Читать онлайн книгу «Гимн Красоте» авторов Екатерина Элизабет Люмьер и др.

Шел 1882 год. В деревушке Пиенца в провинции Сиены было тихо. Туман, сквозь который вырисовывались причудливые силуэты, окутывал бархатные холмы и кипарисовые аллеи. Совсем недавно рассвело, и город еще не успел очнуться после долгого сна. Лишь в одном доме было неспокойно. Чуть поодаль от мощных крепостных стен расположилась небольшая вилла, окруженная раскидистыми фруктовыми деревьями. Там в просторной студии у мольберта стоял молодой мужчина. На его изможденном лице застыла блаженная улыбка, а в медных волосах блестела серебряная прядь. Он был облачен в испачканный краской халат. Его пальцы осторожно сжимали кисть. Казалось, он к чему-то прислушивается, хотя во всем доме царила звенящая тишина.

Золотые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие окна студии, озаряли своим светом длинные ряды холстов, расположившихся вдоль стен. Некоторые из них были не более чем эскизами, а другие представляли собой невероятной красоты итальянские пейзажи. Изредка среди работ встречались виды Парижа, однако они были задвинуты в самые дальние углы так, чтобы ничей неосторожный глаз не смог их случайно заметить.

Очнувшись спустя некоторое время, Венсан де ла Круа устало протер глаза. Сегодня ему никак не удавалось уснуть, а поэтому пролежав в кровати без сна до тех пор, пока не занялся рассвет, он тихо спустился вниз и сразу же принялся за работу. Однако прошел уже час, а он все никак не мог сосредоточиться. Опять вернулись голоса. Один из них все утро говорил о давно минувших днях, когда он был еще совсем наивен и полон надежд. Сжав свободную руку в кулак, Венсан с силой замотал головой, пытаясь прогнать наваждение, но вместо того, чтобы уйти, голос лишь с пущим энтузиазмом начал говорить о до боли знакомых местах. Перед его внутренним взором предстали образы прошлого: пышное убранство Опера Гарнье, изящный сад Тюильри, великолепный Сент-Шапель, торжественно безмолвный, устремленный в высь Нотр-Дам. Париж во всем своем великолепии и многообразии форм, манящий и таинственный, родной и бесконечно далекий. Упав на колени, он запустил пальцы в густые кудри и тихо прошептал по-французски:

– Пожалуйста, не надо.

Однако голос не послушался и лишь зло рассмеялся, продолжив свой душераздирающий монолог. Прошло не меньше двух часов, прежде чем все прекратилось. Обессиленный, Венсан лег на холодные каменные плиты и некоторое время просто лежал, не в силах пошевелиться. Наконец, придя в себя, он поднял кисть и, взяв палитру, художник принялся смешивать краски. Бросив взгляд на старинные часы, стоявшие на каминной полке, он нахмурился и покачал головой. До прихода его ученика Маттео, оставалось всего около получаса, а ведь он надеялся успеть поработать над своим последним полотном – кипарисовой аллеей, утопающей в вечерней дымке. Скептически посмотрев на незаконченную картину, де ла Круа тихонько вздохнул и принялся за работу.

Пока художник увлеченно предавался своему творчеству, в другой комнате звучала музыка. Она струилась сквозь стены, проникала в каждый уголок небольшого дома, окруженного садами и тишиной. Скрипичная мелодия то ли была воздаянием Моцарту, то ли Вивальди, сочетая в себе различные оттенки настроений.

И музыка смолкла в один момент. Незаконченное произведение повисло в воздухе, растворяясь в той самой тишине, которая была здесь доброжелательной и полной спокойствия. За спиной Венсана раздались шаги, едва слышимые, а потом ладони легли на плечи и послышалось:

– Ты весь день предаешься мукам творчества, – пальцы стали массировать плечи сквозь тонкую ткань рубашки. – Но не можешь сделать ни движения кистью. Скажи мне, что тебя тревожит.

Виктор стоял за его спиной, ненавязчиво касаясь шеи пальцами, смотря на незаконченное полотно. Ароматы цветов и трав из обширного сада, раскинувшегося вокруг виллы, смешивались в мастерской с запахом масляных красок. Перехватив руку композитора, Венсан некоторое время молчал, вычерчивая таинственные узоры кончиками пальцев на его нежной коже.

– Прошло пять лет, – наконец гулко произнес он, оборачиваясь. – Ты никогда не задумывался, как сложилась наша жизнь, если бы мы остались в Париже? Я знаю, у нас не было иного выбора, и мы условились больше никогда не говорить о тех временах, но скучаешь ли ты?

Виктор вздохнул. Он на мгновение прикрыл глаза, а потом посмотрел на де ла Круа. Задумавшись, Люмьер ответил на вопрос не сразу, а спустя только несколько минут.

– По тому Парижу, который когда-то знал. Не по тому, который оставил. – Он вскинул голову, смотря в сторону окна, за которым находился небольшой итальянский городок, частью которого они были вот уже обозначенные пять лет. – Я задумывался, как и ты. – взгляд Виктора вновь был направлен на Венсана. – Невозможно оставить целую жизнь позади и забыть о ней, словно тебя никогда прежде не существовало. Куда бы ты ни бежал, твое прошлое остается с тобой до конца.

Он наклонился и обнял своего художника за плечи.

– Помню, как сегодня, как был дан первый торжественный бал после открытия Опера Гарнье. Я был еще совсем молод и свеж, первый солист театра.

Венсан невольно улыбнулся.

– Ты все также прекрасен, как и в тот день, когда я впервые видел тебя в «Коппелии». Я помню, как после спектакля пробрался за кулисы и тайком делал наброски, пока ты был увлечен беседой с Шарлоттой. Будь ты дитя небес иль порожденье ада, будь ты чудовище иль чистая мечта, в тебе безвестная, ужасная отрада!

– И все во мне – восторг! – Виктор тихо засмеялся. Потянувшись, он добавил: – и все во мне преступно? – А потом широко и абсолютно счастливо улыбнулся. – Мне было двадцать восемь. – Он выпрямился, повернулся, вскидывая руку в изящном жесте. – И я был самым прекрасным танцором во всем оперном театре. – Виктор красовался, веселясь. – Были времена!

Он прошелся по комнате, выходя на полосу солнечного света, что проникал в помещение через распахнутое окно.

– Зал рукоплескал и юноша в первой ложе смотрел на меня, и думал, что я не замечаю, до тех самых пор, пока не осмелился со мной заговорить.

– Я был очарован и сражен.

Отложив кисть, Венсан некоторое время молча наблюдал за Люмьером, любуясь каждой чертой. На его лице все еще блуждала улыбка.

– Мы были молоды и прекрасны, а весь Париж лежал у наших ног.

В этот момент в дверь постучали.

– Мне уйти, чтобы не смущать юное дарование своим присутствием? Или я могу поиграть что-нибудь ненавязчивое, или же от моей божественной красоты у тебя пропадет твое преподавательское красноречие? – Люмьер усмехнулся, поправил у своего художника воротник рубашки.

От Виктора не было особого толка, он не говорил по-итальянски так бегло и совершенно, как Венсан, а разговаривать между собой они могли лишь на французском. Для всех они были всего лишь друзьями. Художник и композитор, поселившиеся в итальянском захолустье, явившиеся ни бог весть откуда. А потому и для «юного дарования» он был не более чем тенью, которая то и дело сновала между комнатами или наигрывала что-то в соседней. Он видел Маттео за все это время лишь несколько раз.

