Тери Терри

Разрушенная

Моей матери

Глава 1

Снаружи оно не производит впечатления. Но так часто бывает, когда смотришь со стороны. В особенности это касается людей, которые подчас так отличаются от тех, кем кажутся, и ты никогда не догадаешься, что происходит в тайниках их сознания. На что они способны. В моем случае тайное пряталось настолько глубоко, что даже я о нем не знала.

Эйден останавливает машину возле обветшалого здания. Глядит на меня.

– Не смотри так испуганно, Кайла.

– Я не испугана, – начинаю возражать я, потом бросаю взгляд на дорогу и сразу пугаюсь. – Лордеры, – шепчу я и вжимаюсь в сиденье. Черный фургон останавливается сзади, блокируя нас. Леденящий ужас заполняет вены, делая тело неподвижным и онемевшим, хотя внутри все кричит: беги. Мною овладевает страх: другое место, другой лордер. Коулсон. В руке пистолет, он целится в меня, а потом…

Бах!

Кровь Катрана. Море горячего, красного, которое покрывает нас обоих и уносит моего друга, навсегда. Так похоже на смерть отца годы назад, что вызывает это сокровенное воспоминание из глубин памяти. Оба мертвы. И оба по моей вине.

Эйден кладет ладонь на мою руку, одним глазом обеспокоенно смотрит в зеркало на фургон, другим на меня. Открываются двери, кто-то выходит. Одет не в черное, как лордер? Хрупкая фигура – женщина, шляпа надвинута на лоб, чтобы скрыть лицо. Она идет к двери здания. Изнутри открывают, и женщина исчезает за дверью.

– Посмотри на меня, Кайла, – говорит Эйден. Его голос спокоен, уверен, и я отрываю взгляд от фургона. – Беспокоиться не о чем; просто не привлекай их внимания. – Он изворачивается на водительском сиденье, обвивает меня руками и пытается притянуть поближе. – Подыграй, – просит он, и я заставляю тело расслабиться в его объятиях. Он бормочет мне в волосы: – Просто покажем, по какой причине тут околачиваемся. На тот случай, если у них возникнут вопросы.

Я медленно вдыхаю. Они не за мной. Сейчас они уйдут. Они не за мной. А потом прижимаюсь к Эйдену, и его руки обнимают меня еще крепче. Сзади доносится шум двигателя; покрышки хрустят по гравию. Шум удаляется.

– Они уехали, – говорит Эйден, но не разжимает объятий. Облегчение настолько сильное, что я приникаю к нему и прячу лицо на груди. Его сердце бьется быстро, и в этом «тук-тук» безопасность, тепло и что-то еще.

Но это неправильно. Он не Бен.

Страх сменяется замешательством, затем злостью – злостью на себя. Я отстраняюсь. Как я могла стать безвольной тряпкой и позволить им так ко мне относиться? Как я могу цепляться за Эйдена только из-за того, что испугана? И вспоминаю, что он говорил раньше, по дороге сюда: здесь бывают лордеры. Лордеры, правительственные чиновники и их семьи. Люди с деньгами и властью, которые могут заставить остальных ничего не замечать и хранить молчание. Возможно, та женщина – жена лордера. Возможно, она здесь по той же причине, что и я. Я краснею.

Синие глаза Эйдена полны тепла и заботы.

– Ты уверена, что справишься с этим, Кайла?

– Да, конечно, справлюсь. И мне кажется, ты не должен меня так больше называть.

– Было бы легче, если б ты решила, какое новое имя выбрать.

Я ничего не говорю, потому что оно у меня уже есть, но я пока не хочу им делиться. Не уверена, что оно ему понравится.

– Заходи, как будто ты там хозяйка, и никто не посмотрит на тебя дважды. Там все анонимно.

– Ладно.

– Лучше иди, пока кто-нибудь еще не появился.

Еще лордеры?

Я открываю дверцу автомобиля, выхожу. Холодный серый январский день. Достаточно холодно, чтобы замотать голову шарфом, скрывая лицо, которое скоро изменится. Расправляю плечи, иду к двери. Она открывается, и я захожу внутрь.

Глаза у меня расширяются, а ноги почти подгибаются, но тут я вспоминаю: заходи, как будто ты хозяйка. Этого яркого места с огромными плюшевыми креслами, тихой музыкой и улыбающейся медсестрой? В углу незаметный охранник. Женщина, несколько мгновений назад вышедшая из фургона лордеров, расположилась в кресле с бокалом вина в руке.

Улыбаясь, приближается медсестра.

– Добро пожаловать. Вы знаете свой номер?

– 7162. – Называю номер, который заранее сообщил мне Эйден. Нечего и говорить, что имени лучше вообще не называть; я совсем не уверена, что хочу быть узнанной другими людьми. Только не после того, как побывала Зачищенной. Не после «Лево» на запястье с моим выгравированным номером, выставляющим меня на всеобщее обозрение как преступницу. Его больше нет; видимых примет не осталось, только шрамы.

Медсестра смотрит на планшет в руках, снова улыбается.

– Присядьте на минутку. Ваш консультант по ТСО сейчас подойдет.

Я сажусь и пугаюсь, когда кресло шевелится, принимая мое тело. ТСО: Технология совершенствования образа. О ней, дьявольски дорогой и совершенно незаконной, говорят едва слышным шепотом. Я здесь благодаря любезному предложению организации Эйдена, ПБВ. ПБВ означает «Пропавшие без вести», но оказывается, что они не только разыскивают пропавших людей и распространяют правду о лордерах. Оказывается, они еще и вывозят из Британии людей, которым требуется исчезнуть, а других в то же время ввозят – консультантов по ТСО, которые хорошо знают возможности большого черного рынка, где бы он ни возник.

Женщина в соседнем кресле поворачивается ко мне. Привлекательная, ей около пятидесяти. Если слухи не лгут, она покинет это место помолодевшей лет на двадцать. В ее глазах горит любопытство: «зачем ты-то здесь?» Я не обращаю внимания.

Открывается дверь, приближаются шаги. Соседка начинает привставать, но человек минует ее и останавливается передо мной. Врач? Не похож на докторов, которых я видела раньше: он в костюме хирурга, готового к операции, но костюм изготовлен из ярко-сиреневой мерцающей материи. Она превосходно сочетается с его мелированными волосами и фиалковыми глазами, дополняющими неестественно яркий образ.

Он протягивает руки, помогает мне подняться и целует, не касаясь губами, в обе щеки.

– Привет, дорогуша. Я – док де Жур, но ты можешь называть меня Ди-Джей. Сюда.

Его речь переливчата и тягуча, акцент незнакомый – ирландец?

Я следую за ним и сдерживаю ухмылку под негодующим взглядом ожидающей женщины. Должно быть, гадает, кто я, почему мне оказали предпочтение. Если бы она знала.

Если бы знала, побежала бы к своему муженьку – лордеру.

Док де Жур разочарован.

– Ты уверена, что это все, чего хочешь? Волосы. В каштановый. – Он говорит таким тоном, словно каштановые волосы – вопиющее проявление безвкусицы.

– Уверена. В каштановый.

Он вздыхает.

– У тебя такие прекрасные волосы, что трудно подобрать что-либо более подходящее. Как «Свет солнца на свежих нарциссах 12». С блеском 9. – Пробегает пальцами сквозь волосы, оценивающе смотрит, словно запоминает для следующего пациента. Потом изучающе разглядывает мое лицо. – Что насчет цвета глаз?

– Ничего. Мне нравятся зеленые.

– Они особенные. Это рискованно, – говорит он, и я поневоле смотрю на него широко раскрытыми глазами. Что ему известно?

Он подмигивает.

– У них интересный оттенок. Почти «Зеленое яблоко 26», но более насыщенный, – объясняет он, потом крутит кресло, в котором я сижу, и рассматривает меня сверху донизу. Я чувствую себя неловко. – Тебе не хочется стать повыше?

Я поднимаю бровь.

– Вы можете это сделать?

– Конечно. Хотя потребуется время.

Я выпускаю коготки:

– А что не так с моим ростом?

– Ничего. Если ты предпочитаешь подпрыгивать, чтобы осмотреться.

– Только волосы.

– Каштановые. Тебе известно, что ТСО – продвинутая генная инженерия? Это навсегда. Неизменно каштановый цвет. Такими волосы и будут расти; никогда не станешь блондинкой снова, пока не придешь ко мне.

Он подает зеркало, и я смотрю на себя. Дико думать, что в следующий раз не увижу своего обычного цвета волос. С цветом, полагаю, все в порядке, но они такие тонкие – я всегда хотела волосы погуще. Как пышные темные волосы Эми – первое, что я заметила в моей новой сестре, когда меня распределили жить с ними как свежую Зачищенную, всего несколько месяцев назад.

– Подожди минутку. А что, если…

Он крутит кресло в другую сторону и снова смотрит в мои глаза своими фиалковыми. От них трудно отвести взгляд.

– Что?

– Ты можешь сделать их длиннее? И гуще. Возможно… слегка мелировать. Но ничего кричащего, чтобы смотрелись натурально.

Он хлопает в ладоши:

– Считай, что сделано.

Чуть позже мне велят лечь на стол, похожий на кресла в зале ожидания: он подается, меняет форму и охватывает тело. Я испытываю панические позывы к сопротивлению: не так ли было, когда меня делали Зачищенной? Тогда у меня не оставалось выбора – я видела фотографию из файла. Лордеры со своим хирургом украли мои воспоминания и вживили в мозг чип, который убил бы меня в случае удаления «Лево». Здесь не то. Здесь только волосы. И это мой выбор: я не обязана так поступать.

Тихая музыка. Все нечетко и расплывчато, и мои глаза начинают закрываться.

Только волосы… но именно сквозь волосы скользили пальцы Бена, когда он целовал меня.

С тех пор как лордеры забрали его и стерли память, Бен больше не знает, кто я. Но что, если он борется, сопротивляется тому, что лордеры с ним сделали, и начинает вспоминать? Начинает догадываться, почему я – его девушка из сна? Что тогда? Он никогда не найдет меня, если я буду выглядеть иначе.

Я сглатываю, стараюсь выговорить слова, сказать им, чтобы остановились, что я передумала.

Бен…

Лица всплывают, тают и исчезают.

Мы бежим. Бок о бок, в ночи, но длинные ноги Бена касаются земли реже, чем мои. Идет дождь, но нам все равно. Теперь вверх по темному холму; он вырывается вперед; узкая тропинка упирается в скалу, по которой струится вода. Скоро мы промокаем до нитки и покрываемся грязью. Он смеется, забравшись на вершину, и поднимает руки к небу, а дождь хлещет все сильнее.

– Бен! – Я забираюсь к нему, обхватываю руками и тащу под дерево, потом прячусь в его теплые объятия.

Но что-то не так.

– Бен? – Я слегка отстраняюсь, смотрю в знакомые глаза – карие, похожие на горячий шоколад, пронизанные теплыми искорками. Озадаченные. – Что такое?

Он трясет головой, отталкивает меня.

– Я не понимаю.

– Чего?

– Мне казалось, я тебя знаю, но это не так. Или я ошибаюсь?

– Это я! Я… – Мой голос прерывается. Внутри паника, я подбираю имя, не любое, а МОЕ. Действительно, кто я?

Бен качает головой, идет прочь. Бежит по тропинке и исчезает.

Я прислоняюсь к дереву. Что теперь? Бежать за ним, чтобы он снова отверг меня? Или пойти своим путем, в одиночестве?

Небо озаряется вспышкой: яркая молния слепит глаза, выхватывая из тьмы деревья и струи дождя. Не успевает вернуться тьма, как оглушительный удар грома дрожью отдается в моих костях.

Пока какая-то часть меня корчится от боли из-за ухода Бена, мозг выдает: опасно стоять под деревом в такую грозу.

Но кто же я на самом деле? Я не знаю, каким путем идти, пока не найду ответа на этот вопрос.

Глава 2

Несколько дней спустя Ди-Джей в первый раз вручает мне зеркало. Я смотрюсь, потом осторожно касаюсь пальцами. Волосы – мои волосы – даже на ощупь другие, чужие. Я больше не похожа на себя. Конечно, в этом весь смысл затеи. Да, они насыщенно каштановые, но мерцают золотистыми прядками. Они так сильно подчеркивают зелень моих глаз, что я всматриваюсь в них с подозрением, гадая, не поддался ли Ди-Джей искушению улучшить и их, но в итоге решаю, что это все те же глаза, с которыми я родилась. А вот волосы в самом деле другие: шелковистые, густые, достают до середины спины. Повернув голову, я морщусь: волосы настолько тяжелые, что мне больно. Потребуется время, чтобы привыкнуть.

– Некоторое время кожа головы будет очень чувствительной. – Ди-Джей показывает маленькую бутылочку. – Болеутоляющее, не чаще двух раз в день в течение недели. Итак?..

Я отрываю взгляд от зеркала и смотрю вверх, на него.

– Итак?

– Тебе нравится то, что видишь?

Я широко улыбаюсь:

– Нравится.

– Думаю, требуется один последний штрих. – Прикоснувшись к подбородку, Ди-Джей пальцем приподнимает мое лицо и смотрит в глаза. Смотрит достаточно долго, чтобы почувствовать неловкость, будь на его месте кто-то другой, но с ним я ничего подобного не ощущаю. Похоже, он измеряет и оценивает, но что? Кожу, строение костей под нею, ткани? Он рассматривает так долго, что, кажется, способен увидеть отдельные клетки с заключенными в них генами. Кивает сам себе, потом поворачивается к шкафу с множеством выдвижных ящичков, открывает один, затем другой, достает что-то и несет ко мне. Что-то совсем не технологичное.

– Очки? Мне не нужны очки.

– Доверься мне. Надень их, – говорит он. Я подчиняюсь и смотрюсь в зеркало. От удивления перехватывает дыхание, гляжу на доктора и потом снова в зеркало.

Изящная оправа из серебристо-серого металла подходит к моему лицу так, словно сделана для него, но не это заставило меня охнуть. Мои глаза. Линзы совершенно прозрачные, но каким-то образом я изменилась. Глаза больше не зеленые. Скорее серо-голубые. Поворачиваю голову из стороны в сторону, снимаю очки, снова надеваю. Изучаю себя, словно разглядываю незнакомку. Эта темноволосая девушка другая. И выглядит она старше. Никто бы ее не узнал. Не только Бен – я могла бы на улице пройти мимо мамы с Эми, и они не догадались бы.

– Удивительно. Ты удивительный.

– Что ж, согласен. Я такой. – Ди-Джей улыбается. – И эта технология, – он касается очков, – неизвестна в Британии, по крайней мере пока. Поэтому их ношение не вызовет никаких подозрений.

Он вертит мое кресло, и мы снова оказываемся лицом к лицу.

– Итак. Зеленоглазая девушка – блондинка исчезла, вместо нее более навороченная версия, которая сойдет за восемнадцатилетнюю, потому что тебе требуется удостоверение личности и возможность путешествовать, если будет необходимость. Что тебе следует делать дальше? – Я колеблюсь, и он смеется. – Хранить свои секреты. Надеюсь – нет, я уверен, – что наши пути снова пересекутся.

