Импульсного глушителя, Просветленная Сен-Сисмод?

Меня пожирает яростный страх. Я только что соврала Верховной Добродетели и Верховному Мечу – двум самым могущественным людям в мире. Зачем?! Руки так сильно трясутся, что я крепко прижимаю их к бедрам.

Отсутствие решительных действий со стороны Оталы не впечатлило Просветленного Боуи – необходимо было оградить Уделы от нового оружия.

– Наш враг осмелел, Отала. Они напали на нас в самом сердце цитадели военных, а вы до сих пор ничего не предприняли.

– Ударим по базам ренегатов, когда их обнаружим, – увещевает Отала, – но атаковать Уделы Звезд и Солнца больше нельзя. Мы срываем работу. Звезды должны бесперебойно производить энергию, а Солнце – поставлять продовольствие. Их перворожденные граждане верны нам. Бунтари-второрожденные – вот кого следует уничтожить.

– Как вы собираетесь противостоять угрозе нашим источникам энергии, Долтри? – интересуется Просветленный Боуи.

– Можно построить вокруг источников питания специальные корпуса, не пропускающие импульс. Но это нужно проделать сразу повсеместно. Инженеры-Звезды должны будут работать круглосуточно. Нам могут помочь Атомы. Потребуется предоставить доступ в каждый Удел и особенно к столице. Мы должны начать с ваших дворцов.

– Просветленная Джоуэлл, проследите, чтобы Долтри и его люди получили от Ценза необходимый доступ.

– Это будет непросто, Просветленный Боуи, – отвечает политик Удела Лун. – Ценз не любит делиться полномочиями. Это мешает им выслеживать третьерожденных.

– Предпочитаете сидеть в своем дворце в потемках, Просветленная?

– Нет. Я позабочусь, чтобы все было сделано. Перворожденный Леон, мне нужен список рабочих как можно скорее.

– Вы получите его в течение недели.

Гришолм трет обеими руками лицо и стонет.

– Это очень любопытно, отец, но все это мы уже слышали от твоего гвардейца, как там его, Бархан?

– Дюна, – поправляет его Просветленный Боуи.

При звуках имени ментора у меня учащается сердцебиение. Он в безопасности!

– Точно! – Гришолм наставляет палец на отца, словно они в комнате одни. Может, так и есть. – Ты уж позаботься обо всем, о чем следует, Долтри, а мне пора на Церемонию открытия Состязаний второрожденных. Я сделал верную ставку – на Звезду Линуса. Хочу успеть перемолвиться с ним словом до начала испытаний.

Снисходительная улыбка Оталы полна фальши.

– Не стоит ставить против Удела Мечей. Мы выигрываем почти каждый год.

– Шансы бойца Мечей резко упали. Из-за нападения, вы же в курсе. Ваш доминион уже не кажется таким надежным.

Лицо у матери такое, словно Гришолм влепил ей пощечину. Она старается не подавать вида и принужденно улыбается.

– Победитель состязаний никогда не возвращается в свой Удел, верно? – поддразнивает ее Гришолм.

Стиснув зубы, Отала заставляет себя улыбнуться еще раз.

– Полагаю, вы правы. После победы в прошлом году Бальтазар решил покинуть Мечи и остаться в Добродетели.

– Посетив Добродетель, они уже не согласны на меньшее, – язвит Гришолм. – К тому же у наших женщин… – свысока оглядывает он меня, – чувство стиля намного развитее.

Хочется перелезть через перила платформы и разбиться насмерть – лишь бы оказаться подальше от его ухмылки.

– Прости моего сына, Розель. Едва научившись ползать, он начал избегать обязанностей перворожденного.

– Мне нечего прощать. Как всегда, я к вашим услугам, – отвечаю я, выдавливая улыбку.

– Твой ментор хорошо о тебе отзывался. Или лучше сказать, бывший ментор?

– Я всегда буду считать коммандера Кодалина своим наставником, даже если мы больше никогда не увидимся.

– Он говорит, ты станешь превосходным лидером.

С лица матери сбегают все краски.

– Надеюсь когда-нибудь возглавить свой собственный второрожденный полк. Буду изо всех сил тренироваться ради достижения цели.

– У рожденного вторым есть и другие способы отличиться. Ты искусно владеешь мечом, по крайней мере так говорит Дюна.

– Я упражнялась с ним с детства.

– Ты можешь оказаться полезной. У Республики много врагов. – И Просветленный Боуи бросает взгляд на адмирала. – Не так ли, Дрезден?

Адмирал внимательно меня рассматривает:

– Она может пригодиться на спецоперациях.

– Отец, – шипит Гришолм, – хочешь, чтобы мы опоздали на праздник? Мать выйдет из себя, если ей придется в одиночестве торчать с второрожденными бойцами.

– Ничего с ней не случится. Ей нравятся участники состязаний. Иди, если так надо, – Просветленный жестом отсылает сына прочь.

Гришолму не нужно повторять дважды. Его изображение немедленно гаснет.

На протяжении следующего часа с оставшимися членами совета я репетирую тщательно продуманные ответы на вопросы, которые прессе позволят задать.

Наконец власть предержащие решают, что я готова, и отключаются, – все, кроме Фабиана и Оталы.

Просветленный Добродетели одобрительно кивает:



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.