Венсан нахмурился. Ему не хотелось отпускать Виктора, но долг требовал приступить к работе.

– На прошлом уроке Маттео начал делать большие успехи в композиции и сегодня я попрошу его изобразить наш сад. Думаю, твоя музыка смогла бы настроить его на нужный лад. К тому же я не уверен, что готов расстаться с тобой сейчас, даже если урок займет всего несколько часов.

Стук повторился, став уверенней и настойчивей. Вздохнув, Венсан бросил умоляющий взгляд на композитора и поспешил открыть дверь. Проскользнув за спиной де ла Круа в комнату за скрипкой – чаще всего он сочинял свои композиции стоя у окна в гостиной, смотря на деревья. Хоть в их городке и было солнечно, – Виктор любил дождливую погоду – работалось легче, сочинялось изящнее, и настроиться на творческий лад было куда проще.

Его отец – скрипач, чей музыкальный инструмент он держал в руках каждый день, с тех самых пор, как он к нему вернулся, – играл ему в дождливые руанские вечера. Он совсем этого не помнил, но рассказывала мать, а потому музыка для него всегда была сопряжена с легкой печалью и умиротворением, какое бывает во время долгого и непрекращающегося дождя.

Виктор вернулся в студию, едва ли не сразу же обращая на себя внимание ученика Венсана, который немало удивился его присутствию. И правда, юное дарование. Он был чем-то похож на Венсан в те самые годы, о которых они ненароком вспомнили минутами ранее.

– Душа моя, представишь нас?

– Маттео, знакомься, это мой друг – Виктор Люмьер. Мы познакомились с ним в Париже много лет назад, – произнес Венсан по-итальянски. – Ты не возражаешь, если он будет присутствовать на нашем сегодняшнем уроке?

Мальчик, смущенный присутствием незнакомца, покачал головой и пробормотал несколько приветственных слов.

– Виктор, это мой ученик Маттео Гоцци. Помяни мое слово, когда-нибудь, он станет великим пейзажистом, – де ла Круа улыбнулся и нервно обхватил себя руками. – Прошу, садись, а мы начнем.

– Рад познакомиться с вами. – Виктор кивнул и улыбнулся. – Наслышан о вашем трудолюбии и усердии. – Люмьер говорил по-итальянски недурственно, но подбирал слова и иной раз мог ошибиться, отчего старался изъясняться не особенно красноречиво и достаточно кратко.

Художник на секунду задумался. Тревога, разгоревшаяся в его душе, постепенно затухала. Его взгляд принял мечтательное выражение.

– Истинный художник не тот, кто может изобразить точность формы, а тот, кто отражает суть вещей.

Виктор встал несколько поодаль от них обоих, чтобы ни музыка не отвлекала их от работы, будучи слишком громкой, ни загораживать окно, откуда открывался вид на восхитительный сад, уже не раз упомянутый ранее. В этом саду Люмьер проводил очень много времени: думал, сочинял или же просто отдыхал, окруженный природой, ветром, запахом лета и свежести.

Он приставил скрипку к плечу в привычном жесте, как делал десятки раз на дню – родившись в семье скрипача он был влюблен в музыку. Она рождалась под его пальцами стремительно – Виктор мог сочинять часами напролет, забывая обо всем на свете. Хотя в периоды тоски и усталости мог вовсе не брать ее в руки неделями, но те времена прошли и оставили после себя только пустоту. Теперь же страницы нотной тетради на пюпитре полнились этюдами и законченными произведениями.

Первые минуты урока он наигрывал что-то легкое. Соло скрипки из первого скрипичного концерта Моцарта в си-бемоль мажоре. Она настраивала на приятный лад, вселяла в душу человека радость и желание жизни. Эта мелодия сочетала в себе воздушность и сильную энергию движения вперед.

Первые полчаса он играл скрипичные концерты Моцарта, а после – струнное соло для скрипки и фортепиано в анданте. Мелодия становилась задумчивее, как и сам Виктор, погружающийся в мысли о Париже, оставшемся далеко позади и по времени, и в пространстве. Когда соната окончилась, он прервался на несколько мгновений, прикрыв глаза, а после заиграл вновь, и эта музыка была совершенно иной. Она не принадлежала ни Моцарту, ни Баху, ни Вивальди. Это была мелодия, забытая в прошлом. Мелодия танца, открывающего новогодний маскарад в Опера Гарнье в 1876 году.

Урок шел хорошо. Маттео схватывал на лету каждое указание Венсана и быстро овладевал необходимой техникой. Несомненно, у мальчика был большой талант. Возможно, через пару лет и о нем действительно заговорит вся Италия.

Музыка, которую играл Люмьер, была до боли знакома. Венсан ощущал ее каждой клеткой своего тела. Перед глазами закружились образы прошлого: золотое фойе дворца Гарнье, мансарда на Монмартре, где художник когда-то снимал студию, цветущие магнолии, долгие прогулки вдоль набережной Сены, дешевое красное вино и дурманящий аромат города огней. А еще твердая рука, держащая револьвер крепко и умело. Его рука. Кровавое пятно, расползающееся по белой манишке. Предсмертные хрипы и мольбы о пощаде.

– Виктор! – хрипло воскликнул Венсан, повинуясь внезапному порыву.

На мгновение он замер, прижимая руки к горлу. Дыхание перехватило. Образы прошлого заплясали перед его взором. Музыка Виктора, которая еще недавно вызывала ностальгические воспоминания, теперь вызывала лишь отвращение и панику. В следующий момент мир покачнулся и затем пришла спасительная темнота. Де ла Круа осел на пол.

Музыка прекратилась с выкриком, смолкла так резко, даже не повиснув в воздухе. Оборвалась, словно ее и не было. Оставив скрипку лежать на столе, полном банок с кисточками, тюбиков краски, мастихинов различного размера и даже альбомов для рисования, Люмьер бросился к своему художнику, приседая на корточки. Виктор взял его лицо в ладони, не обращая внимания на Маттео, который определенно не понимал, что происходило. Стараясь привести Венсана в чувство, он стал растирать ему виски.

– Ну давай же, очнись. – подобного Виктор точно не ожидал, а потому даже из-за нервной озабоченности недурственно выругался на французском, в первую очередь коря себя за то, что, возможно, спровоцировал нечто особенно неприятное. – Венсан, ради всего святого, приди в себя! – Он смотрел на своего художника обеспокоенно и даже растерянно. – Прошу тебя.

– Виктор, все вернулось. Я вспомнил все! – лихорадочно проговорил художник по-французски. – Сначала был голос, а потом я увидел знакомые места и потом, – по его щекам покатились слезы, – потом я вспомнил каким ужасным человеком был в тот год.

Глаза художника были все еще закрыты, как будто он боялся, что если откроет их, то вновь окажется среди кошмаров прошлого. Он крепко сжал руку композитора своей.

– Прошлая жизнь осталась в прошлом, – Люмьер говорил тихо, но уверенно. Виктор вздохнул и поцеловал его в висок, прижимая к себе.

Маттео, все время находившийся перед ними и наблюдавший сцену от и до, смотрел на мужчин с нечитаемым выражением на лице, а потом отошел к столу Венсана, где всегда стоял кувшин с питьевой водой – чтобы ненароком не выпить воду с краской, – и, налив в отдельную кружку с бирюзово-золотым орнаментом, протянул ее учителю, также присев на корточки. Его доброе и открытое лицо выражало полное непонимание ситуации и беспокойство, которое ощущалось даже физически.