– Спасибо за все.

Он откидывает голову, его глаза взвешивают, оценивают.

– Что такое?

Ди-Джей качает головой:

– Ничего – и все. Тебе пора идти. – Он придерживает дверь. Когда я выхожу, добавляет: – Скажи Эйдену, мне нужно его видеть.

В тот же день, позже, я нахожусь в маленькой комнате, спрятанной в задней части здания. В темной комнатке, где фабрикуются новые личности. Начинаются новые жизни.

– Имя? – вопрошает бесстрастный голос.

Этот момент наступил. Я не Люси, как меня назвали при рождении. И не Рейн – это имя я произвольно взяла сама после того, как Нико и его антиправительственные террористы, «Свободное Королевство», забрали меня и сделали из меня оружие против лордеров. Я не Кайла, как называли меня в больнице после ареста и зачистки в качестве террористки из АПТ.

Я стану, кем захочу.

– Имя? – повторяется вопрос.

Я не одна из них. Я – все они.

– Райли. Райли Кейн, – отвечаю я; одно имя объединяет все остальные.

Вскоре я сжимаю в руке поддельную карточку удостоверения личности. Темноволосая, сероглазая, восемнадцатилетняя, свободная, имеющая возможность путешествовать и жить своей собственной жизнью – Райли Кейн.

Какую жизнь мне выбрать?

Глава 3

Автобус дребезжит по городским улицам, потом по сельской местности: с моим новым удостоверением и новым обличием не надо больше прятаться, и я настояла на самостоятельном путешествии из Лондона. Но кто знает – вдруг будет найдена бомба, заложенная АПТ сегодня в один из лондонских поездов, и вся железнодорожная сеть замрет, пока остальные составы не проверят? Поэтому единственный вариант – автобус. Каждая неровность на дороге отдается болью в моей бедной голове, и я держу руки сцепленными, чтобы не вскидывать их и не поддерживать мои новые, тяжелые волосы.

Узнаю проносящиеся мимо поля, фермы и деревни. Мы подъезжаем к поселку, где я жила с мамой и Эми. Я покинула их в день, когда Нико своей бомбой с дистанционным управлением чуть не убил меня. Я убежала и спряталась у Мака. Да, Мак – друг и один из тех, кому я доверяю, но мы недостаточно долго знакомы, чтобы подвергать его такому риску. Он кузен бойфренда Эми и как-то через Эйдена вовлечен в деятельность ПБВ. Не зная – или делая вид, что не знает о случившемся, о том, что я сделала и почему, – они с Эйденом оказались на месте и предложили помощь. Надежное место, чтобы спрятаться. Шанс начать новую жизнь. Прежняя, с мамой и Эми, едва закончилась, но уже кажется далекой, прошлой жизнью, мелькнувшей и растаявшей.

На встречной полосе появляется длинная черная машина, в задней ее части везут гроб, и движение в обе стороны замедляется до скорости улитки. За катафалком едет черный автомобиль. В нем две пассажирки, держащиеся за руки: одна молодая, с густыми темными волосами и смуглой кожей, другая старше и бледная. Мгновение – и они проехали. Я таращу глаза.

Это были мама и Эми.

Автобус останавливается в конце длинной аллеи недалеко от дома Мака, и я спешу по ней уже пешком. Размышляю в основном о том, что меня поразило: на чьи похороны они ехали? В глубине души шевелится ужас, но какая-то часть сознания отстранена и отмечает, что тяжелый холод в воздухе и в небе обещает снег; но я никогда не видела снега и гадаю, откуда во мне это предчувствие. Наверняка снег случался, когда я была Люси, ребенком, росшим в Озерном крае, но ведь ее воспоминания зачистили.

Еще поворот, и виден дом Мака, одинокое здание в пустом переулке. В этом его преимущество; поверх высоких задних ворот виден кусочек чего-то белого – там стоит машина. Фургон Эйдена?

Меня ждут. Шевелится занавеска, дверь открывается, когда я подхожу. Мак.

– Ух ты. Это действительно ты, Кайла?

– Теперь Райли, – говорю я, вхожу и морщусь, снимая шапку, шарф и бросая их на стул.

Эйден тоже там и смотрит в мое лицо.

– Я говорил, что могу тебя подобрать. С тобой все в порядке?

Я пожимаю плечами и прохожу мимо них к компьютеру, стоящему в зале. Скай, собака Бена, пытается подпрыгнуть и лизнуть в лицо, но я походя шлепаю ее и отталкиваю. Компьютер у Мака нелегальный, правительство его не контролирует. Я собираюсь посмотреть в поисковике местные новости, узнать, на чьи похороны ехали мама и Эми, но что-то заставляет меня сначала зайти на веб-сайт ПБВ.

Люси Коннор, похищенная из своего дома в Кезике в возрасте десяти лет. Не так давно объявлена найденной – я сама нажимала значок на экране, надеясь найти дорогу к тому человеку, которым была много лет назад, кто бы ни объявил меня пропавшей.

Теперь здесь ясно отмечено: «скончалась». Я упираюсь взглядом в экран, не в состоянии постичь значение слова.

Мне на плечо опускается ладонь.

– Для покойницы ты выглядишь неплохо. Мне нравятся твои новые волосы, – говорит Мак.

Я оборачиваюсь; подходит Эйден и останавливается около Мака. Что-то есть в его лице, и я шепчу:

– Ты знал.

Он молчит, и это все объясняет.

– Почему «скончалась»?

– Ты умерла. Официально, – произносит Эйден. – Согласно правительственным сообщениям, ты погибла от взрыва бомбы в отведенном тебе доме. Лордеры доложили о тебе как о погибшей.

– Но тело не обнаружили, лордеров не проведешь. По дороге сюда автобус проезжал мимо похоронного кортежа; мама и Эми ехали за катафалком. Это были мои похороны?

– Мне жаль. Не знал, что сегодня.

– Но ты знал, что, по их мнению, я мертва. – Я рассержена и в то же время озадачена. – Почему лордеры говорят, что я погибла?

– Возможно, не хотят признавать, что не знают, что с тобой случилось? – предположил Мак.

– Не понимаю, для чего лордерам это нужно.

Эйден склоняет голову набок. Он тоже не-уверен: в глазах неопределенность.

– Может, не хотят признавать свой провал, – произносит он. Эйден допускал, что бомбу в наш дом подложили лордеры в отместку за мою помощь Бену в удалении «Лево», а я никогда не разубеждала его. Он ничего не знает об опасной двойной игре, которую я веду, – на лордеров и на Нико с АПТ. Из-за этих секретов меня гложет чувство вины, потому что за помощь я плачу молчанием. Но и он хранит свои тайны.

У меня в глазах стоят слезы.

– Не могу оставить маму и Эми с мыслью о том, что я погибла при взрыве. Не могу.

Эйден садится возле меня и берет за руки.

– Придется. Лучше уж так: их не заставят рассказывать то, чего они не знают.

Я убираю руки.

– Нет. НЕТ. Не могу этого так оставить. Мне не нравилось думать, что они считают меня пропавшей, но это куда хуже! Не могу исчезнуть и оставить их с мыслью, что я погибла.

– Ты не сможешь повидать их. За ними, вероятно, следят на случай контакта с тобой. Это слишком опасно, – говорит Эйден.

– Никто меня больше не узнает.

Эйден качает головой.

– Подумай хорошенько. Тебя ждет другая жизнь в Кезике. Не отбрасывай ее сейчас.

– Но мама…

– Она бы не захотела, чтобы ты рисковала, – возражает он.

И я умолкаю. Знаю, Эйден прав. Если бы я могла отвести ее в сторонку, рассказать всю историю и попросить совета, она сказала бы: оставайся в безопасности. Кожа головы пульсирует, я перебираю локоны пальцами и вздрагиваю, отпуская их, потом поддерживаю волосы ладонями. Кто знал, что от густых волос столько неудобства? Меня так и тянет прилечь, но сейчас нужно во всем разобраться. Почему ПБВ объявил меня «скончавшейся», в то время как лордеры признали погибшей?

– Ты в порядке? – спрашивает Мак.

Пожимаю плечами и одновременно вздрагиваю.

– У меня в сумке есть болеутоляющее, – говорю я, и Мак приносит мне таблетки и стакан воды. Я выпиваю одну.

– Тебе надо отдохнуть, – предлагает Эйден.

– Не сейчас. Сначала ты должен кое-что объяснить мне. Почему на сайте ПБВ вы объявили меня скончавшейся? Лордеры отслеживают сайт, и вы сделали это для них?

Эйден и Мак переглядываются. Отвечает Мак:

– Мы этого не знаем; соединения скрыты и часто меняются. Но мы не можем чрезмерно затруднить доступ, иначе они окажутся бесполезными для тех, кто в них нуждается. Мы допускаем, что лордеры отслеживают наш веб-сайт и, возможно, делают это регулярно.

– А как насчет того случая, когда я сообщила о своем обнаружении? Они узнали?

Эйден качает головой.

– Такое сообщение не появится ни на одном экране; уведомление получит ПБВ. И наконец, как я уже говорил тебе раньше, о каждом особенном случае с пропавшими узнают только вовлеченные в него люди и только тогда, когда это необходимо. Решение об огласке принимается, когда мы считаем, что оно безопасно для всех причастных к данному делу.

Еще раньше я настойчиво расспрашивала Эйдена о том, кому известно, где я нахожусь и куда собираюсь. И я верю, когда он говорит, что все это основывается на принципе необходимого знания; он до сих пор не сообщил мне о том, кто объявил о моем исчезновении. Полагаю, это сделала моя родная мама, хотя он не признается, пока не решит, что у меня появилась необходимость знать. Должно быть, он считает меня параноиком и не понимает, что у всех моих вопросов есть причина. Он не знает об агенте Нико в ПБВ – я заметила одного из шоферов ПБВ в лагере террористов. Мне хотелось быть уверенной, что он не узнает о моем сообщении, что я найдена, и не расскажет Нико. Мне нужно предупредить Эйдена о нем, но как я могу это сделать, не рассказав обо всем остальном?

– А что вообще происходит, когда кто-то находится? – спрашиваю я. – Если это подростки, как я, которых зачистили, им опасно возвращаться в родные места. Это противозаконно.

– Обычно такого не случается, – соглашается Эйден. – Хотя иногда люди встречаются тайно, но живут раздельно.

– Иногда. А что происходит обычно, когда находят человека?

Эйден и Мак смотрят друг на друга. Отвечает Эйден:

– Обычно, когда мы выясняем, что случилось с тем или иным человеком… бывает слишком поздно.

– Хочешь сказать, они уже мертвы. – Он кивает. – Но я особенная. – Как всегда, опять Кайла особенная.

– Но ты официально погибла, – говорит Эйден. – Здесь ты не можешь вернуться к жизни. Выбор у тебя небогатый, но ты уже выбрала. Вернуться под маской другой личности и узнать свое прошлое.

– Выбрала, – вздыхаю я. Это мы уже обсуждали, но я никогда не говорила Эйдену о настоящей причине. Никогда не рассказывала о смерти своего отца, о его последних словах ко мне. «Никогда не забывай, кто ты!» А я забыла. Я должна узнать, кто я, ради него.

– И какое у тебя имя на этот раз? – спрашивает Мак. Я достаю из кармана удостоверение. Протягиваю ему. – Райли Кейн, – читает он. – Немного другое, но мне нравится.

Эйден хмурится.

– По звучанию напоминает Кайлу, не так ли?

– Не очень, – бросаю я. Догадывалась, что он так скажет. Если бы он знал, что в АПТ меня звали Рейн, он был бы по-настоящему недоволен, но теперь меня под этим именем знают немногие выжившие. Только Нико, шепчет внутренний голос. Я заглушаю его; это будет иметь значение, если он где-то наткнется на мое новое имя, а разве подобное может вообще случиться? Я и близко не собираюсь подходить к АПТ. Это имя позволяет мне собрать все части собственного «я»; если откажусь от них, что останется?

Голова кружится. Я позволяю Маку помочь мне подняться, отвести на диван в гостиную и укрыть пледом. Они с Эйденом негромко разговаривают у двери.

Несмотря на настойчивое желание выяснить, кто же я на самом деле, мне страшно. Что предстоит узнать?

– Небогатый выбор? – говорю я, обдумывая недавние слова Эйдена. – А еще какие варианты?

Эйден снова заходит в комнату, опускается возле меня на колени. Мягким движением убирает волосы с моего лица.

– Ты знаешь, Кайла. Можешь рассказать свою историю в ПБВ, стать одним из наших свидетелей.

– И снова убегать.

– Я бы не стал так выражаться. Спрячем тебя в безопасном месте, или можешь совсем уехать, пока мы не соберем доказательства. Пока не будем готовы.

– Изобличить лордеров перед всем миром? Поднять людей на свержение правительства?

– Да.

Он мечтатель: лордеры никогда просто так не уйдут. Если вообще уйдут. Но это хорошая мечта. Я улыбаюсь Эйдену, в ответ он ехидно ухмыляется:

– Под болеутоляющим ты прелестна.

– Заткнись.

– И твои новые волосы роскошны.

– От них больно.

– Примешь еще таблетку?

Я качаю головой.

– Лучше не надо. Эйден, есть вещи, о которых я тебе не рассказывала.

– Знаю. Расскажешь, когда будешь готова.

Глаза у Эйдена теплые, добрые. Если бы он знал все обо мне, все, что я сделала, стал бы он так смотреть? Он слишком доверчив для этого мира. Он должен знать. Я обязана ему сказать.

Вздыхаю:

– Есть одна вещь, которую я должна сказать, готова я или нет.

– Что такое?

– Твой шофер. Тот, который приезжал, когда мы видели Бена, бегающего на треке. Не доверяй ему.

Лицо Эйдена становится серьезным, замкнутым. Он думает.

– Это объясняет некоторые вещи, – говорит он наконец. – Мы с этим разберемся. Любопытно, как тебе удалось узнать?

Как прекрасно было бы рассказать Эйдену все! Не тащить это бремя одной. Но еще до того, как я успеваю сформулировать предложение, он качает головой.

– Нет, не отвечай. Не сейчас, когда ты поглупела от болеутоляющего. Расскажешь мне свои секреты, когда будешь уверена, что хочешь рассказать.

Он начинает подниматься, но мои мысли снова возвращаются к тому, что Эйден говорил раньше.

– Подожди. Что ты имел в виду под словами «совсем уехать»?

– Можешь покинуть страну.

– Могу?

– Знаешь, ПБВ помогает людям исчезнуть, когда становится слишком опасно. Выскользнуть из страны морем. В Соединенную Ирландию или дальше.

Соединенная Ирландия – свободная страна; о ней шепчутся, но в ее реальность не верится. Десятилетия назад она вышла из Соединенного Королевства, и с тех пор официально о ней не упоминается. Будет ли там лучше, чем здесь?

