книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Сьюзен Элизабет Филипс

Помечтай немножко

Susan Elizabeth Phillips

DREAM A LITTLE DREAM

© Susan Elizabeth Phillips, 1998

© Перевод. А.А. Загорский, 1999

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Axelrod Agency и Andrew Nurnberg.

Глава 1

Счастье окончательно отвернулось от Рэчел Стоун перед кинотеатром с помпезным названием «Гордость Каролины». Тут можно было смотреть фильмы, не выходя из автомобиля, прямо на проходящем мимо кинотеатра двухрядном асфальтированном шоссе, воздух над которым дрожал от июньского зноя. Именно здесь ее старый «шевроле-импала» испустил дух.

Почуяв неладное, она едва успела вырулить на обочину. Из-под капота повалили клубы черного дыма, которые сразу же заволокли лобовое стекло. Машина «издохла» напротив красно-желтой вывески кинотеатра, на которой было изображено что-то, отдаленно напоминающее взорвавшуюся звезду.

Этот удар судьбы совсем сломил Рэчел. Сложив руки на руле, она уронила на них голову, не в силах больше бороться с отчаянием. Несчастья гнались за ней по пятам вот уже три года. Здесь, в штате Северная Каролина, на двухрядном шоссе, неподалеку от небольшого городка, она достигла конца пути, ведущего в ад.

– Мама?

Рэчел вытерла слезы ладонью и подняла голову.

– Я думала, ты спишь, милый.

– Я спал, но меня разбудил какой-то страшный звук.

Обернувшись, Рэчел посмотрела на сына, которому недавно исполнилось пять лет, и сердце ее заныло от любви к нему. Он сидел на заднем сиденье, заваленный свертками и коробками, в которых находились все их нехитрые пожитки. Багажник «импалы» был пуст по той простой причине, что несколько лет назад он был помят во время аварии и не открывался.

Щека Эдварда, на которой он лежал, припухла и покраснела, светло-каштановые волосы мальчика растрепались и стояли торчком на макушке. Он был очень мал для своего возраста, слишком худ да еще и бледен после перенесенной недавно пневмонии, которая его едва не убила. Сейчас он смотрел спокойными карими глазами на Хорса, потрепанного, вислоухого плюшевого кролика, с которым не расставался с тех самых пор, когда еще только учился ходить.

– Опять что-нибудь случилось? – спросил малыш.

Рэчел с трудом сложила онемевшие губы в подобие ободряющей улыбки.

– Всего-навсего небольшая неприятность с машиной.

– А мы не умрем?

– Нет, милый, конечно же, нет. Я думаю, тебе сейчас лучше выйти из машины и размять ноги, а я тем временем погляжу, в чем проблема. Только смотри, не выходи на дорогу.

Зажав в зубах ухо плюшевого кролика, мальчик стал перелезать через корзину из прачечной, наполненную спортивной одеждой, приобретенной на распродаже подержанных товаров, и старыми полотенцами. Его ноги походили на палочки, соединенные довольно большими коленными суставами. Сзади на его шейке сидело небольшое родимое пятно лилового цвета: это было одно из тех местечек на теле сына, которые Рэчел особенно любила целовать. Наклонившись, она помогла Эдварду открыть дверь, что действовала немногим лучше багажника.

«А мы не умрем?» Сколько раз сын задавал ей этот вопрос? Эдвард был от рождения довольно робким ребенком, но в последнее время он стал еще более запуганным и не по годам осторожным. Рэчел подумала, что он, наверное, голоден. Последний раз она кормила его четыре часа назад. Но в кошельке у Рэчел оставалось девять долларов с мелочью. Всего девять долларов и немножко мелочи отделяли ее от пропасти.

Взглянув на себя в зеркало заднего вида, она вспомнила, что когда-то ее считали хорошенькой. Теперь две резкие морщины сбегали от носа к губам, сетка морщинок окружала зеленые глаза. Бледная кожа так обтянула скулы, что, казалось, вот-вот лопнет. У Рэчел не было денег на посещение салонов красоты, и ее золотисто-рыжие волосы лежали на плечах неухоженной сбитой копной. Единственным косметическим средством был лежавший на дне ее сумочки цилиндрик с помадой кофейного цвета. Хотя Рэчел было всего двадцать семь лет, она чувствовала себя старухой.

Она окинула взглядом свое синее платье с короткими рукавами, висевшее на ее исхудавших плечах, словно на вешалке. Оно было линялое, явно велико, и вдобавок ко всему ей пришлось заменить одну из оторвавшихся красных пуговиц другой – коричневого цвета.

Рэчел открыла протестующе взвизгнувшую дверцу машины и ступила на асфальт. В ту же секунду она почувствовала, как жар от раскаленного дорожного покрытия проникает сквозь тонкие, словно картон, подошвы ее белых сандалий и жжет ноги. На одной из сандалий лопнул ремешок, и Рэчел, как могла, сшила его, но на месте шва образовалось утолщение, из-за которого она стерла себе большой палец на ноге. Впрочем, боль в пальце была просто мелочью по сравнению с теми страданиями, которые ей приходилось испытывать в постоянной борьбе за выживание.

Мимо, даже не притормозив, пронесся пикап, обдав ее воздушной волной. Волосы облепили лицо Рэчел, и она рукой отбросила назад спутанные пряди, прикрывая ладонью глаза от поднятой пикапом пыли. Взглянув на Эдварда, она увидела, что мальчик стоит у обрамляющих шоссе кустов, зажав под мышкой кролика, и, задрав голову, разглядывает красно-желтую вывеску кинотеатра.

Рэчел обреченно подняла капот и отпрянула назад: в лицо ей ударила струя черного дыма. Механик в Норфолке предупреждал ее, что двигателю «шевроле» вот-вот придет конец, и она знала: мотор действительно барахлит, а неисправность слишком серьезна, чтобы ее можно было устранить с помощью изоляционной ленты или замены какой-нибудь изношенной детали на чуть менее изношенную.

Рэчел потерянно опустила голову: она разом лишилась и машины, и дома, поскольку в течение последней недели они с Эдвардом не только передвигались на «импале», но и жили в ней.

Присев на корточки, она попыталась примириться с очередной бедой из нескончаемой череды несчастий, которые заставили ее вернуться в этот городишко, хотя она поклялась, что ноги ее больше тут не будет.

– А ну-ка, паренек, проваливай оттуда, – донесся до нее чей-то грубый мужской голос.

Рэчел резко встала. От этого у нее закружилась голова и потемнело в глазах. Она вынуждена была опереться руками на капот, чтобы не упасть. Когда в глазах у нее немного прояснилось, она увидела, что к Эдварду, застывшему на месте от ужаса, с грозным видом приближается незнакомец в джинсах и линялой голубой рубашке. Зеркальные очки защищали от солнца глаза незнакомца.

Рэчел рванулась с места, огибая машину сзади. Она так торопилась, что едва не упала. Мужчина вплотную подошел к ее сыну. Мальчик, по всей видимости, был настолько напуган, что просто не мог сдвинуться с места. Рэчел увидела, как незнакомец протянул руку, чтобы схватить его.

– А ну не трогай его, сукин ты сын! – крикнула она.

Рука мужчины опустилась.

– Это ваш ребенок?

– Да, мой. Отойдите от него сейчас же.

– Он отливал на мои кусты, – сказал мужчина. В его речи ясно слышался местный акцент, но при этом он говорил совершенно бесстрастно. – Заберите его отсюда.

Тут только Рэчел заметила, что джинсы у Эдварда расстегнуты. От этого и без того вызывающий жалость своим видом мальчик выглядел еще более беззащитным.

Незнакомец был высоким и поджарым, с темными волосами и слегка опущенными вниз уголками рта. Лицо у него было узкое и длинное. Пожалуй, его можно было бы назвать симпатичным, если бы не резко очерченные скулы, которые придавали ему некоторую свирепость. На какое-то мгновение она почувствовала радость оттого, что на нем зеркальные очки. Что-то подсказало ей, что взгляд его глаз был бы ей тоже неприятен.

Рэчел охватила руками Эдварда и прижала к себе. Она решила не уступать незнакомцу.

– А что, эти кусты ваши персональные? Здесь только вам можно справлять свои дела? Может, вся проблема в том, что вы сами хотели в них отлить?

– Эта земля принадлежит мне, так что проваливайте, – сказал мужчина, почти не шевеля губами.

– Я бы с удовольствием, но у моей машины на этот счет свои идеи.

Владелец кинотеатра для автомобилистов без всякого интереса взглянул на неподвижный «шевроле-импала».

– В билетной кассе есть телефон, – процедил он. – Там же вы найдете номер гаража Дили. Пока будете ждать буксир, оставайтесь за пределами моих владений.

С этими словами мужчина повернулся и зашагал прочь. Только когда он скрылся за деревьями, росшими вдоль фундамента, на котором был смонтирован огромный экран, Рэчел разжала объятия и отпустила сына.

– Все в порядке, дорогой, – сказала она. – Не обращай на него внимания. Ты не сделал ничего плохого.

Лицо Эдварда было бледным, нижняя губа у него дрожала.

– Он меня н-напугал, – с трудом выдавил мальчик.

Рэчел причесала пальцами светло-каштановые волосы сына, убрала их со лба, разгладила вихры на макушке.

– Я понимаю. Вообще-то он просто придурок, но я решила на всякий случай вмешаться.

– Ты же мне запретила говорить «придурок».

– Ну, в данном случае у нас есть смягчающие обстоятельства.

– А что это значит? Какие еще обстоятельства?

– В данном случае это значит, что он на самом деле придурок.

– А-а.

Рэчел взглянула в сторону маленькой деревянной будочки, в которой находилась касса и где, по словам мужчины, был телефон. Будочку недавно выкрасили в горчичный и пурпурный цвета, точно такие же, в какие была окрашена вывеска кинотеатра. Однако, несмотря на то что это небольшое строение имело весьма гостеприимный вид, Рэчел так и не тронулась с места. У нее не было денег ни для оплаты услуг буксировщика, ни на ремонт, а ее кредитные карточки давным-давно аннулированы. Не желая, чтобы Эдвард вторично столкнулся с противным владельцем кинотеатра, она потащила мальчика за руку в сторону шоссе.

– От долгого сидения в машине у меня затекли ноги, так что я бы с удовольствием немного прошлась пешком, – сказала она. – А ты?

– Ладно.

Идя следом за матерью, мальчик шаркал ногами, обутыми в тапочки на резиновой подошве. Заметив это, Рэчел поняла, что он все еще не оправился от испуга.

Сунув руку в открытое окно машины, она вынула из салона голубой пластиковый термос и последний усохший апельсин и повела мальчика дальше к шоссе, в очередной раз ругая себя за то, что не уступила домогательствам Клайда Роша, который еще шесть дней назад был ее начальником. Вместо того чтобы позволить ему получить то, чего он добивался, она ударила его по лицу, схватила в охапку Эдварда и навсегда покинула Ричмонд.

Если бы она согласилась лечь в постель с Рошем, они с Эдвардом жили бы сейчас совершенно бесплатно в одном из номеров мотеля, который принадлежал ее бывшему боссу. Она работала у него горничной. Почему она не закрыла глаза и не позволила ему сделать с собой то, чего ему хотелось?

Ей удалось доехать до Норфолка, где она израсходовала слишком много из своего небольшого запаса наличных на починку водяной помпы «импалы». Рэчел знала, что в ее положении многие другие женщины обратились бы в органы социального обеспечения. Но для нее социальное пособие не было выходом из положения. Два года назад, когда они с Эдвардом жили в Балтиморе, Рэчел была вынуждена попросить помощи в государственных органах и была поражена тем, что сотрудница, с которой ей пришлось иметь дело, усомнилась в ее способности содержать Эдварда и ухаживать за ним должным образом. Чиновница даже упомянула о том, что Эдварда могут взять на воспитание в приют, пока она не встанет на ноги. Вероятно, эта женщина желала и матери и сыну добра, но ее слова ужаснули Рэчел: до того момента ей никогда не приходило в голову, что кто-то может попытаться отнять у нее ее мальчика. Выйдя на улицу, она вместе с Эдвардом в тот же день уехала из Балтимора и поклялась никогда больше и близко не подходить к государственным учреждениям.

С тех самых пор она, чтобы прокормить себя и сына, работала одновременно на нескольких работах за минимальную плату. Денег хватало лишь на то, чтобы у них с Эдвардом была хоть какая-то крыша над головой. Ей не удавалось отложить ни цента, и следовательно, нечего было и мечтать скопить денег. Остаток заработанных Рэчел жалких средств уходил на борьбу за то, чтобы хоть как-то обеспечить более или менее приличное существование ребенку. И все-таки она не могла быть за него спокойна. Одна из нанятых нянь не занималась Эдвардом, в результате чего мальчик целыми днями сидел перед телевизором. Другая в один прекрасный день ушла куда-то, оставив ребенка на попечение своего дружка. А потом случилась беда: Эдвард заболел пневмонией.

К тому времени, когда его выписали из больницы, Рэчел уволили из закусочной, где она тогда работала, за прогулы. Расходы на лечение Эдварда съели все средства, которыми она располагала, включая ее ничтожные сбережения. Мало того, она получила из больницы дополнительный счет, где была проставлена сумма, выплатить которую она была просто не в состоянии. Почти одновременно пришло и уведомление о том, что ее выселят из ее крохотной обшарпанной квартирки, если она в ближайшее время не ликвидирует долги по аренде.

Рэчел умоляла Клайда Роша, чтобы он позволил ей бесплатно пожить в одной из самых маленьких комнаток мотеля, обещая в обмен работать за двоих. Хозяин мотеля, однако, требовал большего, а именно секса по первому требованию. Получив отказ, он попытался добиться своего силой, и тогда она ударила его по голове телефонным аппаратом, стоявшим на столе в конторе.

Она хорошо помнила его лицо со стекающей по щеке струйкой крови, его полные лютой ненависти глаза и то, как он пригрозил ей, что добьется, чтобы ее арестовали за нанесение телесных повреждений, злобно процедив на прощание: «Посмотрим, как ты станешь заботиться о своем щенке, когда окажешься в тюрьме!»

Теперь Рэчел ругала себя последними словами за то, что повела себя так глупо и отказала Рошу. У нее был сильный характер, и она смогла бы это пережить. С незапамятных времен женщины, находясь в отчаянном положении, выходили из него, расплачиваясь своим телом, и теперь Рэчел с трудом верилось, что когда-то она осуждала их за это.

Она уселась на землю в тени большого конского каштана, усадила Эдварда рядом с собой и, отвинтив крышку термоса, протянула его сыну. Очищая последний апельсин, она, не в силах больше бороться с искушением, подняла глаза и посмотрела в сторону гор.

Солнечные блики играли на стеклянной стене знакомого ей здания, подтверждая, что городской храм все еще стоит на месте, хотя до нее доходили слухи, что теперь строение, в котором он располагался, принадлежит фабрике, производящей коробки из гофрированного картона. Пять лет назад храм был штаб-квартирой и студией Дуэйна Сноупса, одного из самых богатых и известных телепроповедников страны. Рэчел тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания.

Пока мальчик дожевывал последнюю дольку, блуждающий взгляд его матери внезапно наткнулся на объявление, висящее на парусиновой стене шатра придорожного кинотеатра:

МЫ СКОРО СНОВА ОТКРЫВАЕМСЯ.

СРОЧНО НУЖНЫ РАБОЧИЕ РУКИ!

Рэчел сразу же насторожилась. Почему она не заметила объявления раньше? Возможно, здесь ей удастся найти работу! Может быть, судьба наконец повернется к ней лицом?

Рэчел противно было даже думать о мрачном хозяине кинотеатра, но выбора не было. Она уже много лет была лишена возможности выбирать работодателей. Не отрывая глаз от объявления, она похлопала Эдварда по теплой, нагретой солнцем коленке.

– Милый, мне нужно сходить и еще раз поговорить с тем человеком.

– Не надо, мама.

Рэчел заглянула в маленькое встревоженное лицо сына.

– Он всего лишь большой болван. Не бойся, я смогу разделаться с ним одной правой.

– Не ходи туда.

– Я должна идти, мопсик. Мне нужна работа.

Мальчик не стал больше спорить, но тут перед Рэчел встала другая проблема: где оставить сына, пока она будет разыскивать хозяина кинотеатра? Оставаясь один, Эдвард обычно сидел на месте и поджидал ее, и у Рэчел мелькнула мысль, что лучше всего, если бы он подождал ее в машине. Но «шевроле» был припаркован слишком близко к дороге, и она решила, что лучше все же взять сына с собой.

Ободряюще улыбнувшись мальчику, Рэчел потянула его за руку, помогая подняться на ноги. Возвращаясь к кинотеатру, она не стала молиться, чтобы Бог послал ей помощь. Она давно уже перестала молиться. Отпущенный ей лимит веры был давным-давно исчерпан по милости проповедника Дуэйна Сноупса. Шагая рядом с сыном к будочке кассы, Рэчел почувствовала, как зашитый ремешок сандалии больно впивается в ее большой палец.

Кинотеатр «Гордость Каролины», судя по всему, был построен несколько десятков лет назад и в течение последнего десятилетия не функционировал. Теперь, похоже, заведение переживало период возрождения из небытия. Но все же сразу было видно, что для его нормальной работы предстоит сделать еще очень многое.

Экран уже отремонтировали, но вокруг него все заросло сорняками. В центре пространства, представлявшего собой зрительный зал, Рэчел увидела небольшое двухэтажное здание из бетонных блоков – там, должно быть, раньше помещались проекционная и закусочная. Когда-то стены здания были выкрашены в белый цвет, но теперь их покрывали потеки грязи и пятна плесени. Из широко открытых дверей доносился тяжелый рок.

Неподалеку от экрана располагалась убогая детская игровая площадка с пустой песочницей и полудюжиной пластиковых дельфинов на пружинах. Дельфины когда-то были ярко-голубыми, но с годами выцвели и стали белесыми. На площадке Рэчел разглядела остатки лесенок для лазанья, сломанную карусель и бетонную черепаху. Довольно жалкий набор развлечений для детишек…

– Эдвард, пока я буду говорить с тем человеком, пойди поиграй на черепахе. Я скоро вернусь, – сказала Рэчел.

Мальчик молча смотрел на нее умоляющими глазами, ему явно не хотелось оставаться одному. Однако у Рэчел не было выбора, и потому она лишь еще раз улыбнулась ему и сделала рукой жест в сторону игровой площадки.

Другой ребенок на месте Эдварда вполне мог бы закатить истерику, но жизнь отучила сына Рэчел капризничать. Вместо того чтобы заплакать, он потеребил нижнюю губу и наклонил голову. При виде этой покорности сердце Рэчел не выдержало.

– Ну ладно, – сказала она. – Можешь пойти со мной и подождать за дверью.

Пока они шли к бетонному зданию, маленькие пальцы мальчика крепко цеплялись за руку матери. Рэчел чувствовала, как солнце жжет ее голову, а при каждом вдохе легкие ее наполняются пылью. Доносящаяся из бетонной коробки назойливая музыка стала слышна более отчетливо.

Подойдя к двери здания, она отпустила руку сына и некоторое время стояла, прислушиваясь к завыванию гитар и грохоту ударных инструментов.

– Оставайся здесь, мопсик, – сказала Рэчел.

Мальчик крепко ухватился за ее юбку, но она, ободряюще улыбнувшись, осторожно разжала его пальцы и вошла внутрь.

В закусочной уже установили новую стойку и кухонное оборудование, но бетонные стены все еще были облеплены плакатами и рекламными наклейками десятилетней давности. На стойке рядом с нераспечатанным пакетом картофельных чипсов и завернутым в целлофан сандвичем Рэчел увидела зеркальные очки.

Хозяин кинотеатра, забравшись на стремянку, прикреплял к потолку неоновые трубки, которые должны были стать частью светящейся надписи. Стоя к ней спиной, он не сразу ее заметил, что дало Рэчел возможность разглядеть его чуть лучше, чем при первой встрече.

Она увидела заляпанные краской коричневые сапоги и потертые джинсы, плотно обтягивающие длинные сильные ноги. У хозяина были узкие бедра, а на его спине, когда он орудовал отверткой, отчетливо проступали бугры мышц. Закатанные рукава рубашки позволяли видеть загорелые предплечья, крепкие запястья и широкие кисти с удивительно тонкими пальцами. Не слишком аккуратно подстриженные темно-каштановые волосы сзади частично закрывали воротник. Волосы были прямые, кое-где чуть тронутые сединой, хотя на вид мужчине вряд ли можно было дать больше тридцати пяти лет.

Подойдя к приемнику, Рэчел убавила громкость. Человек с более слабыми, чем у хозяина, нервами в такой ситуации вполне мог выронить отвертку или издать удивленный возглас, но стоящий на стремянке человек не сделал ни того ни другого. Он просто повернул голову и посмотрел на Рэчел.

Взглянув в его светлые глаза, она пожалела о том, что он снял очки. Взгляд у мужчины был тяжелый и какой-то неживой.

– Что вам нужно?

От холодной, совершенно бесстрастной интонации, с которой были произнесены эти слова, по спине у Рэчел побежали мурашки, но она сделала над собой усилие и растянула губы в беззаботной улыбке.

– Мне тоже приятно с вами познакомиться. Меня зовут Рэчел Стоун. Тот пятилетний мальчик, на которого вы кричали, – мой сын Эдвард, а его плюшевого кролика зовут Хорс, и не спрашивайте почему.

Если у Рэчел и была слабая надежда вызвать у мужчины улыбку, то после этой попытки она исчезла без следа.

– Кажется, я ясно вам сказал, чтобы вы держались подальше от моих владений.

Все в этом человеке вызывало у Рэчел безотчетное раздражение, но она изо всех сил пыталась скрыть неприязнь, изобразив на лице невинное недоумение.

– Разве? Наверное, я об этом просто забыла.

– Послушайте, леди…

– Рэчел. Или миссис Стоун, если вы предпочитаете обращаться ко мне официально. Похоже, сегодня у вас удачный день. На ваше счастье, я довольно отходчива. Так когда мне приступать?

– О чем это вы?

– Я о вашем объявлении. Я как раз и есть те самые рабочие руки, которые вам требуются. Мне кажется, что первым делом надо срочно привести в порядок игровую площадку. Вы знаете, что из-за сломанного оборудования, которое там установлено, вас могут засудить?

– Я не собираюсь вас нанимать.

– Еще как собираетесь.

– Это еще почему? – спросил мужчина без всякого интереса.

– Потому что вы умный человек. Это совершенно очевидно. А любой умный человек в состоянии понять, что я отличный работник.

– Мне нужен мужчина.

– Мужчина всем нужен, – сладко улыбаясь, сказала Рэчел.

Грубая лесть, к которой она прибегла, нисколько не развеселила хозяина, но, похоже, не вызвала у него и раздражения. По-видимому, ему вообще были чужды какие-либо эмоции.

– Если я кого-нибудь и найму, то только мужчину.

– Ладно, я готова сделать вид, что я этого не слышала: как-никак половая дискриминация в этой стране является нарушением закона.

– Можете подать на меня в суд.

Любая другая женщина сдалась бы, но у Рэчел в кошельке было меньше десяти долларов, сын был голоден, а ее машина сломалась.

– Вы делаете большую ошибку. Не наняв меня, вы упускаете шанс, который представляется не каждый день.

– Не знаю, как мне еще вам сказать, чтобы вы поняли, леди. Я не собираюсь вас нанимать, – сказал мужчина, положил на стойку отвертку, полез в задний карман и извлек оттуда бумажник, погнувшийся оттого, что долго пролежал в тесных джинсах. – Вот вам двадцать долларов. Берите и выметайтесь отсюда.

Рэчел были очень нужны эти двадцать долларов, но еще больше ей была нужна работа, и потому она отрицательно покачала головой:

– Милостыня мне ни к чему, мистер Рокфеллер. Я хочу получить постоянную работу.

– Поищите ее где-нибудь в другом месте. Мне нужен человек, который в состоянии заниматься тяжелым физическим трудом. Здесь все надо вычистить, покрасить, починить крышу, а для этого требуется мужчина.

– Я гораздо сильнее, чем может показаться на вид, и буду работать так усердно, как ни один мужчина на свете. Кроме того, я могу оказать вам психиатрическую помощь для разрешения ваших проблем.

Едва произнеся последнюю фразу, Рэчел тут же пожалела об этом, потому что выражение лица мужчины стало еще более пустым и безжизненным.

– Вам когда-нибудь говорили, что у вас слишком длинный язык? – спросил мужчина, почти не шевеля губами, и Рэчел подумала, что ему, наверное, здорово досталось от жизни.