То, что Виктор и Венсан говорили на французском, все-таки отличном от итальянского, несмотря на латинские корни, позволяло скрыть некоторые детали столь неуместного и неожиданного момента.

Венсан принял кружку из рук ученика и вымучено улыбнулся.

– Все в порядке, – произнёс он по-итальянски. – Мы продолжим урок через пару минут.

Художник с трудом поднялся на ноги и аккуратно поддерживаемый Виктором прошел к старой софе, одиноко примостившейся в углу студии.

– Учитель, – немного замешкавшись, подал голос Маттео. – Я из простой крестьянской семьи и не много смыслю в жизни. Но я могу понять, когда происходит что-то плохое. Что вы вспомнили?

Виктор усадил Венсана на софу и забрал пустую кружку, оставляя ее на подоконник, а потом вернулся обратно и сел рядом, обнимая одной рукой, крепко держа пальцами за предплечье. Он глубоко вздохнул, а потом огладил его ладонью, ласково, словно бы успокаивая. Виктор понял суть разговора – не настолько уж был несведущ в языке, и сказал Венсану:

– Ты не будешь продолжать, не сегодня. Я против, Венс. – Он повернул голову и посмотрел на Маттео. – Определенно, уже не сегодня.

Он отпустил Венсана, вставая между учеником и учителем, безотрывно глядя в лицо юноши.

– Это не все вопросы, которые ты хотел бы задать, я прав? – он звучал с сильным акцентом. – Уверен, что хочешь услышать ответ? – Некоторые слова звучали на французском, некоторые – на итальянском. Виктор отчего-то был недоверчив и насторожен, хотя это было закономерным. Виктор сложил руки на груди, хмурясь и смотря на юношу, который был для него незнакомцем, а потому решение отвечать или нет целиком лежало на Венсане.

– С тех пор как вы здесь появились, о вас ходит много слухов. Говорят, в вас живут бесы и что вы вынуждены были покинуть Францию из-за любовной драмы. Еще говорят, что вы с вашим другом, – он покраснел и бросил короткий взгляд на Люмьера, – больше чем друзья. Говорят, вы убивали людей. Простите за дерзость, но что из этого правда, месье де ла Круа?

– Виктор, он еще ребенок. Не будь слишком строг, – вмешался Венсан. И добавил по-итальянски: – Маттео, ты начал брать у меня уроки два года назад, но мне кажется, что я тебя знаю всю жизнь. Ты близок мне как сын или младший брат и я не вправе обманывать тебя.

– Я абсолютно не уверен, что это хорошая идея, Венсан. – Виктор покачал головой. Только этого ему не хватало. А если что-то могло случиться вновь? Какой-нибудь приступ, с которыми ему и так пришлось иметь дело все эти годы? – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Венсан нахмурился и с вызовом посмотрел на музыканта.

– Думаю, пришло время рассказать правду, Виктор. Только через правду можно получить истинное освобождение. Мы долго скрывались от мира, и я доверяю Маттео. Он будет моим судьей, – он ненадолго замолчал, как будто бы подбирая слова. А затем тихо заговорил, устремив взгляд на ученика. – Моя фамилия де ла Круа. Я сын герцога де ла Круа, одного из самых влиятельных людей во Франции. Я родился и вырос в Париже.

Виктор посмотрел на Венсана, а потом и на Маттео, и понял, что время, вероятно, действительно пришло. Конечно, он также осознавал, что де ла Круа было необходимо выговориться, более того – исповедоваться в грехах, которых у него было немало, и которые обрушились на него в этот день лавиной воспоминаний. То, что Венсан был католиком, в отличие от неверующего Виктора, также оправдывало желание добровольного признания. Выдержав паузу после слов маркиза, он сам произнес:

– Виктор Люмьер, бывший танцор Опера Гарнье. Мог быть премьером, но не стал, – он поджал губы и нахмурился.

Маттео молча переводил взгляд с одного мужчины на другого, не в силах подавить удивление.

– Мы познакомились семь лет назад в Опере, когда меня пригласили писать серию картин о балете. – Венсан мечтательно улыбнулся. – И я полюбил его в тот же миг, как увидел.

– Он романтизирует, зато как изящно! – Виктор усмехнулся. – Как ты мог уже догадаться, Маттео, все началось весной 1875-го года в стенах самого роскошного и незабываемого оперного театра…

Стояла весна 1875 года. Париж утопал в благоухающих нежно-розовых облаках цветущей вишни и магнолии.

За последний век многое выпало на долю Парижа. Все началось с Великой Французской Революции, которая провозгласила «свободу, равенство и братство» своим неизменным лозунгом, а затем вскоре после нее настала эпоха Наполеоновских войн. Во время Реставрации монархии Париж ненадолго смог вздохнуть спокойно, однако недовольство население росло и июне 1830 года произошла еще одна революция, которая положила начало началу правления Луи-Филиппа, ставшего последним королем Франции. Затем еще одна революция – февральская 1848 года. О ней так славно писал Виктор Гюго.

После наступил долгий период затишья. К власти пришел Наполеон III. Несмотря на провальную внешнюю политику, именно при нем барон Осман начал свое грандиозное переустройство Парижа. Затем император совершил ошибку, ставшую для него фатальной – развязал франко-прусскую войну. И снова революция. Она случилась совсем недавно в сентябре 1870 года и вместе с последующим жутким периодом провозглашения Парижской коммуны, унесла десятки тысяч жизней. Пять лет Париж находился в военном положении.

И вот сейчас, когда все ужасы остались позади, город цвел и радовался весеннему солнцу в умиротворенной тишине утренних улочек.

Национальная академия музыки жила своей жизнью и каждый варился в своем бурлящем потоке новостей, событий и происшествий. Опера была достроена не так давно, но уже была обжита многочисленными актерами, кордебалетом, певцами хора и работниками засценических помещений. Ее полностью завершили и открыли для посетителей 5 января. Она заменила собой старую парижскую оперу на улице Ле Пелетье.

После нападения на Наполеона III во время представления 14 января 1858 года было решено построить новый, куда более роскошный оперный театр. Был объявлен конкурс, и вскоре почти полторы сотни архитекторов подали заявки, и только тридцатипятилетний архитектор Шарль Гарнье снискал свой успех.

В 1861 году было определено место строительства Новой Оперы, и в нынешние дни она смотрит фасадом на проспект Оперы, окруженная улицами Скриба, Глюка и Обера. В 1867 году впервые убрали «деревянный саркофаг» вокруг здания, когда был завершен экстерьер. Ни один художник не был в силах отобразить всю красоту и великолепие Дворца Гарнье.

Работы по возведению оперного театра длились пятнадцать лет с перерывами из-за падения имперского режима, пресловутой Коммуны и войны 1870-го года. Правда, события того года приостановили работы по возведению Национальной академии музыки, и во время осады театр использовался в качестве военного склада, и, когда после пресловутой осады театр попал в руки Коммуны, крыша Оперы использовалась как воздухоплавательная станция.

Город лихорадило еще два года. Парижане то хотели вернуть империю, то поддерживали новый режим – республику. Ходили толки, что после подавления восстания коммунаров в 1871 году в подвалах недостроенного оперного театра перевешали всех пойманных преступников.