Способна ли я на такое – просто оставить все это? Глаза закрываются. Так много всего, чего не знает Эйден. Вещей, о которых я ему не рассказала. Я убеждала себя: это из-за того, что знание опасно, и ему лучше не знать. Но разве в этом настоящая причина? Неприятный холодок внутри говорит, что дело не только в этом: я не хочу, чтобы он узнал, какие вещи я творила. Не хочу, чтобы смотрел на меня без этого тепла в глазах. У меня так мало друзей, я не могу потерять еще одного.

Начать с того, что по собственной воле или нет, но я действительно состояла в АПТ. Действительно была террористкой. И хотя в конце концов отказалась от них и их методов, как я могу быть свидетелем ПБВ против лордеров? Я – показательный случай того, почему Зачистка является допустимой вещью.

За море…

Зачем и куда? В неизвестность?

Исчезнуть.

Я бреду вверх по тропинке. Все выше и выше, с той скоростью, на которую способны мои короткие ножки. Вскоре улицы и дома исчезают из виду. Все тихо, спокойно. Наконец-то одна.

Волнуюсь, но дорогу помню, хотя раньше самостоятельно здесь не ходила. Дорога в одиночку кажется длинней, и я чувствую облегчение, когда добираюсь до ворот.

Камни обволакивает зловещий туман. Спящие, они громоздятся, наполовину утонув в белом мареве. Вверху светит солнце; макушки гор похожи на сверкающих часовых, вставших вокруг своих спящих детей. Я иду через поле, в туман, и прижимаю ладони к камню. Солнце не может пробиться сквозь пелену; камни холодные и такие огромные вблизи. Но если отступить и посмотреть на горы, камни кажутся маленькими.

Папа называет их Детьми Гор, и я их так называю, хотя из школы знаю, что каменное кольцо было сооружено здесь, в Каслригге, людьми и друидами, а не горами. Тысячи и тысячи лет назад. Я начинаю с края, прикасаюсь к каждому камню и считаю.

Обхожу уже больше половины круга, когда слышится голос:

– Я знал, что найду тебя здесь.

Папа.

Ничего не отвечаю и продолжаю считать камни. У гор столько детей. Только я одна.

Папа подходит ко мне.

– Номер? – спрашивает он.

– Двадцать четыре, – отвечаю я, и он движется по кругу со мной, а я громко считаю на ходу. – Двадцать пять.

– Она на самом деле волнуется.

– Двадцать шесть.

– Боится, что с тобой что-нибудь случится, если пропадешь из виду.

Вздыхаю.

– Двадцать семь.

– Я знаю, с ней бывает трудно.

– Двадцать восемь.

– Но она тебя любит.

– Двадцать девять.

– Не надо было тебе убегать.

– Но ТЫ иногда убегаешь. Тридцать. – Мы останавливаемся. – И она сводит меня с ума.

Папа смеется.

– Скажу тебе по секрету. – Он смотрит по сторонам. – Временами она и меня с ума сводит. Давай отправимся домой и сойдем с ума вместе.

– Сначала закончим?

– Конечно.

Мы продолжаем считать, теперь вместе, во весь голос, пока не доходим до сорока.

– Готово, – заключаю я, и мы идем к воротам. Я оглядываюсь. Туман начинает таять. Дети Камня обрадуются, когда проснутся на солнышке; у них будет с кем поиграть, когда мы уйдем.

Чуть позже я даю обещание больше никогда не убегать. Но, произнося его, скрещиваю пальцы.

Глава 4

Просыпаюсь рано, с затекшими ногами и напуганная тем, что, кажется, не могу пошевелиться. Потом понимаю – это Скай забрался на диван и растянулся на моих ногах: этакое тяжелое золотистое одеяло из ретривера, который не желает подниматься, а скинуть его непросто.

Пробираюсь на кухню приготовить чай и выглядываю в окно. Мир погружен в иней, и рукам не терпится взять карандаш и блокнот: затейливые белые узоры покрывают изгороди и деревья, украшают автомобили и запчасти на заднем дворе Мака, больше похожем на мастерскую, чем на сад. Снега нет, по крайней мере пока, так что я ошиблась. И, что лучше всего, нет белого фургона – значит, Эйден уехал. Это упрощает мой план на сегодня. Потому что я твердо решила, что сделаю.

Нахожу блокнот и устраиваюсь на диване с чаем и со Скаем, намереваясь зарисовать ажурную роспись инея, но вместо него на бумагу просится круг из камней. И маленькая девочка со светлыми волосами – сколько мне тогда было, лет восемь? – прижимающая ладони к камню. Связан ли этот сон с реальным местом? Все внутри меня говорит, что да. Я могу найти его, когда поеду в Кезик; могу коснуться каждого камня и снова пересчитать Детей Гор. Но папа меня там не найдет, теперь нет. Он ушел навсегда.

Папа погиб, пытаясь спасти меня от Нико и АПТ, пять лет назад, но воспоминание свежо: оно было погребено так глубоко и так долго, что когда оно наконец вернулось, то оказалось настолько ярким, словно все случилось только что.

Зачем я возвращаюсь? Папы там не будет. Никого больше из той жизни я вспомнить не могу. Была ли та женщина, от которой я убежала во сне, моей настоящей матерью?

Она тебя любит, сказал папа. Скрестила я пальцы или нет, но обещала, что больше не убегу. Пропала я не по своей воле, но теперь сделала выбор: я должна вернуться.

Но пока я не готова, не могу уехать не попрощавшись. Не в этот раз. Я должна рассказать маме и Эми, что на самом деле случилось.

Когда наконец появляется зевающий, с заспанными глазами Мак, я натягиваю ботинки.

Бровь его ползет вверх.

– Так, дай угадаю: ты собираешься на прогулку со Скаем. Просто короткая вылазка туда и обратно.

– Конечно, так и есть. – При слове «прогулка» Скай колотит хвостом по полу.

– Куда ты собралась?

– Думаю, ты знаешь.

– Эйден выйдет из себя.

– Ты не выйдешь. Потому что знаешь – я должна это сделать.

Он не отводит взгляд.

– Все больше и больше убеждаюсь, что бывают случаи, когда, несмотря на риск, приходится что-то делать. Приходится что-то говорить. Это один из таких случаев?

– Да. Я должна рассказать маме. Она потеряла слишком многих за свою жизнь. – Уж кто, как не Мак, должен меня понять – из-за вины, с которой он живет с тех пор, как шесть лет назад взорвался его школьный автобус. Да, вины за то, что выжил, но еще большей за то, что не рассказал об остальных выживших, таких, как сын мамы, Роберт, который потом исчез и подвергся Зачистке. Исчез без следа. Как ее родители, первый премьер-министр лордеров и его жена: обоих убила бомба террористов. Тогда мама была моложе, чем я теперь. Я не могу оставить ее с мыслью, что и со мной случилось то же самое.

Скай уселся на пол между нами, очевидно, поняв, что прогулка отменяется – по крайней мере со мной.

– Я позже тебя выведу, – обещает Мак, потом снова поворачивается ко мне. – На днях как раз проезжал через вашу деревню.

– Правда?

– Ваш дом все еще необитаем после взрыва. Никто в нем не живет. Где они могут быть?

– Ой, об этом я не подумала. Возможно, они остались у тети Стейси. – В душу закралась тревога. Тетя Стейси с мамой близки, и она кажется нормальной. Но ее брат, бывший ухажер мамы, – лордер. Если Стейси меня увидит, будет ли помалкивать? – Придумала: попытаюсь застать маму на работе. Она говорила, что во время обеда почти каждый день ходит гулять. Я притаюсь неподалеку и увижу, можно ли ее перехватить на выходе или перед возвращением.

– Звучит сомнительно.

– Это лучшее, что у меня есть.

– Хочешь, подвезу?

– Нет. Когда я одна, меньше подозрений. – Последнее не совсем верно, просто это я должна сделать в одиночку. И, несмотря на новые волосы, несмотря на новое удостоверение, поход туда остается рискованным. Если меня на самом деле ищут, удастся ли их одурачить?

– Возьми мой велосипед.

– Ладно. – Я улыбаюсь. – Спасибо.

– Значит, все нормально. Но будь осторожна. И сначала позавтракай.

До маминого перерыва на обед у меня остается время, и что-то заставляет притормозить у кладбища. Слезаю с велосипеда, прислоняю его к крошащейся каменной стене. Голые деревья оделись в иней, надгробные камни стоят призрачно-белые. Прохожу в ворота и шагаю по дорожке, вся в движущемся облаке пара от дыхания на холодном воздухе.

Деревенская церковь здесь маленькая, и самую свежую могилу найти нетрудно. Надгробного камня пока нет, если он вообще тут будет, но земля перекопана – коричневый лоскут на серой, побитой морозом траве, покрытый россыпью цветов.

Похоронили здесь другую неопознанную девушку или гроб был пустой? Может, положили камней для веса, чтобы никто не заметил?

Опускаюсь на колени, снимаю перчатки и неуверенно протягиваю пальцы к замерзшей лилии. Похоже, мороз сохранил ее хрупкую красоту. Нет. От прикосновения лепесток рассыпается.

– Привет. – Я слышу голос, пронзающий тишину, и подпрыгиваю. Голос мне знаком.

Я встаю, поворачиваюсь. Смотрю на нее, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты была подругой Кайлы? – спрашивает мама.

– Мы разве не знакомы?

Она сводит брови. Выглядит заметно старше, хотя с нашей последней встречи прошло так мало времени. Глаза уставшие, красные.

– Прости, мы встречались?

Слезы закипают в глазах. Снимаю очки, отвожу свои темные волосы на одну сторону, слегка морщусь, потому что их тяжесть еще причиняет боль.

– Это я, Кайла, – шепчу ей.

Мама бледнеет, трясет головой.

– Мама? – Протягиваю к ней руки, но она вдруг отступает, обводит взглядом церковный двор и дорогу за ним.

– Надень свои очки, – говорит она и, когда я подчиняюсь, берет меня под руку. Тащит вниз по дорожке за церковь, потом из ворот в расположенный рядом лес, шагает быстро. Тропинка вьется, затем расходится, и мы выбираем менее натоптанное ответвление.

Наконец она останавливается. Слегка задыхаясь, поворачивается и смотрит на меня.

– Это действительно ты. С тобой действительно все в порядке.

У меня опять льются слезы, потом и у нее. Она притягивает меня и крепко обнимает. Мы надолго замираем в молчании.

Выплакавшись, она отстраняется.

– Твои волосы? – Мама протягивает руку, чтобы потрогать. – ТСО?

Я киваю.

– Как? Нет, не отвечай! Это… – она колеблется, – это лордеры?

Качаю головой.

– Они не знают, где я. И это не они пытались убить меня, но по какой-то причине объявили, что я погибла. Не понимаю, почему.

– Значит, это была не их бомба. Дэвид говорил, что не их, но… – Она пожимает плечами; нет необходимости заканчивать предложение. Она ему не поверила. Как мама могла верить своему опостылевшему мужу после того, что он нам устроил?

– Нет. Это сделали АПТ.

Она бледнеет.

– Они преследуют тебя?

Я пожимаю плечами.

– Думают, что я предала их лордерам.

– Ты это сделала?

Трясу головой.

– Ненамеренно. Лордеры отследили мою дорогу к ним. – Про остальное я не рассказываю – о том, что пошла против планов Нико. Что отсутствовала на встрече мамы и всей семьи с премьер-министром и Нико не смог взорвать бомбу, которую я, сама того не зная, носила на себе. Что вместо этого отправилась выручать доктора Лизандер, моего врача, которая находилась у Нико в плену. Ту самую, что изобрела Зачистку. Если Нико узнает, что я все еще жива, им овладеет безудержное желание отомстить; для него это станет личным делом.

– Тогда, возможно, оно и хорошо, что лордеры объявили тебя погибшей. Может, в АПТ им поверят. – Она касается моей щеки. – Я так рада, что ты жива, но зря ты пришла сюда. Это слишком опасно. И как тебе в голову взбрело искать меня здесь? Я сама не знала, что загляну. Просто вышла прогуляться, ноги сами принесли.

– Я не угадывала. Думала, ты на работе, собиралась перехватить там. Не могла уехать и оставить тебя с мыслью, что я погибла.

Мама снова крепко обнимает меня.

– У тебя есть надежное укрытие?

– Думаю, да. Попозже постараюсь переслать тебе весточку.

– Не надо. Так безопасней.

– Что насчет Эми? Как она?

– Она потрясена. Но я не могу рассказать ей о тебе. По крайней мере, не сейчас.

Опять плачу. Эми стала моей старшей сестрой с тех пор, как меня после Зачистки распределили в ее семью. Не имеет значения, что я жила у них всего несколько месяцев; Эми никогда сознательно не причиняла мне зла. Но сможет ли она сохранить такую важную тайну?

– И для нее будет лучше, если не узнает, – говорит мама. – Я о ней позабочусь.

– Знаю. Все нормально.

– Звонила доктор Лизандер, прислала цветы. Кажется, по-настоящему горюет о тебе.

Еще одна волна боли. Доктор Лизандер заслуживает того, чтобы знать правду, но безопасного способа сообщить ей обо мне нет.

Мама смотрит долго, словно запоминает мое лицо, потом целует в щеку.

– Я лучше пойду. Выжди немного и тоже уходи. – Еще раз крепко обнимает меня, отворачивается. Чуть ли не бегом удаляется по тропинке.

Прислоняюсь к дереву и обхватываю себя руками.

Как много боли – маминой, Эми, моей. И эта шарада с похоронами. Ради чего? Зачем лордеры делают вид, будто я погибла?

Чуть позже бреду через лес. Дойдя до церкви, выглядываю за ворота, но никого поблизости не замечаю. Сажусь на велосипед и отправляюсь в обратный путь к дому Мака.

Вскоре с неба начинают падать и кружиться вокруг тяжелые белые хлопья снега. Я протягиваю ладонь и ловлю их на лету; они покрывают шапку, волосы, делают их из каштановых белыми. Изменяют всю мою внешность. Снег валит на землю, крутить педали все трудней, и немного погодя я слезаю с велосипеда и веду его рядом.

Добираюсь, наконец, до дома – промокшая и замерзшая. Мак с облегчением встречает меня и усаживает у огня.

Скай возле окна, как приклеенный, следит за хлопьями снега.

– Похоже, обалдел от такой погоды, – говорю я.

– Ничего страшного. Во время грозы дрожит и прячется под кровать. Кстати, о прятках: Эйден звонил, пока тебя не было.

– И?

– Я сказал, что ты пошла гулять.

На лице у Мака все написано.

– Полагаю, он тебе не поверил и выразил недовольство.

– Как ты догадалась? Ладно. Все прошло нормально? Ты рассказала, что собиралась рассказать?

– Да.

– Готова двигаться дальше?

– Можно я сначала согреюсь?

– У тебя есть время до завтрашнего утра. Эйден приедет в девять. Поезда ходят, билеты продаются; вечером изучи на компьютере файл с подробностями твоей новой жизни.