– Он вполне соответствует моим мозгам.

– Мама?

Владелец кинотеатра замер в напряженной позе. Рэчел повернула голову и увидела в дверном проеме Эдварда. Лицо мальчика сморщилось от страха и волнения.

– Мама, я хочу тебя кое о чем спросить, – сказал он, глядя при этом на мужчину.

– Что случилось?

– Ты уверена, что мы не умрем? – спросил мальчик шепотом, однако, увы, достаточно громко, так что хозяин кинотеатра мог отчетливо слышать каждое его слово.

Сердце Рэчел дрогнуло.

– Да, я уверена, – сказала она и мысленно обругала себя за то, что пустилась в это рискованное путешествие в никуда. На что они с сыном будут жить, если она даже не знает, чего хочет от жизни? Никто из тех людей, кто ее знал, не дал бы ей работы, а это означало, что она могла рассчитывать на успех, лишь обратившись к кому-нибудь, кто приехал сюда недавно. Таким образом, получалось, что владелец кинотеатра «Гордость Каролины» в этом смысле вполне ей подходил.

Мужчина тем временем подошел к старому черному телефонному аппарату, укрепленному на стене. Обернувшись, чтобы посмотреть, что он собирается делать, Рэчел увидела на стене выцветшую листовку, с которой на нее смотрело не лишенное приятности лицо покойного телепроповедника Дуэйна Сноупса. По нижнему краю листовки шла надпись:

«Присоединяйтесь к нам, верующим из храма города Солвейшн. Мы – глашатаи воли Господней для всего остального мира!»

– Дили, это Гейб Боннер. Тут у одной женщины машина сломалась, и ей нужен буксировщик.

Рэчел насторожилась. Во-первых, ей вовсе не требовался буксировщик. Во-вторых, она не могла не обратить внимания на имя и фамилию мужчины – Гейб Боннер. Интересно, подумала она, с какой стати член одной из наиболее известных в городе семей вдруг стал владельцем придорожного кинотеатра?

Насколько она помнила, в семье Боннер было трое братьев, но на ее памяти в Солвейшн жил только самый младший из них, преподобный Этан Боннер. Кэл, старший из братьев, был профессиональным футболистом. Рэчел знала, что он частенько приезжал в Солвейшн, но она его ни разу не видела, хотя и знала, как он выглядит, благодаря фотографиям в газетах. Их отец, доктор Джим Боннер, был самым уважаемым в округе врачом, а их мать, Линн, была заметной фигурой в местном общественном движении. Рэчел крепче сжала плечо Эдварда. Она снова вернулась в стан своих врагов…

– …а потом пришли счет мне, – продолжал тем временем говорить Гейб Боннер. – Да, и еще, Дили, отвези эту женщину и ее сына к Этану и попроси его устроить их на ночлег.

Перебросившись с неизвестным ей Дили еще несколькими фразами, он повесил трубку и снова повернулся к Рэчел:

– Подождите где-нибудь около своей машины. Дили пришлет к вам кого-нибудь, как только вернется его грузовик.

С этими словами владелец кинотеатра подошел к двери и взялся одной рукой за ручку, всем своим видом давая понять, что сделал все, что мог, а остальное его не касается. Рэчел все в нем было ненавистно: его отчужденность, его равнодушие, а больше всего – его мужское тело, которое давало ему силы для выживания, те самые силы, которых была лишена она сама.

Резким движением она схватила со стойки сандвич и пакет с чипсами и решительно взяла Эдварда за руку.

– Спасибо за ленч, Боннер, – процедила она и прошла мимо мужчины, не удостоив его взглядом.

Она так быстро шла к шоссе по посыпанной гравием тропинке, что Эдвард вынужден был бежать трусцой, чтобы не отстать. Взяв сына за руку, Рэчел перешла дорогу и снова уселась на землю под конским каштаном, борясь с отчаянием: она все еще не собиралась сдаваться.

Не успели они расположиться в тени, как черный пыльный пикап, за рулем которого сидел Габриэль Боннер, вырулил на шоссе и исчез вдали. Развернув сандвич, Рэчел осмотрела его. Он был с грудкой индейки и швейцарским сыром и обильно смазан горчицей. Рэчел, зная, что Эдвард ее терпеть не может, удалила, насколько это было возможно, жгучую кашицу, после чего протянула сандвич сыну. Поколебавшись лишь самую малость, мальчик принялся за еду.

Еще до того как Эдвард успел покончить с сандвичем, появился грузовик-буксировщик, из его кабины вылез коренастый подросток. Оставив Эдварда под деревом, Рэчел перешла дорогу, помахав парню рукой в знак приветствия.

– Знаете, – сказала она, подходя, – тут выяснилось, что меня не надо никуда тащить. Мне нужно только, чтобы вы меня немного подтолкнули. Гейб хочет, чтобы я поставила машину вон там, за теми деревьями.

С этими словами Рэчел указала на небольшую рощицу неподалеку от того места, где сидел Эдвард. Ее слова, судя по всему, вызвали у подростка какие-то смутные сомнения, однако он явно не отличался сообразительностью, и ей не составило труда уговорить его помочь. Когда он уехал, «шевроле-импала» был спрятан так, что его не было видно.

Рэчел сделала все, что могла. Машина нужна была им с сыном для того, чтобы в ней ночевать, а это было бы невозможно, если бы ее отбуксировали в мастерскую или на свалку. Тот факт, что ее автомобиль окончательно вышел из строя, со всей возможной остротой ставил перед Рэчел вопрос о работе. Но как убедить Гейба Боннера нанять ее? Ей пришло в голову, что в разговоре со столь холодным и равнодушным человеком наилучшим козырем, возможно, являются не слова, а дела и конкретные результаты.

Вернувшись к Эдварду, она, потянув мальчика за руку, поставила его на ноги.

– Захвати-ка с собой пакет с чипсами, партнер. Мы возвращаемся в кинотеатр, мне пора браться за работу.

– А что, тебя наняли?

– Я бы сказала несколько иначе – меня взяли с испытательным сроком, – ответила Рэчел, ведя сына к шоссе.

– А что это значит?

– Это значит, что мне надо показать, на что я способна. А пока я буду работать, ты можешь доесть свой завтрак на игровой площадке, везунчик.

– Ты тоже поешь вместе со мной.

– Я пока не проголодалась, – сказала Рэчел, и при этом почти не покривила душой. Она так давно нормально не ела, что чувство голода у нее притупилось.

Усаживая Эдварда верхом на бетонную черепаху, она осмотрелась. Надо было сделать нечто такое, что сразу бросалось бы в глаза, но в то же время не требовало бы специальных инструментов. Пожалуй, лучше всего выполоть как можно больше сорняков. Она решила начать с центра площадки.

Рэчел приступила к работе. Солнце палило нещадно, длинное голубое платье мешало двигаться, а пыль, просачиваясь между ремешками сандалий, быстро покрыла ее ноги бурым налетом, отдаленно напоминающим загар. Большой палец, натертый ремешком сандалии, начал кровоточить.

Рэчел пожалела, что не надела джинсы. У нее осталась одна пара, они были старые и потертые, с большой дырой на колене и с еще одной, поменьше, сзади.

Вскоре платье насквозь промокло от пота. Влажные волосы неряшливыми прядями мотались у щек и шеи. Рэчел уколола палец о чертополох, но не могла даже пососать ранку, такие у нее были грязные руки.

Когда рядом с ней скопилась порядочная куча вырванных из земли сорняков, она взяла ее в охапку и выбросила в контейнер, который затем отволокла к мусоросборнику, располагавшемуся позади закусочной. Вернувшись оттуда, она с мрачной решимостью снова занялась прополкой. «Гордость Каролины» была ее последней надеждой, и она должна была продемонстрировать Боннеру, что может работать лучше, чем целая дюжина мужчин.

По мере того как солнце взбиралось к зениту, зной становился все сильнее. У Рэчел начала кружиться голова, но она, стараясь не обращать на это внимания, продолжала выдергивать сорняки в том же темпе. Она отнесла к мусоросборнику еще одну охапку растений и опять принялась за дело.

В какой-то момент она вдруг заметила, что Эдвард, помогая ей, тоже принялся выдергивать из земли сорняки, и еще раз пожалела, что не уступила требованиям Клайда Роша. Голову ее жгло, словно огнем, она нуждалась в отдыхе, но у нее не было времени на то, чтобы отдыхать.

Наконец, когда она наклонилась в очередной раз, у нее перед глазами взорвался рой серебряных мушек, а земля закачалась под ногами. Она попыталась сохранить равновесие, но силы изменили ей. Голова у Рэчел страшно закружилась, и она погрузилась в чернильную темноту.

Когда Гейб Боннер вернулся к своему кинотеатру, он увидел уже знакомого ему мальчика, который сидел рядом с распростертым на земле неподвижным телом матери.

Глава 2

– Очнитесь!..

Рэчел почувствовала у себя на лице что-то мокрое и открыла глаза, но тут же зажмурила их снова: в зрачки ударили ослепительные лучи.

– Эдвард! – воскликнула она, испуганно моргая.

– Мама!

Тут она все вспомнила: и вышедший из строя «шевроле», и придорожный кинотеатр. Щурясь от бьющего ей прямо в лицо света, она пыталась разглядеть хоть что-нибудь, пока наконец до нее не дошло, что источником этих лучей является некое светящееся украшение, призванное сделать более привлекательной для будущих посетителей закусочную кинотеатра. Слегка пошевелившись, она поняла, что лежит на бетонном полу. Рядом с ней стоял, опустившись на колени, Гейб Боннер. По другую сторону от себя она увидела Эдварда, чье лицо было искажено тревогой и страхом.

– Прости меня, сынок, – сказала Рэчел, обращаясь к сыну, и сделала усилие, пытаясь сесть. В животе у нее тут же появилось неприятное тянущее ощущение, и она поняла, что ее сейчас вырвет.

Боннер поднес к ее губам пластиковый стаканчик, и в горло Рэчел полилась тонкая струйка. Борясь с приступом тошноты, она пыталась отвернуться, но Боннер не давал ей этого сделать. Жидкость пролилась на подбородок и потекла у нее по шее.

Сделав еще одно усилие, Рэчел наконец приняла сидячее положение и дрожащими руками попыталась забрать у Боннера пластиковую крышку-стаканчик термоса, из которого он ее поил. Как только пальцы их соприкоснулись, он тут же выпустил крышку и отдернул руку.

– Когда вы в последний раз ели? – спросил он без особого интереса и поднялся на ноги.

Еще несколько глотков, два-три глубоких вдоха и выдоха, и сознание Рэчел прояснилось настолько, что она смогла придумать достойный ответ:

– Вчера вечером я откушала седла дикой козы.

Не говоря больше ни слова, Боннер сунул ей в руку шоколадное пирожное с колечком белого крема посередине. Рэчел откусила от него кусочек и тут же протянула пирожное Эдварду со словами:

– Доешь его, дорогой. Я не голодна.

– А ну-ка давайте съешьте его сами, – коротко и повелительно бросил Боннер. Его слова прозвучали как приказ, которого невозможно было ослушаться. Рэчел хотелось запустить пирожным ему в физиономию, но на это у нее не было сил.

– Это будет мне уроком, – заметила она, прожевывая очередной кусок. – Не следует танцевать всю ночь до упаду. Должно быть, это последнее танго меня доконало.

По глазам Боннера она поняла, что он не верит ни одному ее слову.

– Почему вы до сих пор здесь? – спросил он.

Рэчел было неприятно, что он стоит, нависая над ней, словно скала, и она, сделав героическое усилие, тоже поднялась на ноги. При этом она отметила, что ноги ее не очень-то слушаются, и, едва успев встать, тут же опустилась на забрызганный краской складной металлический стул.

– А вы не заметили… сколько я всего переделала прежде… чем потерять сознание? – спросила она.

– Заметил. Но я уже сказал, что не собираюсь вас нанимать.

– Но я хочу здесь работать.

– В таком случае мне очень жаль. – Боннер не торопясь распечатал пакетик с чипсами и протянул его Рэчел.

– Но я должна получить работу в вашем заведении.

– Сомневаюсь.

– И все же это действительно так.

Выудив из пакета несколько чипсов, Рэчел положила их в рот. При этом лицо ее исказилось от боли: это в порезы на ее пальцах попали крупинки соли. Заметив гримасу боли, Боннер взял ее за запястья и, повернув руки ладонями кверху, принялся внимательно изучать кровоточащие царапины. Они не произвели на него особого впечатления.

– Удивляюсь, как это вы, будучи такой всезнайкой, не догадались надеть перчатки, – сказал он.

– Я забыла их в моем пляжном домике. – Рэчел встала со стула. – Сейчас я зайду в дамскую комнату и хоть немного отмою эту грязь.

Она нисколько не удивилась, кода Боннер не сделал ни малейшей попытки ей помешать. Эдвард последовал за ней. Дамский туалет оказался запертым, но дверь в мужской была открыта. Сантехника была старой и весьма неприглядной, но Рэчел заметила рядом с раковиной стопку чистых бумажных полотенец и свежий кусок туалетного мыла.

Она вымылась, как могла, и от холодной воды почувствовала себя заметно лучше. Тем не менее выглядела она по-прежнему ужасно: грязное платье, землистое лицо. Кое-как расчесав пальцами спутанные волосы, она пощипала себя за щеки, чтобы добиться хотя бы подобия румянца. Одновременно Рэчел размышляла, как ей быть дальше. В итоге она пришла к выводу, что, поскольку ее «шевроле-импалу» невозможно стронуть с места, ей остается одно – продолжать бороться.

К тому времени, когда она вернулась в закусочную, Боннер уже закончил прикреплять к потолку неоновые трубки. Глядя, как он складывает стремянку и прислоняет ее к стене, Рэчел изобразила на лице беззаботную улыбку.

– Ну так как, может, мне потихоньку начать зачищать стены, чтобы потом я могла их покрасить? – спросила она. – Когда я с этим покончу, здесь будет вдвое лучше, чем теперь.

Хозяин кинотеатра повернулся к ней, и сердце у нее упало: на лице его было все то же равнодушное, отсутствующее выражение.

– Бросьте, Рэчел. Я не собираюсь вас нанимать. Раз вы не уехали с буксировщиком, я вызвал еще кое-кого, чтобы вас забрали отсюда. Подождите у дороги.

Борясь с охватившим ее новым приступом отчаяния, женщина энергично затрясла головой.

– Вы не можете так поступать, Боннер. Приводить в порядок придорожные кинотеатры, где можно смотреть фильмы прямо из автомобилей, – это мое призвание!

– Найдите себе другое место, а мой кинотеатр оставьте в покое.

Похоже, у Боннера было каменное сердце. Беды Рэчел его совсем не трогали. Эдвард с озабоченным, даже с каким-то стариковским выражением на лице стоял рядом с матерью, вцепившись ручонками в ее юбку. Взглянув на сына, она почувствовала, как внутри у нее все оборвалось. Рэчел поняла, что готова пожертвовать чем угодно ради своего малыша.

– Пожалуйста, Боннер, – снова заговорила она, и ей показалось, что голос ее срывается на визг, как безнадежно загнанный мотор ее «шевроле». – Мне нужна передышка. – Она сделала паузу, почувствовав приступ ненависти к себе за то, что не смогла сдержаться, и произнесла последние слова с просительной интонацией. – Я на все согласна.

Боннер медленно поднял голову и осмотрел ее таким взглядом, что Рэчел почему-то стало стыдно за свои растрепанные волосы и перепачканное платье. Именно в эту секунду она вдруг осознала, что перед ней не истукан, а мужчина, и почувствовала себя точно так же, как шесть дней назад в мотеле «Доминион».

– У меня на этот счет есть серьезные сомнения, – едва слышно пробормотал владелец кинотеатра.

Да, ему было на все наплевать, но тем не менее именно в этот момент где-то в глубине его глаз промелькнуло какое-то новое выражение, которое таило опасность. В том, как он посмотрел на нее, не было ничего похотливого, но в то же время Рэчел поняла, что он все же не бесчувственное изваяние и кое-что его все-таки интересует.

Сердце Рэчел отчаянно заколотилось, у нее мгновенно пересохло во рту. Она слишком долго боролась с судьбой, и, как видно, пришло время сдаться. Силы ее иссякли, и оставалось лишь покориться неизбежному.

Облизнув сухие губы языком, Рэчел вперила пристальный взгляд в Габриэля Боннера.

– Эдвард, милый, – сказала она, – мне надо поговорить с мистером Боннером с глазу на глаз. Пойди поиграй на той черепахе.

– Я не хочу.

– Никаких пререканий. – Повернувшись к Боннеру спиной, она подвела сына к двери. Когда он шагнул за порог, она вымученно улыбнулась ему. – Ну иди, мопсик. Я скоро к тебе приду.

Мальчик неохотно побрел прочь. Глаза Рэчел стали наполняться слезами, но она отчаянным усилием воли не дала им пролиться. Сейчас был неподходящий момент, чтобы плакать, да и вообще это было бы совершенно бессмысленно.

Закрыв дверь закусочной, она заперла ее изнутри, снова повернулась к Боннеру лицом и вызывающе вскинула подбородок, чтобы хозяин придорожного кинотеатра не считал ее несчастной жертвой.

– Мне нужен постоянный заработок, я готова сделать все, что угодно, лишь бы его получить.

Боннер издал короткий звук, который был похож на смешок, но, поскольку в нем напрочь отсутствовал хотя бы малейший признак веселья, скорее всего это было просто фырканье.

– В самом деле? – осведомился он.

– Да, в самом деле, – хриплым, ломающимся голосом подтвердила Рэчел. – Слово скаута.

Она начала расстегивать непослушными пальцами пуговицы платья, под которым у нее не было ничего, кроме синих нейлоновых трусиков: ее маленькая грудь не заслуживала того, чтобы тратиться на лифчик.

Боннер молча наблюдал за ней. «Интересно, женат он или холост?» – подумала Рэчел. Она решила, что, учитывая его возраст и в целом весьма привлекательную, мужественную внешность, жена у него скорее всего есть. Что ж, Рэчел оставалось только мысленно принести извинения неизвестной женщине, которой она вынуждена причинить зло.

Хотя Гейба Боннера только что оторвали от работы, под ногтями у него не было траурной каймы, а на рубашке – вполне естественных в такую жару пятен пота. Обратив на это внимание, Рэчел поблагодарила судьбу за то, что он по крайней мере чист и опрятен, а изо рта у него не разит запахом лука и нездоровых зубов. Тем не менее интуиция подсказывала ей, что она была бы в большей безопасности, если бы перед ней сейчас стоял Клайд Рош.

– Где же ваша гордость? – неожиданно спросил Боннер, почти не разжимая губ.

– Я ее только что потеряла, – ответила Рэчел, расстегивая последние пуговицы. Затем она сбросила платье с плеч, и оно с тихим шелестом упало к ее ногам.

Пустые глаза Боннера уставились на ее маленькие, высокие груди и резко проступившие под кожей ребра. Затем взгляд его опустился ниже – крохотные трусики Рэчел не могли скрыть ни выступающие тазовые кости, ни едва заметные следы растяжек на коже живота, как раз над резинкой.

– А ну-ка, оденьтесь, – скомандовал он.

Рэчел перешагнула через платье и, оставшись в одних трусиках и сандалиях, заставила себя подойти к нему. Стараясь не уронить достоинства, она держала голову высоко вскинутой.

– Я готова работать в две смены, Боннер, – сказала она. – И днем и ночью. Этого не сможет ни один мужчина.

Полная мрачной решимости, она протянула руку и накрыла ею кисть Боннера.

– Не прикасайтесь ко мне! – выкрикнул он и отскочил в сторону, словно она его ударила. Глаза его больше не были пустыми. Они потемнели от гнева, такого страшного, что Рэчел невольно сделала шаг назад. Подхватив с пола платье, Боннер швырнул его ей в лицо.

– Наденьте это.

Рэчел разом ссутулила плечи: она поняла, что проиграла. Держа в руке платье, она нашла глазами изображение Дуэйна Сноупса, глядящего на нее со стены.

Грешница! Шлюха!

Пока она надевала платье, Боннер подошел к дверям и отпер их, но открывать не стал. Остановившись у входа, он положил руки на бедра. Плечи его двигались вверх-вниз, так тяжело он дышал.

Как раз в тот момент, когда Рэчел онемевшими, распухшими пальцами с трудом застегнула последнюю пуговицу, двери закусочной распахнулись.

– Эй, Гейб, Дили передал мне, что ты звонил. Где…

При виде Рэчел преподобный Этан Боннер замер на месте. Это был светловолосый, поразительно красивый мужчина с тонкими чертами лица и добрыми глазами, то есть полная противоположность своему брату.

Рэчел уловила тот момент, когда он узнал ее. Мягко очерченные губы Этана Боннера сжались и разом стали тоньше, во взгляде его мелькнуло презрение.

– Так-так, – протянул он. – Значит, вдова Сноупс снова решила нас посетить.

Глава 3

– О чем ты? – удивленно спросил Гейб, повернувшись к брату.

Во взгляде Этана, устремленном на Габриэля, Рэчел почудилось что-то отеческое. Этан подошел к Гейбу и встал так, словно хотел прикрыть его своим телом. Со стороны это выглядело довольно смешно, поскольку Гейб был выше ростом и мускулистее.

– А разве она не сказала, кто она такая? – Этан оглядел Рэчел, теперь уже не скрывая презрения. – Впрочем, семейство Сноупсов никогда не отличалось искренностью и открытостью.

– Я не из семейства Сноупсов, – деревянным голосом заметила Рэчел.

– Все те несчастные, которые посылали вам деньги, были бы крайне удивлены, если бы услышали ваши слова.

– Она сказала, что ее зовут Рэчел Стоун, – вставил Гейб.

– Не верь ни одному ее слову, – сказал Этан тем мягким тоном, каким обычно люди говорят с больными. – Она вдова покойного, но оставившего по себе недобрую память Дуэйна Сноупса.

– Вот оно что.

Этан прошел в глубь закусочной. На нем были тщательно выглаженная голубая рубашка, брюки цвета хаки с острой складкой и блестящие, хорошо вычищенные полуботинки. Его светлые волосы, голубые глаза и мягкие черты лица резко контрастировали с довольно привлекательной, но гораздо более мужественной внешностью его брата. Если Этан вполне подошел бы на роль ангела, то Габриэль, если судить по его виду, мог быть только одним из слуг сатаны.

– Дуэйн погиб года три назад, – пояснил Этан все тем же мягким голосом, каким обыкновенно разговаривают у постели тяжелобольного. – Ты в то время жил в Джорджии. Завладев несколькими миллионами долларов, которые ему не принадлежали, он уже собирался покинуть страну, буквально на один шаг опережая идущих по его следу служителей закона.

– Кажется, я об этом что-то слышал, – заметил Гейб без всякого интереса, как бы по привычке. Рэчел невольно подумала, есть ли вообще на свете хоть что-нибудь, что его волнует.

– Его самолет рухнул в океан, – снова заговорил Этан. – Тело его нашли, но деньги так и остались на дне.

Гейб облокотился спиной и локтями на стойку и медленно повернул голову в сторону Рэчел. Она вдруг почувствовала, что не может заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Между прочим, Дуэйн был вполне приличным человеком, пока не женился на ней, – продолжал Этан. – Миссис Сноупс очень нравятся дорогие автомобили и модные тряпки. Стремление угодить ей сделало Дуэйна алчным, и его деятельность по сбору средств стала настолько активной, что в конце концов он и погиб.

– Он не первый проповедник, с которым случилось такое, – заметил Гейб.

Этан поджал губы.

– Дуэйн проповедовал так называемую теологию процветания. Следуя его теории, люди должны были расставаться с тем, что у них есть, даже с последним долларом, чтобы получить от Бога во сто крат больше. Сноупс говорил о Боге так, словно Всевышний был чем-то вроде игрального автомата. И надо сказать, многие поддавались его проповедям. Люди жертвовали деньги, полученные от органов социального обеспечения, пособия по безработице. Одна женщина из Южной Каролины, больная диабетом, прислала ему деньги, которые были ей нужны для приобретения инсулина. Вместо того чтобы отослать эти деньги обратно, Дуэйн зачитал ее письмо с экрана, заявив, что это – пример, которому должен следовать каждый. Неплохой козырь, и Дуэйн его умело использовал.