Тридцать шесть миллионов франков золотом ушло на строительство Национальной академии музыки в пересчете на 30-е декабря 1874 года. К сожалению, Зеркальная ротонда была не была закончена к открытию, а курительная галерея и вовсе никогда не была достроена.

И вот 5-го января 1875 года, возвышаясь над десятиступенчатым подъездом, был открыт вход, который представлял собой семь полукруглых арок со скульптурными группами, в вестибюль. И началась история Новой Оперы, от величия которой и по сей день замирает сердце.

«Пред ними гордое величье:

Картины, фрески, зеркала,

Колонны в мраморном обличье,

Атлас и злато – без числа…»

Закурив, Венсан зашагал по бульвару Капуцинок. Это место всегда вызывало у него приятный трепет. Здесь в доме №35 в прошлом апреле состоялось событие, которое в корне изменило его жизнь – выставка анонимного общества художников, живописцев, скульпторов и граверов, которую позже в газетах окрестили «первой выставкой импрессионистов». Сама выставка продлилась всего месяц, за который молодой художник посетил ее не менее десяти раз. Картины, представленные на ней, были чем-то новым и совершенно необыкновенным. Никто в Париже, да и во всей Европе, еще не писал так. Особенно сильное впечатление на него произвели пейзажи Клода Моне с их уникальным нежнейшим льющимся солнечным светом и портреты Пьера Огюста Ренуара, отражающие бесконечное счастье и спокойствие. Он даже, пожертвовав ужином, приобрел каталог за пятьдесят сантимов, которым продолжал любоваться до сих пор.

Вернувшись домой после первого посещения выставки, он придирчиво осмотрел уже написанные им полотна. Эти новые художники, импрессионисты, открыли для него целый новый мир, полный света, красок и живых сиюминутных впечатлений. И теперь Венсан во чтобы то ни стало желал раскрыть все их секреты и стать одним из них – импрессионистом.

Венсан де ла Круа происходил родом из знатной семьи. Его отец, герцог Анри де ла Круа, был видной фигурой. Его знали и почитали в обществе как мецената и покровителя изящных искусств, а также талантливого предпринимателя. За свою жизнь он не только смог сохранить богатство семьи в бесконечных революциях и войнах, но и умножить его благодаря нескольким удачным вложениям. Его мать, Жозефина де ла Круа, была очаровательной женщиной. Настоящая светская львица с безукоризненными манерами, она была умна и обладала чудесным глубоким голосом.

Как и отец, Венсан был худощав и отличался упрямым нравом. Несмотря на природную стеснительность, он всегда четко следовал поставленной цели и не терпел неудач. От матери он унаследовал темные с рыжиной непокорные кудри, высокие острые скулы и льдисто-голубые глаза. Ему часто говорили, что он был похож на одного из ангелов Боттичелли, хотя сам молодой аристократ находил свою внешность неказистой.

Получив прекрасное образование, как и подобает отпрыску знатной фамилии, он много времени посвящал живописи и музицированию. Помимо родного французского языка, он владел в совершенстве английским и итальянским языками, а также хорошо знал латынь и древнегреческий язык. Много времени он проводил в богатой уникальными произведениями семейной библиотеке, взахлеб читая труды Аристотеля, Данте, Платона, Гомера, Петрарку, Геродота, Овидия и других великих мыслителей прошлого. Там, в этом обшитом деревянными панелями просторном помещении, уставленном бесчисленными фолиантами, Венсан ощущал себя в безопасности. По настоянию отца, Венсан пошел учиться на юридический факультет Сорбонны, где, правда, смог выдержать лишь год.

Когда ему было шестнадцать лет, он, еще совсем юнец, отправился в путешествие по Италии вместе с матерью и ее братом – Ламбером де Фиенном, на долгие три месяца, где посетил самые ее замечательные места. Особенно его захватила Флоренция. Недаром основавшие здесь первое поселение римские ветераны в 59 году до н.э. прозвали ее цветущей.

Город был похож на драгоценную шкатулку из слоновой кости с филигранным узором выполненным из самых благороднейших металлов, украшенную драгоценными камнями. Здесь, именно в этом чудесном городе, творили великие умы своего времени. Именно здесь, Венсан впервые понял, что хочет писать и посвятить этому всю свою жизнь. Эта мысль была новой и опасной, и, естественно, он не осмеливался высказывать ее вслух, однако тайно он воображал себя великим живописцем, о котором говорит весь Париж. Зачарованно разглядывая фрески Джотто в базилике Санта-Кроче, любуясь непревзойденным творением Брунеллески – собором Санта-Мария-делль-Фиоре, купол которого является образцом блестящего пластического и инженерного решения, он мечтал о том, как когда-нибудь наберется смелости и поделится своим намерением со всей семьей. Он также дал себе слово, что однажды, когда его утомит шумный Париж со всеми его приемами и модными салонами, он купит себе небольшой увитый виноградной лозой домик в Тоскане и раствориться в золотых лучах солнца.

Первое из своих желаний он исполнил лишь пять лет спустя. В свой двадцать первый день рождения, собрав всю семью за торжественным ужином, он объявил о том, что решил, что хочет делать со своей жизнью – он будет художником. Вначале повисло тягостное молчание. Затем, его отец, который столь ценил творчество других художников и всегда учил сына искать глубину в их картинах, встал и объявил, что это этому не бывать. Анри де ла Круа был очень зол. Он поставил сына перед выбором – либо он, сохранив положение в обществе и средства к существованию, забывает о живописи навсегда, либо, если ему столь угодно тратить свою жизнь на столь недостойное аристократа занятие, он должен сейчас же покинуть отчий дом.

Не в силах принять условия отца и отказаться от живописи, Венсан навсегда поступил так, как велел ему долг чести. Собрав самые необходимые вещи, он в тот же вечер переступил порог дома в районе Сен-Жермен, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Он решил взять псевдоним Дюплесси, отчасти чтобы позлить отца, отчасти для того, чтобы доказать самому себе, что он больше, чем его аристократическое происхождение. Первое время приходилось туго. Не привыкший к лишениям, он тяжело переживал изменившиеся условия жизни. Его отец, сменив гнев на милость, положил ему небольшое содержание в девятьсот франков в год, которого, однако едва хватало на оплату небольшой комнаты на мансарде, где художник расположил свою студию, пищи, холстов и красок.

Тем не менее через несколько месяцев его заметили. Это случилось, когда он, расположившись в небольшом кафе, рядом со строящимся зданием Новой Оперы – несомненного творения архитектора Шарля Гарнье, делал наброски посетителей, когда к его столику подошел темноволосый господин. Представившись Полем Дюраном-Рюэлем – торговцем живописи и коллекционером, он внимательно изучил эскизы Венсана и поинтересовался нет ли у него законченных полотен. Получив утвердительный ответ, он дал художнику свою карточку и попросил его принести их в его салон. Так и случилось. Картины пришлись по вкусу торговцу и вскоре их удалось продать по приличной стоимости. Окрыленный успехом, Дюплесси начал писать усердней, пробуя новые техники и сюжеты.

Вскоре о нем заговорили как о перспективном молодом художнике. К нему начали поступать первые заказы и приглашения на выставки. Он вернулся в светское общество, где, несмотря на усмешки и неприятные шепотки со стороны некоторых особенно закостенелых представителей высшего сословия, смог восстановить свое честное имя.