Мне нужно попрощаться еще кое с кем. Поздно вечером, когда Мак уходит спать, я залезаю на кухонный стул и снимаю с холодильника скульптуру совы. Ставлю ее на стол и пробегаю пальцами по клюву и расправленным крыльям. Она собрана из обрезков металла, но с замечательным мастерством: смотришь и ощущаешь ее почти живой. Изготовлена она матерью Бена для меня, по его просьбе и по моему рисунку. Кажется, это было так давно. Теперь она мертва, лордеры убили ее вместе с мужем. Только потому, что задавала слишком много вопросов о случившемся с Беном.

Я скольжу пальцами по спине совы, пока не нащупываю маленький уголок сложенной бумаги. Захватываю его ногтями двух пальцев и вытаскиваю.

Разворачиваю записку, в которой содержатся последние слова Бена ко мне; его последние слова из того времени, когда он еще был моим Беном.

Дорогая Кайла,

Если ты нашла это, значит, все пошло не так.

Извини, что доставил тебе боль.

Но таково было мое решение.

Только мое. И никто другой не виноват.

С любовью, Бен

В то время я не обращала внимания на его слова и считала, что виновна и в желании Бена избавиться от «Лево», и в том, что случилось дальше, – в его приступе, в появлении матери, велевшей мне убегать. Его забрали лордеры, и я не знала, жив он или мертв. Потом люди из ПБВ нашли Бена: лордеры так над ним поработали, что он даже не узнал меня. В тот последний раз, когда мы виделись, я пыталась, на самом деле пыталась, достучаться до него, убедить, что надо сопротивляться лордерам. В какой-то момент я увидела что-то в его глазах, подумала, что он верит мне, понимает. Теперь все, что я могу сделать для Бена, – надеяться.

И еще одна вещь, которую я поняла позже, заключалась в том, что Нико пытался воздействовать через Бена на меня. Но даже с учетом всего этого я еще чувствую свою вину. Если бы не я, Нико не заинтересовался бы Беном, разве не так?

Смотрю на записку в руках. Забрать ее с собой? Чувствую искушение. Но неким образом она принадлежит тому месту, где я ее впервые нашла, где она всегда пряталась. Сворачиваю записку, аккуратно вставляю внутрь совы и возвращаю скульптуру на холодильник Мака. Здесь она сохранится в целости.

Быть может, однажды мы с Беном вернемся за ней. Вместе.

Глава 5

На следующее утро земля покрыта глубоким слоем снега; по переулку не проехать. После звонка Эйдена Мак говорит, что проводит меня до его фургона на главной дороге.

Я задерживаюсь у двери, с неохотой покидая знакомое место ради незнакомого. Здесь я чувствовала себя в безопасности, а там?.. Мак встречается со мной взглядом.

– Ты вернешься.

– Вернусь?

– Ну конечно. Скай будет очень расстроен, если ты снова не приедешь. – Он открывает дверь, Скай вырывается наружу, прыгает с крыльца и тормозит всеми лапами, ошеломленный тем, что снег поднимается почти до его носа.

Выхожу, рукой в перчатке черпаю снег и даю ему понюхать.

– Это снег, – объясняю я. Скатываю снежок и бросаю подальше. Он прыгает следом, ныряя вверх-вниз, вместо того чтобы просто бежать сквозь снежное одеяло, потом смотрит озадаченно, потому что снежок неразличим на белом покрове, в который упал.

Мак смеется и настаивает, что понесет мой маленький мешок с вещами. Мы бредем по переулку по колено в снегу.

– Ну что, Эйден до сих пор сердится? – спрашиваю я.

– На меня.

– О… Прости.

Мак пожимает плечами:

– Он успокоится. Как только увидит, что с тобой все в порядке.

Когда мы добираемся до главной дороги, к счастью, расчищенной, фургон Эйдена уже ждет.

– Спасибо, что терпел меня. Спасибо за все. – Как я теперь буду без укромного уголка у Мака, где можно отсидеться?

Мак обнимает меня, потом открывает дверь фургона и держит Ская, который вслед за мной пытается запрыгнуть в машину. Я машу через стекло, отчаянно моргая, стараюсь держать себя в руках, пока они не скрываются из вида.

Эйден только кивает, когда я здороваюсь, потом переводит все внимание на скользкую дорогу, старается удержать фургон на шоссе. Пока не подъезжаем к железнодорожной станции, в кабине висит молчание, как холод в воздухе морозным зимним утром.

– Извини, Эйден. Но я должна была увидеть маму перед отъездом. Не вини Мака – он не мог остановить меня. Давай не будем прощаться вот так.

Он берет мои ладони в свои. Лицо серьезное, темно-синие глаза смотрят в мои.

– Кайла, пожалуйста, в будущем веди себя осмотрительнее. Не сболтни что-нибудь. Твоя жизнь и жизни других людей зависят от того, схватят тебя или нет.

– Не сболтни что-нибудь, например, свое прежнее имя?

– Именно.

– Как ты сейчас? Я теперь Райли, забыл?

По его лицу пробегает слабая улыбка. Он лезет в папку, протягивает мне пластиковую карточку.

– Вот твой билет на поезд. Не потеряй.

Я закатываю глаза, сую билет в карман.

– Постараюсь не потерять.

– Удостоверение личности с собой?

Сверлю его взглядом, но он не реагирует. Вздыхаю, вытаскиваю и протягиваю ему мое новое удостоверение, чтобы посмотрел, потом прячу обратно.

– В точности запомнила свою легенду с файла, который я переслал? Расскажи.

– Меня зовут Райли Кейн. Мне восемнадцать, родилась 17 сентября 2036 года. Я из Челмсфорда, единственный ребенок в семье. Родители – школьные учителя. Еду в Кезик, остановлюсь в заведении для девушек, не достигших двадцати одного года, «Уотерфолл-Хаус», у озера Деруэнтуотер. Я зарегистрирована в КОС – Камберлендской образовательной системе. Что бы это ни значило. Кстати, я на самом деле должна так поступить?

– Ты не можешь просто приехать; ты должна находиться там по какой-то причине. – Теперь он улыбается по-настоящему, и скованность внутри меня ослабевает. – Я позаботился насчет работы в пансионате, вероятнее всего, посудомойкой; у нас есть контакт в тамошнем заведении. Так что могло быть и хуже.

– Спасибо. Но ты не сказал мне одну очень важную вещь.

– Какую?

– Как я узнаю, кто сообщил о моей пропаже?

Он кривит губы:

– Я тебе уже говорил: каждый знает то, что ему необходимо.

Возмущенно смотрю на него:

– Кому это знание необходимо больше, чем мне сейчас? Ты скажешь или нет?

– Мне можно оставить это в качестве сюрприза?

Я не отвожу пристального взгляда.

– Просто шучу. Найти твою мать, Стеллу Коннор, будет нетрудно. Она руководит «Уотерфолл-Хаусом». Знает, что ты едешь, знает, что ты ее дочь.

Моя мать. Моя настоящая родная мать, та, что дала мне жизнь, а не из назначенной лордерами семьи. Именно она сообщила о моей пропаже – как я и думала. Моя мать… Которой я даже не помню.

Эйден сжал мою ладонь, словно прочитал мысли, из-за которых я потеряла дар речи.

– Иди и не смотри так, словно тебя волнуют охранники, иначе на тебя обратят особое внимание. Просто плыви через ворота, будто тебя ничто на свете не касается.

– Ладно, – умудряюсь выговорить я. Но продолжаю сидеть в фургоне, а Эйден все так же сжимает мою руку

– Кайла, я хотел сказать Райли, позаботься о себе. Ты знаешь, что делать, если потребуется помощь, если что-то пойдет не так?

Я киваю. В файле Эйдена упоминалась доска объявлений некоего сообщества, на которой я могу оставить закодированное сообщение для его контакта.

– Надеюсь, у тебя все получится. Желаю найти то, что ты ищешь. А если нет… – Он замолкает. – Как бы то ни было, тебе лучше идти. – Но не отпускает мою руку, и во взгляде столько невысказанного сильного чувства, что я не могу отвести глаз. Медленно текут мгновения, наконец он отпускает меня.

С сумкой в руке я выбираюсь из фургона, закрываю дверь, оборачиваюсь и поднимаю руку в прощальном жесте; теперь ладонь пустая и холодная. Слова застряли в горле, перехваченном от эмоций. Еще один друг, которого я, возможно, никогда не увижу. Смотрю на него через стекло, запоминая облик: как он склоняет голову на сторону, пристально глядя на меня, вот как сейчас, огненный блеск его рыжих волос на утреннем солнце. Эйден сделал так много для меня, а я только создавала проблемы и доставляла беспокойство. Ни одну из проблем невозможно было решить с легкостью, а я не сумела даже внятно поблагодарить его.

Но он словно видит, что творится у меня внутри, и кивает головой. Все нормально. Иди, говорит он одними губами.

Я поворачиваюсь, расправляю плечи и шагаю прочь от фургона, ко входу на станцию. Когда подхожу, барьер открывается: в файле Эйдена говорилось, что детекторы повсюду проверяют соответствие билетов удостоверению личности и срабатывают автоматически; они же сканируют на наличие оружия. Охранник в будке смотрит в мою сторону, потом опять на свои мониторы безопасности. Прохожу. Под ногами светится стрелка, реагируя на код билета, и показывает направление движения. Иду от барьера к указанному лифту и все еще думаю о том, что мне нужно было сказать…

Ди-Джей! С этими псевдопохоронами, выбившими меня из колеи, потом с недовольством Эйдена моим свиданием с мамой я совсем забыла о просьбе врача по ТСО. Он хотел увидеться с Эйденом. Я поворачиваюсь и смотрю сквозь стеклянные двери, но фургон Эйдена уже пропал из вида.

Слишком поздно. Надеюсь, это было не очень важно.

Глава 6

Лифт быстро падает и открывается на подземной платформе. Поезд уже здесь; опять под ногами стрелка реагирует на мой билет и указывает в сторону правого вагона, затем на мое место. Вокруг двигаются остальные пассажиры, следуя своим стрелкам.

Ездила ли я раньше на поездах? Если и ездила, не помню.

Кладу сумку на верхнюю полку, потом, мгновение подумав, снимаю, достаю удостоверение личности, засовываю в карман и заталкиваю сумку на место. Нельзя терять удостоверение. В отличие от остальных людей мне будет крайне трудно получить новое.

Поезд едва заполнен наполовину; возле меня никто не садится. Мое место возле окна, и, когда через несколько секунд состав трогается, по стеклу бегут слайды: восхитительные виды сельской местности, ледники Антарктики, жаркие джунгли. Они мелькают, сменяя друг друга под щелчки переключателя, и я не могу оторваться, стараясь разглядеть все. Радуюсь, что Эйден предупредил меня об этом, иначе я испугалась бы и растерялась. Немного погодя замечаю, что почти никто не смотрит на окна, и выключаю свое. Вместо этого начинаю разглядывать пассажиров.

Молодых, таких как я, в джинсах, совсем немного – может, студенты или учащиеся, – остальные похожи на людей деловых. И мужчины, и женщины в костюмах, как у моего приемного отца, когда он ездил якобы устанавливать и обслуживать компьютеры правительственной системы. Хотя кто знает, как он на самом деле служил лордерам? Разъезжал по всей стране – по крайней мере, так рассказывал. Эта тревожная мысль заставляет меня рассматривать каждого пассажира, чтобы убедиться, что его среди них нет. Иногда он ездил на машине, а для коротких поездок, например в Лондон, пользовался автобусами. Дальние путешествия на автомобильном транспорте теперь запрещены: все должны пользоваться высокоскоростными, экологически чистыми поездами.

Минуты складываются в час; поезд несколько раз останавливается на подземных станциях. На одной в вагон входит заметно встревоженная мамаша с мальчиком лет четырех; она крепко сжимает ладошку малыша в своей руке. Садятся в нескольких рядах впереди меня. Вскоре над спинкой сиденья появляется мальчишечья голова; темные глаза рассматривают меня. Я улыбаюсь, и голова ныряет вниз. Через несколько секунд снова выскакивает, хихикая и щербато улыбаясь, пока мать не заставляет ребенка сесть на место. Он сворачивается у нее на коленях, мать обнимает сына.

Ребенок в объятиях матери. С моей мамой и со мной было так же? Я смаргиваю слезу, смотрю на экран окна, такой же пустой и мертвый, как моя память о ней. Закрываю глаза. Может, когда мы увидимся, все вернется, я стану такой же, как в десять лет. Может, мы бросимся друг к другу, она обнимет меня, и я окажусь дома. И узнаю, кем была, кто я такая.

А может, и не узнаю.

Внутри поднимается паника, всплывает мысль, что нужно бежать. Что незнание, может быть, лучше, чем знание; что все переменится, а перемены не всегда к лучшему. Раньше мне отчаянно хотелось узнать, кто я, откуда взялась, почему стала Зачищенной. Узнала правду о Нико, антиправительственных террористах и их планах, и это не принесло мне ничего хорошего, разве не так?

Мимоходом отмечаю, что, пока я размышляла, поезд остановился. Стоиˊт гораздо дольше, чем на других станциях. Открываю глаза; двери все еще закрыты. Мы не на станции?

Смотрю на других пассажиров и замечаю, что тревога в вагоне нарастает. Что происходит? Женщина с мальчиком встает со своего места, они идут к двери, соединяющей наш вагон с соседним, расположенным впереди состава. Я видела, как через нее входили и выходили люди, возвращаясь с дымящимися чашками в руках. Но сейчас двери не открываются. Они возвращаются на свое место.

Через несколько секунд дверь открывается, и тревога сменяется ужасом. Лордеры. Двое, с холодными, как сталь, мертвыми глазами. В черной форменной одежде, в жилетах. У одного в руке оружие, у другого – маленькое электронное устройство. С ними поездной охранник, с капельками пота на лбу.

– Приготовьте билеты и удостоверения, – командует охранник не совсем твердым голосом. Начинается шевеление, пассажиры достают карточки из сумок и карманов. Дрожащими пальцами достаю свои. Держи себя в руках. В информации от Эйдена говорилось, что проверка билетов и удостоверений – обычное дело. Что с моими документами все пройдет прекрасно, если не терять спокойствия. Но он не предупреждал об участии в проверках лордеров.

Вооруженный лордер остается у двери, второй следует за охранником. Они подходят к первому пассажиру, охранник сканирует его билет и удостоверение. Потом лордер поднимает свое устройство и приказывает пассажиру смотреть в него, пока не раздастся звуковой сигнал, сначала одним глазом, потом другим.

Портативный сканер сетчатки?

Это не обычная проверка. Обволакивающий страх перерастает в панику. Для сканирования придется снять очки; они увидят, что я прячу цвет глаз. Если бы я позволила Ди-Джею навсегда изменить его! Капризное желание сохранить глаза зелеными может погубить меня. Попробую снять очки до того, как они подойдут, и буду надеяться, что не заметят. Снова паникую: вдруг моя сетчатка выдаст код не того имени, назовет погибшую девушку, Кайлу Дэвис? Нас ведь не сканировали в школе. И в больнице. Я оглядываюсь, но у задней двери тоже стоят лордеры. Блокируют выход.