Этан метнул на Рэчел такой взгляд, словно перед ним была куча отвратительных отбросов, и продолжил тираду:

– Камера показала миссис Сноупс, сидящую в первом ряду на скамье в нашем городском храме, – в платье с блестками, со слезами благодарности, стекающими по щекам, покрытым толстым слоем румян. Позже какой-то репортер из «Шарлотт обсервер» снова раскопал эту историю и обнаружил, что у той бедной женщины случилась диабетическая кома, и в итоге она умерла.

Рэчел опустила глаза. Те слезы, о которых рассказал Этан, лились у нее из глаз от стыда и беспомощности. Но об этом не было известно никому, кроме нее самой. Каждый раз перед съемкой ее заставляли сидеть на скамье в первом ряду с густо накрашенным лицом, в одежде с люрексом или блестками. Что поделать, таковы были понятия Дуэйна о красоте и элегантности. Обнаружив, что Дуэйн всего лишь делает на религии деньги, она попыталась уйти от него. Увы, беременность сделала это невозможным.

Когда общественности стало известно, что муж Рэчел нечист на руку, Дуэйн организовал несколько телепокаяний, пытаясь спасти свою шкуру. Он витийствовал с экрана, рассказывая о том, как греховная женщина увела его с праведного пути и заставила пасть. Надо сказать, что у него хватило ума не пытаться полностью обелить себя. План преподобного Сноупса был беспроигрышным. Смысл его выступлений был прост и понятен: если бы не алчность жены, он никогда не поддался бы искушению.

Разумеется, на это купились далеко не все, однако Сноупсу удалось внушить эту идею большинству своих последователей. В результате Рэчел за последние три года неоднократно узнавали на улице и публично оскорбляли.

Дверь закусочной, скрипнув петлями, слегка приотворилась. В образовавшуюся неширокую щель протиснулся маленький мальчик и, подбежав к матери, остановился.

– Я же сказала, чтобы ты побыл на площадке, – резким тоном произнесла Рэчел, которой не хотелось, чтобы Эдвард присутствовал при столь неприятном для нее разговоре.

Низко опустив голову, сын тихо, едва слышно пробормотал:

– Там большая… большая собака.

Она усомнилась в правдивости его слов, но все же ободряюще сжала его плечо. Одновременно она бросила на Этана взгляд затравленной волчицы, который ясно давал ему понять, что он должен внимательно следить за тем, о чем можно, а о чем не следует говорить в присутствии ребенка.

Этан уставился на Эдварда.

– Я и забыл, что у вас с Дуэйном был сын, – пробормотал он.

– Это Эдвард, – сказала Рэчел, стараясь говорить таким тоном, словно ничего не случилось. – Эдвард, поздоровайся с преподобным отцом Боннером.

– Привет, – сказал мальчик, не отрывая глаз от своих тапочек на резиновой подошве, а затем, помолчав немного, громким шепотом, так, что его слышали все присутствовавшие, спросил: – Он тоже шарлот таун?

Поймав вопросительный взгляд Этана, Рэчел пояснила:

– Он хочет знать, не шарлатан ли вы. – Голос ее окреп. – Ему доводилось слышать, как этим словом называли его отца…

На какой-то момент Этан растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Нет, Эдвард, я не шарлатан.

– Преподобный Боннер настоящий слуга Господа, малыш. Честный и богобоязненный. – Рэчел посмотрела Этану прямо в глаза. – Он из тех, кто не судит людей, а сочувствует тем, кому повезло меньше, чем ему.

Этана Боннера, однако, было так же трудно смутить, как и его брата.

– Миссис Сноупс, даже не мечтайте снова обосноваться здесь. Вас никто не хочет здесь видеть, – сказал он и повернулся к Гейбу. – У меня назначена встреча, так что мне пора ехать в город. Давай пообедаем сегодня вечером вместе.

– А с ними что ты собираешься делать? – спросил Габриэль, кивнув головой в сторону Рэчел и Эдварда.

На лице Этана отразилась нерешительность.

– Прости, Гейб, – сказал он наконец. – Ты ведь знаешь, что я готов сделать для тебя все, что угодно, но в этом деле я не могу тебе помочь. В нашем городе миссис Сноупс – нежелательная персона, и я не буду тем человеком, благодаря которому она снова появится в Солвейшн.

Он мягко дотронулся до руки Гейба и направился к двери. Тот на мгновение словно оцепенел, но тут же ринулся вслед за братом.

– Этан! Погоди минутку.

Эдвард снизу вверх посмотрел на мать.

– Нас никто не любит, правда? – спросил он.

Рэчел сглотнула подступивший к горлу комок.

– Мы с тобой – самые замечательные люди на свете, а если кто-то не в состоянии это понять, то он просто не стоит того, чтобы мы тратили на него свое время.

До нее донеслось ругательство, и в закусочной снова появился Гейб. Губы его недовольно кривились. Уперев руки в бока, он уставился на нее. Рэчел только сейчас поняла, какой он высокий. В ней самой было пять футов и семь дюймов, но рядом с ним она чувствовала себя маленькой и беззащитной.

– Сколько знаю своего брата, это первый случай, когда он кому-либо отказал в помощи.

– Могу вам сказать, Боннер, что даже терпение добропорядочных христиан имеет свои пределы. С точки зрения большинства из них, я смертельно перед ними виновата.

– Мне вы здесь не нужны!

– Боюсь, для меня это не новость.

Лицо Гейба помрачнело.

– Это место не подходит для ребенка. Ему просто нельзя здесь оставаться.

Почувствовав, что хозяин кинотеатра начинает колебаться, Рэчел быстро сориентировалась, решив прибегнуть к безвредной, с ее точки зрения, лжи.

– Мне есть где его разместить.

Эдвард еще теснее прижался к ее боку.

– Если я вас и найму, то только на пару дней, пока не подыщу кого-нибудь другого.

– Ясно, – кивнула Рэчел, стараясь не показывать радости.

– Ну ладно, – буркнул Гейб. – Приходите завтра к восьми часам. И учтите – пахать придется по-черному.

– Для меня это не в новинку.

Хозяин придорожного кинотеатра еще больше насупился.

– Я вовсе не обязан искать место для вашего ночлега.

– Мне есть где переночевать.

– И где же вы собираетесь остановиться? – подозрительно спросил Гейб.

– Вас это не касается. Я вовсе не беспомощное дитя, Боннер. Мне просто нужна работа.

На стене зазвонил телефон. Гейб подошел к нему, снял трубку и принялся беседовать с неким мистером Чармом по поводу доставки каких-то товаров.

– Ладно, я приеду и сам все это решу, – подытожил наконец Гейб и повесил трубку на рычаг. Затем он подошел к двери и открыл ее.

Рэчел поняла, что он сделал это не из вежливости, а просто для того, чтобы поскорее от нее избавиться.

– Мне надо съездить в город, – сказал он. – Когда я вернусь, мы с вами потолкуем насчет вашего ночлега.

– Я же вам сказала, что об этом я уже позаботилась.

– Вернусь – тогда и поговорим, – повторил Гейб. – Подождите меня на игровой площадке. И займите чем-нибудь вашего ребенка!

С этими словами он вышел из закусочной. Дождавшись, пока Боннер уехал, она направилась к машине. Пока Эдвард спал на заднем сиденье «импалы», Рэчел вымылась, выстирала в протекавшем через рощицу небольшом притоке реки Френч-Брод свои грязные вещи и одежду сына, переодевшись в рваные, потертые джинсы и старую оранжевую футболку. Как раз в это время мальчик проснулся. Развесив мокрые вещи на ветвях деревьев неподалеку от машины, мать и сын принялись распевать бессмысленные песенки и развлекать друг друга добрыми старыми шутками и смешными историями.

Тени от деревьев постепенно стали удлиняться. Еды у них совсем не осталось, и Рэчел поняла, что откладывать вылазку в город больше нельзя. Держа Эдварда за руку, она зашагала вдоль шоссе и остановилась только тогда, когда кинотеатр «Гордость Каролины» остался далеко позади. После этого она, дождавшись попутной машины, подняла кверху большой палец.

В машине ехала пожилая пара пенсионеров из Сент-Питерсберга, проводившая лето в Солвейшн. Всю дорогу до города старики любезно беседовали с Рэчел и то и дело ласково заговаривали с Эдвардом. Она попросила высадить их на окраине города, около бакалейно-гастрономического магазина под названием «Инглес», и на прощание благодарно помахала им вслед рукой, радуясь, что они не признали в ней печально известную вдову Сноупс.

Ее везения, однако, хватило ненадолго. Пробыв в магазине всего несколько секунд, она заметила, что одна из продавщиц смотрит на нее чересчур пристально. Стараясь вести себя как ни в чем не бывало, Рэчел тщательно перебирала груши, пытаясь выбрать наименее помятую, и тут боковым зрением уловила, как седая женщина, посетительница магазина, поглядев на нее, зашептала что-то на ухо своему мужу.

Рэчел сильно изменилась внешне, и теперь ее узнавали уже не так часто, как в первый год после скандала. Но ведь сейчас она находилась в Солвейшн, жители которого знали ее лично, а не просто видели на телеэкране. Хотя на ней не было туфель на высоких каблуках и платья с блестками, она все равно не могла не привлекать их внимания.

Стараясь не задерживаться на одном месте, Рэчел продолжила свое движение вдоль полок с товаром. В хлебном отделе хорошо одетая женщина лет сорока пяти с коротко стриженными, выкрашенными в черный цвет волосами при виде Рэчел отложила в сторону пакет с булочками и уставилась на нее так, словно ей явился сам дьявол.

– Ты! – выдохнула, а точнее, выплюнула она.

Рэчел сразу же вспомнила ее. Женщину звали Кэрол Деннис. Она когда-то появилась в храме как одна из многочисленных добровольных сподвижниц и взялась за дело так активно, что через некоторое время вошла в число наиболее лояльных прихожан, приближенных к Дуэйну. Будучи глубоко религиозным человеком, Кэрол обожала Сноупса и в то же время испытывала к нему чувства, которые были сродни материнским.

Когда злоупотребления Дуэйна стали достоянием гласности, Кэрол так и не смогла примириться с тем, что Дуэйн Сноупс, который с таким жаром проповедовал евангельские постулаты, оказался замешанным в финансовых махинациях. И она возложила всю вину за его грехопадение на Рэчел.

Это была болезненно худая женщина с острым носом, выступающим вперед подбородком, бледной как пергамент, чистой кожей и почти такими же темными, как и ее выкрашенные в черный цвет волосы, глазами.

– Я просто поверить не могу, что ты опять здесь, – пробормотала она, продолжая поедать глазами Рэчел.

– Это свободная страна, – парировала та.

– Да как же ты посмела сюда заявиться?

У Рэчел разом иссяк ее боевой дух.

– Ты не поможешь мне донести это? – сказала она, обращаясь к Эдварду, и, сунув мальчику в руку небольшой батон, торопливо двинулась дальше.

При виде Эдварда лицо женщины немного смягчилось. Шагнув вперед, она наклонилась к нему:

– Я в последний раз видела тебя, когда ты был еще совсем маленьким, а теперь ты стал вон каким красивым молодым человеком. Ты наверняка очень скучаешь по папе?

С Эдвардом и раньше частенько заговаривали незнакомые люди. Мальчик этого не любил и теперь, когда к нему обратилась Кэрол Деннис, втянул голову в плечи.

Рэчел хотела как можно скорее пройти мимо нее, но Кэрол, выкатив вперед тележку, ловко преградила ей дорогу.

– Бог учит нас, что, ненавидя грех, мы должны любить грешников, но в твоем случае это очень трудно сделать.

– Я уверена, Кэрол, что такая набожная женщина, как ты, в состоянии справиться и с этим.

– Если бы ты только знала, сколько раз я молилась за тебя.

– Прибереги свои молитвы для того, кому они нужны.

– Тебя здесь никто не ждет, Рэчел. Многие из нас отдали храму всю свою жизнь. Мы верили, и мы страдали. Тебе никогда этого не понять. У нас долгая память, и если ты думаешь, что мы позволим тебе как ни в чем не бывало разгуливать по городу, то сильно ошибаешься.

Рэчел знала, что отвечать на это не следует, но не смогла удержаться:

– Я тоже во что-то верила, и никому из вас этого не понять.

– Если бы ты испытывала хоть малейшие угрызения совести, мы простили бы тебя, но у тебя по-прежнему нет ни стыда, ни совести, не так ли, Рэчел?

– Мне нечего стыдиться.

– Он покаялся в своих грехах, а ты этого не сделала и никогда не сделаешь. Твой муж был Божьим человеком, а ты разрушила его жизнь.

– Дуэйн сам ее разрушил.

Рэчел оттолкнула тележку в сторону и потащила Эдварда за собой. Однако в этот момент откуда-то из-за полок с товаром перед ней появился сутулый подросток, держащий в руках несколько пакетов с картофельными чипсами. Это был худощавый юнец с грязноватыми светлыми, коротко остриженными волосами и тремя серьгами в ухе. На нем были мешковатые джинсы и надетая поверх черной футболки мятая голубая рубаха. Увидев Рэчел, он остановился на месте как вкопанный. В первые секунды на лице его не было никакого выражения, но затем оно на глазах превратилось в злобную гримасу.

– А она что здесь делает? – враждебным тоном спросил он.

– Рэчел вернулась в Солвейшн, – холодно сказала Кэрол.

Рэчел вспомнила, что Кэрол была разведена и имела сына, но она никогда не узнала бы в этом агрессивном юнце тихого, скромно одетого мальчика, которого смутно помнила.

Развернувшись, она нырнула в проход между стеллажами и почувствовала, что ее бьет дрожь. Прежде чем она успела отойти на достаточное расстояние, до нее донеслись слова перепалки, вспыхнувшей между Кэрол и ее сыном.

– Я не собираюсь платить за всю эту несъедобную гадость!

– Я сам за нее заплачу!

– Нет, не заплатишь. И сегодня вечером ты никуда не пойдешь с твоими отвратительными дружками.

– Ты не можешь мне этого запретить! Мы всего-навсего собираемся сходить в кино.

– Не лги мне, Бобби! В прошлый раз, когда ты пришел домой, от тебя пахло спиртным. Я знаю, чем ты занимаешься со своими приятелями!

– Ни черта ты не знаешь.

Эдвард озадаченно посмотрел на мать.

– Она его мама? – спросил мальчик.

Рэчел молча кивнула и торопливо повела сына прочь из магазина.

– Разве они не любят друг друга? – не унимался Эдвард.

– Я уверена, что любят. Просто у них возникли какие-то проблемы, малыш.

К концу своего рейда по магазину Рэчел удостоверилась, что привлекает внимание людей: одни провожали ее недоуменными взглядами, другие, увидев ее, начинали перешептываться со злорадным выражением на лицах. Она была готова к тому, что к ней отнесутся враждебно, но степень этой враждебности все же удивила и расстроила ее. Хотя прошло три года, жители городка Солвейшн, штат Северная Каролина, ничего не забыли и не простили.

Идя с Эдвардом вдоль дороги со своими скромными покупками, она пыталась понять, почему даже Бобби Деннис был зол на нее. Он явно не в ладах с матерью, и потому вряд ли его враждебное отношение к Рэчел было вызвано тем, что он просто разделял мнение Кэрол о вдове Сноупс. Более того, ей даже почему-то показалось, что в злости Бобби по отношению к ней было гораздо больше чего-то личного, нежели у Кэрол Деннис.

От мыслей о Бобби ее отвлекло появление на шоссе старого автомобиля с флоридскими номерами: она решалась голосовать только перед такими машинами. За рулем «краун-виктории» сидела вдова из Клируотера. Она с удовольствием согласилась подвезти Рэчел и Эдварда к придорожному кинотеатру. Когда Рэчел выходила из машины, сшитый ремешок на сандалии снова треснул, да так, что отремонтировать его было явно безнадежным делом. В результате этой очередной неприятности у Рэчел осталась только одна пара обуви.

Незадолго до девяти вечера Эдвард уснул. Накинув на плечи старое пляжное полотенце, Рэчел уселась на багажник неподвижной «импалы» и развернула на коленях измятую фотографию из старого журнала, которая и послужила ей поводом вернуться в Солвейшн. Осветив снимок небольшим карманным фонариком, она стала всматриваться в лицо старшего брата Гейба, Кэла Боннера.

Хотя между братьями было несомненное сходство, резкие черты лица Кэла смягчало выражение огромного счастья. И Рэчел невольно подумала: не является ли источником этого счастья его жена – стоящая рядом с Кэлом улыбающаяся блондинка, чем-то похожая на школьницу? Снимок был сделан в доме, когда-то принадлежавшем Дуэйну и Рэчел. Огромный и вычурный, он стоял на окраине Солвейшн. Дом был конфискован государством в счет неуплаченных Дуэйном налогов. Он долго пустовал, пока наконец вскоре после своей женитьбы его вместе со всей обстановкой не купил Кэл.

Фото, лежащее у Рэчел на коленях, было сделано в комнате, которая когда-то служила Дуэйну кабинетом. Рэчел вырезала снимок из журнала вовсе не из-за сентиментальности, а потому, что где-то на его заднем плане она увидела заинтересовавший ее предмет: окованный медью небольшой, размером с хлебную буханку, кожаный ящичек, стоявший на полке книжного шкафа прямо за головой Кэла Боннера.

Дуэйн купил этот ящичек примерно три с половиной года назад у какого-то торговца, который не распространялся о дорогих приобретениях преподобного Сноупса. Муж Рэчел давно мечтал заполучить его, поскольку когда-то ящичек принадлежал семейству Кеннеди. Дуэйн вовсе не был поклонником Кеннеди, но он любил все, что ассоциировалось с богатыми и известными людьми. Рэчел прекрасно помнила, что, когда до гибели Сноупса оставалось всего несколько недель, а тучи над ним явно начали сгущаться, ее супруг частенько поглядывал на эту маленькую кожаную шкатулку.

Как-то раз днем он позвонил ей с расположенного в горах небольшого аэродрома и дрожащим от страха голосом сказал, что его вот-вот арестуют.

– Я… я думал, что у меня будет больше времени, – промямлил он, – но за мной придут уже сегодня вечером, так что мне надо бежать из страны. Рэчел, я к этому не готов! Привези Эдварда, чтобы я мог попрощаться с ним перед отъездом. Ты должна сделать это для меня!

Рэчел без труда различила в его голосе нотки отчаяния и поняла: Дуэйн боится, что она не выполнит его просьбы, так как ее всегда возмущало отсутствие внимания к сыну с его стороны. Эдвард почти не видел отца, если не считать того времени, которое мальчик проводил перед телевизором во время знаменитых телепроповедей Дуэйна, весьма популярных среди верующих.

Рэчел решила не отказывать Дуэйну в его желании встретиться с сыном. Ведь эта встреча могла оказаться последней.

– Ладно, – сказала она. – Я буду в назначенном тобой месте. Постараюсь приехать побыстрее.

– И еще я хочу… Я хочу забрать с собой кое-что из дома… Как сувенир на память. Привези мне шкатулку Кеннеди и мою Библию.

Что касается Библии, то тут все было понятно: ее когда-то подарила Дуэйну мать. Но Рэчел была уже не той наивной девчонкой из Индианы, на которой Дуэйн женился. Требование мужа привезти ему шкатулку Кеннеди сразу же показалось ей подозрительным. Ей было известно, что из собранных храмом средств бесследно исчезли пять миллионов долларов, и потому, прежде чем выполнить просьбу супруга, Рэчел собственноручно взломала маленький медный замочек шкатулки и убедилась, что кожаный ящичек пуст.

Сев в машину, Рэчел поехала по горной дороге на аэродром. Пристегнутый к детскому сиденью, в машине сидел двухлетний Эдвард и сосал ухо своего плюшевого кролика. На переднем пассажирском сиденье лежала Библия, подаренная Дуэйну матерью, а маленькая кожаная шкатулка стояла на полу. Однако, когда Рэчел добралась до места, было уже поздно. Правоохранительные органы решили не дожидаться вечера и арестовать Дуэйна Сноупса как можно скорее. Сотрудники местной полиции во главе с шерифом округа высыпали на летное поле. Заметив их, Дуэйн, сидевший в кабине легкого самолета, поднял машину в воздух. Два заместителя шерифа высадили Рэчел из «мерседеса» и конфисковали автомобиль и все, что в нем было, даже сиденье Эдварда. Затем один из них отвез Рэчел и ее сына домой на патрульной машине.

На следующее утро она узнала, что самолет потерпел крушение, а ее муж погиб. Вскоре после этого ее выселили из дома и конфисковали все вещи. У Рэчел осталась только одежда, которая была на ней. Она в полной мере узнала, каким суровым может быть общество по отношению к вдове нечистого на руку телепроповедника.

С тех пор она никогда больше не видела шкатулки Кеннеди. И вот пять дней назад, сидя в прачечной-автомате и листая кем-то забытый журнал «Пипл», она случайно наткнулась на фотографию Кэла Боннера. Целых три года она гадала, куда делась кожаная, обитая медью шкатулка. Взломав замок, Рэчел лишь весьма бегло ее осмотрела. Уже потом, когда она вспомнила, каким тяжелым ей показался кожаный ящичек, ей пришло в голову, что у шкатулки, возможно, было двойное дно. А может, под зеленым фетром, которым она была обита изнутри, спрятан ключ от депозитного сейфа?

Становилось прохладно. Рэчел плотнее закуталась в полотенце и почувствовала, что в душу ей закрадывается горькое чувство. Ее сын спал на заднем сиденье сломанного автомобиля, съев на ужин бутерброд с арахисовым маслом и перезрелую грушу. А ведь у нее в руках когда-то было пять миллионов долларов.

Даже после выплаты всех оставшихся долгов Дуэйна от этих денег должно было остаться достаточно, чтобы купить сыну беззаботное, счастливое детство. Она мечтала не о яхтах и драгоценностях, а о маленьком домике в каком-нибудь тихом месте. Ей хотелось, чтобы Эдвард нормально питался, ходил в приличной одежде, посещал школу и имел возможность кататься на велосипеде.

Но она не могла осуществить эти мечты без помощи Габриэля Боннера. За последние три года жизни Рэчел научилась мыслить трезво и воспринимать окружающую действительность такой, какой она была на самом деле. Поэтому она прекрасно понимала: для того, чтобы проникнуть в дом, где она когда-то жила, и найти там кожаную шкатулку, ей потребуется время. Нужно было выжить в течение нескольких недель, а это означало, что ей необходимо сохранить за собой работу в кинотеатре.

Листья над ее головой зашелестели от дуновения ночного ветерка. Вспомнив, как днем она разделась почти догола перед совершенно незнакомым мужчиной, она невольно вздрогнула. Исправно посещающей церковь девушке из Индианы, которой она когда-то была, такое и в голову не могло бы прийти. Но ответственность за ребенка заставила ее забыть о гордости и щепетильности. Стиснув зубы, Рэчел поклялась себе сделать все, чтобы Габриэль Боннер был ею доволен.

Глава 4

Когда утром, без пятнадцати восемь, пикап Гейба въехал в ворота кинотеатра, Рэчел уже почти успела очистить от сорняков центральную часть детской площадки. Ее волосы были зачесаны назад и стянуты медной проволокой, найденной на помойке. Рэчел беспокоилась только об одном: как бы изношенные джинсы не порвались сзади.

Поскольку ее сандалии окончательно вышли из строя, она была вынуждена надеть свою последнюю пару обуви – тяжелые черные мужские полуботинки. Одной из горничных мотеля, где она сама еще недавно работала, они надоели, и та подарила их Рэчел. Полуботинки оказались удобными, но слишком жаркими для лета. Тем не менее для работы, которая предстояла Рэчел, они подходили больше, чем ее пришедшие в негодность легкие сандалии, и она порадовалась, что они у нее есть.

Если Рэчел рассчитывала приятно удивить Гейба своим ранним появлением на работе и необыкновенным трудолюбием, то, как она сразу же убедилась, ее расчеты не оправдались. Пикап остановился рядом с ней. Не заглушая двигатель, Гейб выбрался из кабины и хлопнул дверцей.

– Я же сказал вам быть здесь в восемь часов.

– Я и буду в восемь, – ответила она фальшиво-жизнерадостным голосом, стараясь не вспоминать, как вчера днем разделась у него на глазах. – У меня есть еще пятнадцать минут.

Гейб был одет в белую футболку и линялые джинсы. Он был гладко выбрит, а его темные волосы выглядели так, словно еще не успели просохнуть после душа. Вчера Рэчел видела, как на несколько коротких секунд маска грубости и равнодушия сползла с его лица, но теперь все было по-прежнему.

– Я не хочу, чтобы вы здесь околачивались, когда меня нет.