Однажды на одной из выставок он повстречался с отцом. В тот день одна из его картин «Монмартр на рассвете» выставлялась в салоне, и он заметил, что отец пристально ее изучает. Позже, оказалось, что картина так пришлась по вкусу герцогу, что тот подумывал ее купить, не зная, что автором является его собственный сын. Это внушило Венсану уверенность и заставило работать еще упорней.

И вот сейчас Дюплесси уверенно шел в сторону Оперы Гарнье, где он получил заказ написать серию картин балерин и танцовщиков.

Юноша по имени Виктор Люмьер, которого нельзя было назвать выдающимся премьером театра, да едва ли его вообще кто-то замечал, любил Дворец Гарнье, который стал ему домом после того, как в совсем юном возрасте он остался в Париже в качестве одного из воспитанников старой оперы и впоследствии, много лет спустя, когда Новая Опера была открыта, стал частью новоиспеченной труппы. Он стал парижанином не по собственной воле. Едва ли за двадцать, он бы полон надежд и веры в будущее, в счастливую дерзость собственной жизни над настоящим, танцевал со всей душой и чего-то ждал. Он хотел бы гнаться за безрассудными мечтами, чтобы стать счастливым. И нет, конечно, он был счастлив, будучи частью искусства, выросший на театральных подмостках.

Детство Виктора Ива Люмьера не было благополучным и счастливым. Он родился в Руане на пять лет раньше, чем Венсан де ла Круа огласил своим первым криком загородное поместье близ Парижа. Люмьер был сыном мастеровитой белошвейки и талантливого скрипача.

Ив Люмьер был старше своей молодой жены на пятнадцать лет, а потому скончался раньше, оставив ту с пятилетним мальчиком на руках. Его не пощадила болезнь. Виктор, будучи ребенком, также часто и много болел, отчего врачи говорили, что у мальчика очень слабое здоровье, и что ему нужно питаться как можно лучше и спать в тепле. К сожалению, мать не могла заработать достаточно, чтобы прокормить и себя, и сына, а потому Элизабет пришлось перебраться в Париж, чтобы найти хоть какую-нибудь работу. К большому счастью, к тому времени в старой опере осталось мало рабочих рук, люди отказывались работать за гроши, поскольку театр как искусство был в упадке.

Элизабет со слезами удалось уговорить взять себя на работу. Им предоставили койку в тесной комнатушке с одним небольшим керосиновым светильником, кроватью и тумбочкой, но и этого было более чем достаточно. Зато теперь у них была крыша над головой, пропитание и возможность спать в тепле. Элизабет на тот момент было всего двадцать три года. Она бесконечно любила Виктора и надеялась, что все действительно началось налаживаться. Она очень тяжело пережила смерть мужа, а потому даже по истечении двух лет до сих пор носила по нему траур. Впрочем, теперь ее отвлекала и занимала работа.

Сколько же костюмов были ею украшены! Элизабет работала много и с удовольствием. Бусины и стразы, блестящие, как драгоценные камни, переливающиеся жемчужины и дорогие нити из лучших материалов, самые прекрасные и качественные ткани становились в ее руках чем-то особенным. Работа была в радость, а потому в первое время они жили достаточно хорошо и спокойно. Виктор же, по обыкновению, часто болел, но регулярное питание, хороший сон и материнская любовь позволяли ему пребывать в блаженном неведении о всех тяготах земного существования.

Поскольку Виктору особенно нечем было заниматься, мальчик был пристроен к балетному детскому классу, в котором занимались дети непутевых балерин, или дети просто работников оперного театра, которые хотели пристроить своих детей. Многие жили в оперном театре, а потому не могли оставлять своих детей где-то еще, а снующие туда и сюда шумные отпрыски только мешались за кулисами. Не дай бог, если какой-нибудь ребенок мог сорваться со стропил подвесного этажа, пропасть в подвалах или же вовсе погибнуть при неудачном падении в какой-нибудь открытый люк.

И с возрастом Люмьеру стало интересно и танцевать, и пробовать себя на прочность в столь непростом искусстве, которое достигало самых вершин изящества. И вот спустя двадцать один год он был в составе труппы Гранд-Опера, и пусть он не был этуалем – звездой театра, но занимался любимым делом, которое приносило, пускай и не слишком много, но все-таки энное количество франков в месяц, которых хватало на то, чтобы неплохо питаться и быть одетым. Конечно, в двадцать восемь лет начинало казаться, что вскоре должен был наступить конец танцевальной карьеры, потому что все травмы уже достаточно сильно беспокоили, а постоянный прием опиатов и вовсе портил последнее, и так слабое с самого детства, здоровье. Но Виктор все еще танцевал на сцене, потому что не мог не танцевать. Не стоять там, не двигаться под музыку, живя ей и сочувствуя. Театр был для него смыслом жизни.

Элизабет Люмьер вернулась в Руан, когда сыну исполнилось десять лет, а ее старая и больная мать стала совсем плоха – женщине было уже за пятьдесят, и она перенесла тяжелый катар легких, а потому ей не стоило оставаться в одиночестве. Виктор был пристроен старой опере на Ле Пелетье, а потому мог жить и работать в театре, а потому она оставила его, попросив писать ей по мере возможностей и приезжать в родной город. Впрочем, из-за постоянной работы он бывал там в юношестве разве что пару раз в несколько лет, а потом ко времени, когда работы становилось все больше, а здоровья и сил все меньше, его хватало разве что на несколько писем и несколько визитов в год.

Виктор любил и уважал свою мать, был ей благодарен, а потому, конечно, посылал немалую сумму от заработанных денег, чтобы помогать своей семье, как и полагалось достойному отпрыску. Люмьер практически не помнил отца, но мать говорила, что он был очень сильно на него похож: те же густые каштановые кудри и полупрозрачные зелено-голубые глаза, высокие же скулы и вовсе были именно чертой, доставшейся от Ива.

Каждый его день начинался со скудного завтрака и с продолжительных занятий в балетном классе. Они готовились к постановке оперы «Дон Карлос» Джузеппе Верди, и к «Коппелии». Премьера оперы на новой сцене была запланирована намедни, что едва ли у танцоров хватало времени на что-либо еще, кроме как на постоянное оттачивание поддержек, фуэте и вариаций.

По вечерам доставало времени лишь на то, чтобы прочитать несколько страниц какого-нибудь романа или помузицировать на скрипке – талант отца все-таки нашел свое рождение в Викторе. Скрипка досталась Люмьеру после смерти родителя, и он с большим удовольствием обучился игре на инструменте, попросив об этом одного из музыкантов, живущих в Гранд-Опера, чтобы тот помог ему освоить столь прихотливый инструмент.

Виктор любил танцевать, но каким же величайшим открытием в юности стало для него то, что музицирование приносит такое невероятное удовольствие, что он бы с радостью посвятил свою жизнь игре на скрипке, но нельзя было отрицать того, что Люмьер был замечательным танцором, вдохновленным и неистовым, пусть и не выбившимся в этуали Национальной академии музыки.

До начала спектакля было еще несколько часов, когда Венсан, обогнув роскошный парадный фасад, прошел сквозь боковой подъезд, которым обычно пользовались работники оперы. Сегодня он получил разрешение присутствовать в уборных танцовщиц и наблюдать за их разогревом. Перед ним стояла сложная задача сделать как можно больше набросков с как можно большим количеством деталей. Также дирекция театра предоставила ему ложу, откуда открывался прекрасный вид на сцену и сам роскошный зал. В конце вечера он должен был встретиться с заказчиком, чтобы тот мог выбрать из эскизов то, что он хотел бы видеть на законченных полотнах.