Бежать некуда. Я в ловушке. Для Зачищенной попытка узнать свое прошлое является преступлением. Не говоря уже о ТСО и поездке под вымышленным именем. И это все, чего я достигла после стольких испытаний? До Кезика, должно быть, всего несколько минут езды. Вызовет ли мое поддельное удостоверение тревожный звонок? Неужели они ищут меня?

Они приближаются. Переходят от ряда к ряду. Охранник проверяет каждый билет, каждое удостоверение; лордер манипулирует со сканером.

Что-то ударяется о мои ноги, и я чуть не вскрикиваю. Смотрю вниз – маленький мальчик. Ползет под сиденьями. Проверяющие дошли до его матери. У нее смертельно бледное лицо, скорее серое; трясущимися руками протягивает удостоверение и билет. Охранник сканирует их – все в порядке. Но лордер кривит губы в удовлетворенной улыбке: он знает. Он уверен, что нашел то, что искал. И это не я. Поднимает свой сканер к ее глазу. Устройство не бибикает, а гудит. Улыбка лордера становится шире.

Он кладет ладонь на ее плечо и поднимает женщину с сиденья. Толкает в проход.

– Шагай! – гаркает он. Они идут к передней двери вагона. Сзади слышится слабый крик. Я не смею повернуться, но мать глядит назад, у нее искажается лицо. Мгновение спустя один из лордеров тащит мимо меня добравшегося до задней двери мальчишку.

Они исчезают в дверях соседнего вагона. Никто не говорит ни слова, никто ни на кого не смотрит. Я испытываю ужас и одновременно облегчение. Они приходили не за мной. Не в этот раз. Но если бы я сидела перед ней и они просканировали мне сетчатку… Меня бросает в дрожь.

А потом мне становится стыдно. Что теперь будет с ними? Я никогда не узнаю, совершила ли она нечто настолько плохое, что лордеры получили разрешение на ее арест таким вот образом, и что станет с ней и ее сыном. А если бы все в этом вагоне дружно сказали: нет, вы не можете их забрать. Смогли бы мы остановить лордеров?

Возможно, ответ такой: да, на несколько минут. Но на следующей станции они получили бы подкрепление; нас всех арестовали бы и увезли. И нас ожидала бы та же судьба, что и несчастную мать. Это достаточная причина, чтобы помалкивать?

Что, если каждый человек в нашей стране вместе со всеми разом скажет нет? Эйден уверен: люди так и сделают, когда узнают, что на самом деле происходит. Лордеры не могут арестовать всех и каждого.

Глава 7

Из тусклого станционного лифта выхожу на ослепительное солнце. Солнце Кезика. Морозно, свежо; воздух настолько холодный, что, вдохнув, чуть не закашливаюсь. На земле сегодня снега нет, а что вверху? Покрытые снегом пики гор. Заднюю часть шеи и спину покалывает, но не от холода. Просто физическая реакция на это место, его воздух. Я останавливаюсь как вкопанная, глазею на горы, пока шепот разума не возвращает меня на землю. Не привлекай внимания. Отрываю взгляд от гор и осматриваюсь.

Вышедшие пассажиры – их немного – теперь поспешно расходятся. Возле станции припаркован фургон лордеров, он перекрывает подход к одному из лифтов: наверное, они забирают новых заключенных с поезда. Иду прочь от возможных любопытных глаз. Поправляю сумку на плече, нахожу указатель к центру города – Эйден сообщил, где он находится, – и следую в нужном направлении. В памяти никаких следов узнавания – ни станции, ни того, куда от нее идти. Оглядываюсь и над большой аркой, под которой расположены лифты и билетные кассы, вижу цифры: 2050. Когда я жила здесь, этой станции еще не было. Она новая.

Через десять минут добираюсь до центра города, и покалывающее ощущение любопытства, узнавания и неузнавания этого места возвращается. Вот заполненная прохожими пешеходная зона, тянущаяся до старинного здания Дискуссионного зала с информационным табло. Под ногами крошатся камни мостовой; у меня смутное чувство, что они меньше, чем им следует быть. Потому что теперь я выросла?

Трясу головой. Разыгралось воображение? Никаких определенных воспоминаний нет, только тени, которые тают, если на них посмотреть. Возможно, просто страстное желание узнать это место.

По прибытии в Кезик мне следует явиться в «Уотерфолл-Хаус». К моей матери. Я сглатываю; слово звучит совсем неправильно. Заведение расположено на берегу Деруэнтуотер, почти на другой стороне озера, если смотреть из Кезика. Вспоминаю карты и маршруты: пешком примерно три мили. Можно на катере через озеро. Или автобусом по шоссе.

Пешком дольше всего. Значит, пешком. Дороги, а потом тропинки выводят из центра города, мимо разрушенного театра, сбегают вниз к озеру; тропки плутают по лесу с видами на водную гладь, некоторые резко обрываются у воды. По берегам темно-синее озеро окаймлено серебристым льдом; земля под ногами как камень – затвердела на морозе. По тропинкам в разных направлениях бегают люди, некоторые с собаками; лица окутаны клубами белого пара. По мере удаления от Кезика их становится все меньше. Вскоре я остаюсь одна.

Ноги движутся все медленнее и медленнее. В голове полное сумасшествие. Хочется и смеяться, и плакать одновременно. Хочется по пути коснуться каждого дерева, каждого утеса. Хочется узнать их, вобрать в себя, чтобы они усилили шепот памяти. Голова словно набита пушистой ватой; я полна стремления вспомнить, как жила здесь раньше, но ничего определенного не выходит. Может, это неистовое желание заставляет меня испытывать такие чувства, заставляет снова и снова проходить по одним и тем же местам, чтобы вызвать воспоминания, если не из прошлого, так из настоящего.

Качаю головой. Эйден сказал, она знает, что я еду. Будет волноваться, не случилось ли что со мной… снова. Ускоряю шаг. Что значит эта встреча для нее? Для моей матери? Про себя я повторяю и повторяю эти слова, пробую их, но они все еще кажутся неправильными, звучат не так. Я ее дочь – это тоже звучит неестественно. Пропала я, когда мне было десять. Семь лет назад. Как пережить такое? Потом, через несколько лет после моего исчезновения, погиб, пытаясь выручить меня, ее муж. Моя вина. У нее есть право так думать.

Мысли теснятся в голове, я шагаю то быстрее, то медленнее, то снова быстрее – и так до самого конца пути. Когда, наконец, вижу в отдалении здание, ноги совсем останавливаются. Из файла Эйдена мне известно, что раньше здесь размещался отель «Лодор-Фоллс». Теперь – «Пансионат для девушек Уотерфолл-Хаус». Экстерьер здания, отделанный серым сланцем Озерного края, сочетается с видом на озеро и поднимающимся за ним лесом, на горизонте – покрытые снегом горы. Издалека здание кажется теплым, слегка размытым, как призрачный замок, хотя мне известно, что большая часть его была разрушена во время мятежей несколько десятилетий назад и затем восстановлена с использованием в основном бетона, а не сланца. Иду дальше. Чем ближе подхожу к зданию, тем строже оно выглядит.

Наконец оказываюсь у двери и в нерешительности останавливаюсь. Вот оно. Узнает ли она меня? Узнаю ли я ее? Во мне борются нетерпение и страх, но побеждает осторожность. Как сообщил Эйден, здесь проживает множество девушек. Ни одна из них не должна знать, кто мы друг другу.

Постучать? Просто зайти?

Словно в ответ на вопрос дверь открывается, выходит девушка. Кивает и уходит. Успеваю войти до того, как дверь закроется.

В вестибюле еще несколько девушек. Двое сидят в креслах и болтают. У большого бюро стоит женщина. Она высокая, длинные светлые волосы зачесаны назад, сквозь прическу проглядывают темные корни, худощавая, ей около сорока. Опрятно, очень опрятно одета. Даже пуговицы сверкают. Она? В ней ничего знакомого. Подхожу к бюро.

– Слушаю, – говорит она.

– Гм, здравствуйте. Я Райли Кейн. Кажется, должна остановиться здесь.

– Ты опоздала. Я уже собиралась посылать кого-нибудь из девочек на поиски, вдруг ты заблудилась в лесу. – Это она, моя мать? Губы поджаты, речь спокойная, внятная, но глаза жадно и в то же время смущенно осматривают меня. Она ожидала, что я блондинка с зелеными глазами. Не знает про ТСО?

Стоя спиной к девушкам, снимаю очки, будто собираюсь протереть глаза. Зеленые глаза ее слегка расширяются. Я снова надеваю очки.

– Удостоверение? – спрашивает она, и я достаю карточку. Слегка дрожащими руками она сканирует ее на ноутбуке. – Ты действительно остаешься у нас, Райли. Я – Стелла Коннор. Можешь звать меня Стелла.

Я снова смотрю на нее. Стелла Коннор – мать Люси Коннор. Но ни она сама, ни ее имя мне ничего не говорят, и внутри шевелится горькое разочарование – память пуста.

– Боюсь, ты пропустила обед. Чай здесь в четыре, в зимнем саду, ужин в семь в холле. Вот список правил. – Она подает мне целую стопку скрепленных листов, при этом касаясь моей руки. – Поговорим вечером, – добавляет она таким тихим шепотом, что мне приходится гадать – слышала я или мне показалось.

– Мэдисон! – Она зовет одну из девушек, та поднимает голову. – Пожалуйста, покажи Райли ее комнату. В башне.

Девушка выпрыгивает из кресла: хорошенькая, с темными кудрявыми волосами, немного выше меня, с озорным блеском в глазах. Подходит к нам.

– Конечно, миссис Си.

Стелла хмурится. Ей не нравится обращение «миссис Си».

– Сюда! – приглашает Мэдисон театральным жестом. Я выхожу за ней в дверь, иду через коридор к лестнице. Моя провожатая оглядывается. – Отведите ее в башню! – гримасничает она, повелительно указывая пальцем на ступеньки; Мэдисон так похоже копирует голос Стеллы, что невольно вызывает смех.

На верхней площадке Мэдисон распахивает дверь.

– Не могу поверить, что она пустила тебя в башню. Здесь всегда пусто. За последний год заселила одну девочку, и только потому, что часть комнат затопило и остальные оказались переполнены, а как только место освободилось, перевела ее отсюда.

– Сколько нас здесь? – Я прохожу в комнату и ставлю сумку на кровать.

– Сейчас не так уж много. Кажется, вместе с тобой будет семнадцать. Из Уотерфолла все стараются сбежать, как из дурдома, если только находят другое место.

– Почему «дурдома»?

– Ты встретила Королеву Дурдома внизу, разве не заметила? Погоди, еще не читала список правил. – Она забирает у меня стопку листов, потрясает ею и кладет на стол возле кровати. – Нарушение любого правила карается наказанием, – произносит она голосом Стеллы, и я сдерживаю ухмылку: ведь она смеется над моей матерью. – Да еще ее семейка. – Она закатывает глаза.

Семья? У меня другая семья?

– И что? Кто они? – Я стараюсь казаться равнодушной.

– Ее мать – ИКН всей Англии. Она не из тех, с кем хочется остаться в одной комнате. К счастью, приезжает очень редко.

ИКН? Я потрясенно смотрю на нее. У меня есть бабушка. И моя бабушка не просто лордер, а Инспектор по контролю над несовершеннолетними, и мало того, всей Англии. У меня отвисает челюсть.

Мэдисон, кажется, не замечает.

– А тебя в Кезик что привело?

– Поступаю на учебу.

– КОС? Начинаешь завтра?

Я киваю. В схеме Эйдена указана именно эта система образования, и я специально приехала так, чтобы успеть к первому дню занятий.

– Где ты работаешь?

– В «Кафе у Коры». Сегодня у меня выходной. Не могу дождаться следующего лета, когда мне стукнет двадцать один и я смогу убраться отсюда. Попала в это сказочное место с тремя другими девочками, когда два года назад приняли тот глупейший закон о молодежи, – пришлось подчиниться.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Ты что, не знаешь даже, почему останавливаешься здесь? Принятый ИКН Молодежный закон 29(б). – Мэдисон принимает стойку «смирно». – «Молодым людям, не достигшим двадцати одного года, надлежит проживать либо в семьях, либо под надзором в разрешенных, приспособленных для этого заведениях», – декламирует она гнусавым голосом, потом изображает самоубийство через повешение. – Они думают, что мы можем что-нибудь натворить? Непохоже, что в Кезике это удастся, даже если нас не запирать здесь.

Мэдисон открывает дверь и показывает ванную комнату.

– Может, ты и в одиночестве в башне, но, по крайней мере, тебе не придется делиться с кем-то ванной. Обрати внимание на правило девять: не более пяти минут в душе. Если превысишь лимит, она выключит горячую воду во всем здании на весь день. Не представляю, как у нее это получается. Еще она практикует внезапные обходы: бродит по ночам по коридорам в самое неожиданное время, чтобы убедиться, что мы не нарушаем правила шесть и одиннадцать.

– Благодарю. – Я улыбаюсь и смотрю на нее. Уходи, пожалуйста. Мне нужно немного побыть одной.

Должно быть, она понимает выражение моего лица.

– Хочешь, чтобы я ушла, правильно?

– Ну…

– Не переживай. Увидимся внизу за чаем, в четыре. Не опаздывай: правило номер два.

Оставшись, наконец, в одиночестве, обхожу комнату: двуспальная кровать, пустой шкаф, стол и стул. В другом конце комнаты еще шкафы – запертые. Много свободного места; комната просторная. Может, это была комната Люси – моя комната – и поэтому Стелла держала ее пустой? Пожимаю плечами. Понятия не имею. Ничто здесь не кажется знакомым. Раздвигаю занавески. Окна во всю стену; с одной стороны озеро, с другой лес. Роскошный вид, и я закрываю глаза, стараясь вообразить эту комнату и себя в ней, маленькую, выглядывающую вместе с папой в окно. Не получается.

От двери доносится странный звук – кто-то скребется. Из щели внизу появляется серая лапка. Я открываю дверь.

На меня снизу вверх смотрит, потом проскальзывает в комнату серая кошка. С разбегу прыгает на кровать и изящно садится, принимается вылизывать лапку, не сводя с меня зеленых глаз.

Серый котенок Люси, подарок на ее десятый день рождения – одно из очень немногих воспоминаний из той жизни, когда я еще не прошла Зачистку. Это… та самая кошка?

Я подхожу к кровати, сажусь с другого края, закинув нога на ногу.

– Это ты? – шепчу я. Кошка шествует по постели, обходит меня со всех сторон, словно тщательно проверяет. Протягиваю ладонь, и она трется мордочкой о мою руку. Вскоре мне удается заманить ее к себе на колени; поглаживаю, и она сворачивается клубком и мурлычет.

Список правил лежит рядом, где оставила Мэдисон; я дотягиваюсь до него и читаю на первой странице: Правило один: Не обижать Паунс (кошку).