Рэчел разом забыла о своих добрых намерениях и о том, что собиралась вести себя уважительно, послушно и по возможности не язвить.

– Расслабьтесь, Боннер. Все, что отсюда можно стянуть, для меня слишком велико по размерам.

– Надеюсь, до вас дошло, что я сказал.

– А я-то думала, что с утра вы не такой раздражительный, как днем.

– Я круглые сутки такой. – Ответ хозяина содержал в себе определенную дозу юмора, но безжизненный серебристый блеск зеркальных очков, прикрывавших его глаза, все портил. – Где вы ночевали?

– У одной подруги. У меня еще осталось несколько подруг.

Рэчел, разумеется, солгала: Дуэйн в свое время строго запретил ей какое-либо общение с жителями городка.

Боннер вытащил из заднего кармана джинсов пару желтых рабочих перчаток и бросил ей.

– Вот, наденьте.

– Боже, как я тронута, – сказала Рэчел, прижав перчатки к груди, словно букет дорогих роз, но тут же прикусила язык, чтобы не отпустить какого-нибудь еще более ядовитого замечания. Как-никак еще до окончания рабочего дня ей предстояло просить Боннера выдать ей небольшой аванс в счет ее дневного заработка, и потому было просто неразумно с ним конфликтовать.

Но у Гейба, который снова полез за руль пикапа, был такой отсутствующий вид, что она все же не удержалась, чтобы не кольнуть его еще раз:

– Эй, Боннер, может, вы немного подобреете, если выпьете кофе? Я буду рада сварить его для нас.

– Я сам сварю себе кофе.

– Замечательно. Когда он будет готов, принесите и мне чашечку.

Гейб хлопнул дверцей и погнал машину к закусочной, обдав Рэчел клубами пыли из-под колес.

Придурок. Сунув израненные руки в перчатки, она наклонилась и снова принялась выдергивать из земли растения, хотя каждый мускул ее измученного тела протестовал против этого.

Она еще никогда не чувствовала себя такой усталой. Ей хотелось улечься где-нибудь в тени и проспать сто лет. Причины усталости были ясны: недостаток сна и бесконечные волнения. Она с тоской вспомнила о том, какой прилив энергии у нее обычно вызывала утренняя чашка кофе. Она не пила его уже много недель. Рэчел очень любила кофе. Ей нравилось в нем все – и его вкус, и запах, и замечательный цвет, который он приобретал, когда она размешивала ложечкой добавленные к нему сливки. Закрыв глаза, она представила, как подносит к губам чашку и делает маленький глоток.

Волна тяжелого рока из закусочной ворвалась в ее уши, разом развеяв все мечты. Взглянув в сторону детской площадки, она увидела, как Эдвард выполз из-под брюха бетонной черепахи. Если Боннер разозлился из-за того, что она слишком рано пришла на работу, интересно, что бы он сделал, если бы увидел ее сына, подумала Рэчел.

Первым делом, придя утром в кинотеатр, она очистила детскую площадку от битого стекла, ржавых консервных банок и прочего хлама, о который ребенок мог бы пораниться, и сложила все это в пластиковый мешок для мусора. Затем она спрятала в кустах, росших рядом с экраном, небольшой запас еды и воды, а также полотенце, на котором мальчик мог бы прилечь отдохнуть. После этого Рэчел предложила сыну поиграть в прятки.

– Готова поспорить, ты не сможешь все утро прятаться так, чтобы Боннер тебя ни разу не увидел, – сказала она.

– Нет, смогу.

– А я говорю, не сможешь.

– Смогу.

Решив, что на этом спор можно закончить, она поцеловала Эдварда и отправила его на площадку, хотя понимала, что рано или поздно Боннер все равно его заметит, а это не сулило ничего хорошего. Мысль о том, что она вынуждена прятать своего ребенка, словно он какое-то насекомое, вызвало в душе у Рэчел новую волну возмущения против Гейба Боннера.

Час спустя Гейб швырнул ей пластиковый мешок и велел собрать весь мусор у входа, чтобы кинотеатр выглядел более прилично, если смотреть на него со стороны шоссе. Эта работа была проще, чем прополка сорняков, и она обрадовалась перемене занятия, хотя и была уверена, что, давая ей новое задание, хозяин вовсе не стремился облегчить ей жизнь. После того как Гейб ушел, Эдвард присоединился к ней, и вдвоем они справились с этой задачей очень быстро.

Затем она снова занялась прополкой, но едва успела начать, как боковым зрением увидела неподалеку от себя запачканные краской рабочие сапоги.

– Кажется, я сказал вам, чтобы вы убрали мусор со стороны фасада.

Рэчел хотелось ответить повежливее, но она не сумела сдержаться:

– Все уже сделано, командир. Любой ваш приказ для меня – закон!

Гейб прищурил глаза.

– Ступайте в дом и приведите в порядок женскую уборную. Мне надо там все покрасить.

– Повышение! А ведь сегодня только первый день, как я вышла на работу.

Возникла долгая, напряженная пауза, во время которой Боннер прожигал ее взглядом. Рэчел захотелось заткнуть себе рот кляпом.

– Не наглейте, Рэчел. Не забывайте, мне не по вкусу, что вы здесь ошиваетесь, – произнес наконец хозяин и зашагал прочь, прежде чем она успела что-либо ответить.

Осторожно оглядевшись, чтобы убедиться, что Эдвард видел, куда она пошла, Рэчел направилась в закусочную. В кладовке она обнаружила все моющие и чистящие средства и приспособления, которые были ей нужны, но сейчас ее больше всего привлекал кофейник на стойке. Видно, Боннер рассчитывал на двоих – если, конечно, он не был кофеманом. Протянув руку к кофейнику, Рэчел до краев наполнила пластиковую чашку темно-коричневой, почти черной жидкостью. Молока ей найти не удалось. Кофе был на редкость крепкий, но она, прихлебывая его из чашки по пути в женскую уборную, наслаждалась каждым глотком.

Трубы и сантехника оказались старыми и грязными, но все же были в рабочем состоянии. Решив начать с самого трудного, Рэчел принялась отмывать и отскребать засохшую и окаменевшую мерзость, о происхождении которой ей даже думать было противно. Вскоре она услышала у себя за спиной легкие шажки.

– Ну и гадость, – произнес Эдвард.

– Да ладно тебе.

– Я еще помню те времена, когда мы были богатыми.

– Тебе было всего два года, ты не можешь этого помнить.

– А я помню. В моей спальне на стенах были нарисованы поезда.

Рэчел сама оклеивала спальню сына бело-голубыми обоями, разрисованными поездами всех цветов радуги. Детская и ее спальня были единственными комнатами в ужасном доме Дуэйна, которые ей было позволено оформить своими руками и в соответствии со своими вкусами, и поэтому она старалась проводить как можно больше времени именно в них.

– Ладно, я, пожалуй, пойду отсюда, – сказал Эдвард.

– Я тебя понимаю.

– Он меня еще ни разу не засек.

– Ты у меня ловкач, дружище.

– Мам, а у тебя на штанах дырка, – вдруг хихикнул мальчик и, осторожно высунув голову за дверь, чтобы убедиться, что поблизости нет Придурка, исчез.

Рэчел улыбнулась и снова принялась за работу. Она уже давно не слышала, как сын смеется. Похоже, он получал удовольствие от игры в прятки, а пребывание на относительно свежем воздухе было ему на пользу.

К часу дня она закончила уборку в шести кабинках, между делом по меньшей мере дюжину раз проверив, все ли в порядке с Эдвардом. Когда она наконец выпрямилась, от усталости у нее кружилась голова.

– Мне совсем не нужно, чтобы вы опять свалились в обморок, – раздался у нее за спиной резкий голос. – Передохните немного.

Распрямив спину, Рэчел оперлась на железное колено трубы и посмотрела на Боннера, заслонившего собой дверной проем.

– Я сделаю это, когда устану, – ответила она. – Пока этого не произошло.

– Ладно, ваше дело. Там в закусочной я оставил для вас гамбургер и еще кое-что из еды. Если вы себе не враг, пойдите и перекусите.

Боннер повернулся и пошел прочь, и в следующий момент Рэчел услышала звук его шагов на металлической лестнице, ведущей в проекционную над закусочной.

Сдерживая нетерпение, она быстро вымыла руки, прошла в закусочную и обнаружила на стойке пакет из «Макдоналдса». В течение нескольких секунд она стояла неподвижно, принюхиваясь к божественному аромату, так хорошо знакомому любому американцу. Она работала на пустой желудок с шести часов утра без всякой передышки, и теперь ей просто необходимо было что-нибудь съесть. Но только не это. Такую еду она считала для себя слишком большой роскошью.

Осторожно, так, чтобы ее не увидел Боннер, она отнесла бесценный пакет к тому месту на игровой площадке, где прятался Эдвард.

– Сюрприз, мопсик, – сказала она. – Сегодня тебе везет.

– Это из «Макдоналдса»! – обрадованно воскликнул мальчик.

– Причем все самое лучшее.

Рэчел невольно рассмеялась, глядя, как Эдвард нетерпеливо вскрыл пакет и принялся поглощать гамбургер. Пока он ел, Рэчел достала из их тайника с продуктами кусок хлеба, намазала его тонким слоем арахисового масла, положила сверху еще кусок хлеба и поднесла бутерброд ко рту.

– Хочешь жареной картошки? – предложил Эдвард.

Рот Рэчел мгновенно наполнился слюной.

– Нет, спасибо. Для женщин моего возраста жареное вредно.

Она откусила еще кусок от своего бутерброда и пообещала себе, что, если ей удастся найти припрятанные Дуэйном пять миллионов долларов, она никогда больше не станет есть арахисовое масло.

Два часа спустя она закончила прибираться в уборной. Взяв в руки скребок для зачистки стен перед окраской, она уже направилась было к покрытым облупившейся краской металлическим дверям, как вдруг до нее донесся гневный крик:

– Рэчел!

Интересно, что теперь она сделала не так, подумала женщина. Она резко наклонилась, чтобы положить скребок на пол, а когда выпрямилась, голова у нее слегка закружилась. Рэчел подумала, что дурнота сейчас пройдет, но этого не случилось. С каждой секундой ей становилось все хуже и хуже.

– Рэчел! Идите сюда!

Когда она подошла к двери, ее на какой-то момент ослепили яркие лучи солнца, но как только ее глаза привыкли к свету, она приложила руку к груди и тихонько ахнула.

Боннер держал Эдварда за шиворот, словно щенка. Ноги ребенка, обутые в пыльные черные тапочки, беспомощно болтались в воздухе, футболка врезалась ему в подмышки, обнажив узкую грудную клетку с резко выступающими ребрами. Из-под футболки была видна нежная, незагоревшая детская кожа с голубыми прожилками вен. Плюшевый кролик по кличке Хорс, выпавший из рук мальчика, лежал на земле.

Кожа Боннера над крутыми скулами была бледной как полотно.

– Я предупреждал вас, чтобы вы его сюда не приводили.

– Отпустите Эдварда! – выкрикнула Рэчел, бросаясь вперед. – Вы его пугаете!

– Я вас предупреждал. Я говорил, что ему здесь не место. Тут слишком опасно, – проскрипел Боннер, опуская мальчика на землю.

Освободившись от его руки, Эдвард тем не менее продолжал стоять, застыв на месте. Он снова почувствовал на себе чудовищную силу взрослого человека, гнев которого он не мог ни понять, ни объяснить, а тем более не был в состоянии сопротивляться ему. Его беспомощность подхлестнула Рэчел. Она подхватила с земли игрушку, обняла сына и прижала к себе.

– А куда же мне его девать?! – крикнула она.

– Это не моя проблема.

– Вам легко говорить. Сразу видно, вы не знаете, что такое ответственность за ребенка!

Наступила долгая пауза. Секунда тянулась за секундой, а Боннер все молчал. Но вот его губы задвигались, и он коротко бросил:

– Вы уволены. Убирайтесь отсюда.

Эдвард, обхватив мать руками за шею, зарыдал.

– Прости меня, мама. Я старался, чтобы он меня не увидел, но он меня поймал.

У Рэчел защемило сердце, она почувствовала, что колени у нее подгибаются. Ей хотелось обругать Боннера за то, что он напугал малыша, но она знала: от этого Эдварду будет только хуже. Да и какой в этом прок? Достаточно было бросить на лицо Боннера даже беглый взгляд, чтобы понять: решение его окончательное.

Хозяин придорожного кинотеатра достал из заднего кармана бумажник, выудил оттуда несколько банкнот и протянул Рэчел:

– Вот, возьмите.

Она посмотрела на деньги и заколебалась. Ей уже пришлось пожертвовать ради ребенка практически всем. Следовало ли теперь растоптать последнюю частичку гордости, которая оставалась в ее душе?

Рэчел медленно протянула руку и взяла кредитки, чувствуя, как внутри у нее словно что-то умерло. Ощущая, как под ее рукой вздымается и опадает грудь Эдварда, она погладила его по голове.

– Ш-ш, тише, милый. – Она легонько поцеловала волосы сына. – Ты ни в чем не виноват.

– Он меня заметил.

– Только под самый конец дня. Он такой тупой, что ему понадобился целый день, чтобы тебя обнаружить. Ты просто молодец.

Не оглядываясь, она повела Эдварда на детскую площадку, где остались их вещи. Собрав скудные пожитки, она направилась к выходу, отчаянно моргая, чтобы сдержать подступавшие к глазам слезы, и думая о том, что поступить так, как поступил Боннер, мог только совершенно бесчувственный человек.

Покидая придорожный кинотеатр «Гордость Каролины», Рэчел испытывала огромное желание броситься вниз с какого-нибудь обрыва и разбиться насмерть.

Габриэль Боннер, бездушный и бесчувственный человек, в эту ночь плакал во сне. Часа в три, задолго до рассвета, он вдруг проснулся и обнаружил, что подушка у него мокрая, а во рту стоит отвратительный металлический привкус горя.

Ему снова приснились Черри и Джейми, его жена и сын. Только на этот раз вместо любимого лица Черри почему-то всплыло худое, дерзкое лицо Рэчел Стоун, а его сын Джейми, лежа в гробу, держал в руках истрепанного игрушечного плюшевого кролика.

Спустив ноги с кровати, Боннер долго сидел, ссутулив плечи и спрятав лицо в ладонях. Наконец он выдвинул ящик прикроватной тумбочки и достал оттуда «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра.

Лаская ладонь приятной тяжестью, револьвер мгновенно нагрелся от прикосновения его руки.

А теперь возьми и сделай это. Сунь ствол в рот и нажми на спусковой крючок.

Гейб поднес дуло к губам и закрыл глаза. Прикосновение стали показалось ему поцелуем, а негромкий цокающий звук, с которым ствол револьвера легонько ударился о его передние зубы, доставил настоящее наслаждение.

Однако он чувствовал, что не может надавить на спуск, и на какой-то краткий миг в его сердце неожиданно вспыхнула ненависть к своим родным из-за того, что они не давали ему нырнуть в благословенное забвение, которого он так жаждал. Он знал, что ни его мать, ни его отец, ни оба его брата просто не смогут перенести его самоубийства. Их упрямая, безжалостная любовь обрекала его на муки, заставляя продолжать жить в мире, который он не мог больше выносить.

Боннер положил револьвер обратно в ящик и взял оттуда же фотографию в рамке. С нее ему улыбалась его жена Черил, красавица Черил, которая любила его, которая так любила смеяться вместе с ним и была женщиной, о которой мечтает каждый мужчина. Рядом с женой на фотографии был и его сын Джейми.

Гейб большими пальцами осторожно погладил рамку, и ему показалось, что незаживающая рана в его сердце сочится не кровью – из нее давно уже вытекла вся кровь, – а густой, похожей на желчь жидкостью, которой наполнило все его жилы бездонное горе.

Мой сын.

Многие говорили ему, что через год боль утраты начнет утихать, но это была ложь. Больше двух лет прошло с того дня, когда его жену и сына убил какой-то пьяный водитель, несшийся на красный свет, но боль за это время лишь усилилась. Большую часть этого времени он прожил в Мексике, напиваясь до потери сознания текилой и накачиваясь транквилизаторами. Четыре месяца назад братья приехали за ним, чтобы забрать домой. Гейб выругался в лицо Этану и ударил Кэла, но это не помогло: они привезли его в Солвейшн. Когда они вылечили его от алкоголизма, выяснилось, что душа его мертва. В ней не осталось никаких чувств. Никаких…

Так было до вчерашнего дня. Но вдруг что-то произошло. Перед глазами у Гейба стояло обнаженное худое тело Рэчел. Она была почти скелетом – на ее теле можно было пересчитать все ребра. Должно быть, жизнь и в самом деле обошлась с ней сурово, если она предложила ему себя в обмен на работу. Гейб до сих пор не мог понять, как это могло произойти, но его тело отозвалось на обращенный к нему призыв. Он просто не мог в это поверить.

После гибели Черри он только раз видел обнаженную женщину. Это была мексиканская проститутка с роскошными формами и сладкой улыбкой. Гейбу на какой-то момент показалось, что близость с ней поможет хоть немного унять терзающую его боль. Однако ничего у него не вышло: слишком много он выпил, слишком много проглотил таблеток, слишком сильны были его страдания.

Гейб не вспоминал о ней до вчерашнего дня, но именно вчера этот случай невольно всплыл в памяти. Он не мог не подивиться тому, что Рэчел Стоун с ее худобой и глазами, в которых читался вызов, удалось сделать то, что оказалось не под силу опытной мексиканской путане, – пробить брешь в стене, которой он себя окружил.

Боннер вспомнил, как утомленная любовью Черри, лежа в его объятиях и гладя волосы на его груди, говорила: Я люблю тебя за твою доброту, Гейб. Ты самый добрый мужчина, которого я когда-либо знала.

Теперь он больше не был добрым. Доброта исчезла из его испепеленной души. Он положил фотографию обратно в ящик и, подойдя к окну, стал смотреть в темноту.

Рэчел Стоун не знала об этом, но увольнение было далеко не самым страшным из того, что с ней до сих пор случалось.

Глава 5

– Вы не имеете права! – выкрикнула Рэчел. – Мы никому не мешаем.

Офицер полиции, на нагрудном значке которого можно было прочитать надпись «Армстронг», не обращая на женщину никакого внимания, повернулся к водителю грузовика-буксира.

– Давай, Дили. Убери отсюда этот хлам.

Словно во сне, Рэчел смотрела, как грузовик подъехал к ее машине. С того момента, как Боннер ее уволил, прошло около двадцати четырех часов. Она была так измучена и настолько плохо себя чувствовала, что у нее просто ни на что не было сил. Все это время она провела около своего «шевроле», ничего не делая. Затем офицер полиции, проезжавший по шоссе, увидел в кустах блик – отражение солнца от лобового стекла автомобиля – и остановился, чтобы проверить, в чем дело.

Как только он ее увидел, Рэчел поняла, что впереди одни неприятности. Оглядев ее с ног до головы, он сплюнул.

– Кэрол Деннис сказала мне, что вы вернулись в город. Это был не самый умный поступок, миссис Сноупс.

Рэчел объяснила ему, что после смерти мужа она снова взяла свою прежнюю фамилию – Стоун. Однако, несмотря на то что она показала ему свои водительские права, полицейский, обращаясь к ней, упорно продолжал называть ее по фамилии покойного супруга. Он приказал ей убрать «импалу» из кустов, а когда она сказала, что автомобиль не на ходу, вызвал буксировщика.

Увидев, как Дили вылез из кабины грузовика и направился к ее автомобилю, чтобы зацепить его крюком, Рэчел отпустила руку Эдварда и, бросившись наперерез, преградила мужчине дорогу.

– Не делайте этого! Пожалуйста. Мы ведь никому не причиняем вреда.

Заколебавшись, Дили взглянул на Армстронга, однако полицейский, с жесткими, словно проволока, соломенного цвета волосами и морщинистым лицом с недобрыми глазами, и бровью не повел.

– Отойдите, миссис Сноупс, – сказал Армстронг. – Эта земля – частное владение, а не муниципальная автостоянка.

– Я знаю, но мы здесь долго не задержимся. Пожалуйста. Разве вы не можете сделать мне небольшое послабление?

– Еще раз повторяю: отойдите, или мне придется арестовать вас за вторжение в частное владение, миссис Сноупс.

Рэчел видела – полицейский наслаждается ее беспомощностью. Она поняла: он ни за что не уступит.

– Моя фамилия Стоун, – в который уже раз повторила она, глядя, как Дили подцепляет крюк к ее машине, чтобы приподнять за задний мост, и чувствуя, как Эдвард снова ухватился за ее руку.

– Всего несколько лет назад вы не признавали никаких других фамилий, кроме Сноупс, – сказал Армстронг. – Мы с женой регулярно посещали храм. Шелби даже пожертвовала на помощь сиротам наследство, которое досталось ей после смерти матери. Сумма была небольшая, но для нее эти деньги много значили, и она до сих пор не может забыть, как ее обманули.

– Я… Мне очень жаль, но вы можете своими глазами убедиться: ни мой сын, ни я на этом не нажились.

– Все равно, кто-то на этом хорошо поживился.

– Что, Джейк, какие-нибудь проблемы?

От звука негромкого, бесстрастного голоса, который она сразу узнала, сердце Рэчел замерло. Эдвард прижался к ее боку. Она-то решила, что после вчерашнего никогда больше не встретится с Боннером, и невольно поежилась, гадая, какие еще неприятности обрушатся на ее голову с его появлением.

Боннер молча оглядел всех присутствующих сквозь зеркальные очки. Рэчел вспомнила, что сказала ему, будто ночевала у подруги, и теперь было ясно – эта ложь выплыла наружу. Тем временем Гейб небрежно окинул взглядом «импалу», стоящую на земле только передними колесами, и лежащие рядом с ней пожитки Рэчел, которая почувствовала себя не в своей тарелке оттого, что хозяин придорожного кинотеатра увидел ее жалкий скарб.

Армстронг в знак приветствия кивнул Боннеру:

– Здорово, Гейб. Похоже, вдова Сноупс вторглась на твою территорию.

– Вот оно что.

Полицейский снова принялся допрашивать Рэчел, причем чувствовалось, что присутствие Боннера сделало его еще более агрессивным.

– У вас есть работа, миссис Сноупс? – осведомился он.

Стараясь не смотреть на Гейба, Рэчел устремила взгляд на удаляющуюся «импалу».

– В данный момент нет. Повторяю еще раз, моя фамилия Стоун.

– Так, значит, у вас нет работы и, судя по всему, нет денег. – Армстронг потер ладонью подбородок.

Рэчел обратила внимание, что кожа у него была красноватого оттенка, как у людей, которые легко обгорают, но при этом постоянно торчат на солнцепеке.

– Пожалуй, мне следует арестовать вас за бродяжничество. Хорошенькая будет тема для газет! Подумать только – женушка Дуэйна Сноупса арестована за бродяжничество.

Рэчел поняла, что подобная перспектива доставляет немалое удовольствие и самому офицеру Армстронгу. Эдвард прижался щекой к ее бедру, и она ободряюще похлопала сына по спине.

– Я вовсе не бродяжничаю.

– А мне вот кажется, что так оно и есть. Если вы не бродяжничаете, то скажите, на какие средства содержите вашего ребенка.

Рэчел почувствовала приступ настоящей паники. Ей захотелось схватить Эдварда на руки и убежать без оглядки. Глаза Армстронга сверкнули, он уловил ее страх.

– У меня есть деньги, – сказала она.

– Ну еще бы, – процедил полицейский.

Не глядя на Боннера, Рэчел запустила руку в карман платья и вытащила оттуда полученные от него сто долларов мелкими купюрами.

Вразвалку подойдя к ней, Армстронг взглянул на банкноты, зажатые в руке.

– Да этого едва хватит, чтобы расплатиться с Дили за буксир. А когда вы истратите эти деньги, что намерены делать?

– Устроиться на работу.

– Только не в Солвейшн. Здешним жителям не нравится, когда кто-нибудь, прикрываясь именем Всевышнего, пытается по-быстрому хапнуть деньжат. Если вы рассчитываете, что здесь вас кто-нибудь наймет, то сильно ошибаетесь.

– В таком случае я отправлюсь искать работу куда-нибудь еще.

– Ага, и потащите за собой вашего мальчишку, так я полагаю. – На физиономии полицейского появилось неприятное хитрое выражение. – Думаю, у служб социального обеспечения может быть на этот счет свое мнение.