Художник заметно нервничал. Несмотря на то, что он привык работать быстро, подобный темп был ему в новинку. К тому же он слышал, что его заказчик отличается достаточно крутым нравом и, если ему что-то не понравится, он мог отказаться от всего проекта не заплатив, а деньги были очень нужны.

На пару мгновений Венсан остановился в Золотом Фойе, любуясь его торжественной величественностью и красотой форм. Пока шло строительство оперы, он внимательно следил за газетами и отзывами критиков. Когда же ему посчастливилось впервые оказаться здесь, он долго рассматривал каждую деталь, каждый изгиб, а затем в тот же вечер написал монументальное полотно этого удивительного места по памяти.

Но время шло и необходимо было приниматься за работу. Вздохнув, Дюплесси быстро зашагал по направлению к рабочим помещениям. По дороге он столкнулся с красивым молодым человеком, облаченным в трико. По себя художник отметил, его красивые черты лица и рельефный рисунок мышц и подумал, что несомненно хочет нарисовать его однажды. Смутившись этой внезапной мысли, он отвел взгляд, пробормотав неловкие слова извинения, но, к тому моменту когда Венсан осмелился обернуться, танцовщик, а это несомненно был он, уже исчез.

Оперный театр изнутри представлял собой рабочий улей, где каждый был занят своим делом: костюмеры выглаживали и вывешивали костюмы на плечики, уборщицы смахивали невидимую пыль с бархатных алых сидений, осветители проверяли фонари; танцовщики готовились к выступлению в отдельных классах, хотя кто-нибудь иной раз и пробегал мимо, гонимый срочной примеркой; оперные певцы распевались, музыканты оркестра настраивали инструмент.

Виктор вместе со своей «названной сестрой» Шарлоттой – они подружились еще в детстве, хотя она была младше на девять лет, будучи воспитанниками при старой опере, поскольку мать Шарлотты – мадам Лефевр, – была балетмейстером кордебалета, слушали наставления, оттачивали последние движения под строгим взглядом мадам, поскольку выступали чаще всего в паре, но не в этот раз.

Время перед премьерой летело стремительно, его невозможно было ухватить. Все вокруг суетилось, бежало, куда-то бесконечно неслось. В зале были проданы все билеты, полный аншлаг, и это давало надежду, что оперный театр не закроется после одного сезона. Несмотря на то, что в стране экономическая и политическая ситуация выходили из кризиса и начался ощутимый подъем, зрелищное искусство, так или иначе, приходило в упадок. Старое уже наскучило, а к новому и радикально другому публика готова не была.

Виктор по прошествии полутора часов, когда уже впустили зрителей в зал, был на высоком душевном подъеме и жаждал наконец выйти на сцену, пускай его пребывание должно было быть совсем недолгим. Он очень любил танцевать – для себя, на сцене, хоть на набережной Сены. Для него это было особенным способом самовыражения. Как, впрочем, и музыка. Ему хотелось совершенствоваться, изучать что-то другое, хотя бы даже придумывать что-то свое, но, к большому сожалению, его научили разве что красиво ходить по сцене, прыгать и поддерживать. Хотелось большего, хотя умом он прекрасно понимал, что возможностей было мало. Балет умирал, истощался за неимением чего-то нового и вдохновляющего. Кажется, если бы Виктор мог, он бы поставил что-то необычное, непривычное и новаторское. Так или иначе, он этого хотел.

До представления оставалось всего пятнадцать минут, когда все танцоры уже были готовы: напудрены, одеты и ждали начала. Сперва шел балет, потом – опера. Зрители занимали места в партере, рассаживались в ложах и на галерке. Бельэтаж, как и всегда, был полон дам в особенных вечерних нарядах и украшениях, стоимость которых было страшно представить. Президент Мак-Магон по случаю премьеры «Дона Карлоса» на новой сцене также посетил театр в тот вечер.

Ровно в семь вечера погасла люстра, заставляя зал погрузиться в темноту. Первые звуки увертюры вспыхнули, плавно возносясь под купол, обещая каждому незабываемый вечер.

Поднявшийся занавес открыл взору ярмарочную площадь маленького городка где-то в Галиции. На сцене появился профессор Коппелиус в исполнении прекрасного мимического актера Мишеля Робера. Он выглядел слегка озадаченным, но довольным. В окне его дома можно заметить его дочь – прекрасную и загадочную Коппелию. Затем легким прыжком на площадь впорхнула Сванильда. Ее роль исполняла итальянская прима балерина Лучия Романи, славящаяся на всю Францию своей точеной техникой. На несколько мгновений Венсан залюбовался ее легким и полным изящества танцем, но вовремя вспомнив, что сегодня он в театре вовсе не для услады глаз, принялся за работу. Он работал быстро и четко, легкими штрихами обозначая каждый нюанс и вырисовывая каждый изгиб. Ранее еще в своей прошлой праздной жизни он несколько раз бывал на этом балете, поэтому хорошо был знаком с его содержанием.

И вот зазвучали первые звуки мазурки. Художник встрепенулся, и его рука машинально потянулась к биноклю. В последствии он сам не мог объяснить себе, что же именно изначально привлекло внимание. Стремясь запомнить рисунок танца до мельчайших деталей, он внимательно рассматривал каждое действующее лицо. Вдруг Венсан застыл, его пальцы, еще секунду назад крепко сжимавшие бинокль, ослабли и тот со стуком упал на пол ложи. В сторону молодого человека тут же обратились несколько недовольных взглядов. Дело в том, что в первом ряду был юноша, с которым он столкнулся еще несколько часов назад. Несмотря на высокую шляпу с пером и непривычный костюм, это несомненно был он. Танцовщик умело, с легкой улыбкой на губах, вел свою партнершу, исполняя небольшую отдельную вариацию, так хорошо вписывающуюся в общую картину.

Возможно, это была лишь игра воображения, но на долю секунды Венсану показалось, что тот тоже заметил его и узнал. Чтобы отвлечься от волнующих мыслей, он постарался сосредоточиться на работе и до конца акта смог сделать еще четыре наброска.

Когда наступил антракт, художник еще некоторое время сидел в ложе, не смея шелохнуться. Как ревностный католик, он верил в божественное провидение и сразу понял, что их встреча не была случайна. Также он решил во что бы то ни стало нарисовать портрет танцовщика. Для себя. Его заказчик был заинтересован лишь в портретах балерин и общих сценах балета.

Спустя некоторое время, погруженный в свои мысли, он встал, собрав все свои рисунки в большую папку и на негнущихся ногах вышел из ложи. Все вокруг казалось чужим и далеким. В фойе Дюплесси буквально столкнулся с молодым человеком, который от неожиданности плеснул ему в лицо шампанское. Венсан начал было извиняться, когда понял, что перед ним никто иной как Жан Обер, веселый малый, его бывший однокурсник по юридическому факультету Сорбонны. Они провели немало времени, обсуждая запрещенные цензурой книги и рассуждая про новые течения в искусстве. Ни один из них не был особенно заинтересован в юриспруденции.