– Паунс! – зову я, и она смотрит на меня вертикальными зрачками глаз, потом вытягивается, обхватывает лапами голову, словно говоря: успокойся, разве не видишь – я сплю? Паунс… такое имя котенку вполне могла дать десятилетняя девочка.

Что ж, Стелла, может быть, слегка чудаковата, но, учитывая, какое правило она внесла под номером один, мы с ней, похоже, все-таки поладим.

Глава 8

Спускаюсь к чаю ровно без одной минуты четыре; в животе урчит. Здесь Мэдисон и девушка, с которой я ее видела раньше, и две других; Стеллы еще нет, а остальные, как мне сообщают, работают в разных местах в окрестностях Кезика. Рядом с чайником блюдо с теплыми пирожками с джемом, которые мы с удовольствием расхватываем. Мэдисон говорит, что обычно к чаю они получают сухие бисквиты, и я думаю: неужели это специально для меня?

Потом мне устраивают короткую экскурсию по заведению. Показывают телевизионную комнату с диванами и каминами, библиотеку и обеденный зал с длинным столом, уже накрытым к ужину.

Возвращаюсь в свою комнату – разбирать вещи. Когда в семь часов собираемся на ужин, Мэдисон тянет меня на стул возле себя. Вскоре заняты все места, кроме двух. Меня окружает целое море доброжелательных, любопытных взглядов, девушки называют свои имена – слишком много, чтобы запомнить сразу. И место кажется таким… добрым. Уютным. Не похожим на дом, из которого хочется сбежать.

Едва часы отсчитывают семь ударов, входит Стелла, и болтовня прекращается. Она занимает пустующее место во главе стола. Смотрит на второй незанятый стул и хмурится.

– Кто-нибудь знает, где Элли? – В ответ негромкое «нет».

– Может, не голодна. Может, приболела. Может, нашла занятие получше, – говорит Мэдисон, и в зале наступает молчание.

Стелла недовольна.

– Значит, должна была предупредить. Кто-нибудь, пожалуйста, проверьте ее комнату.

Одна из девушек уходит и возвращается через несколько секунд.

– Она у себя в комнате. Уснула, – сообщает она, и мне интересно: почему Элли не пришла вместе с ней?

Напряжение на лице Стеллы спадает, и постепенно все расслабляются. Порционные тарелки передаются по кругу. Я радуюсь, что сижу достаточно далеко от Стеллы и мне не надо разговаривать с нею на виду у всех, но время от времени не выдерживаю и посматриваю на нее, встречаю взгляд и тут же отвожу глаза в сторону. Это так противоестественно: первый ужин за семь лет с моей настоящей, родной матерью, а мы едим порознь и даже не разговариваем. Одна половинка меня порывается вскочить и сказать: хватит уже! Но другая довольна, что мы прикидываемся чужими и я могу наблюдать.

Ужин закончен; все, за исключением двух дежурных, собирающих посуду, начинают расходиться и разбредаются по двое-трое; некоторые идут смотреть телевизор, другие еще куда-то, а я стою в нерешительности. Может, Стелла имела в виду, что мы поговорим сейчас? Но Мэдисон берет меня под руку и тянет с собой; за нами через холл к лестнице следуют еще несколько девушек. Мы стучим в дверь.

– Входите, – доносится голос изнутри. – Вы принесли что-нибудь? – спрашивает девушка, которую мне представляют как Элли. – Я есть хочу!

Мэдисон и остальные достают роллы и другие кусочки, украденные со стола.

– Не понимаю, почему ты не пришла и не поела вместе с нами? – спрашиваю я. – Какой смысл посылать кого-то к тебе, а потом оставлять здесь?

Мэдисон закатывает глаза:

– Ты не можешь поужинать, если опоздала. Согласно правилу номер три Дурдома.

– Не надо так злиться. Она нормальная, – просит Элли, и мне приятно слышать, что кто-то заступается за Стеллу. Но, кажется, такая точка зрения непопулярна.

– Нелепо заставлять нас отчитываться за каждую секунду дня. Мы не дети, – говорит одна из девушек.

– Но ты же знаешь, почему, – возражает Элли, и я понимаю, что подобные разговоры велись и раньше.

Мэдисон сердится:

– Знаем, но сколько лет назад это было? Не пора ли все оставить в прошлом?

– Оставить что? – спрашиваю я. Неприятное ощущение подсказывает, что сама уже знаю, но я к нему не прислушиваюсь. Я спрашиваю, потому что в такой ситуации это нормально, а может, и в самом деле хочу услышать ответ. Услышать от кого-то рассказ о событии, которое считаю правдой, но сама не помню.

– Такие вещи нельзя оставить в прошлом, – качая головой, говорит Элли Мэдисон, потом поворачивается ко мне: – У нее пропала дочь. Никто не знает, что с ней случилось. Думаю, Стелла боится, что такое может произойти с любой из нас, только поэтому она следит за всеми нами.

Поздно вечером слышится легкий стук в мою дверь. Я сажусь, сердце колотится.

В рамке света, падающего из холла, стоит Стелла.

Теперь она выглядит иначе: волосы свободны, тело облегает длинный фланелевый халат, движения мягче и нерешительнее. Мимо нее проскальзывает Паунс, несется через комнату и прыгает ко мне на постель.

Стелла подтягивает к кровати стул, садится. Сжимает мою ладонь так сильно, что становится больно.

– Люси? Это действительно ты? – шепчет она. Протягивает вторую дрожащую руку к моим волосам. – Что стало с твоими прекрасными волосами?

– Они изменились навсегда – ТСО.

– Полагаю, их можно перекрасить.

– Нет. Я стараюсь остаться неузнанной.

– О, конечно. – Она вздыхает. – Я всегда могу перестать красить свои.

– Зачем? Разве мы должны быть похожи?

Она вздрагивает, убирает руку от моих волос.

– Необязательно. Просто я не узнала тебя, когда ты вошла. Не узнала собственную дочь. И ты меня не узнала, ведь так?

Я колеблюсь, качаю головой. Вижу, что ей больно.

– Прости. Ты же знаешь, что мне стерли память.

Стелла кивает.

– Кто тебе сообщил?

Смотрит в сторону:

– Не знаю. Кто бы это ни был, они сказали, что ты, наконец, возвращаешься домой.

Кто-то из ПБВ?

– Расскажи мне свою историю, Люси. Расскажи мне все, что можешь, о том, где ты была эти семь лет.

На мгновение замираю. Я пришла сюда, чтобы узнать о моем потерянном прошлом, о здешней моей жизни; конечно, она хочет того же взамен, хочет узнать о той части моей жизни, которую за эти годы пропустила. Честный обмен? Но о том, что было в моей жизни за последние годы, я по большей части предпочитаю вслух не говорить. Некоторых демонов лучше всего держать взаперти, упрятав подальше.

– Люси?

– Не могла бы ты не называть меня Люси? Просто потому, что это опасно. Никто не должен знать, кто я на самом деле.

– Сейчас нас никто не слышит.

– Но ты можешь оговориться, когда вокруг будут другие люди.

Стелла слабо улыбается.

– Я постараюсь, Лю… – виновато вздрагивает. – Райли. А ты как будешь меня называть? – У нее молящие глаза, и я знаю, что она хочет услышать, но я не могу заставить себя сказать это.

– Я стану называть тебя так же, как и все остальные девочки, и по той же причине – Стелла.

Она мрачнеет, вздыхает.

– Ну, ладно. Расскажи мне про свою жизнь, Райли.

Смотрю на нее. Рассказать ей все, независимо от того, хочется мне или нет? Насколько опасно такое знание?

– Я не знаю всего. Большая часть моих воспоминаний пропала.

– Тогда расскажи, что знаешь.

– Думаю, меня украли, когда мне было десять. Долгое время не могла понять, зачем.

Она кривит губы:

– Антиправительственные террористы.

Я удивлена. Она знает или догадывается?

– Да. Это были они. У них родился план – разделить мою личность. Так, чтобы во время Зачистки часть памяти уцелела.

На лице Стеллы страдание смешивается с ужасом.

– Должно быть, ты очень испугалась.

От того времени осталось не так много воспоминаний, и в них ничего хорошего. Глубокая ночь, слышен голос доктора, повторяющий снова и снова: у тебя нет семьи; ты им не нужна; они отдали тебя нам. Глаза начинают слипаться, я моргаю.

– Ты уверена, что хочешь узнать? Все? Об этом нелегко говорить. А слушать, возможно, еще труднее.

Стелла колеблется.

– Хочу, – отвечает она и нерешительно обнимает меня одной рукой за плечи. Внутреннее сопротивление во мне ослабевает настолько, что я на миг прижимаюсь к ней и рассказываю самое черное воспоминание из тех дней.

Поднимаю левую ладонь.

– Они хотели сделать меня – Люси – правшой. Сломали пальцы на левой руке, так что выбора не оставалось. – Она баюкает мою ладонь в своих руках и молчит. Кивает, прося продолжить, но не настаивает. А я не могу заставить себя рассказать о событии, окончательно закрепившем расщепление моего сознания, – о том, как папа выкрал меня из тюрьмы АПТ, как мы почти убежали. Но Нико поймал нас. У него в руке был пистолет. Знает ли она, как умер папа – ее муж?

Я распрямляю спину.

– В конце концов они добились своего: моя личность разделилась. Когда была левшой, тренировалась в АПТ, как одна из них; время от времени превращалась в правшу и тогда становилась Люси. Когда лордеры поймали меня и делали Зачистку, доминировала Люси, а другая часть личности спряталась. Меня подвергли Зачистке как правшу, и память Люси стерлась. Воспоминания про АПТ уцелели. Прежняя Люси исчезла навсегда.

– Зачем они делали все это?

– Насколько я понимаю, это составная часть замысла: показать лордерам, что Зачистка может не получиться, что любой Зачищенный способен творить насилие, хоть это и считается невозможным. Что никто не должен быть уверен в безопасности. – Я не решаюсь говорить о том, какие последствия мог иметь замысел Нико. Если нельзя предугадать, как поведет себя Зачищенный, что лордерам с ними делать? От этой мысли становится не по себе.

– Ты стала Зачищенной, но где же твой «Лево»?

Это вторжение на запретную территорию: ей опасно знать, как я попала в тиски между зловещими планами АПТ и Нико и шантажом со стороны лордеров. Как они отследили мой путь в АПТ и я уже думала, что агент Коулсон убьет меня, как Катран – да, террорист, но и старый друг, который действительно заботился обо мне, – бросился на помощь, и Коулсон на моих глазах застрелил его. Как я держала на руках умирающего Катрана и тогда, наконец, вспомнила смерть своего отца. Благодаря доктору Лизандер лордеры решили, что я сделала все, как они хотели, отпустили меня и сняли «Лево».

– Люси? Прости, я хотела сказать, Райли. Что случилось с твоим «Лево»? – напоминает Стелла, и я думаю о том, сколько же просидела, глядя в пространство.

– Его срезали, – отвечаю я. Маленькая ложь. Лордеры удаляют «Лево» аккуратно: нажимают несколько кнопок, и он безболезненно снимается.

– Не думала, что такое возможно, – говорит она.

– Возможно, – отвечаю я, и это правда. Сама срезала «Лево» у Бена шлифовальной машиной. И он выжил, хотя едва не погиб. Лордеры потом увезли его с собой.

– Есть одна вещь, которую я не понимаю. Если тебя зачистили как правшу, почему ты забыла о своей жизни здесь? До десяти лет ты была левшой. Ты должна помнить! – Она говорит таким тоном, словно ее желания достаточно, чтобы все исполнилось.

– Я не разбираюсь в неврологии, но, похоже, здесь возможна пластичность – могут сделать основной хоть правую руку, хоть левую. Думаю, это была часть метода по расщеплению моего сознания.

– Такая молодая, – она качает головой. – Но какие-то воспоминания после Зачистки у тебя остались?

– Точно никаких. Сначала я была как все Зачищенные. Попала в новую семью, и…

– Они хорошо к тебе относились?

– В основном да. Мама и моя сестра относились хорошо, хотя поначалу с мамой было непросто.

Она хмурится:

– Ты называешь эту чужую женщину мамой?

– Я стала Зачищенной. Они приказывали нам так делать.

– Прости. Это неважно. А потом?

– Ко мне начала возвращаться память. – Я снова замолчала. Ей не нужно знать про нападение на меня, про страх и ярость, преодолевшие запреты и вызвавшие из небытия Рейн: моя вторая половина являлась настоящей террористкой из АПТ, действующей по указаниям Нико и готовой на все, что он прикажет.

– И что ты вспомнила?

Я качаю головой.

– Извини. Вернувшиеся воспоминания касаются времени, когда я уехала отсюда и попала в АПТ. Та часть, которая была до, стерта.

У нее отчаявшийся, умоляющий взгляд.

– Но ты помнишь хоть что-нибудь обо мне? Об этих местах, о прежней жизни, неужели совсем ничего?

Что-то – я не знаю что – заставляет меня сказать нет. Хотя есть небольшие фрагменты, которые всплыли: эта кошка, свернувшаяся между нами. Игра с папой в шахматы и ладья. Как она сказала – из-за того, что в детстве я была левшой? Если так, то смогу вспомнить и больше. Или из-за того, что какие-то вещи знала Рейн? Самое страшное воспоминание – смерть папы – подавили и запрятали так глубоко, что оно не вернулось до смерти Катрана.

– Люси! То есть Райли. Что такое?

Качаю головой. Знает ли она, как он умер? Что виновата я? Не могу сказать этого вслух. Только не сегодня.

Смотрю мимо нее, обвожу взглядом помещение, в котором мы сидим.

– Это была моя комната? – спрашиваю я.

Она тоже отрицательно качает головой, и я чувствую облегчение. Она кажется настолько не моей. Наконец-то я угадала.

– Я поселила тебя сюда, потому что комната удалена от остальных девушек. Мне легче тебя навещать. – Она в нерешительности, но продолжает: – Когда-то она была моей. Давным-давно.

– Расскажи мне все, что не могу вспомнить, – прошу я. – Пожалуйста. Хочу знать все.

Стелла медлит, потом снова протягивает руку. Вроде пустяк, но мне так трудно протянуть свою, взять ладонь чужого человека и держать, когда ее глаза наполнены такой неистовой мольбой. Но я это делаю, и она снова крепко сжимает мои руки. Улыбается.

– Что ты хочешь знать?

– Все, с самого начала. Расскажи, когда я родилась. Где? Мой… – Запинаюсь. Я старалась не упоминать про него, потому что поняла – Стелле это неприятно. – Мой отец был там?

Она качает головой, губы сжимаются в тонкую линию.

– Его не было. Он редко появлялся там, где трудно.

Я пристально смотрю на нее, мне не терпится возразить, но я справляюсь с собой.

– Но ты, Люси, была самым восхитительным ребенком из всех появившихся на свет. – Она улыбается. – Я покажу тебе. – Поднимается, достает ключи из кармана халата. Подходит к одному из запертых шкафов. – Сюда я положила альбомы для тебя: фотографии и всякие вещи из той жизни, которые ты сможешь посмотреть. Здесь одиннадцать альбомов, по одному на каждый год. Почему бы нам не начать с первого прямо сейчас?