Рэчел разом словно окаменела. Армстронг, почувствовав это, сразу понял, где ее самое уязвимое место. Эдвард крепко вцепился ручонками в юбку матери, которая изо всех сил старалась не показать ему, что она потрясена и напугана.

– Моему сыну хорошо со мной.

– Может, так, а может, и нет, – возразил полицейский. – Я вам вот что скажу: сейчас я отвезу вас в город, а оттуда позвоню людям, которые занимаются этими вопросами. Пусть они решают.

– Вас это не касается! – крикнула Рэчел и крепче прижала к себе сына. – Никуда я не поеду.

– Еще как поедете.

Рэчел попятилась, таща за собой Эдварда.

– Нет. Я не позволю вам нас забрать.

– Вот что, миссис Сноупс, думаю, вам лучше не добавлять ко всему еще и сопротивление при аресте.

Женщине показалось, что в ее голове с оглушительным звуком что-то взорвалось.

– Я не сделала ничего плохого, и я не позволю вам нас арестовывать!

Увидев, как Армстронг отцепляет от пояса наручники, Эдвард издал тихий возглас, полный ужаса.

– Решайте сами, миссис Сноупс, – процедил офицер. – Ну так как, поедете добровольно?

Рэчел понимала, что просто не может допустить, чтобы Армстронг ее арестовал. Она знала: это может кончиться тем, что ее лишат сына. Подхватив Эдварда на руки, она уже готова была броситься бежать, как вдруг Боннер шагнул вперед.

– Зачем ее арестовывать, Джейк? – спросил он с каменным лицом. – Она не бродяга.

Руки Рэчел крепче обхватили сына, так что от боли он даже вздрогнул и поморщился. Что это, подумала женщина, какой-то очередной жестокий трюк?

Армстронг выругался. Он был явно не в восторге от того, что кто-то вмешался в его действия.

– Ей негде жить, и у нее нет ни денег, ни работы.

– Она не бродяга, – снова повторил Боннер.

Полицейский переложил наручники из одной руки в другую.

– Гейб, я знаю, ты вырос в Солвейшн, – сказал он, – но когда Дуэйн Сноупс выпотрошил этот город, а заодно и чуть не весь округ, тебя здесь не было. Так что лучше дай мне сделать то, что я считаю нужным.

– Я думал, речь идет не о том, что было в прошлом, а о том, является ли Рэчел бродягой или нет.

– Не лезь в это дело, Гейб.

– У нее есть работа. Она работает у меня.

– С каких это пор?

– Со вчерашнего утра.

Рэчел наблюдала за словесным поединком мужчин, и сердце ее колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот оно выпрыгнет из груди. Вид у Боннера был весьма внушительный, и в конце концов Армстронг отвернулся и, не скрывая недовольства по поводу того, что Гейб помешал ему исполнить свои намерения, снова пристегнул наручники к поясу.

– Я буду присматривать за вами, миссис Сноупс. И мой вам совет: прежде чем что-либо сделать, подумайте как следует. Ваш муж нарушил едва ли не все существующие законы, и ему это сошло с рук, но поверьте, если я уж говорю, что вам такого счастья не обломится, то так и будет.

Закончив тираду, полицейский зашагал прочь. Только когда он скрылся из виду, Рэчел разжала объятия и позволила Эдварду соскользнуть на землю. Сейчас, когда опасность была позади, ее тело предало ее. Сделав несколько неуверенных шагов, она прислонилась к стволу дерева, чтобы не упасть. Хотя она знала, что должна поблагодарить Боннера, слова словно застряли у нее в горле, и она была просто не в состоянии что-либо сказать.

– Ты сказала мне, что будешь ночевать у подруги, – заметил Боннер.

– Просто мне не хотелось, чтобы вы знали, что мы живем в машине.

– Зайди сейчас же в кинотеатр, – сказал он и удалился.

Гейб был в бешенстве. Если бы он не вмешался, Рэчел бросилась бы наутек, тем самым дав Джейку предлог для ареста. Впрочем, теперь он уже жалел о том, что не позволил Армстронгу ее увезти.

Он услышал у себя за спиной ее шаги. Потом до него донесся голос мальчика:

– А теперь, мама? Теперь мы не умрем?

Сердце Боннера пронзила боль. Он давно уже не испытывал никаких чувств, но при виде Рэчел и ее сына его начавшие было заживать раны снова открылись.

Гейб зашагал быстрее, убеждая себя, что у этой женщины нет никакого права вторгаться в его жизнь. Он не хотел ничего, кроме одиночества. Именно по этой причине он и купил этот чертов кинотеатр у дороги. Здесь он мог вроде бы находиться в самой гуще жизни и в то же время оставаться наедине с собой.

Он подошел к своему пикапу, который стоял на солнце с опущенными стеклами, распахнул дверцу и поставил машину на ручной тормоз, а затем обернулся и уставился на приближающихся женщину и мальчика.

Поймав его взгляд, Рэчел тут же, продолжая идти прямо к нему, распрямила спину. Мальчик, однако, повел себя гораздо осторожнее. Он начал замедлять шаг, пока не остановился совсем. Рэчел наклонилась, чтобы приободрить его, и ее растрепавшиеся волосы на какой-то миг закрыли лицо сына, словно занавес. Налетел порыв ветра, и платье облепило ее худые бедра. Ноги ее казались слишком тонкими для тяжелых мужских полуботинок, в которые она была обута. Тем не менее Боннер почувствовал внизу живота какое-то странное, давно забытое напряжение и содрогнулся от отвращения к себе.

– Полезай сюда, паренек, – кивнул он в сторону пикапа. – Побудь здесь, пока я поговорю с твоей мамой. Только будь поосторожнее, понял?

Нижняя губа мальчика задрожала, и в сердце Боннера снова кинжалом вонзилась боль. Он слишком хорошо помнил другого малыша, у которого тоже иногда начинала дрожать нижняя губа. Боль была невероятно сильной, и Гейбу на какой-то момент показалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Однако этого не случилось. Рэчел стояла перед ним и, несмотря на его явно враждебный настрой, смотрела прямо ему в глаза.

– Он останется со мной, – сказала она.

Боннер почувствовал, что не может больше переносить ее упрямство. Она была одна, совершенно одна. Неужели она не отдавала себе отчет в собственной беззащитности? Неужели не понимала, что ей никто, никто не поможет?

Так или иначе, но в душе Боннер вынужден был признать то, что пытался скрыть от себя: Рэчел Стоун была явно сильнее его.

– Мы можем поговорить с глазу на глаз или при нем – это твое дело, – сказал он.

Ей хотелось обругать его последними словами, но все же она сдержалась и кивком дала понять сыну, чтобы тот забрался в пикап. Джейми в этом случае вскочил бы на сиденье одним упругим прыжком, но маленький Эдвард залезал в кабину долго и с явным трудом. Она сказала, что ему пять лет… Именно столько было Джейми, когда он погиб. Но Джейми был высоким и сильным, с гладкой загорелой кожей, со смеющимися глазами, а его мысли были постоянно заняты разными проказами. Сын Рэчел в отличие от него был слабым и застенчивым. От этого сравнения у Боннера опять защемило сердце.

Тем временем Рэчел захлопнула дверцу пикапа и заглянула в кабину. Маленькие груди ее прижались к дверце, и Боннер смотрел на них, не отводя глаз.

– Оставайся здесь, милый, – сказала Рэчел. – Я вернусь через несколько минут.

Гейб едва не заплакал, увидев, как на лице мальчика появилось выражение тревоги. Но он знал: от этого ему станет еще больнее, и потому решил, что будет лучше, если он попытается заглушить свою боль грубостью.

– Прекрати сюсюкать, Рэчел, и заходи в дом.

Рэчел снова расправила плечи и вздернула подбородок. Несмотря на то что слова Гейба мгновенно привели ее в ярость, она даже не посмотрела на него, когда, исполненная собственного достоинства, проходила в дверь кинотеатра. Боннеру ничего не оставалось, как последовать за ней, но при этом он не мог не признать, что со стороны вид у него в этот момент был, по всей вероятности, довольно жалкий.

Словно какой-то вредоносный паразит, поселившийся у него внутри, злоба – кусок за куском – пожирала его душу. Да, Рэчел потерпела поражение, но она не желала признавать этого, и для Боннера это почему-то было непереносимо. Он должен был увидеть ее побежденной и униженной, увидеть, как последняя тень надежды исчезает из ее глаз, а душа ее становится такой же пустой, как у него. Ему отчего-то хотелось заставить ее примириться со всем тем, с чем уже примирился сам: в жизни случается такое, после чего существование становится невыносимым.

Захлопнув двери кинотеатра, Гейб запер их на засов.

– Ты делаешь из своего мальчишки слюнтяя, – сказал он. – Хочешь вырастить неженку, который всю жизнь будет цепляться за твою юбку?

– Как я воспитываю своего сына – это вас не касается.

– А вот тут ты ошибаешься. Меня все касается. Не забывай: стоит мне сделать один телефонный звонок, и ты окажешься в тюрьме.

– Ах ты, сволочь.

Боннера обдало жаркой волной гнева. Он понял, что собственная жестокость начинает надрывать ему сердце. А значит, если он не оставит Рэчел в покое, сердце его просто сгорит, и от него ничего не останется, кроме кучки пепла. Он ухватился за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку.

– Верни мне деньги.

– Что?

– Я хочу, чтобы ты немедленно вернула мне деньги, потому что ты их не заработала.

Сказав это, Боннер почувствовал, как какая-то часть его сердца словно разбилась вдребезги, и мысленно поздравил себя с этим: похоже, он был на правильном пути.

Сунув руку в карман, Рэчел достала банкноты и швырнула их ему в лицо. Они рассыпались по полу, словно осколки разбитой мечты.

– Желаю тебе, чтоб ты подавился каждым пенни.

– Собери их.

Вместо ответа Рэчел размахнулась и влепила ему звонкую пощечину.

Сил у нее, правда, было мало, но она восполнила их недостаток злостью, которую вложила в свой удар. Голова Боннера мотнулась в сторону. От боли во всем его теле бурно запульсировала кровь, а этого он как раз и не хотел, потому что это могло разбудить уже умершую душу, которая, ожив, принесла бы ему одни страдания.

– Раздевайся.

Эти слова родились в самом черном, мертвом уголке больной души Боннера неожиданно для него самого. От них ему самому стало дурно, но он все же произнес их. Рэчел нужно было только дать ему понять, что ей страшно. И тогда он бы отпустил ее. Ей достаточно было просто признать поражение, но вместо этого она с сердцем сказала:

– Катись ты к черту!

Боннер снова, в который уже раз поразился. Неужели ей непонятно, что рядом никого нет? Что она заперта в помещении с крупным, сильным мужчиной, который мог бы справиться с ней за считанные секунды? Почему же она его не боялась?

Гейба внезапно озарило, что это и есть самый подходящий способ покончить с собой. Он почувствовал, что если станет и дальше так продолжать, то умрет от презрения к себе.

– Делай, что я сказал, – грубо бросил он.

– Зачем?

И все-таки, где ее страх? Схватив Рэчел за плечи, Боннер притиснул ее к стене и вдруг услышал, как голос Черри шепнул ему в ухо: Я люблю тебя за твою доброту, Гейб. Ты самый добрый мужчина из всех, кого я когда-либо знала.

Боннер прекрасно понимал, что этот голос способен лишить его остатков воли, превратить в желе, и, чтобы заглушить Черри, сунул руку под платье Рэчел и схватил за бедро.

– Что тебе от меня надо? – спросила она. На этот раз в ее голосе не было гнева – одно удивление.

Внезапно Боннер уловил легкий, теплый, чудный аромат ее волос.

– Потрахаться, – грубо ответил он, чувствуя, как к глазам подступают слезы, которым он никогда и ни за что на свете не дал бы пролиться.

Рэчел пронзила его взглядом зеленых глаз.

– Нет. Тебе не этого хочется.

– Мне лучше знать.

Несмотря ни на что, Боннер возбудился. Хотя в душе его не было ни малейших признаков похоти, тело, как видно, жило своей, совершенно отдельной жизнью. Он прижался к Рэчел, желая дать ей почувствовать, что она не права, и, ощутив под своими ладонями кости ее таза, еще раз невольно подивился, насколько она худа. Опустив руку чуть ниже, он потрогал пальцами нейлоновые трусики и вспомнил, что два дня назад на ней были синие.

Внезапно он покрылся обильным потом. Под его мозолистой ладонью ее кожа казалась тонкой, словно яичная скорлупа. Запустив руку между ног Рэчел, он накрыл ладонью ее лоно.

– Ну что, сдаешься?

Только после этих слов он понял, что они прозвучали так, словно Гейб и Рэчел играли в какую-то детскую игру. По телу женщины пробежала легкая дрожь.

– Я не собираюсь с тобой драться, – сказала она. – Наплевать мне на все.

Итак, он не смог ее сломить. У него возникло ощущение, что он просто дал очередное задание человеку, который у него работает: убрать мусор, вычистить сортир. Раздвинуть ноги, чтобы он мог ее трахнуть. Покорность Рэчел взбесила его, и он одним движением задрал ей платье до самой талии.

– Черт побери! Ты такая тупая и не понимаешь, что я собираюсь с тобой сделать?

Рэчел снова пронзила его взглядом.

– А ты такой тупой, что до сих пор не сообразил: мне все равно?!

Ответ Рэчел лишил Боннера дара речи. Лицо его исказилось, дыхание стало прерывистым. Ему показалось, будто он только что заглянул в глаза дьяволу и увидел в них свое отражение.

Издав глухой возглас, он отшатнулся от нее, на какой-то миг увидев розовые трусики Рэчел. Ее платье с легким шелестом опустилось. Желание, наполнявшее все тело Боннера, разом пропало.

Он отошел от Рэчел как можно дальше, к самой стойке закусочной, и, собравшись с духом, едва слышно прошептал:

– Подожди меня во дворе.

Любая женщина в этой ситуации бросилась бы наутек, но только не Рэчел Стоун. Высоко держа голову, она не торопясь пошла к двери.

– Возьми деньги, – с трудом выдавил Боннер.

Он думал, что Рэчел пошлет его ко всем чертям и уйдет, но снова, в который уже раз недооценил ее. Рэчел Сноупс оказалась выше ложной гордости. Она вышла из кинотеатра только после того, как подобрала с пола банкноты – все до единой.

Когда дверь за ней закрылась, Боннер тяжело оперся о стойку, а потом медленно сполз вниз и уселся прямо на пол, обхватив руками колени. Он неподвижным взглядом смотрел в пустоту, а в мозгу у него в это время, словно черно-белое кино, прокручивались последние два года его жизни. Теперь он ясно видел: все, что случилось с ним за это время, вело его к сегодняшнему дню – транквилизаторы, выпивка, одиночество.

Два года назад смерть отняла у него семью, а сегодня украла и чувство человечности. Боннеру стало страшно. Ему вдруг показалось, что эту потерю ему никогда не восполнить…

Глава 6

Работа у Этана Боннера была такая, что он по идее должен был любить всех людей без исключения. Тем не менее он презирал женщину, которая сидела рядом с ним в его «тойоте-камри». Выезжая на шоссе, он искоса окинул взглядом ее невероятно худую фигуру – на ней одежда висела, как на вешалке, взглянул на ее рассыпавшиеся в беспорядке золотисто-рыжие волосы, которые три года назад, когда телекамеры снимали ее за знаменитой, как бы плавающей в воздухе кафедрой храма, были тщательно ухоженными и уложенными в безукоризненную прическу, на лицо без всяких признаков косметики, которая некогда покрывала его, как штукатурка.

Когда-то ее внешность напоминала ему некий гибрид Присциллы Пресли и старомодной исполнительницы песен в стиле кантри. Но теперь вместо дорогой одежды, обильно усыпанной блестками, на ней было заношенное линялое платье, одна из пуговиц явно не подходила к остальным. Она выглядела одновременно и моложе, и на десятки лет старше, чем та женщина, которая сохранилась в его памяти. Только ее не слишком крупные, правильные черты лица и чистый профиль остались теми же, что и были.

Он задумался о том, что могло произойти между ней и Гейбом, и от этих мыслей его возмущение лишь усилилось. Гейб, по мнению Этана, перенес слишком много, чтобы сейчас взваливать на свои плечи еще и груз ее проблем.

В зеркале заднего обзора Этан видел маленького сына Рэчел, который съежился на заднем сиденье среди жалкой кучки их с матерью барахла: раздобытые в прачечных пластиковые корзины с обломанными ручками, картонные коробки, связанные веревкой.

При виде всего этого душа Этана наполнилась одновременно гневом и чувством вины. Итак, он снова не оправдал оказанного ему доверия.

Ты с самого начала знал, что я не гожусь для того, чтобы быть священником, но разве Ты меня послушал? Нет, конечно. Только не Ты, Великий Всезнайка. Надеюсь, теперь Ты удовлетворен.

В голове у Этана, словно в ответ на его мысли, зазвучал голос, чрезвычайно похожий на голос Клинта Иствуда.

Брось хныкать, парень. Ты сам виноват, что два дня назад повел себя как болван и отказался помочь ей, так что не сваливай свою вину на Меня.

Именно в тот момент, когда Этан сам нуждался в сочувствии, к нему явился Иствуд. Впрочем, Этана это нисколько не удивило. Ему очень редко удавалось вызвать Бога именно в том обличье, которое было бы для него наиболее желательно. Более того, раз сейчас он хотел побеседовать с миссис Марион Каннингэм из «Счастливых дней», то было вполне логично предположить, что вместо этого он услышит голос Иствуда, как бы олицетворяющего собой всю строгость Ветхого Завета.

Ты сам напортачил, голуба, так что теперь тебе и расхлебывать.

Бог уже много лет беседовал с Этаном. Когда он был еще мальчиком, Всевышний разговаривал с ним голосом Чарлтона Хестона, что было весьма неудобно, поскольку ребенку весьма сложно воспринять все то, что тот проповедовал с горячностью и убежденностью истинного республиканца. Но по мере того как Этан взрослел и начинал все лучше осознавать силу и мудрость Всевышнего, Чарлтон исчез, как и детские игрушки мальчика, и его сменили три весьма известные личности, причем все они, исходя из общепринятых понятий, совершенно не подходили для того, чтобы представлять Бога и разговаривать с Этаном от его имени.

Этан часто думал, почему голоса, которые он слышал, не могли принадлежать более достойным, с его точки зрения, людям, например, Альберту Швейцеру, или, скажем, матери Терезе? Почему его вдохновителем не мог стать Мартин Лютер Кинг или Махатма Ганди? Но, увы, Этан в известном смысле был продуктом массовой культуры, поскольку точно так же, как и другие люди, любил кинофильмы и телевидение и, соответственно, был подвержен их влиянию, а они навязывали своих кумиров.

– Вам не холодно? – спросил он, стараясь как-то разрядить напряженную атмосферу. – Я могу выключить кондиционер.

– Спасибо, не надо. Все нормально, святой отец.

Это было сказано уверенно и, как показалось Этану, нагло. Он невольно стиснул зубы и мысленно обругал Гейба за то, что тот втянул его в эту историю. Однако, когда около часа назад Гейб позвонил ему по телефону, в голосе его звучало отчаяние и Этан не смог ему отказать.

Когда Этан подъехал к «Гордости Каролины», он увидел, что дверь закусочной заперта, а Рэчел и ее сын сидят на спине бетонной черепахи посреди детской площадки. Гейба нигде не было видно. Этан помог женщине погрузить в машину вещи, которые были сложены на обочине шоссе, и повез Рэчел и ее сына на гору Страданий, в коттедж Энни.

– Почему вы решили мне помочь? – спросила Рэчел, поглядев на него.

Он помнил, что раньше она была застенчивой, и потому прямота ее вопроса несколько смутила его.

– Потому что меня попросил об этом Гейб.

– Два дня назад он тоже вас об этом просил, но тогда вы ему отказали.

Этан ничего не ответил. По каким-то причинам, которые он не мог четко определить, эта женщина возмущала его даже больше, чем преподобный Дуэйн Сноупс. Ее муж был отъявленным мошенником, но Этану почему-то казалось, что Рэчел зашла по пути порока гораздо дальше своего супруга, хотя это, может быть, и не бросалось в глаза.

– Ладно, все нормально, святой отец, – с сухим смешком сказала Рэчел. – Я прощаю вас за то, что вы меня ненавидите.

– Это не так. Я вообще ни к кому не испытываю ненависти, – торжественно, пожалуй, даже напыщенно произнес Этан.

– Какое благородство души.

Презрение, явственно прозвучавшее в словах Рэчел, заставило Этана разозлиться. Какое она имела право говорить с ним снисходительным тоном после того, как она и ее муж причинили людям столько зла из-за своей алчности?

Ни одна из окрестных церквей не могла сравниться с городским храмом богатством и пышностью убранства. Ни одна из них не могла похвастаться хором, где певчие были в платьях, отделанных бусинками из горного хрусталя, или самыми современными техническими средствами, широко применявшимися Дуэйном Сноупсом для общения со своими прихожанами. В его интерпретации Иисус Христос и его учение были окружены мишурным блеском и эффектами, которые подходили скорее для казино в Лас-Вегасе. И надо признать, что этот подход, превращающий религию в своего рода шоу-бизнес, в сочетании с предлагаемыми преподобным Дуэйном Сноупсом легкими и простыми ответами на все вопросы весьма сильно действовал на горожан и на тех верующих, которые специально приезжали в Солвейшн, чтобы послушать его проповеди.

Как ни прискорбно, но они забирали и свои средства, зачастую обескровливая общественные благотворительные фонды, поддерживавшие в масштабах округа немало добрых начинаний. В результате довольно быстро захлебнулась местная программа по борьбе с наркотиками, та же участь постигла и проект обеспечения наиболее нуждающихся бесплатным питанием. Однако самой тяжелой потерей для округа был крах небольшой клиники, существовавшей и работавшей исключительно на пожертвования верующих, – гордости всех местных священников. Буквально на глазах все собранные ими средства, которые использовались для помощи бедным и неимущим, стали перетекать в бездонные карманы преподобного Дуэйна Сноупса. Рэчел, по мнению Этана, играла в этом неприглядном деле немаловажную роль.

Этан вспомнил день, когда он увидел, как она выходит из банка, и, подчинившись внезапному порыву, подошел к ней и представился. Он тогда рассказал ей о клинике, которая оказалась на грани закрытия. В тот момент ему показалось, что в глазах Рэчел, густо накрашенных, он уловил искреннее понимание и беспокойство.

– Мне очень тяжело это слышать, отец Боннер, – сказала Рэчел.

– Я никого ни в чем не обвиняю, – снова заговорил Этан, – но храм в Солвейшн стянул к себе столько верующих из остальных приходов, что другие церкви вынуждены сворачивать весьма полезные дела.

Этан заметил, как Рэчел Сноупс напряглась.

– Но не можете же вы обвинять церковь Солвейшн в том, что она чересчур популярна среди верующих?!

Пожалуй, Этану тогда следовало быть более тактичным, но, как назло, именно в тот момент крупные сапфиры в серьгах Рэчел Сноупс ярко блеснули под солнцем, и он невольно подумал, что даже одного из этих камней вполне хватило бы для того, чтобы клиника продолжала работать.

– Я только хочу сказать: было бы хорошо, если бы городской храм уделял несколько больше внимания нуждам местной общины, – не удержался он.

– Благодаря храму бюджет округа пополнился сотнями тысяч долларов.

– Эти сотни тысяч долларов поступили в сферу бизнеса, но не пошли на благотворительные цели.

– Вы, отец Боннер, по всей вероятности, не слишком внимательно следите за деятельностью храма. В противном случае вы бы знали, что он осуществляет целый ряд крупных благотворительных проектов. В частности, на наши средства содержатся сиротские приюты по всей Африке.

Этан с удовольствием взглянул бы на эти сиротские приюты, да и вообще ознакомился с финансовой деятельностью храма. Она вызывала у него много вопросов, и потому он не смог удержаться, чтобы не бросить в лицо Рэчел Сноупс:

– Видите ли, миссис Сноупс, не меня одного, а очень многих интересует, сколько из тех миллионов, которые ваш супруг собирает на нужды сирот, на самом деле попадают в Африку?

Зеленые глаза Рэчел Сноупс превратились в две льдинки: бурный темперамент, свойственный большинству людей с рыжими волосами, давал о себе знать.

– Вы напрасно злитесь на моего мужа за то, что по воскресеньям, благодаря его энергии и воображению, скамьи в его храме заполнены до отказа, – сухо сказала она.

– В отличие от вашего мужа я никогда бы не стал превращать обряд общения с Господом в спектакль, – заметил Этан, не сумев справиться с раздражением.