Молодые люди мигом простили друг другу инцидент, признав его нелепой случайностью, и незаметно для себя разговорились. Обер рассказал, что с отличием закончил университет и в данный момент находился на службе в одной именитой конторе. Венсан поведал другу, слегка приукрасив действительность, что теперь он преуспевающий художник-портретист, живет в гармонии и достатке. Постепенно разговор перешел в другое русло. Друг поведал ему, что давно был влюблен в одну из балерин и этим вечером хотел сделать ей предложение. Венсан почувствовал, как сердце учащенно забилось. Судьба посылала ему удивительную возможность, которой он не преминул воспользоваться. Художник попросил Жана позволить сопровождать его, объяснив, что в подобных вещах всегда стоит иметь рядом верного друга. Тот с радостью согласился.

Просто так попасть в закулисье театра было практически невозможно, поскольку требовалось специальное разрешение от администрации театра. Правда, для патронов и для держащих ложи делались исключения – абонементы стоили дорого, не каждый мог на них раскошелиться, а потому Опера делала особые одолжения по такому случаю. Многие богатые молодые люди любили проводить время в компании прелестных юных балерин в Танцевальном фойе, и это поощряли.

После выступления на сцену готовились певцы, исполнявшие роли в «Доне Карлосе». Они ожидали своего выхода, когда закончится пятнадцатиминутный антракт, в правом и левом «крыле». Дива, конечно, отсутствовала, считая, что имеет полное право появиться за минуту до начала представления. Артисты же расходились по гримерным комнатам, чтобы переодеться, а некоторые балерины проследовали к своим ухажерам в вышеупомянутое Танцевальное фойе. Те, кто состояли в куда более близких отношениях, могли даже уединиться в жилых комнатах, но это скорее чем-то из ряда вон выходящим. Жили в Опере от нескольких человек до десятка в одной спальне, а потому это создавало некоторую неловкость.

Кто-то под общую суету и шум напивался, но, как правило, это были осветители или горничные, которым не приходилось постоянно заниматься и быть под строгим надзором балетмейстера или хормейстера. Артисты держались за место в Гарнье, а потому старались не лезть на рожон и лишний раз не балагурить. Многие пришли в уже «почтенном» для балета возрасте работать в Национальную академию музыки, а потому потерять то, что они приобрели там, когда оперный театр открылся, было кощунством. Никто в здравом уме и твердой памяти не согласился бы променять такую жизнь на бутылку. Жизнь в недурственном достатке, в тепле и движении. В Гарнье можно было чувствовать себя стабильно и защищенно: театр давал кров, пропитание и работу, пусть и не высокооплачиваемую, но достойную, чтобы жить скромно, не прозябая в нищете.

Кругом слышались разговоры: кто-то обсуждал насколько удачно прошло представление, кто-то словно бы продолжил судачить о последних сплетнях, а другие обсуждали последние новости. Появление президента Мак-Магона не осталось незамеченным, и его имя также упоминалось. Послышался голос, который эмоционально приговаривал:

– Ты представляешь, я впервые за все это время чуть не сбился с ритма. – Человек смеялся, в его голосе слышалась улыбка. – То ли оркестр играл тихо, то ли я стал слишком чувствителен к звукам, – он засмеялся громче, когда ему кто-то ответил.

– Ах, Андре! Скажи, я ведь танцевала сегодня прелестнее всех? – Девушка кокетливо улыбнулась, протягивая руки и привлекая к себе какого-то знакомого юношу ближе.

– О, голубки, – другой мужской голос не упустил возможности прокомментировать. – Оставлю-ка я вас. Смотри, Клодетт, мадам Лефевр тебя за опоздание тростью огреет!

И ведь правда, с представлением работа не заканчивалась. Это был постоянный труд: отыграв на сцене, очень часто артисты балета отправлялись оттачивать движения в класс, если балетмейстер или хореограф были недовольны. Внутри Дворца Гарнье была своя жизнь: в ней крутились романы и велись интриги не хуже, чем в Версале при Людовике XIV. И каждый человек был частью этого совершенно удивительного мира, располагавшегося в IX округе Парижа.

Оказавшись за кулисами Венсан, быстро осмотрелся. Вокруг кипела жизнь. Танцоры, певцы, костюмеры, работники сцены – иными словами все, кто хоть как-то принимал участие в жизни театра, сейчас находились здесь. Откуда-то доносился смех, кто-то обсуждал последние сплетни, а кто-то, устало прислонившись к стене, переводил дух.

Обер, заметно нервничая, подвел его к невысокой миловидной балерине. У нее были большие карие глаза и аккуратный чувственный рот. Ее имя было Софи Равель и это был ее второй сезон в кордебалете. Обменявшись формальными любезностями с Венсаном, она бросилась на шею Жану, а тот лишь блаженно улыбался и продолжал сыпать комплиментами. Что-то в ней показалось смутно знакомым художнику, вот только он не мог понять что. Смущенный любовной сценой, невольным свидетелем которой он стал, Венсан достал эскизы, сделанные ранее этим вечером, и принялся их внимательно рассматривать. Интуиция его не обманула и точно, на одном из рисунков он явственно увидел Равель, рядом с загадочным танцовщиком.

– Софи, – внезапно для себя обратился он к балерине, – как зовут твоего партнера в сегодняшнем балете?

Балерина изумленно уставилась на него.

– Виктор Люмьер, дорогуша. Вот только не пойму, что тебе до него.

– Люмьер, – машинально повторил Дюплесси, а затем, обратившись к Жану поспешно произнес. – Дружище, я знаю, что обещал тебе быть рядом в этот вечер, но у меня есть одно важное дело, которое я должен сделать прямо сейчас.

И, не дожидаясь реакции Обера, Венсан повернулся на каблуках и зашагал прочь. Наконец, в кругу балерин он заметил знакомого молодого человека. Тот все еще был в костюме и Венсан отметил про себя, что он ему очень идет. Перехватив папку с рисунками, он приказал себе хорошенько обдумать свои дальнейшие действия. Мог ли он просто так подойти к танцовщику? Не будет ли воспринято его поведение как навязчивое или даже грубое? А что, если он не примет его приглашение? Вероятно, он так бы и стоял в стороне, мучая себя вопросами, на которые не мог дать ответа, если бы в этот момент не заметил, что танцовщик собирается уходить. Набравшись смелости, художник сделал несколько быстрых шагов вперед, оказавшись лицом к лицу с Люмьером.

– Прошу меня простить, – скромно начал Венсан, нервно убирая прядь волос со лба. – Вы – Виктор Люмьер?

Танцовщик остановился, удивленно подняв взгляд. Виктор, очевидно, не ожидал, что кто-то привлечет его внимание. Славу и обожание получали юные балерины, чаще всего прекрасные доступные или же недоступные красавицы, тонкие, легкие, совершенно очаровательные, но никак не мужчины хорошо под тридцать лет.

– Да, вроде, я. Чем-то могу помочь?

Растерянность в голосе выдавала его удивление с головой. Девушки не ходили к мужчинам за кулисы – слишком пристрастно их могли понять, а дамы, которым было все равно на репутацию, скорее предпочитали куда более интересных любовников, нежели артисты балета.

Художник смутился, но отступать уже было поздно, и сказал:

– Мы с вами днем случайно столкнулись, – начал он, внимательно изучая собеседника. Они были одного роста и даже чем-то похожи внешне. От взгляда Венсана также не укрылось, как хорошо был сложен его новый знакомый. – Я видел, как вы танцуете, и хотел выразить свой глубокий восторг.