Стелла достает альбом, несет к кровати и передает в мои руки; я в нетерпении листаю страницы. Что ж, действительно: я была симпатичным, хорошеньким ребенком. Снимок за снимком – очаровательный младенец с пухлым лицом, в кроватке, смеющийся, с протянутыми руками; резвящийся в ванне; измазанный кашей. Постоянно веселый. Я что, никогда не ревела? Совсем немного снимков, на которые попала и Стелла тоже: у нее темные волосы, она улыбается, глядя на дочь. Время от времени на снимках появляются заретушированные места – кого-то удаляли. Кого не хватает?

– Почему здесь нет фотографий моего папы?

Она забирает и захлопывает альбом.

– На сегодня достаточно. Тебе нужно поспать. Завтра рано вставать, не так ли? – Стелла кладет альбом обратно в шкаф, снова запирает.

– Можно мне ключ?

Немного поколебавшись, она качает головой.

– Нет. Тебе надо отдохнуть. Мы их вместе посмотрим, хорошо? Спокойной ночи, Люси.

И выходит из комнаты.

Ладно.

«Уотерфолл – дурдом» – эти слова Мэдисон эхом звучат в голове. Тогда они мне не понравились. Это несправедливо. Ей ведь выпала ужасная судьба. Единственный ребенок пропадает в возрасте десяти лет, через семь лет возвращается Зачищенным и ничего о ней не помнит. Очевидно, что у нее были разногласия с папой. Мне надо выяснить, какие именно, что мне следует и чего не следует говорить о нем. Я вздыхаю. Внутри я чувствую потребность узнать о папе все, что можно, все, что забыла, и еще больше. Интересно, есть где-нибудь его фото?

Убираю Паунс с колен, иду через комнату к шкафу с альбомами и изучаю замок. Несколько поворотов заколкой для волос, и замок щелкает: сезам, откройся! Навык, полученный от Нико.

Внутри шкафа с одной стороны висит одежда – летние платья, убранные на зиму. С другой стороны полки. На нескольких верхних – альбомы, пронумерованные от одного до одиннадцати. Но если она убрала папу из альбома номер один, шансов найти его фото в последующих не остается. Ниже на полках лежат вещи, завернутые в тонкую бумагу. Заинтригованная, беру один сверток, несу к кровати и осторожно разворачиваю бумагу. Внутри аккуратно сложенная детская одежда. Для девочки. Моя?

Я в замешательстве. Получается, я посягаю на воспоминания Стеллы, долгие годы хранящиеся взаперти. Мне это кажется неправильным.

Но ее воспоминания должны быть и моими. Я беру маленькое платье, на девочку девяти-десяти лет. Оно розовое, с оборочками, действительно симпатичное, может, даже слишком…

Ненавижу платья. Особенно розовые.

Кладу платье на кровать.

Она заставляла меня их носить.

Кружится голова. Мне нехорошо. Не хочу больше смотреть. Снова заворачиваю вещи в бумагу – настолько тщательно, насколько позволяют трясущиеся руки. Я не это искала.

Папа. Мне нужны фотографии папы.

Кладу сверток на место. На остальных нижних полках еще что-то в бумаге; на ощупь – одежда. Еще воспоминания – сохраненные и запертые. Отступаю на шаг.

В шкафу есть верхняя полка, но слишком высоко, я не могу достать; подтягиваю стул и встаю на него. Вижу пластиковую коробку, задвинутую так далеко, что снизу ее не видно. Достаю коробку с полки, ставлю на стол, снимаю крышку – бинго. Фотографии в рамках, которые Стелла убрала подальше с глаз. Здесь, должно быть, то, что меня интересует.

Но вопреки ожиданиям на фото оказывается женщина, которая мне не знакома. Снимки выглядят старыми, и это подтверждается одеждой и прическами. На одном фото – та же женщина с маленькой девочкой, одна рука лежит на ее плече; на другом – с девочкой, подросшей на несколько лет. У меня перехватывает дыхание, когда понимаю: девочка – уменьшенная копия молодой темноволосой Стеллы. А женщина, должно быть, ее мать, моя бабушка. Та самая, которая является ИКН у лордеров.

Я подношу ее снимок поближе, но не вижу в ней этого взгляда лордеров. Есть сравнительно недавние снимки – она старше, волосы серебристо-седые, зачесаны вверх, но выглядит хорошо, сколько бы лет ей ни было. По крайней мере, шестьдесят с чем-то? Она худощавая, на ней приличная одежда, которая выглядит дорого, но не броско. На лице добрая улыбка. Я поднимаю портрет, смотрю ей в лицо и… не могу понять почему, но меня пробирает дрожь. Поспешно кладу снимок лицом вниз.

Продолжаю копаться в коробке. На самом дне – последняя фотография, достаю ее.

Групповой свадебный снимок: счастливая пара в центре, чета постарше рядом с женихом – вероятно, его родители, а возле невесты – моя бабушка.

В невесте трудно узнать Стеллу. Не потому, что пролетело много времени, и не из-за белого платья, а из-за радостной молодой улыбки. А рядом с ней в каком-то подобии костюма стоит папа. Моложе, чем в моих снах и воспоминаниях, но это, без сомнения, он. Я протягиваю дрожащие пальцы к снимку, чтобы коснуться его. Но он не смотрит в камеру: он пожирает глазами Стеллу, и на лице его столько любви, что даже неловко смотреть.

Что с ними случилось?

Я складываю фотографии так, как они лежали, ставлю коробку на полку. Запираю шкаф и выключаю свет. На самой верхней полке есть еще коробки, а рядом с первым шкафом стоит другой, но для первого вечера достаточно.

В постели я вдруг понимаю, насколько замерзла, кутаюсь в одеяло и прижимаю к себе Паунс. Она остается, теплая, урчащая, и напоминает мне о Себастиане. Как же мне не хватает мамы и Эми.

Не могу думать о Стелле как о маме, даже как о матери. По крайней мере пока.

Единственная фотография папы, найденная мною в самом дальнем углу шкафа номер один, – свадебный снимок. Неужели Стелла остальные уничтожила, а с этой не смогла расстаться?

И все изображения своей матери Стелла прячет в пластиковой коробке, в запертом шкафу. Почему?

Думаю, то, что она лордер, – достаточно весомая причина.

Мы крадемся к задней двери.

Папа ухмыляется, прижимает палец к губам.

– Теперь тихо, Люси; мы шпионы.

– На секретном задании? – шепчу я, просовывая руки в пальто, которое он держит.

Папа кивает и подмигивает, и мы скользим под окнами вдоль задней стены дома.

Он оглядывается на меня, идущую сзади.

– Гм… подожди здесь секунду, – говорит он. Возвращается по нашим следам и через несколько мгновений появляется снова с моими сапожками в руке.

Я закатываю глаза.

– Надень их, Люси. Получим меньший нагоняй. – Он снова подмигивает. Я стаскиваю свои ненавистные розовые туфли, уже слегка грязные после пробежки через большой сад, и собираюсь забросить за кусты, но папа быстро выхватывает их, аккуратно ставит на подоконник.

– Они смогут выследить нас, – предупреждаю я.

Папа пожимает плечами.

– Я и так уверен, что она поймет, куда мы делись.

– Тогда зачем красться?

– Мы шпионы, забыла?

– Но я одета не как шпион. – Хмурюсь, приподнимаю подол нелепой розовой юбки, выглядывающей из-под пальто, и поворачиваюсь на каблуках своих камуфляжных сапожек.

Он смеется и низко кланяется мне.

– На самом деле вы совершенный образец сумасшедшей принцессы-шпионки, ваше высочество. Идемте. Ваша официальная шпионская карета подана в честь вашего дня рождения. – Мы отправляемся в путь к озеру и каякам.

Но тут наверху хлопает дверь. Доносится голос:

– Немедленно иди сюда, твоя бабушка приехала.

– Все пропало, – говорю я.

– Лучше вернуться, Люси.

– Почему?

– Она просто хочет поздравить тебя с днем рождения. Идем.

Я вздыхаю и плетусь обратно к дому, ноги словно свинцовые. Подхожу к подоконнику, где меня дожидаются туфли, оборачиваюсь: папа исчез. Отчетливый всплеск сообщает, что моя шпионская карета отчалила без меня.

У задней двери снимаю сапожки и сую ноги в розовые атласные туфли. Все-таки для шпионажа они лучше подходят. Все еще погруженная в игру, беззвучно крадусь по дому – не через главный холл, нет. Шпионы ходят осторожно, тихо, секретными путями. Я скольжу через мамин кабинет, из него ведет дверь, спрятанная за портьерами. Выхожу и оказываюсь в узком проходе, тянущемся вокруг гостиной. Я знаю, что они там.

Еще один шаг, потом другой…

Невнятные звуки голосов сменяются словами, которые я уже могу разобрать, а потом жалею, что их услышала.

Глава 9

Мяу. Мяяяяу.

Уф… Я открываю глаза. Еще темно, Паунс скребется в дверь спальни. Поднимаюсь и открываю ей дверь. Она убегает вниз по лестнице. Щурюсь на часы – двадцать минут шестого. Благодарю за раннее пробуждение, киска. Зеваю, потягиваюсь, ежусь от холода, набрасываю халат и плотно запахиваю его. Все равно теперь не уснуть.

Сон показался мне странным, хотя в глубине души я знаю, что все это происходило на самом деле. Возможно, его вызвало то ужасное розовое платье.

Сначала шло все прекрасно, мы с папой отправились на поиски приключений, а потом… Я подслушала какой-то разговор между Стеллой и ее матерью. Что-то неприятное. О чем они говорили?

Спускаюсь по лестнице в холл, чтобы попить. Детекторы движения моментально включают ослепительные лампы, выхватывая из тьмы участки пути, по которым я прохожу, потом выключают их и освещают следующий отрезок. Я еще не знаю здания, попадаю не в тот холл, возвращаюсь, чтобы найти вчерашний вестибюль с чайными принадлежностями.

Пока закипает чайник, выключаю свет и иду к окну, выходящему на озеро, но за стеклом только чернильная темнота. Шпионские каяки – интересно, они еще там? Улыбаюсь про себя, потом хмурюсь. Папа уплыл без меня, предоставил самой разговаривать с ними. Никогда не появляется там, где трудно… Так сказала Стелла? Но это неправда. Попытка выкрасть меня у Нико стала очень трудным делом. И закончилась полнейшим провалом.

Внезапно комната озаряется ярким светом. В дверях появляется зевающая девушка и подпрыгивает, увидев меня, – Мэдисон.

– Не думала, что ты ранняя пташка, – говорю я.

– Кто, я? Честно говоря, нет. Но кафе открывается в семь, чтобы позаботиться обо всех в Кезике, кто рано завтракает. А у тебя что? – Мы обе направляемся к чайнику.

– Собрание в КОС начинается в восемь.

– Везучая. Не можешь уснуть? – Я качаю головой. – Переживаешь?

Кидаю на нее быстрый взгляд, понимаю, что она говорит об официальной цели моего приезда – обучение в КОС. Я так увлечена мыслями о Стелле и моем утерянном прошлом, что совсем не думаю об учебе. Новое место, новые люди, не знаешь, что сказать или сделать, думаешь только, что надо отзываться на имя Райли Кейн, и стараешься не сболтнуть лишнего. Оказывается, такая жизнь полна беспокойства. Я вздыхаю.

– Вот что я тебе скажу. Отправляйся со мной на автобусе в шесть тридцать; я покажу тебе, куда идти, а потом накормлю замечательным завтраком в нашем кафе. Угощаю.

– Правда?

– Конечно. – Она поднимает свою чашку с чаем. – За самое важное! – провозглашает Мэдисон. – Я имею в виду работу, конечно, – говорит она и подмигивает, и я заключаю, что речь идет о чем-то совсем другом. Чокаемся чашками, причем она вздрагивает. – Слишком громко. Встретимся через час.

Спустя час, умывшись и переодевшись, мы направляемся к двери. Мэдисон задерживается у стола, со щелчком открывает папку; в ней странички с колонками, и она вписывает в колонки свое имя и время ухода, добавляет запись: «работа». Передает ручку мне.

– Зачем?

– Ты еще не прочитала правила? Возможно, это нарушает одно из них. – Она весело скалится. – Правило двенадцать: всегда отмечайся, если уходишь или возвращаешься.

Я склоняюсь и пишу: Райли – КОС, отмечая для себя, что впервые написала свое новое имя.

Мы выходим в темное утро.

– Ненавижу это время года. Как в полночь, – говорит Мэдисон.

– Мне нравится темнота, – возражаю я. Нравится, что она укрывает и прячет. И холод нравится. Замерзшая земля хрустит под ногами, мы огибаем здание и среди молчаливых деревьев идем вверх, к дороге.

– Автобусной остановки нет? – задаю вопрос.

– Нет. Просто сигналишь ему. Ходит примерно через тридцать минут.

Вскоре вдалеке появляется автобус. Мэдисон машет рукой, автобус подъезжает и останавливается.

На входе мы сканируем свои удостоверения, потом двигаемся по проходу; Мэдисон нацеливается на места поближе к задней части салона.

– О, господи. Возможно ли? – доносится голос сбоку. Мужской.

Мэдисон останавливается, поворачивает голову.

– Возможно что? – спрашивает она.

– Не садитесь пока, мне нужно убедиться, – отвечает голос, и Мэдисон задерживается около сидящего парня, в то время как автобус трогается и катит по продуваемой ветром дороге. Парень улыбается, и что-то проскакивает между ними в холодном воздухе. Ее бойфренд? Даже сидя, он выше нее – крепкий молодой человек, явно проводящий много времени на свежем воздухе, загорелый даже в январе.

Он переводит взгляд с Мэдисон на меня, потом на своих друзей, сидящих перед ним.

– Вот это да! Это действительно возможно, – говорит один из его приятелей.

– Что? – требовательно вопрошает Мэдисон.

Тот в ответ улыбается.

– Наконец-то, Коротышка. Нашелся кто-то ниже тебя.

Его друзья хохочут, а она бьет его по плечу. Поднимает голову, словно хочет казаться выше, затем проскальзывает на место напротив него.

– Кто это? – тихонечко спрашиваю я, присаживаясь рядом.

– Этот мальчишка-переросток – Финли. – Она повышает голос: – Он сам и его друзья – полные задницы.

Финли наклоняется ко мне.

– Это в самом деле так. Она просто завидует. – Я перевожу взгляд с него на Мэдисон, озадаченно хмуря брови. – Мы – СОУ, Служба охраны учащихся, – объясняет он.

– Больше известные как «Задницы», – добавляет Мэдисон.

– Я стерплю это только от тебя, малышка. – Он и подмигивает мне и, улыбаясь, спрашивает: – А ты кто?

– Райли, – умудряюсь произнести нужное имя. – Еду на приемное собеседование.