Если бы Рэчел тогда ответила ему с сарказмом, он, возможно, забыл бы о той встрече, но в ее последующих словах прозвучало что-то похожее на сочувствие.

– Может быть, в этом и кроется ваша ошибка, отец Боннер, – сказала она. – Все дело в том, что это не ваш обряд.

С этими словами Рэчел Сноупс повернулась и пошла прочь, а Этан, глядя ей в спину, с болью в душе вынужден был признаться себе, что грандиозный успех и популярность храма Дуэйна Сноупса лишь подчеркивали его, Этана, собственные слабости и недостатки.

Хотя проповеди Этана Боннера были тщательно продуманными и шли от самого сердца, в них не было ничего такого, что могло бы потрясти людей. Ни разу не было случая, чтобы у кого-нибудь из его прихожан на глазах выступили слезы. Этан не умел исцелять больных и калек, и церковь его не была забита народом и до того, как в Солвейшн появился преподобный Сноупс.

Может быть, именно этим объяснялась личная антипатия, которую Этан испытывал по отношению к Рэчел Сноупс. Она словно заставила его взглянуть в зеркало, в которое он сознательно не хотел заглядывать, и понять, что он совершенно не годится для того, чтобы быть священником.

Свернув с шоссе, Этан повел машину по узкой дороге, ведущей к коттеджу Энни на горе Страданий, что находился менее чем в миле от въезда в кинотеатр «Гордость Каролины».

– Мне жаль вашу бабушку, – заговорила Рэчел, заправляя за ухо растрепавшуюся прядь волос. – Энни Глайд была очень живая, общительная женщина.

– Вы знали ее?

– К сожалению, она с самого начала испытывала неприязнь к Дуэйну, и, поскольку ей не удавалось пробиться сквозь строй его телохранителей, чтобы хотя бы немного вразумить его, она делилась своими идеями со мной.

– Энни была женщиной строгих убеждений.

– Когда она умерла?

– Месяцев пять назад. Сердце отказало. Она прожила долгую и хорошую жизнь, и нам всем очень не хватает ее.

– С тех пор, как она умерла, ее дом пустует?

– До недавнего времени. Уже несколько недель, как там живет моя секретарша Кристи Браун. Она снимала квартиру, но срок аренды истек, а новый дом, в который она собирается переехать, еще не готов. Так что она временно поселилась в коттедже, принадлежавшем Энни.

– Я уверена, ей не понравится, если там появятся такие постояльцы, как мы, – сказала Рэчел, наморщив лоб.

– Это на несколько дней, – с явным нажимом произнес Этан Боннер.

Рэчел поняла его намек, но это не вызвало у нее никаких эмоций. «Несколько дней», – повторила она про себя. Для того чтобы добраться до шкатулки Кеннеди, этого было маловато.

Она подумала о незнакомой женщине, вместе с которой им предстояло прожить какое-то время, и решила, что той, наверное, их соседство тоже будет не очень приятно, если учесть, что речь идет не просто о некой женщине с ребенком, а о вдове Дуэйна Сноупса, которая пользуется в городке самой дурной славой. От всех этих мыслей у Рэчел разболелась голова, она прижала пальцы к виску.

Этан резко вывернул руль, чтобы не попасть колесами в выбоину, и Рэчел ударилась плечом о дверцу. Взглянув на заднее сиденье, чтобы убедиться, что с Эдвардом все в порядке, она увидела, как сын мертвой хваткой вцепился в своего кролика. Она почему-то вспомнила, как Гейб Боннер, просунув руку между ее ногами, крепко стиснул ее лоно.

Его жестокость была преднамеренной и хладнокровно рассчитанной, но она по какой-то неизвестной причине не напугала ее. Рэчел показалось, что в глазах Гейба была странная смесь боли и презрения к себе, но она совсем запуталась и уже ни в чем не была уверена.

Наконец машина миновала последний поворот и остановилась около коттеджа с покрытой жестью крышей, которую венчала кирпичная дымовая труба. С одной стороны от него простирался разросшийся, явно нуждающийся в уходе сад, с другой – деревья выстроились ровной шеренгой. Дом явно был старый, но стены его были аккуратно выкрашены белой краской. Свежей темно-зеленой краской были окрашены и оконные ставни. Короткое крыльцо в две ступеньки вело к двери, возле которой был укреплен старый флюгер.

Совершенно неожиданно из глаз Рэчел покатились слезы. Старый коттедж удивительно точно соответствовал ее понятиям о том, каким должен быть дом. В нем чувствовались какие-то удивительные прочность и стабильность, он вселял в душу спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Словом, все то, что она так хотела дать своему сыну, было воплощено в этом доме.

Этан выгрузил на крыльцо вещи, отпер входную дверь ключом и отступил в сторону, пропуская ее внутрь. Рэчел глубоко вздохнула. Сквозь окна струились солнечные лучи, отбрасывая золотистые блики на сложенный из камня камин. Мебель в доме была самая простая: деревянные плетеные стулья с подушками в ситцевых наволочках, сосновая доска умывальника с укрепленной над ней лампой, накрытой колпаком. Кофейным столиком служил старинный дубовый сундук, на который кто-то поставил кувшин с букетом диких цветов. На вкус Рэчел, все в доме выглядело просто замечательно.

– Энни собирала всякую дрянь, но я и мои родители после ее смерти почти все выбросили, – сказал Этан. – Мебель мы оставили, чтобы Гейб мог поселиться здесь, если у него будет такое желание, но он не захотел: с этим домом у него связано слишком много воспоминаний.

Рэчел хотела было спросить, какие это воспоминания, но Этан уже исчез за дверью, ведущей в кухню. Вскоре он вернулся, держа в руке связку ключей.

– Гейб просил отдать вам это.

Глядя на ключи, Рэчел поняла, что, попросив Этана передать их ей, Габриэль тем самым как бы признавал свою вину перед ней. И снова в памяти у нее всплыла отвратительная сцена в закусочной. Впечатление было такое, будто Гейб хотел причинить боль не столько ей, сколько себе самому. Она невольно содрогнулась, представив, какие еще странные способы самоуничтожения мог выбрать этот человек.

Следуя за Этаном, Рэчел, за которую цеплялся Эдвард, прошла на кухню. Там она увидела деревенский стол из грубо отесанных досок с изрезанной столешницей и стоящие вокруг него четыре стула с дубовыми спинками и сиденьями из камыша. Окна кухни прикрывали простые муслиновые занавески. Напротив буфета с выщербленными оловянными дверцами стояла белая эмалированная газовая плита времен Великой депрессии. Вдохнув запах старого дерева, Рэчел едва не разрыдалась.

Через заднюю дверь Этан провел ее и Эдварда вдоль боковой стены к гаражу, рассчитанному на одну машину. Одна из половинок двойных дверей, когда он открывал ее, заскребла по толстому слою накопившейся под ней грязи. Войдя следом за Этаном внутрь, Рэчел увидела старенький красный «форд-эскорт» бог знает какого года выпуска.

– Эта машина принадлежит моей невестке, – пояснил Этан. – У нее есть новый автомобиль, но она не хочет избавляться от этого. Гейб сказал, что вы можете пользоваться им пару дней.

Рэчел вспомнила похожую на школьницу блондинку на фотографии в журнале «Пипл» и подумала, что такую женщину, как Джейн Дарлингтон Боннер, трудно представить за рулем подобной машины, однако ничего не сказала, чтобы не спугнуть счастье. Как-никак она получила все, в чем нуждалась: работу, жилье, транспорт, дающий свободу передвижения. Однако в то же время она не могла не понимать, что всем этим она обязана Гейбу Боннеру и чувству вины, которое он почему-то испытывал по отношению к ней.

Рэчел осознавала, что в тот самый момент, когда это чувство ослабеет или вовсе исчезнет, Гейб Боннер скорее всего разом лишит ее всего этого, а значит, ей надо действовать быстро. Она должна как можно скорее добраться до шкатулки.

– А вы не боитесь, что я смоюсь вместе с машиной вашей невестки и вы ее больше никогда не увидите? – поинтересовалась Рэчел.

Этан с отвращением взглянул на развалюху и протянул ключи.

– Не может быть, чтобы нам так повезло, – сказал он и зашагал прочь. Потом Рэчел услышала, как взревел двигатель его автомобиля. В это время к ней подошел Эдвард.

– Он правда отдал нам эту машину? – спросил мальчик.

– Мы просто берем ее взаймы на какое-то время, – ответила Рэчел, которой старенький «форд-эскорт», несмотря на его плачевное состояние, показался самым прекрасным автомобилем из всех, которые ей когда-либо приходилось видеть.

Эдвард посмотрел в сторону дома.

– Мы правда останемся здесь? – спросил он, глядя на мать умоляющими глазами.

– Да, на какое-то время, – ответила Рэчел, думая о таинственной Кристи Браун. – Тут уже живет какая-то женщина, и я вовсе не уверена, что ей понравится, что она согласится нас терпеть. Посмотрим, как все пойдет дальше.

– Ты думаешь, она такая же злая, как он? – насупившись, спросил Эдвард.

Рэчел, разумеется, без труда поняла, кого именно сын имеет в виду.

– Никто не может быть таким злым, как он, – ответила она и легонько чмокнула его в щеку. – Пойдем-ка за нашими вещичками.

Держась за руки, они пересекли отделявшую их от дома небольшую лужайку.

Помимо гостиной и кухни, в доме было три спальни. В одной из них, довольно тесной комнатушке, где стояли узкая железная кровать и старая черная швейная машинка фирмы «Зингер», Рэчел разместила Эдварда, несмотря на то что ему хотелось спать с ней в одной комнате: слова Боннера о том, что она растит Эдварда слюнтяем, почему-то задели Рэчел за живое. Боннер ничего не знал о болезни мальчика и о том, как плохо влиял на него тот беспорядочный образ жизни, который они вели против собственной воли. Тем не менее Рэчел понимала: Эдвард недостаточно самостоятелен для своего возраста. Она надеялась, что, если у него будет своя, отдельная комната, это придаст ему уверенности в себе.

Другую спальню она заняла сама. Вся ее обстановка состояла из кленовой кровати, дубового комода с выдвижными ящиками, каждый из которых имел резную ручку, овального плетеного коврика, слегка стертого по краям, да еще стеганого одеяла. Эдвард смотрел, как она раскладывает их вещи.

Едва успев устроиться, Рэчел услышала, как открывается входная дверь. Она на секунду прикрыла глаза, собираясь с духом, а затем легонько тронула руку Эдварда.

– Оставайся здесь, милый, пока у меня не появится возможность вас познакомить, – сказала она и вышла из комнаты.

На пороге дома стояла невысокая, довольно суровой наружности женщина. На вид она была немного старше Рэчел. По всей вероятности, ей было чуть больше тридцати… Одета она была весьма скромно: желтовато-коричневая блузка, застегнутая наглухо, до самого горла, простая коричневая юбка. На ее лице не было никаких следов косметики, а прямые, темно-каштановые волосы опускались чуть ниже подбородка.

Подойдя ближе, Рэчел заметила, что у женщины мелкие, но довольно правильные черты лица, стройные ноги и неплохая фигура. Ее можно было назвать довольно миловидной, если б не какая-то строгость во всем облике, которая словно перечеркивала все достоинства ее внешности. Из-за этого она, вероятно, и выглядела старше своих лет.

– Привет, – сказала Рэчел. – Вы, должно быть, мисс Браун.

– Меня зовут Кристи, – сказала женщина тоном, который Рэчел про себя оценила не как враждебный, а скорее сдержанный.

Внезапно она почувствовала, что у нее вспотели ладони. Пытаясь незаметно вытереть их о джинсы, она ненароком угодила указательным пальцем в одну из дыр и, боясь сделать ее еще больше, невольно отдернула руку.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказала она. – Правда, преподобный Боннер все время повторял, что вы не будете возражать, если мы какое-то время поживем здесь, но…

– Ничего, все в порядке, – прервала ее Кристи. Пройдя в гостиную, она поставила бумажный мешок, который держала в руках, на сундучок рядом с кувшином с цветами и положила свою весьма старомодную черную сумочку на плетеный стул.

– Нет, ситуация, конечно же, ненормальная, – возразила Рэчел. – Ясно, что я создаю вам огромные неудобства, но в данный момент мне, похоже, в самом деле больше негде устроиться.

– Я понимаю.

Рэчел недоверчиво поглядела на свою собеседницу. Кристи Браун не могла быть в восторге от того, что ей какое-то время придется жить с женщиной, которую ненавидело подавляющее большинство жителей Солвейшн. Но на ее лице не было ни малейших признаков недовольства.

– Вы ведь знаете, кто я такая, не правда ли? – поинтересовалась Рэчел.

– Вы вдова Дуэйна Сноупса, – ответила Кристи и поправила лежавшее на кушетке покрывало одним движением с грацией, которая, как предположила Рэчел, была свойственна ей во всем, что бы она ни делала. Кисти рук у нее были маленькие, изящные, а идеально овальной формы ногти покрывал тщательно наложенный слой прозрачного лака.

– Боюсь, тот факт, что я буду жить с вами под одной крышей, может подпортить вашу репутацию, – заметила Рэчел.

– Я стараюсь поступать по справедливости.

Слова, произнесенные Кристи, были довольно выспренними и сказаны несколько напряженным тоном, но что-то в поведении женщины заставило Рэчел поверить, что та сказала их вполне искренне.

– Я заняла свободную спальню и разместила сына в комнате, где стоит швейная машинка, – сказала Рэчел. – Надеюсь, вы не возражаете. Мы постараемся как можно реже попадаться вам на глаза.

– В этом нет необходимости. – Кристи бросила взгляд в сторону кухни. – А где же ваш малыш?

Рэчел неохотно повернула голову в сторону спальни и крикнула:

– Эдвард, иди, пожалуйста, сюда! – Затем, снова обратившись к своей собеседнице, она, чтобы та не ждала от Эдварда слишком многого, пояснила: – Он у меня немножко застенчивый.

Эдвард появился в дверном проеме. Хорс был засунут головой вниз в его шорты. Мальчик, виновато опустив голову, разглядывал мыски своих тапочек, словно совершил какой-то проступок.

– Кристи, это мой сын Эдвард. Эдвард, познакомься, пожалуйста, с мисс Браун.

– Привет, – тихонько произнес мальчик, не поднимая глаз.

К неудовольствию Рэчел, Кристи не сказала ничего для того, чтобы помочь Эдварду преодолеть смущение, а просто молча разглядывала его. «Похоже, – подумала Рэчел, – все складывается даже хуже, чем я ожидала». Ей меньше всего хотелось, чтобы Эдвард общался с еще одним враждебно настроенным взрослым человеком.

Наконец Эдвард поднял глаза. Его, судя по всему, заинтересовало, почему незнакомая женщина ничего не говорит. И как раз в этот момент на губах Кристи расцвела улыбка.

– Здравствуй, Эдвард, – сказала она. – Пастор Этан предупредил меня, что ты какое-то время поживешь здесь. Рада с тобой познакомиться.

Эдвард улыбнулся в ответ.

Кристи взяла с сундучка бумажный пакет и подошла к мальчику.

– Когда я узнала, что ты здесь поселишься, то решила что-нибудь тебе захватить. Надеюсь, тебе это понравится.

Подойдя к Эдварду, Кристи присела так, чтобы ее глаза были на одном уровне с его глазами.

– Вы привезли мне подарок? – с удивлением переспросил Эдвард.

– Да, но в нем нет ничего особенного. Не знаю, понравится ли он тебе.

Она вручила Эдварду пакет. Он открыл его, и глаза его расширились от удивления.

– Книга! Новая книга! – Внезапно лицо его омрачилось. – А это правда мне?

Рэчел почувствовала, что сердце разрывается у нее в груди от жалости к сыну. В жизни Эдварда случалось так мало хорошего, что, когда это все-таки происходило, он просто не мог поверить в свою удачу.

– Ну конечно, тебе. Книга называется «Стеллалуна». В ней рассказывается о детеныше летучей мыши. Хочешь, я тебе ее почитаю?

Эдвард кивнул. Они с Кристи тут же уселись на кушетку, и женщина начала читать мальчику вслух. Рэчел почувствовала, как к горлу у нее подкатывает тугой комок. Сын время от времени перебивал Кристи, задавая вопросы, на которые та терпеливо отвечала. Постепенно сдержанность Кристи исчезала, она стала смеяться. В глазах ее появился блеск, и она, разом преобразившись, стала на удивление хорошенькой.

Кристи и Эдвард продолжали разговаривать и за обедом. Молодая женщина настояла, чтобы они сели за стол одновременно. Рэчел ела очень мало, не желая лишать сына ни одного кусочка тушеного цыпленка, которого тот уминал за обе щеки. Наблюдая за тем, как он ест, она испытывала огромное наслаждение.

После обеда Рэчел решила прибраться в доме, но Кристи не позволила ей делать все самой. Эдвард уселся на крыльце со своей бесценной книгой, а женщины в довольно неловком молчании принялись мыть полы и стирать пыль.

– А вы не думали о том, что было бы полезно водить Эдварда в церковный детский сад? – не выдержала Кристи. – При нашей церкви есть очень хороший детский садик, и школа тоже.

Щеки Рэчел вспыхнули. Она знала, что Эдварду необходимо общение с детьми. К тому же ему бы пошло на пользу какое-то время проводить без нее.

– Боюсь, сейчас я не могу себе этого позволить, – сказала она.

– Это ничего не будет вам стоить, – сказала Кристи, немного поколебавшись. – У них есть стипендия, и я уверена, что Эдварду ее предоставят.

– Стипендия?

Кристи избегала смотреть Рэчел в глаза.

– Позвольте мне завтра взять Эдварда с собой, когда я пойду на работу. Я все улажу.

Рэчел прекрасно понимала, что никакой стипендии нет и быть не может и что речь идет о благотворительности. Больше всего на свете ей хотелось отказаться, но она не могла тешить собственную гордость там, где дело касалось ее сына.

– Спасибо, – спокойно сказала она. – Я буду вам очень благодарна.

От сострадания, которое она заметила во взгляде Кристи, ее обжег стыд.

Ночью, когда Эдвард заснул, Рэчел выскользнула из дома через дверь черного хода и спустилась в сад по скрипучим деревянным ступенькам. Она включила карманный фонарик, который успела вытащить из бардачка своей «импалы», прежде чем ее уволок буксировщик. Хотя она устала до такой степени, что ей казалось, будто все кости у нее стали мягкими, она должна была кое-что сделать до того, как улечься спать.

Держа включенный фонарик у самой земли, она стала водить лучом по стволам деревьев позади дома, пока не заметила то, что искала. Узкая извилистая тропинка вела в лес. Рэчел пошла по ней, осторожно обходя попадавшиеся на пути препятствия.

Ее щеки коснулась ветка. Где-то неподалеку закричала ночная птица. Рэчел выросла в сельской местности, и ей нравилось ночью бывать одной на лоне природы, вдыхать чистые, прохладные запахи земли, полей и леса. Но теперь ей было не до запахов. Нетерпение гнало ее вперед.

Коттедж Энни Глайд находился высоко на горе Страданий, всего в полумиле от того места, куда так стремилась Рэчел. По пути ей пришлось несколько раз останавливаться, чтобы отдохнуть. Примерно через полчаса, достигнув цели, она без сил опустилась на небольшой каменный выступ и стала смотреть с горы вниз. Там, в долине, стоял построенный на крови и обмане дом, в котором она когда-то жила с Дуэйном Сноупсом. Свет в окнах не горел, и в лунном свете лишь смутно угадывались его очертания. Впрочем, Рэчел прекрасно помнила, каким он был огромным и помпезным до уродливости. И насквозь фальшивым. Таким же, как Дуэйн…

Дом выглядел именно так, как Дуэйн представлял себе жилище южного плантатора. Подъездную аллею отделяла от дороги черная ограда из кованого железа с золотыми изображениями молитвенно сложенных рук. Фасад дома украшали шесть массивных колонн и балкон с безвкусными золотыми вензелями. Интерьер дома поражал обилием черного мрамора, делавшим его похожим на склеп, и огромными канделябрами и зеркалами. Гордостью Дуэйна был мраморный фонтан с электрической подсветкой в холле и стоящая там же женская скульптура фотомодели. Рэчел вдруг задалась вопросом, хватило ли у Кэла Боннера и его жены вкуса и здравого смысла, чтобы убрать из холла фонтан. Но потом она решила, что ни один человек с хорошим вкусом ни за что не купил бы дом, построенный ее покойным мужем.

Чтобы попасть в долину, надо было спуститься по довольно крутому склону, но за четыре года, которые Рэчел прожила в Солвейшн, ей не раз приходилось это делать. Утренние прогулки в ее прежней жизни были единственной разрядкой. Нетерпение подталкивало совершить спуск сейчас же, но она была не настолько глупа, чтобы поддаться минутному порыву. Рэчел прекрасно понимала, что, во-первых, у нее для этого пока слишком мало сил, а во-вторых, к этому нужно как следует подготовиться.

«Скоро, – думала Рэчел, – скоро я спущусь с горы Страданий и возьму то, что принадлежит моему сыну».

Глава 7

После тягостной сцены в закусочной Рэчел не представляла, как будет общаться с Гейбом, но в течение нескольких дней он лишь зверским тоном коротко отдавал ей указания и занимался своими делами, не обращая на нее ни малейшего внимания. Он почти все время молчал, избегал встречаться с ней глазами и в целом напоминал человека, который отбывает тяжкую повинность.

По ночам Рэчел без сил падала на кровать и проваливалась в глубокий, тяжелый сон без сновидений. Она надеялась, что физическая работа на свежем воздухе улучшит ее самочувствие, но этого не произошло. Приступы слабости и головокружения не проходили. В пятницу утром, когда она красила билетную кассу, с ней случился обморок.

Пикап Боннера свернул на отходящую от шоссе подъездную дорогу к кинотеатру в тот самый момент, когда Рэчел, очнувшись, с трудом поднялась на ноги. Глядя на притормозивший автомобиль, она, прислушиваясь к сумасшедшим ударам сердца, гадала, что успел увидеть Гейб, но по его лицу ничего нельзя было понять. Схватив кисть, она нахмурилась, словно именно его появление отвлекло ее от работы. Не говоря ни слова, Боннер нажал на акселератор и укатил.

Кристи вызвалась посидеть с Эдвардом в субботу, пока Рэчел работала, и Рэчел с благодарностью приняла ее предложение. Тем не менее она прекрасно понимала, что не может злоупотреблять хорошим отношением мисс Браун. «Если уж мне настолько не повезет, что я буду вынуждена задержаться в Солвейшн до субботы, – подумала она, – то в следующий раз я возьму Эдварда с собой, независимо от того, понравится это Боннеру или нет».

Планы Рэчел спуститься вниз по склону и проникнуть в дом, где она жила когда-то с Дуэйном Сноупсом, были сорваны сильнейшей грозой. Все было бы куда проще, если бы она могла подъехать к дому на машине, но запертые ворота делали это невозможным. В понедельник, ровно через неделю после того, как ее автомобиль вышел из строя у придорожного кинотеатра «Гордость Каролины», Рэчел поклялась, что не будет больше тянуть время и осуществит спуск в ночь с понедельника на вторник.

Понедельник выдался пасмурным, но без дождя, а ближе к полудню сквозь толстый слой туч кое-где стали проникать солнечные лучи. Все утро, покрывая серой эмалевой краской металлические перегородки в туалете, Рэчел думала о том, как ей пробраться в дом. В принципе, задача была не такой уж сложной, и, если бы не усталость и приступы головокружения, она, пожалуй, расценила бы то, что ей предстояло, как приятное приключение.

Окуная валик в ведро с краской, Рэчел каждый раз была вынуждена придерживать рукой подол. Заниматься малярными работами в платье было неудобно, но у нее не было выбора: в субботу ее джинсы разошлись по шву так, что починить их уже не представлялось возможным.

– Я привез тебе завтрак, – услышала она голос Боннера.

Резко обернувшись, она увидела Гейба. Он стоял неподалеку, держа в руках бумажный пакет с какой-то снедью. Рэчел подозрительно уставилась на него.

– Я хочу, чтобы с сегодняшнего дня ты брала с собой что-нибудь перекусить и делала перерыв на обед.

Сделав над собой усилие, Рэчел посмотрела прямо в его прикрытые зеркальными очками глаза, чтобы у Боннера не сложилось впечатления, будто она его боится.

– Кому нужна еда? – хмыкнула она. – Одной твоей улыбки мне хватает, чтобы на несколько недель пропало чувство голода.

Не обращая внимания на ее выпад, Боннер опустил пакет в одну из раковин. Рэчел думала, что после этого он уйдет, но он решил проверить ее работу.

– Придется все покрывать двумя слоями, – сказала она, стараясь, чтобы Гейб не заметил, как она устала. – Эти надписи очень трудно закрасить.

– Старайся, чтобы краска не попадала на петли, – заметил Боннер, кивнув в сторону двери, по которой Рэчел только что прошлась валиком. – Я хочу, чтобы здесь все хорошо открывалось и закрывалось.

Рэчел опустила валик в ведро с краской и вытерла тряпкой руки.

– Все-таки я не могу понять, почему ты выбрал этот грязно-серый цвет, – сказала она. – Было бы куда лучше, если бы все здесь было выкрашено в веселый и красивый цвет яичного желтка.

На самом деле ей было наплевать, как будут выглядеть двери и перегородки. Ее заботило лишь то, как сохранить за собой работу и не показать Боннеру, насколько мало у нее осталось сил.

– Мне нравится серый цвет, – буркнул он.

– Неудивительно. Он соответствует твоей сути. Хотя нет, беру свои слова назад. Твоя личность не серая, она гораздо темнее.

Вместо того чтобы вспылить, Боннер прислонился к еще не окрашенной перегородке и задумчиво уставился на Рэчел.

– Знаешь, что я тебе скажу? – заговорил он после небольшой паузы. – Я, пожалуй, готов был подумать о том, чтобы повысить тебе зарплату, если бы ты, отвечая мне, научилась ограничиваться только четырьмя словами: «Да, сэр, нет, сэр» – и ничего больше.

Не язви, мысленно уговаривала себя Рэчел, не зли его.

– Знаешь, Боннер, тогда повышение зарплаты должно быть чертовски существенным. Должна тебе сказать, что ты самый забавный тип, который мне когда-либо попадался, – после Дуэйна, конечно. А теперь, если ты не возражаешь, мне надо работать. Ты меня отвлекаешь.

Боннер, однако, даже не пошевелился и продолжал изучающе смотреть на нее.

– Если ты еще немного похудеешь, то будешь не в состоянии поднять валик.

– Это не твоя забота, понял? – Рэчел наклонилась за валиком, но тут у нее, как назло, закружилась голова, и ей пришлось ухватиться за ручки двери, чтобы не упасть.

Боннер поддержал ее за руку.

– Ну-ка, бери свой ленч, – сказал он. – Я хочу увидеть своими глазами, как ты его съешь.

– Я не голодна, – процедила Рэчел, отдергивая руку. – Поем позже.

– Нет, ты поешь сейчас, – возразил Гейб и носком ботинка отодвинул в сторону ведро с краской. – Иди вымой руки.

С этими словами он пошел к раковине за пакетом с едой. Рэчел смотрела ему вслед с отчаянием. Она-то хотела спрятать пакет в холодильник, чтобы потом отнести его Эдварду, но сделать это на глазах у Боннера она не могла.

– Я жду тебя на детской площадке, – сказал он уже возле двери и вышел.

Еле волоча ноги, Рэчел подошла к раковине и долго и тщательно отскребала руки, то и дело брызгая водой на заляпанное краской платье. Покончив с этим, она поплелась на игровую площадку.

Боннер сидел на земле, опершись спиной на станину детских брусьев. В руке он держал банку «Доктора Пеппера». Одна нога вытянута, другая согнута в колене. Он был одет в синюю футболку и джинсы, которые, хотя и имели небольшую дырочку на колене, были тем не менее несравненно лучше тех, которые ей пришлось выбросить. На голове Боннера красовалась бейсболка с символикой клуба «Чикаго старз».

Рэчел уселась в нескольких ярдах от него, рядом с бетонной черепахой. Гейб протянул ей пакет с едой. Рэчел невольно обратила внимание, что руки его были чистыми: даже колечко бактерицидного пластыря, обвивавшее большой палец, было свежим, только что приклеенным. Она уже не в первый раз удивилась тому, как человек, выполняющий черную работу, умудряется оставаться чистым.

Положив пакет с ленчем на колени, Рэчел развернула его и вынула ломтик жареной картошки. Запах, ударивший в ноздри, был восхитительным, и она едва удержалась, чтобы не сунуть в рот сразу пригоршню чудесного лакомства. Однако она все же взяла себя в руки и, отправив в рот лишь тот кусочек, который держала в пальцах, слизнула оставшуюся на губах соль.

Гейб вскрыл банку с «Доктором Пеппером», внимательно осмотрел ее, а затем перевел взгляд на Рэчел.

– Я хочу извиниться за свое поведение, – сказал он.

Рэчел так изумилась, что выронила на траву очередной ломтик картошки. «Так вот, значит, к чему вся эта церемония с кормежкой, – подумала она. – Боннера наконец заела совесть. Ну что ж, хорошо, что она у него по крайней мере еще осталась».

Вид у Гейба был весьма напряженный. Глядя на него, Рэчел заподозрила, что он боится, как бы она не устроила истерику, и тут же решила, что этого он от нее не дождется.

– Знаешь, Боннер, ты пойми меня правильно, но у тебя в тот день был такой жалкий и смешной вид, что я все губы себе искусала, чтобы не расхохотаться.

– Вот как?

Она ожидала, что Гейб еще больше нахмурится, но вместо этого он расслабился и уселся поудобнее.

– С моей стороны это было непростительно. Ничего подобного больше не случится. – Он сделал небольшую паузу, все еще не решаясь встретиться с Рэчел глазами. – Я был пьян…

Рэчел без труда вспомнила, что в тот день, о котором он говорил, от Гейба совершенно не пахло алкоголем. Да и вообще ей тогда показалось, что его поведение было больше связано не с ней, а с тем, что происходило у него в душе.

– Да, пожалуй, больше не стоит так поступать, – сказала она. – Ты вел себя как подонок.

– Я знаю.

– Как король подонков.

Гейб, к этому моменту успевший снять зеркальные очки, быстро взглянул на нее, и – о чудо! – ей показалось, что в его глазах она уловила искорку веселья.

– Ты хочешь, чтобы я пресмыкался перед тобой, верно? – спросил он.

– Как червяк.

– Интересно, хоть чем-нибудь тебе можно заткнуть рот на какое-то время или это в принципе невозможно? – осведомился Боннер, и на губах его появилось что-то похожее на улыбку.

Рэчел была так поражена этим обстоятельством, что не сразу нашла ответ.

– Грубость и неуважение к собеседнику – часть моего шарма, – заявила она после небольшой паузы.

– Тот, кто тебе это сказал, наврал.

– Ты называешь знаменитого Билли Грэма лгуном?

На какой-то момент уголки губ Гейба вздернулись еще выше, но затем снова опустились книзу, и на лице появилась привычная мрачная гримаса. По всей видимости, он решил, что пресмыкался уже достаточно.

– Послушай, у тебя что, нет пары джинсов? – спросил он, сделав неопределенный жест. – Только идиотка может работать в платье.

«И еще тот, у кого нет ничего, кроме платья», – подумала Рэчел. Она не могла позволить себе потратить даже цент на одежду, поскольку Эдвард уже начал вырастать из своих вещей.

– Мне нравятся платья, Боннер. Они подчеркивают мою женственность.

– Ага, особенно в сочетании с этими башмаками, – сказал Гейб, с отвращением глядя на ее грубые черные полуботинки.

– Что я могу на это ответить? Я – рабыня моды.

– Чушь. Просто твои старые джинсы порвались, верно? Ну так купи себе новые. Нет, я сам куплю тебе джинсы. Можешь считать, что это будет твоя униформа.

Ему уже не раз приходилось видеть, как Рэчел наступала на горло собственной гордости, но это было тогда, когда дело касалось Эдварда. Сейчас же ситуация была иная.

– Ты их купишь, ты их и носи, – процедила она с нескрываемым презрением.

Несколько секунд оба молчали.

– Так ты, значит, крутая, так, что ли? – произнес наконец Боннер, в очередной раз окинув Рэчел оценивающим взглядом.

– Круче не бывает.

– До того крутая, что тебе даже еда не нужна. – Боннер взглянул на стоящий на коленях у Рэчел пакет с продуктами. – Ты собираешься есть или так и будешь демонстрировать мне свою независимость?

– Я уже сказала тебе, что не голодна.

– Наверное, именно поэтому ты выглядишь, как ходячий скелет. У тебя анорексия, не так ли?

– У бедняков не бывает анорексии. – Рэчел положила в рот еще кусочек жареного картофеля. Он был таким божественно вкусным, что ей снова захотелось наброситься на него и разом проглотить все до последней крошки. Одновременно душу ей терзало чувство вины перед Эдвардом за то, что она лишала его лакомства, которое он так любил.

– Кристи говорит, ты почти ничего не ешь.

Мысль о том, что Кристи докладывает Гейбу о ее поведении, заставила Рэчел забеспокоиться.

– Пусть не сует нос не в свое дело.

– И все-таки, почему ты ничего не ешь?

– Ты прав, у меня анорексия. И хватит об этом, ладно?

– Ты же сама сказала, что у бедняков ее не бывает.

Не отвечая, Рэчел принялась пережевывать следующий ломтик картошки.

– Попробуй гамбургер.

– Я вегетарианка.

– Кристи видела, как ты ела мясо.

– А ты что, гастрономическая полиция?

– Просто я не понимаю. Если только… – Боннер бросил на Рэчел проницательный взгляд. – Когда ты в первый раз при мне хлопнулась в обморок, я дал тебе пирожное. А ты тут же пыталась сунуть его твоему ребенку.

Рэчел замерла.

– В этом дело, верно? Ты отдаешь свою еду ребенку.

– Во-первых, его зовут Эдвард, а во-вторых, тебя это не касается.

Глядя на нее, Боннер покачал головой.

– Ты ведешь себя как ненормальная. Ты ведь и сама это знаешь, не так ли? Твой сын ест более чем достаточно, а ты моришь себя голодом.

– Я не хочу об этом разговаривать.

– Черт побери, Рэчел, да ты просто чокнутая.

– Никакая я не чокнутая.

– Тогда объясни мне, в чем дело.

– Я не обязана тебе ничего объяснять. И потом, уж если кому и рассуждать об этом, то только не тебе. Может, ты сам этого и не замечаешь, но уж у тебя-то точно давным-давно крыша поехала.

– Наверное, именно поэтому мы с тобой хорошо ладим.

Это было сказано так просто и тепло, что Рэчел едва не улыбнулась. Гейб отхлебнул глоток из банки. Она же, взглянув вдаль, туда, где над верхним обрезом экрана виднелись горы, вдруг вспомнила о том, как они понравились ей, когда Дуэйн впервые привез ее в Солвейшн. Когда она смотрела на покрытые зеленью склоны из окна своей спальни, ей казалось, что она видит перед собой лик Всевышнего.

Снова посмотрев на Гейба, Рэчел на короткий миг ощутила, что перед ней не враг, а просто человек, такой же несчастный и потерянный, как и она сама.

Гейб, откинув назад голову, внимательно смотрел на нее.

– Слушай, ведь твой парнишка… Он ведь каждый вечер плотно обедает, верно?

Охватившее ее на короткое время теплое чувство разом исчезло.

– Ты что, опять за свое?

– Ответь мне на вопрос, и все дела. Он ведь сытно обедает, верно?

Рэчел неохотно кивнула.

– И завтракает тоже? – гнул свое Боннер.

– Ну да, вроде бы.

– В садике всем детишкам дают перекусить и кормят их хорошим, сытным ленчем. А когда он возвращается домой, кто-то из вас – либо ты, либо Кристи – наверняка дает ему еще чем-нибудь подзаправиться?..

Вот только не факт, что так будет и в следующем месяце, не говоря уже о следующем годе, подумала Рэчел, и по спине у нее побежали мурашки. Она почувствовала себя так, словно ее толкали на какой-то нехороший и опасный поступок.

– Рэчел, – снова заговорил Боннер, – пора тебе заканчивать голодовку.

– Не болтай ерунды!

– Тогда объясни мне, чего ради ты себя истязаешь?

Если бы Гейб говорил своим обычным грубоватым тоном, Рэчел было бы проще, но сейчас в голосе его звучали непривычные мягкие интонации, против которых у нее не было почти никакой защиты, и потому она сочла за лучшее, собрав остатки сил, броситься в атаку:

– Я отвечаю за него, Боннер. Я, я одна, и никто другой!

– В таком случае тебе следует получше заботиться о себе.

– Не лезь ко мне с советами, – отрезала Рэчел и прожгла Боннера злобным взглядом.

– Учти, чокнутым лучше держаться вместе.

Сказав это, Боннер бросил на Рэчел такой полный понимания и сочувствия взгляд, что у нее перехватило дыхание. Она хотела сказать еще какую-нибудь колкость, но не смогла.

– Я не хочу об этом говорить.

– Вот и ладно. Лучше поешь.

Пальцы Рэчел судорожно сжали лежащий у нее на коленях бумажный пакет. В душе она вынуждена была признать, что Боннер прав: как бы она ни истязала себя, это не могло гарантировать Эдварду защиту от жизненных неурядиц.

Душу ее захлестнуло бессильное отчаяние. Ей так хотелось, чтобы у сына было все, не только пища, но и безопасность, уверенность в завтрашнем дне, здоровье, образование, дом, где он мог бы жить. Но, даже лишая себя последнего куска, она была не в состоянии обеспечить ему всего этого.

Глаза Рэчел наполнились слезами, и по щеке побежала влажная дорожка. Мысль о том, что Боннер увидит ее плачущей, привела ее в ярость, и она, устремив на него испепеляющий взгляд, пробормотала:

– Попробуй только хоть слово сказать!

Боннер шутливо поднял кверху обе руки, давая понять, что не собирается ей перечить, и отхлебнул еще глоток «Доктора Пеппера».

По телу Рэчел пробежала судорога. И тут Боннер был прав: напряжение последних месяцев в самом деле сделало ее похожей на сумасшедшую, и понять ее мог только такой же сумасшедший, как и она.

Если трезво взглянуть на вещи, подумала она, то у Эдварда во всем мире не было никого, кроме нее, а она действительно относилась к себе просто наплевательски. Доводя себя голодом до полного изнеможения, она лишь делала еще более нестабильным их с Эдвардом и без того незавидное положение.

– Сукин ты сын! – пробормотала она, глядя на Гейба, и вытащила из пакета гамбургер.

Боннер, ни слова не говоря, натянул на самые глаза козырек своей бейсболки, словно собирался хорошенько вздремнуть.

Рэчел сунула гамбургер в рот, ощутив вместе с его восхитительным вкусом привкус собственных слез.

– Не знаю, как у тебя хватило наглости назвать меня ненормальной, – с трудом выговорила она с набитым ртом и, дрожа от нетерпения, откусила от гамбургера еще кусок. – По-моему, человек, которому взбрело в голову открыть придорожный кинотеатр для автомобилистов, должен быть полным придурком. Может, ты этого не заметил, Боннер, но такие заведения вымерли уже лет тридцать назад. Ты прогоришь еще до того, как кончится лето.

– Плевать я на это хотел, – сказал Боннер.

– В таком случае я умываю руки. Похоже, ты в десять раз более сумасшедший, чем я.

– Ты лучше ешь давай.

Смахнув с глаз слезы тыльной стороной ладони, Рэчел откусила очередной кусок. Еще никогда в жизни она не ела такого вкусного гамбургера.

– Тогда зачем тебе это вообще надо? – спросила она, торопливо прожевывая очередную порцию.

– Просто хотел себя чем-то занять, а ничего лучше придумать не смог.

– А чем ты зарабатывал на жизнь до того, как рехнулся? – поинтересовалась Рэчел.

– Я был наемным киллером и работал на мафию. Ну что, ты уже больше не плачешь?

– Я вовсе не плакала! А мне бы очень хотелось, чтобы ты в самом деле был киллером. Тогда, будь у меня деньги, я бы заплатила тебе, чтобы ты прикончил сам себя.

Боннер приподнял козырек бейсболки и спокойно, без всякого раздражения посмотрел на нее.

– Если ты и дальше будешь меня так усердно ненавидеть, мы с тобой неплохо уживемся, – сказал он.

Не обращая внимания на его слова, Рэчел, покончив с гамбургером, принялась за жареную картошку, запихивая в рот сразу по нескольку ломтиков.

– Слушай, а как тебя угораздило связаться с Дуэйном?

Вопрос был задан без особого интереса, скорее всего просто от скуки, но Рэчел решила, что, поскольку Боннер не сообщил ей никакой информации о себе, ей тоже не следует откровенничать.

– Я познакомилась с ним в стриптиз-клубе, где работала исполнительницей экзотического танца.

– Я видел твое тело, Рэчел. Должно быть, когда там танцевала, ты была попышнее. При такой худобе ты не заработала бы даже на жевательную резинку.

Рэчел хотела было обидеться, но тщеславия у нее совсем не осталось.

– Девушки, которые работают в таких местах, не любят, когда их называют стриптизершами. Я об этом знаю от одной из них. Несколько лет назад мы жили с ней на одном этаже. Она каждый день ходила в салон красоты загорать под кварцевой лампой.

– Да что ты говоришь.

– Ты небось думаешь, что исполнительницы экзотических танцев – они предпочитают, чтобы их называли именно так – загорают нагишом? Так вот, ничего подобного. Ложась под лампу, они надевают крохотные трусики, чтобы на теле оставались белые полоски. Та девица рассказывала мне, что в этом случае, когда они в клубе их снимают, публика возбуждается еще сильнее: запретный плод кажется еще более запретным.

– Похоже, я слышу в твоем голосе восхищение.

– Она очень неплохо зарабатывала, Боннер.

Гейб в ответ только фыркнул.

По мере утоления голода Рэчел становилась все более любопытной.

– А все-таки, чем ты занимался раньше? Только честно.

– Да какие уж тут секреты, – пожал плечами Боннер. – Я был ветеринаром.

– Ветеринаром?

– Ну да, а что такого?

По голосу Боннера Рэчел догадалась: их перемирие висит на волоске. С немалым удивлением она вдруг поняла, что этот человек ее интересует. Ей пришло в голову, что Кристи, которая прожила в Солвейшн всю жизнь, должны быть известны кое-какие его секреты, и Рэчел решила при случае расспросить ее об этом.

– Ты не похожа на женщину, которая способна вскружить голову телепроповеднику, – снова заговорил Боннер. – Мне кажется, преподобный Дуэйн Сноупс должен был выбрать себе в жены какую-нибудь набожную особу, аккуратно посещающую церковь.

– Я была такой благочестивой и набожной, что дальше некуда, – сказала Рэчел, стараясь, чтобы в голосе ее не чувствовалось ни малейшего признака горечи. – С Дуэйном я познакомилась в Индиане во время его проповеднической кампании. Я была одной из его добровольных помощниц. Он меня прямо околдовал. Хочешь – верь, хочешь – нет, но раньше я была довольно-таки романтически настроенной особой.

– Но ведь он был намного старше тебя, разве нет?

– На восемнадцать лет. Идеальный кандидат на роль отца сиротки.

Боннер вопросительно взглянул на Рэчел.

– Меня воспитывала бабушка, – пояснила она. – Я жила в центральной части Индианы. Бабуля была очень набожной, и потому прихожане маленькой сельской церквушки были для нее семьей. Они стали семьей и для меня. Религия устанавливала весьма жесткие правила, но по крайней мере это были честные правила, в них не было лжи.

– А что случилось с твоими родителями?

– Моя мать была хиппи. Она не знала, кто мой отец.

– Хиппи?

– Я родилась в коммуне хиппи в штате Орегон.

– Да ты шутишь.

– Поначалу я жила с матерью, но потом она села на наркотики и, когда мне было три года, умерла от передозировки. Мне повезло, меня отправили к бабушке. – Рэчел улыбнулась. – Она была очень простая женщина: верила в Бога, в Соединенные Штаты Америки и яблочный пирог. И еще обожала преподобного Дуэйна Сноупса. Она была так счастлива, когда я вышла за него замуж!

– По всей видимости, она не слишком хорошо его знала.

– Она считала его чуть ли не посланцем Господа. К счастью, она умерла, так и не узнав правды. – Покончив с едой и чувствуя, что живот у нее набит до отказа и вот-вот лопнет, Рэчел, с удовольствием слизнув с конца пластмассовой трубочки сладкую коричневую массу, поднесла трубочку к губам и принялась за шоколадный коктейль. Она достаточно много сообщила Боннеру о себе, однако до сих пор ничего не получила взамен. – Слушай, скажи мне, как чувствует себя человек, который является паршивой овцой в собственной семье?

– А с чего это ты решила, что я – паршивая овца? – раздраженно осведомился Боннер.

– Твои родители – столпы местного общества, твой младший брат – само совершенство, а старший – мультимиллионер. В то же время ты – злобный и мрачный, с отвратительным характером безденежный неудачник, который пугает маленьких детей и у которого ничего нет, кроме дурацкого придорожного кинотеатра.

– А кто тебе сказал, что я безденежный неудачник?

Рэчел невольно обратила внимание, что недовольство Боннера вызвали лишь намеки на его бедность.

– Никто. Об этом яснее ясного говорят и это сооружение, и твоя машина, и та мизерная зарплата, которую ты мне платишь. Может, я что-то и упустила, но пока не вижу никаких признаков того, что ты набит деньгами.

– Я плачу тебе мизерную зарплату, поскольку надеюсь вынудить тебя взять расчет, Рэчел, а не потому, что не могу позволить себе платить больше.

– Вот оно что.

– А мой пикап мне просто нравится.

– Так ты не бедный? – переспросила Рэчел, думая, что Боннер скорее всего ничего не ответит.

Однако Гейб после небольшой паузы сказал:

– Да, я не бедный.

– И до какой же степени, интересно, ты не бедный?

– Разве твоя бабушка не говорила тебе, что неприлично задавать людям подобные вопросы?

– Ты не «люди», Боннер. Я даже не уверена, что в тебе вообще есть хотя бы что-то человеческое.

– У меня полно дел, так что я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как ты меня оскорбляешь. – С этими словами Боннер схватил опустевшую жестянку из-под «Доктора Пеппера», которую до этого поставил на пыльную землю, и поднялся на ноги. – Принимайся за работу.

Глядя в спину удаляющемуся Гейбу, Рэчел раздумывала, в самом ли деле она его обидела. Вид у него был определенно обиженный, и она, довольно улыбнувшись, снова занялась шоколадным коктейлем.

Выйдя из своего офиса, Этан направился к расположенной позади церкви игровой площадке, откуда доносились крики детей. Они уже ждали родителей, которые скоро должны были приехать и забрать их. Он убеждал себя, что его присутствие на площадке в те минуты, когда там начинали появляться взрослые, помогало ему установить контакт с теми горожанами, которые не являлись членами его прихода, но правда состояла в том, что ему очень хотелось лишний раз взглянуть на Лауру Делапино.

Когда он появился на площадке, близнецы Бриггсы соскочили с игрушечных лошадок и подбежали к нему.

– А Тайлер Бакстер описался! – выкрикнул один из них. – Он был весь мокрый.

– Ну и ладно, – ответил Этан.

– Я тоже чуть не описался, – признался мальчик, – но миссис Уэллс мне помогла, и все обошлось.

Этан рассмеялся. Он любил детей и уже много лет мечтал завести своих. Джейми, сына Гейба, он просто обожал. Даже по прошествии двух лет ему трудно было примириться с тем, что произошло с его племянником и Черри, его невесткой, у которой был такой мягкий и добрый нрав. После их трагической гибели он едва не сложил с себя сан, но, как ни странно, преодолел вызванную несчастьем депрессию быстрее и легче, чем остальные члены семьи. У его родителей смерть Джейми и Черри спровоцировала нередко случающийся у пожилых супружеских пар кризис в их семейной жизни, едва не закончившийся разводом. Что касается Кэла, то он после смерти племянника и невестки вычеркнул из своей жизни все, кроме футбола.

К счастью, пожив некоторое время раздельно, их родители снова воссоединились. Более того, их чувства словно пережили второе рождение. Решив резко изменить свою жизнь, они уехали в Южную Америку, где отец стал врачом-миссионером, а мать основала кооператив по продаже изделий местных ремесленников.

Что до Кэла, то в его жизнь вошла гениальная женщина-физик, доктор Джейн Дарлингтон, и теперь супруги растили восьмимесячную Рози – очаровательное голубоглазое существо, которое держало в своем пухлом кулачке всю семью Боннер.