– Эге, да ты тоже можешь стать задницей! – вставляет Мэдисон.

Он качает головой и смеется:

– Уверен, существуют какие-то допуски по минимальному росту.

На этих словах автобус останавливается: мы в Кезике.

– Сначала дамы, – объявляет Финли, и мы выходим из автобуса.

Помахав парням, Мэдисон берет меня под руку. Показывает здание, в которое я должна явиться в восемь часов, потом ведет к себе на работу, в «Кафе у Коры». Мы идем в темноте, огни еще не горят.

– Привет, – кричит Мэдисон, открывая заднюю дверь.

Женщина в колпаке шеф-повара, хлопочущая в тесной кухне, поднимает взгляд и ухмыляется.

– Рада, что ты решила вернуться. – Мэдисон показывает ей язык. – А это кто? Еще одна бродяжка, которой нужно подкормиться?

– Ой, извините, – говорю я и поворачиваюсь к двери.

Она хохочет.

– Шучу, детка. Я – Кора, заходи. – Они усаживают меня за один из столов в передней части кафе, не переставая препираться друг с другом. Через несколько минут включается свет и отпираются двери. Заходят ранние посетители, и вскоре все мы деловито уплетаем самый внушительный и вкусно приготовленный завтрак из всех, какие я ела.

Чуть позже, ощущая тяжесть в желудке после слишком плотного завтрака, я подхожу к правительственному учреждению, которое ранее показала мне Мэдисон. Табличка на двери гласит: «Камберлендская образовательная система»: вступительный семинар». Все выглядит так официально, а для меня «официоз» означает «лордеры». Знал ли Эйден, что делает, когда послал меня сюда? Обычно он знает. Я колеблюсь, наблюдая, как другие подходят и скрываются за дверью.

– Э, да это СК, – доносится сзади голос, и я оборачиваюсь – Финли.

– СК? Что это значит?

– Суперкоротышка. Может, зайдешь в дверь, вместо того чтобы глазеть на нее?

– Зачем ты здесь?

– Я один из лучших примеров для подражания. Поразительно, да, знаю. Пойдем.

Он придерживает открытую дверь.

– Записываться здесь, – говорит Финли и указывает на стол с выстроившейся к нему очередью. – Увидимся позже. – Он кивает кому-то через весь зал и фланирует дальше.

Жду в очереди.

– Имя? – спрашивает женщина с чересчур широкой улыбкой и жесткими глазами.

– Ка… – Я закашливаюсь. Ложный кашель, чтобы скрыть чуть не произнесенное имя «Кайла». Соберись. – Простите. Меня зовут Райли Кейн.

Она смотрит в нетбук.

– Тебя нет в списке. Следующий!

Меня обходит парень.

– Нет, погодите минуту. Я должна быть. Не могли бы вы проверить еще раз? Кейн, на букву «К».

Она вздыхает. Смотрит снова. Улыбается.

– Тебя все равно нет в списке. – Поворачивается к парню.

Я начинаю паниковать. Неужели Эйден все испортил? Нет.

– Меня могли внести в последний момент.

Снова вздыхает.

– Добавлена позже – почему сразу не сказала? – Она касается экрана. – Вот ты где. Заполни это, чтобы мы могли внести тебя в регистрационный список. – Она протягивает мне планшет. В верхней части – мое имя, ниже – бланки для заполнения. Начиная с даты рождения. Когда же я родилась заново?

– Не здесь, – говорит женщина. – Не стой на дороге. – Она указывает в сторонку, и я спешу прочь, покраснев от смущения.

Прикасаюсь к экрану и стараюсь вспомнить содержание файла Эйдена. Наконец в памяти всплывает дата: 17 сентября 2036 года. Заполняю остальное: адрес, волосы, глаза, рост; причем только последнее соответствует истине. А потом оказываюсь в тупике. Адрес для экстренной связи? Эйден не давал мне подробностей о вымышленных родителях из Челмсфорда. Не найдя другого выхода, набираю «Стелла Коннор, Уотерфолл-Хаус» и нажимаю «ввод».

Подхожу к столу. Она не обращает на меня внимания, регистрируя остальных.

– Извините, – беспокою ее снова.

– Минуточку, – произносит она, забирает у меня устройство и вносит данные в свой нетбук. – Теперь ты зарегистрирована. Тебе сюда. – Она протягивает мне папку. – Занимай место, Райли.

Я сажусь в задней части зала. Нас человек пятьдесят, еще есть свободные места. Все болтают, кажется, знакомы друг с другом. Интересно, они все местные? Некоторые бросают взгляды в мою сторону, и я пытаюсь отвечать улыбкой, но они не особо дружелюбны; чуть погодя перестаю реагировать и не обращаю внимания. Финли далеко с краю, стоит с каким-то парнем. Мы встречаемся взглядами, и он подмигивает.

Еще несколько человек усаживаются, и наступает полная тишина.

Вперед выходит мужчина в помятом коричневом костюме. Он обводит взглядом лица собравшихся, словно проверяет каждого. Его глаза ненадолго задерживаются на моем лице.

– Всем доброе утро, – говорит он наконец. – Мне приятно видеть так много знакомых лиц, пришедших этим утром к нам, в Камберлендскую образовательную систему, и немногих незнакомых тоже. – Его взгляд снова устремлен на меня, потом переносится на паренька, сидящего ближе к первым рядам. – Для тех, кто не знает меня: я – советник Уотсон. От имени Центральной Коалиции хотел бы приветствовать вас в нашей организации, которая для вас является воротами в будущее. Программа «Работа для всех» уже двадцатый год успешно проводится Коалицией, и образовательная система выступает в качестве жизненно важной ее составляющей. Теперь я передаю слово вашему местному координатору образования.

Раздаются вежливые аплодисменты, и вперед выходит следующий оратор. Краем глаза я вижу, как Уотсон направляется к выходу у меня за спиной, и все заметно расслабляются.

Более часа нам детально разъясняют работу системы. Сегодня здесь присутствуют учащиеся и представители каждой секции, мы можем поговорить с ними и задать любые вопросы. Новых учащихся набирают следующие секции: административная, гостиничная, национальных парков, транспорта, образования, исполнительных ведомств, коммуникаций, санитарии. Завтра мы должны прийти и поставить подписи под обязательством учиться в КОС на протяжении пяти лет. Мы имеем право задавать любые вопросы, выбирать любое дело, а потом пройдем тесты на пригодность.

В понедельник мы узнаем, какие четыре теста нам предстоит пройти. Потом в течение четырех недель будем сдавать тесты, и, наконец, для каждого кандидата определят секцию. Координатор не говорит, кто примет окончательное решение, и я догадываюсь, что не мы.

Итак, без всяких гарантий, кто куда попадет, мы должны сначала подписать обязательство учиться пять лет? Это звучит как приговор.

Когда он заканчивает, открываются двери в соседнее помещение; здесь для каждой секции выделено место. Но все устремляются наружу и, кажется, думают больше о чашке чая, чем о беседе с представителями и учащимися. Потом я замечаю там и тут взаимные приветствия, кивки, размахивание руками. Они уже знают, что хотят выбрать? А может, считают, что это пустая формальность и кто куда идет уже решено?

Женщина за ближайшим столом – секция образования – ловит мой взгляд и улыбается, есть в ней что-то такое, что я улыбаюсь в ответ. Иду к ней.

– Привет, – говорит она. – Ты думала о работе в школе?

– Нет, – напрямик отвечаю я.

– Честность! Отличное качество. – Она внимательно смотрит на меня. – Я никогда не забываю лица, а в тебе есть что-то знакомое, но я в затруднении. Ты не местная?

Качаю головой, тщательно скрывая тревогу: сможет ли она узнать во мне Люси после стольких лет, даже с измененными волосами и глазами?

– Я из Челмсфорда.

– Не думаю, что знала тебя, но каждый ребенок в Кезике ходил в мою школу. Хотя для меня это не имеет значения, да и ни для кого другого, потому что место рождения не относится к главным критериям.

– В самом деле? Я вообще-то была уверена, что направляюсь к секции санитарии.

Она смеется:

– Что ж, если передумаешь, мы подыскиваем трех сотрудников для начальной школы Кезика. Начнешь ассистентом учителя, а если все пойдет нормально, через год перейдешь на подготовку к работе учителем. – Она начинает восторженно рассуждать о воспитании молодежи, а я думаю о смеющемся мальчишке из поезда, которого забрали лордеры.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Я вздрагиваю. Неужели у меня все на лице написано?

– Не уверена насчет школы. Мне не часто доводилось иметь дело с детьми, и…

– Ну и что, в этом весь смысл нашей системы. Если выберешь образование, пойдешь с нами на неделю в школу, и скоро мы узнаем, твое это или нет.

– Спасибо, – говорю я и благодарю не столько за то, что она говорила, сколько за теплоту ее слов.

Кажется, она меня понимает и снова улыбается.

– Иди, поговори со всеми, у нас никто не кусается! – Она тянется поближе ко мне и тихо говорит: – Может быть, за исключением исполнительных ведомств.

Я расправляю плечи и шагаю в конец комнаты, а оттуда начинаю обходить все столы по очереди, только исполнительные ведомства пропускаю. Последние не относятся к лордерам и представляют собой местные органы, занимающиеся парковками и мелкими инцидентами, но все, что относится к власти, означает для меня «держись подальше», и, кроме того, они ведь сотрудничают с лордерами, разве не так?

Вскоре по динамике движения становится ясно, что сформировались два главных потока: в гостиничную сферу и в секцию национальных парков.

У стола последней образовалась небольшая толпа. Настроенная совсем не дружелюбно, как я понимаю, попытавшись вклиниться в нее хотя бы на дюйм.

– Эй, это СК. – Роста Финли хватает, чтобы увидеть поверх голов, что я здесь и не могу пробиться.

Он сгребает меня и перемещает вперед, и скоро я оказываюсь лицом к лицу с его боссом, который, заметив меня, поднимает брови.

– Подумываешь о карьере в Управлении национальных парков?

– Конечно.

Он вздыхает:

– Это не только прогулки в выходные под солнышком.

Его тон заставляет меня показать зубки:

– Конечно, нет. Это охрана и защита, публичный доступ, образование и безопасность. – Я достаточно долго отиралась возле толпы, чтобы услышать эти разглагольствования.

– У тебя есть соответствующие навыки?

– Я умею читать карты, знаю, как использовать компас. Я бегунья, так что гожусь. Люблю все виды активной деятельности на свежем воздухе в любую погоду.

– В самом деле? – Голос его все еще звучит скептически, и хотя пять минут назад я понятия не имела, чем занимаются национальные парки, что-то в его голосе подталкивает меня.

Выпрямляюсь и смотрю ему в глаза.

– Испытайте меня и увидите. – Вызов брошен.

– Ну-ну. Поживем – увидим.

Под враждебными взглядами многих соискателей отхожу. Финли идет за мной.

– Ты с ним здорово поговорила.

– Правда?

– Но я бы на твоем месте не питал особых надежд. В этом году они испытают десяток и отберут пятерых. Большинство этих ребят все школьные годы состояли волонтерами в национальных парках и застолбили свое право на место; даже если ты попадешь в десятку, конкуренция будет жесткой.

Вот и говорите теперь, что место рождения не относится к главным критериям.

Глава 10

После полудня я свободна – ехать назад в пансионат? Скорее всего девушки на работе, и мы со Стеллой сможем поговорить, а разве не для этого я приехала?

Но солнце светит так ярко. Сейчас время обеда, однако после обильного завтрака я не успела проголодаться, а сверкающие на солнце заснеженные вершины гор так и манят, заставляя ноги шагать без устали.

Для начала брожу по Кезику, не заботясь о том, куда иду, и вскоре оказываюсь возле начальной школы. Та учительница говорила, что в нее ходят все дети Кезика, значит, это и моя школа. Должно быть, сейчас перерыв на обед – дети бегают и играют на площадках вокруг школы. Все выглядят довольными, здесь нет подводных течений, с которыми совсем недавно я столкнулась в средней школе. Посещают ли их лордеры? Приходят ли на школьные собрания, чтобы схватить злоумышленников, которые исчезнут бесследно? Нет. Это было бы нелепо. Здесь начальная школа, в ней нет потенциально опасных подростков. Смотрю на белое здание, но не чувствую ничего знакомого.

А горы все манят. Я хочу вверх, хочу забраться на небо и коснуться солнца. Следуя указателю, иду по пешеходной дорожке, ведущей из города, выбираю направление вверх. Потом вижу путевой знак на Каменное кольцо в Каслригге. У меня перехватывает дыхание, когда читаю надпись: неужели это кольцо камней из моего сна, в котором я была с папой? Мы вместе пересчитывали камни – Детей Гор.

Иду все быстрей, но мне кажется, что недостаточно быстро, и я перехожу на бег. Бежать приходится в гору, по неровной поверхности, и от холодного воздуха сжимается горло, но мне хорошо. Сама уверяла представителя секции национальных парков, что бегунья, но сколько я бегала в последнее время? Даже трусцой не бегала – этот стиль напоминал мне о пробежках с Беном, больно вспоминать. Но сейчас я думаю только о Каслригге, о том, как добраться туда как можно быстрее.

Замедляю бег, перехожу на шаг и наконец вижу вдалеке ворота. Это те самые ворота, я уверена. Плотнее запахиваю пальто; несмотря на бег и солнце, температура, кажется, падает, и у меня появляется тревожное предчувствие. Снег? Вижу тучи, надвигающиеся издалека.

Наконец, добравшись до ворот, облокачиваюсь и смотрю. Широкое поле с Каменным кольцом в центре. Вокруг амфитеатром возвышаются горы, стерегущие это место. Открываю ворота, вхожу, останавливаюсь и смотрю; во мне что-то сдвигается и начинает шевелиться. Теперь я уверена – то был не просто сон. Я помню, и радость отзывается громким смехом. Я много раз бывала здесь раньше, в разную погоду – на пикниках в солнечные летние дни, на прогулках под дождем и ветром осенью, зимой, когда любовалась волшебными картинами заснеженных гор, и весной, собирая полевые цветы. Это наше место, мое и папино, особенное место, куда мы ходили снова и снова.

Иду к камням, но пока не считаю. Я должна начинать счет в правильном месте, там, где несколько камней вдаются внутрь кольца. Мы всегда считали отсюда, поэтому не сбивались со счета.

Вблизи некоторые камни огромные, но не настолько, как в моей памяти, – тогда они казались просто гигантскими; теперь некоторые даже ниже меня. Подхожу к первому, прижимаюсь ладонями, потом приникаю к холодной поверхности: руки раскинуты, голова повернута, щека прижата к камню. Закрываю глаза. Номер первый.

Кажется, все, чем я была, все, что со мной случилось за последние годы, уходит прочь; остается только Люси. Маленькая девочка со своим папой. Открываю глаза. Наверное, так действует это место с его древними камнями. Им тысячи лет, что им до времени, до каких-то семи лет, – они просто ничтожны. Как и тогда, я отступаю и бегу от камня к камню, касаясь каждого рукой и считая на ходу.