Никто из них, однако, не пережил таких тяжелых времен, как Гейб. Временами Этан просто не мог узнать в нем сердобольного Айболита, каким всегда был его брат. Этан отлично помнил, что, когда они были детьми, в доме постоянно жило какое-нибудь больное или раненое животное, за которым Гейб ухаживал: птица со сломанным крылом, обосновавшаяся где-нибудь на кухне; приблудная собака, которую брат выхаживал в гараже; крохотный, беспомощный детеныш скунса, устроивший себе гнездо в платяном шкафу в спальне Гейба.

Всю жизнь Гейб мечтал стать ветеринаром, но у него никогда не было желания стать мультимиллионером. Внезапно свалившееся на него материальное благополучие забавляло остальных членов семьи. Самому же Гейбу было явно наплевать на деньги. Все произошло как-то совершенно неожиданно и само собой.

Он был на редкость любопытным человеком и, помимо прочего, с детства обожал мастерить. Через несколько лет после того как он обосновался в сельской местности в штате Джорджия и стал практикующим ветеринаром, Гейб изобрел и изготовил особую ортопедическую шину, которую применил для лечения участвовавшей в скачках чистокровной лошади одного конезаводчика. Приспособление настолько хорошо себя показало, что в скором времени стало весьма популярным. К Гейбу, который получил патент на свое изобретение, рекой потекли деньги.

Из трех братьев у Гейба был самый сложный характер. С Кэлом, например, все было просто и ясно: агрессивный и конфликтный человек, он быстро выходил из себя, но так же быстро остывал. Гейб же держал эмоции при себе. В детские годы Этан, когда с ним случалась неприятность, бежал за утешением именно к Гейбу. Его спокойный голос и ласковые, плавные движения успокаивали взволнованного братишку точно так же, как они успокаивали попавших в руки Гейба испуганных, больных животных. Теперь, однако, добрый и мягкий, погруженный в себя брат Этана стал настоящим циником.

От воспоминаний Этана отвлекло появление Лауры Делапино, которая совсем недавно развелась с мужем. На ней были белые, в обтяжку, шорты и нечто вроде черного бюстгальтера, поверх которого она накинула просвечивающую насквозь блузку ярко-зеленого цвета. Ногти на ее руках были покрыты темно-красным лаком, как и ногти на ногах, которые нетрудно было разглядеть в переплетении серебристых ремешков сандалий. У нее была большая, пышная грудь, длинные ноги и густая копна светлых волос. Лаура Делапино прямо-таки излучала секс, и это будило в теле Этана желание.

Слуга Господа, испытывающий тайное влечение к недостойной женщине. Ну и дела! Оставайтесь со мной – это говорю я, Опра!

Этан едва не застонал. Только не это! Он был явно не в настроении для общения с известной телеведущей Опрой Уинфри, настоящей акулой шоу-бизнеса, но сделать ничего не мог.

Скажите нам, преподобный Боннер, мы ведь здесь все друзья, почему это вы никогда не проявляете интереса к благочестивым женщинам, живущим в этом городе?

Благочестивые женщины нагоняют на меня скуку.

Так и должно быть. Вы ведь священник, помните? Так почему ваше внимание привлекают только яркие женщины, не отличающиеся скромностью и благочестием?

В это время Лаура Делапино наклонилась, чтобы поговорить со своей маленькой дочуркой, и Этан заметил отчетливо обрисовавшийся под тесными белыми шортами контур миниатюрных трусиков. Он этого зрелища у Этана разом стало горячо в паху.

Я к вам обращаюсь, мистер.

Уходи, ответил Этан, но от этого его незримая собеседница только разозлилась.

Только не начинай все сызнова! Не заводи свою песню о том, что ты не годишься в священники и что твоя работа рушит всю твою жизнь.

Этан подумал, что было бы хорошо, если бы ему снова явился Клинт Иствуд:

Советую тебе прислушаться к моим словам, Этан Боннер. Тебе уже давно пора найти себе хорошую, добропорядочную женщину и остепениться.

Помолчи минутку и дай мне насладиться тем, что я вижу, огрызнулся Боннер. Как раз в этот момент Лаура снова наклонилась, чтобы получше рассмотреть рисунки дочери, дав Этану возможность полюбоваться ее роскошным бюстом. Он мысленно чертыхнулся и в который уже раз подумал о том, что усмирение плоти – занятие не для него.

Он вспомнил времена, когда ему было чуть больше двадцати лет. Это было еще до того, как он получил знамение свыше. В памяти его всплыли великолепные пышногрудые женщины, ночи страсти, когда он мог делать все, что подсказывало ему его воображение. О Боже…

Да, я слушаю?

Этан сдался. Как он мог получать наслаждение, наблюдая за Лаурой, если кто-то подслушивал его мысли? Отвернувшись, он от всей души пожалел, что не может призывать молодых людей подавлять свои плотские желания, внушать им мысль о святости брачных уз и в то же время следовать собственным проповедям. Но тут уж ничего нельзя было поделать. Он был так устроен, и это было выше его сил.

Этан поприветствовал Трэйси Лонгбен и Сару Кэртис, которых знал с детства, посочувствовал Остину Лонгбену по поводу сломанного запястья и повосхищался новыми розовыми спортивными туфлями Тэйлора Кэртиса. Боковым зрением он заметил одиноко стоящего в сторонке Эдварда Сноупса.

Стоуна, поправил себя Этан, Стоуна, а не Сноупса. Фамилия мальчика была изменена законным путем. Жаль только, подумал он, что Рэчел никогда не называет его уменьшительно-ласкательными именами. Почему бы ей не звать сына Эдди?

Этан ощутил укол совести. Мальчик уже третий день посещал детский центр, а он ни разу не подошел к этому ребенку. Эдварда нельзя было винить за то, что его родители были бесчестными людьми, и потому Этан решил, что гнев по отношению к отцу и матери малыша не может служить основанием или оправданием для такого невнимания к мальчику.

Он вспомнил, как за день до этого ему позвонила Кэрол Деннис. Его гнев был ничто по сравнению с ее гневом. Она была просто в бешенстве от того, что Этан позволил Рэчел поселиться в коттедже Энни. Он, однако, не стал говорить Кэрол, что за нее просил Гейб, состояние которого его тревожило. Этан пытался как-то успокоить ее, говоря, что нельзя слишком поспешно и строго судить людей, хотя сам уже давно нарушил эту заповедь. Но Кэрол и слушать его не хотела.

Этан Боннер был вовсе не в восторге от того, что был вынужден препираться с Кэрол Деннис. Она была весьма религиозной, набожной женщиной безупречного поведения и сделала для города много хорошего.

– Если вы позволите ей остаться в коттедже, пастор, – сказала Кэрол, – это может иметь для вас неприятные последствия, а я не думаю, что вы этого хотите.

Хотя Кэрол была права, слова ее вызвали у Этана раздражение.

– Думаю, я сумею как-нибудь справиться с ними, если они возникнут, – ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче.

Помедлив немного, Этан подошел к Эдварду и улыбнулся.

– Привет, приятель, – сказал он, обращаясь к мальчику. – Ну, как твои дела?

– Нормально.

Ребенок настороженно смотрел на него большими карими глазами. Этан только сейчас заметил у него на носу небольшую россыпь бледных веснушек. Внезапно он почувствовал, как в груди у него шевельнулось теплое чувство.

– Ну как, ты уже с кем-нибудь подружился? – поинтересовался он.

Мальчик ничего не ответил.

– Другим детишкам нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к тому, что среди них появился новичок, – снова заговорил Этан, – но рано или поздно ты найдешь с ними общий язык.

Эдвард, продолжая смотреть на него снизу вверх, сморгнул.

– Как вы думаете, Кристи не забудет приехать и забрать меня? – спросил он.

– Кристи никогда ничего не забывает, Эдвард. Она самый надежный человек из всех, кого я когда-либо знал.

Именно в этот момент Кристи появилась у них за спиной и невольно услышала последние слова Этана. «Надежная, – с горечью подумала она. – И это все, что мог сказать Этан Боннер. Добрая, старая, надежная Кристи Браун. Кристи все сделает. Кристи обо всем позаботится».

Она невольно вздохнула и спросила у себя, чего, собственно, она ожидала. Что Этан будет смотреть на нее так же, как он всего за несколько секунд до этого смотрел на Лауру Делапино? Вряд ли это возможно. Лаура яркая и привлекательная женщина, а она, Кристи, бесцветная и неинтересная. Тем не менее у нее была гордость, и с годами она научилась прятать болезненную застенчивость под маской энергичной деловитости. Она и в самом деле могла справиться с любой задачей. Лишь одно было ей не по силам – завоевать сердце Этана Боннера. Кристи знала Этана почти всю жизнь, и ей было прекрасно известно, что его всегда привлекали броские женщины. Это выяснилось еще в восьмом классе, когда Мелоди Орр предстала перед своими друзьями и подружками в джинсах в обтяжку.

– Кристи!

При виде Кристи Браун личико Эдварда словно расцвело. Черты лица женщины тоже разом смягчились. Она любила детей. С ними она могла расслабиться и быть самой собой. Ей гораздо больше пришлась бы по вкусу работа в детском саду, чем ее должность церковного секретаря. Она бы давным-давно уволилась, если бы не испытывала непреодолимого желания находиться рядом с Этаном Боннером. Раз уж она не могла внушить ему любовь к себе, ей приходилось удовольствоваться ролью женщины, которая помогает ему во всех его делах.

Присев на корточки, чтобы получше рассмотреть сделанную Эдвардом аппликацию и выразить мальчику свое восхищение, она с удивлением отметила, что любит Этана уже больше двадцати лет. Кристи отчетливо помнила, как еще в третьем классе наблюдала за тем, как на переменке он бегает по школьному двору с четвероклассниками. Тогда он был так же ослепительно красив, как и сейчас, – самый красивый мальчик и самый красивый мужчина из всех, кого ей когда-либо доводилось видеть. Он всегда относился к Кристи дружелюбно, но в то же время был приветлив со всеми. Даже в детском возрасте Этан заметно отличался от сверстников. Он был гораздо более чувствительным, чем другие толстокожие и грубые мальчики.

Правда, неженкой он тоже не был. Его старшие братья об этом позаботились. Кристи до сих пор помнила день, когда Этан подрался с Лобахом, одним из самых крупных и задиристых парней в школе, и разбил ему нос. После этого, однако, Этан почувствовал себя настолько виноватым, что первый отправился мириться к своему противнику домой, прихватив две кисти спелого винограда. Лобах до сих пор рассказывал об этом на встречах выпускников.

Кристи поднялась с лужайки, обильно поросшей травой, и взяла Эдварда за руку. Внезапно ее окатила волна приторно-сладких духов.

– Привет, Эт, – раздался рядом голос Лауры Делапино.

– Здравствуй, Лаура, – откликнулся Этан.

Лаура послала Кристи Браун дружелюбную улыбку, и бедная Кристи почувствовала, как сердце ее болезненно сжалось от зависти. Просто удивительно, подумала она, почему некоторым женщинам удается вести себя столь уверенно. Потом мысли ее перекинулись на Рэчел Стоун, и она невольно задумалась над тем, из каких источников черпала свое мужество эта женщина. Несмотря на все ужасные вещи, которые рассказывали о Рэчел жители городка, Кристи она нравилась. Более того, Рэчел внушала ей чувство благоговения. Кристи была уверена, что у нее самой никогда не хватило бы духу вести себя так, как Рэчел.

Она слышала о встрече Рэчел с Кэрол Деннис в бакалейном магазине, а вчера в аптеке Рэчел столкнулась с Гэри Преттом. Открытая враждебность, которую жители городка проявляли по отношению к Рэчел Стоун, расстраивала Кристи. Она была уверена, что Рэчел не должна нести ответственность за алчность Дуэйна Сноупса, и потому не понимала, как это люди, называющие себя христианами, могут быть такими злопамятными и мстительными.

Иногда Кристи испытывала желание узнать, что Рэчел думает о ней. Впрочем, когда оно появлялось, она в итоге всегда приходила к выводу, что у Рэчел скорее всего вообще нет по отношению к ней никаких эмоций. Люди замечали Кристи Браун только тогда, когда нужно было что-нибудь сделать. В других же ситуациях она была для них чем-то вроде человека-невидимки.

– Послушай, Эт, – снова заговорила Лаура, – почему бы тебе сегодня не заглянуть ко мне? Я бы поджарила на гриле пару стейков…

Не закончив фразу, Лаура плотно соединила губы, а потом разжала их, как делают женщины, когда хотят добиться, чтобы помада лежала ровным слоем.

На какую-то долю секунды взгляд Этана задержался на ее губах, а затем он послал Лауре Делапино такую же открытую, добрую улыбку, с которой он обычно приветствовал прихожанок преклонного возраста.

– Я бы с удовольствием, но мне надо подумать над проповедью.

Лаура попыталась настоять на своем, но Этану удалось без особого труда отделаться от нее. Кристи, которая находилась тут же, рядом, заподозрила, что Этан Боннер просто боится оказаться с Лаурой Делапино наедине, опасаясь потерять голову. От этой мысли сердце ее болезненно заныло: ее любимый никогда не боялся потерять голову, оставаясь наедине с ней…

Глава 8

Рэчел держала фонарик так, чтобы луч его был направлен вниз. Приблизившись к задней стене дома, она поплотнее закуталась в спортивную хлопчатобумажную фуфайку с капюшоном. Ей было зябко и от прохладного ночного ветерка, и от волнения. Свет в окнах не горел, в доме было темно, как когда-то было темно в душе Дуэйна Сноупса.

Небо затянуло тучами, и Рэчел долго двигалась в потемках. Однако она хорошо знала дорогу. Уловив момент, когда в разрыв между облаками ненадолго выглянула луна, она успела разглядеть проходившую по заросшей лужайке извилистую тропинку. Пробираясь по ней, она зацепилась своим испачканным краской платьем за какой-то куст и, отцепляясь от него, подумала о том, что ей необходимо купить себе что-нибудь из одежды.

Рэчел невольно поражалась тому, насколько лучше она себя чувствовала на сытый желудок. В этот вечер была ее очередь заниматься приготовлением ужина, и ей волей-неволей пришлось плотно поесть. Теперь, хотя она и ощущала некоторую усталость, головокружение ее уже не беспокоило, а главное, не было больше ужасной слабости, которая так мучила ее последние недели.

Громада дома темнела уже прямо перед ней. Выключив фонарик, Рэчел подошла к двери черного хода. Она вела в комнату, отведенную для стирки белья, из которой, в свою очередь, можно было пройти на кухню. Рэчел надеялась, что Кэл Боннер и его жена не установили в доме сигнализацию. В те времена, когда они жили здесь с Дуэйном, это никому даже не приходило в голову. Преподобному Сноупсу досаждали лишь чересчур пылкие поклонники его проповедей, которых нетрудно было удержать на расстоянии благодаря установленным в самом начале подъездной аллеи воротам с электронным управлением.

Она надеялась также и на то, что новые хозяева дома не сменили замки. Сунув руку в карман фуфайки, она вынула ключ со сплетенной из красных пластиковых шнурков петлей на конце. Раньше, отправляясь на прогулку в горы, она надевала тесемку, на которой висел ключ, на запястье. Это был ее личный ключ. Рэчел заранее решила, что, если он вдруг не подойдет, ей придется выбить одно из окон, выходящих на заднюю сторону дома.

Ключ, однако, подошел. Замок на какой-то момент заело. Рэчел тут же вспомнила, что его заедало и раньше. Затем он уступил ее усилиям и дверь открылась. Когда она шагнула в домашнюю прачечную, ее охватило ощущение нереальности происходящего. В нос ударил запах сырости и запустения. Темнота в доме стояла такая, что к следующей двери ей пришлось пробираться ощупью, держась руками за стену. Нашарив ее, она вошла на кухню.

Кухню эту Рэчел всегда ненавидела. Здесь ей было отвратительно все: и черный мраморный пол, и гранитные стойки, и огромная хрустальная люстра, которая была бы куда больше к месту в зале оперного театра. За холеной внешностью Дуэйна и его изысканными манерами скрывался человек, который родился и долгое время жил в нищете и потому нуждался в том, чтобы его окружала роскошь. Она давала ему возможность ощутить собственную значимость.

Несмотря на темноту, Рэчел достаточно хорошо ориентировалась и сумела, пройдя вдоль стоек, добраться до входа в одну из гостиных. Хотя дом был пуст, она старалась передвигаться бесшумно настолько, насколько позволяли тяжелые, грубые башмаки. В окна и сквозь стеклянные двери проникал лунный свет. Рэчел без особого труда разглядела обстановку комнаты и убедилась, что в ней все осталось так, как было раньше. Мягкий диван и стулья стояли на своих прежних местах. Прислушиваясь к мертвой тишине пустого жилища, Рэчел пересекла комнату, прошла по темному коридору и, подсвечивая фонариком, приблизилась к кабинету Дуэйна.

Просторная комната с тяжелыми портьерами на окнах, обставленная роскошной готической мебелью, как нельзя лучше отражала представления Дуэйна о том, как должен выглядеть кабинет значительного человека. Соответственно, и само помещение, и его внутреннее убранство не посрамили бы даже представителя британской королевской семьи. Обшарив комнату лучом фонарика, Рэчел убедилась, что украшавшие когда-то стены охотничьи трофеи исчезли. Шкатулки Кеннеди тоже нигде не было.

Подумав немного, она решила рискнуть и включить настольную лампу с зеленым абажуром. Подойдя к столу, Рэчел обнаружила, что он очищен от бумаг. На столе стояли новый телефон, компьютер и факсимильный аппарат. Взглянув на полку, на которой находилась шкатулка в тот момент, когда была сделана имевшаяся у нее фотография из журнала, Рэчел увидела там лишь стопку книг.

Сердце у нее упало. Она принялась обыскивать комнату, но вскоре убедилась, что шкатулка пропала.

Выключив настольную лампу, Рэчел хлопнулась на диван, тот самый, на котором репортер из «Пипл» запечатлел Кэла Боннера и его жену, и принялась успокаивать себя. Неужели у нее были иллюзии, что все пройдет гладко? Это при ее-то невезении? Ей следовало теперь обшарить весь дом.

Освещая путь фонариком, она быстро осмотрела еще одну гостиную и столовую, затем прошла через вестибюль, мимо фонтана, который, к счастью, был отключен. Оставались еще два этажа. Расположенные наверху спальни выходили на балкон, обнесенный решеткой из кованой стали. Рэчел стала подниматься по спиралеобразной лестнице, как вдруг у нее возникло странное ощущение: ей показалось, что не было последних трех лет и что Дуэйн все еще жив.

Она познакомилась с ним, когда тот осуществлял свою первую проповедническую кампанию в штатах Среднего Запада. Чтобы расширить свою аудиторию, он выступал по городскому телевидению в Индианаполисе и еще в семнадцати городах, причем большинство его прихожан добровольно вызвались ему помогать. Рэчел была одной из девушек на побегушках (позже она уяснила, что эта роль как раз всегда отводилась наиболее привлекательным женщинам-добровольцам).

В то время ей было всего двадцать лет, и когда один из организаторов турне сказал, что она должна отнести Дуэйну стопку заранее отобранных текстов молитв, Рэчел не могла поверить своему счастью. Неужели она увидит знаменитого проповедника собственными глазами, да еще какое-то время будет совсем рядом с ним?! Когда она постучала в комнату, где Дуэйн Сноупс переодевался и гримировался, руки у нее дрожали от волнения.

– Войдите, – послышался голос из-за двери.

Рэчел осторожно приоткрыла дверь, ровно настолько, чтобы можно было увидеть Дуэйна Сноупса, который стоял у зеркала с подсветкой и причесывал щеткой с серебряной ручкой свои густые светлые волосы с импозантной сединой на висках. Он улыбнулся своему отражению, и Рэчел сразу же ощутила на себе всю силу его обаяния.

– Входи, дорогая, – поприветствовал он ее.

Сердце Рэчел отчаянно застучало, ладони вспотели. Преподобный Сноупс обернулся к ней. Улыбка его стала еще шире, а у бедняжки Рэчел совсем пресеклось дыхание.

Она кое-что знала о Дуэйне Сноупсе. Когда-то он был самым обычным брокером из Северной Каролины, где специализировался на сделках, связанных с закупками табака. Внезапно лет десять назад произошло нечто такое, что убедило его: он должен стать странствующим проповедником. К тридцати семи годам он благодаря кабельному телевидению приобрел огромную известность и расширял свою аудиторию гораздо быстрее, чем любой другой телепроповедник в стране.

Женщины были от него без ума. Мужчины считали его хорошим парнем, своим в доску. Бедные и пожилые люди, основная масса его аудитории, верили ему, когда он обещал им здоровье, процветание и счастье. Да и как не поверить человеку, который настолько откровенен, что открыто говорит о своих собственных недостатках? С мальчишеской непосредственностью он признавался в своем чрезмерном увлечении спиртными напитками, от чего ему удалось избавиться десять лет назад, когда был подан знак свыше, благодаря которому он стал проповедником. Не скрывал он и того, что в свое время был неравнодушен к хорошеньким женщинам и до сих пор не вполне покончил с этой слабостью. По его собственному признанию, именно она стала причиной того, что его первый брак оказался неудачным. Более того, Дуэйн Сноупс с телеэкрана просил своих слушателей помолиться за то, чтобы ему удалось наконец преодолеть этот недостаток.

– Ну, входи же, милая, – снова заговорил Дуэйн Сноупс. – Я тебя не съем.

Этими словами, полными какого-то мальчишеского лукавства, преподобный Сноупс разом покорил сердце Рэчел. Она протянула ему тексты молитв.

– Я… Меня послали передать вам это.

Не обращая внимания на стопку бумаг, которую она держала в руке, Дуэйн Сноупс не отрываясь смотрел на Рэчел.

– Как тебя зовут, дорогая? – спросил он после небольшой паузы.

– Рэчел. Рэчел Стоун.

– Сегодня Богу явно угодно, чтобы мне везло, – с улыбкой сказал Сноупс.

С этого все и началось. В тот вечер Рэчел не села в автобус вместе с другими прихожанами. Помощники Дуэйна сообщили бабушке Рэчел, что знаменитый телепроповедник получил от Господа Бога знак о том, что Рэчел должна сопровождать его в качестве ассистента на протяжении всей поездки.

Бабушка была слаба здоровьем, и Рэчел, зная, что старушке просто необходима ее помощь и присутствие, в свое время отказалась от стипендии, предложенной ей Университетом Индианы, ради того чтобы остаться дома и ухаживать за немощной родственницей. Правда, она прошла курс по целому ряду предметов в местном колледже, но это не могло удовлетворить ее пытливый ум. Тем не менее бабушка значила для нее все, и Рэчел никогда не жалела о своем выборе.

Она объяснила помощнику Дуэйна, что не сможет отправиться вместе с проповедником в турне даже на короткое время. Однако сама бабушка заставила ее согласиться: нельзя же пренебрегать поданным Господом знаком.

В течение следующих нескольких недель Дуэйн обрушил на Рэчел настоящий водопад внимания. Каждые утро и вечер во время молитвы она становилась на колени рядом с Дуэйном и получала возможность своими глазами увидеть, как много сил тратит он ради спасения чужих душ. Прошли годы, прежде чем она поняла, насколько хитры были демоны, прятавшиеся за ширмой его веры.

Рэчел не могла взять в толк, чем она так привлекла Дуэйна. Она была всего лишь худенькой, длинноногой, рыжеволосой девчонкой, довольно миловидной, но отнюдь не красавицей. Разумеется, с его стороны никогда не было в отношении ее никаких сексуальных домогательств, и потому, когда накануне ее возвращения домой Дуэйн сделал ей предложение, Рэчел просто остолбенела.

– Но почему я, Дуэйн? Ведь ты можешь выбрать любую женщину, какую захочешь.

– Потому что я люблю тебя, Рэчел. Я люблю твою невинность, твою непорочность. Мне нужно, чтобы ты все время была рядом со мной, – сказал Дуэйн, и в глазах у него заблестели слезы, совсем так, как это иногда случалось с ним во время проповеди. – Ты не позволишь мне сойти с пути, указанного Богом. Ты будешь моим пропуском на небеса.

Рэчел тогда не уловила некий мрачный замысел, заключенный в его словах. Ведь если исходить из них, получалось, что сам Дуэйн не заслуживает того, чтобы попасть на небо, и потому кто-то должен протащить его туда. Лишь два года спустя, когда Рэчел уже носила под сердцем Эдварда, остатки романтической завесы спали с ее глаз и она смогла увидеть Дуэйна Сноупса таким, каким он был на самом деле.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.