– Благодарю вас, месье. – Виктор улыбнулся. – Я рад, что вам понравилось. – Он посмотрел на папку в руках Дюплесси, а потом добавил: – Да, я помню.

Мимо них пронеслись корифейки, о чем-то галдя, так увлеченно и эмоционально, на таких к тому же высоких нотах, что Виктор аж поморщился, а потом шагнул, сделав жест рукой собеседнику, в сторону от коридора, ведущего в гримерные, чтобы следующая такая стайка не сбила их с ног и не оглушила. Венсан послушно последовал за новым знакомым.

– Простите, я совсем забыл о манерах. Мое имя Венсан Дюплесси, – опомнившись проговорил он. – Я художник, как вы наверное уже поняли. – Потупив взгляд, он принялся крутить в руках папку. – Я бы хотел написать вас.

– Вы тот художник, который по приглашению пишет балерин? Надеюсь, вы сделаете это лучше, чем Дега. – Виктор снова посмотрел на папку в руках художника. – Если вы позволите взглянуть на наброски, я дам вам свой ответ. Я ведь не могу согласиться, даже не узнав, на что соглашаюсь. Не поймите превратно, месье Дюплесси.

– Да, да, конечно! – воскликнул Венсан, поспешно передавая папку танцовщику.

Однако он так сильно нервничал, а его руки так сильно дрожали, что папка упала на пол и листы бумаги рассыпались у ног Виктора.

– Да что же вы так трясетесь, – Виктор наклонился, и собрал листы в ровную стопку, аккуратно их поправив со всех сторон. – Неужели я вам внушаю такой ужас! – Люмьер усмехнулся, а потом вдумчиво просмотрел несколько работ, а после положил все листы обратно в папку, протягивая ее Венсану. – Я соглашусь, но только при одном условии.

Художник выпрямился и серьезно посмотрел на Виктора.

– Условии?

Полупрозрачные зелено-голубые глаза смотрели на Венсана игриво и заинтересованно. Виктор широко улыбнулся, сделал изящный жест, касаясь шеи пальцами.

– Напишите меня обнаженным.

Vincent de la Croix – (фр.) – Венсан де ла Круа.

Слово (le) croix в переводе с французского означает «крест».

Victor Yves Lumière – (фр.) – Виктор Ив Люмьер.

Слово (la) lumière в переводе с французского означает «свет».

Глава II

Покидая оперу в тот день, Венсан не мог поверить своей удаче. Его заказчик остался доволен набросками и, выбрав несколько, обозначил характер его дальнейшей работы. И, конечно же, знакомство с танцовщиком по имени Виктор Люмьер. Он чувствовал, что их сотрудничество будет плодотворным. По правде говоря, его слегка смутило предложение Виктора. Он не имел большого опыта в написании обнаженной натуры, однако нельзя было не отметить, как понравилась ему эта смелость нового знакомого. Если бы только он сам не растерялся таким позорным образом и не ударил в грязь лицом! Но сожалеть о содеянном уже было поздно.

Его мастерская располагалась на Монмартре. Из окна мансарды открывался чудесный вид на весь Париж. Он мог бы поселиться в более удобном месте, но раз взойдя на холм, Венсан бесконечно влюбился в захватывающий пейзаж. Его мнение, впрочем, разделяли многие художники. Здесь их было великое множество. Были даже некоторые смельчаки, кто покидал свои уютные студии и выходил на улицу писать вплоть до первых морозов. У самого Дюплесси была большая коллекция картин, запечатлевающих Монмартр при самой разнообразной погоде и времени дня.

Оказавшись у площади Клиши, он почувствовал, что его вдруг одолели сомнения. Был ли Люмьер настроен серьезно? Придет ли он в обозначенный час? Не счел ли он его предложение лишь глупым розыгрышем? Нет, он не мог допустить, чтобы подобные мысли взяли верх. Сегодня Венсан собирался отпраздновать свою небольшую победу парой стаканов дешевого вина и тёплой едой. Конечно, еда была самой простой, а вино не шло ни в какое сравнение в теми винами, которые он пил, когда еще носил фамилию де ла Круа, но все же лучше, чем ничего. Он был хозяином своей жизни, востребованным художником, а это уже само по себе что-то значило.

Виктор к тому времени уже разоблачился из костюма, сдал его, выслушал обо всех своих недочетах речь мадам Лефевр и направился на ужин, обдумывая вечернее знакомство с молодым художником. Венсан Дюплесси – он крутил в руках его аккуратную визитку – был ему незнаком как творец, и тем более как человек. Люмьер гадал, почему же Венсан выделил его из всей толпы, что выступала на сцене. Он не находил ответа, а потому решил расспросить об этом самого Дюплесси, когда представится возможность. Оказия могла подвернуться только в выходной – в понедельник, когда театр не работал и все репетиции также были отменены. Значит, через два дня он сможет задать свой вопрос.

Отужинав скромно, но вкусно, Люмьер отправился в спальню, чтобы выудить из-под кровати футляр со скрипкой отца. Ив Франциск Люмьер был очень дружен с потомком Николо Амати, который был учителем Антонио Страдивари, и потому на венчание с Элизабет ему подарили этот уникальный музыкальный инструмент. Виктор хранил ее, как зеницу ока, но старался каждый вечер заниматься, сочиняя. Он ушел в один из классов, в который мадам Лефевр, зная о слабости «названного сына», позволила приходить в любое время, но чтобы никто не замечал и не требовал объяснений. Люмьер никому не заявлял, что хотел бы стать великим композитором, чтобы его музыку играли в лучших филармониях мира, совсем нет. Ему нравилось сочинять, он попросту не мог этого не делать. Он слышал музыку в своей голове и пальцы едва ли не дрожали, когда ему хотелось ее записать или сыграть, чем он и занимался всегда, как только появлялась возможность.

Венсан, точнее его предложение, очень заинтересовало Виктора поскольку последний был влюблен в искусство во всех его проявлениях и всячески поощрял – хотя бы своим вниманием, – выставки и журналы. Он посещал гостиные, как литературные, так и музыкальные, не пренебрегал живописью, и в целом очень интересовался творчеством нынешнего времени, поскольку сам был человеком живущим в мире под названием «оперный театр». Часто в обществе складывалось мнение, что артист – человек недалекий, «прыгающий по сцене» и ничего из себя умом не представляющий, но в случае с Люмьером это было не так. Он любил узнавать и познавать новое, стремился к пониманию мира с различных сторон, пытался понять не только искусство, но и развивающуюся науку и политику, хотя в отношении последней казался до крайности индифферентным, но это было не так. Виктор предпочитал сохранять нейтральную позицию, но желал на самом деле понимать, что происходило в стране.

Но в те часы, когда Виктор занимался музыкой, все остальное не было важным. Он стоял и записывал ноты, наигрывал уже начатый этюд или приступал к сочинению нового. Он закрывал глаза и отдавался музыке, оставаясь с ней наедине. И Люмьер думал, если Венсан Дюплесси любит живопись и отдается ей без остатка так же, как и он сам отдается каждой ноте, то им, определенно, по пути.

В ту ночь художник так и не смог уснуть. Долгими часами он ходил по своей маленькой студии, внимательно рассматривал каждый из сделанных накануне эскизов, ища изъяны и неточности. Его сомнения относительно танцовщика переросли в настоящую тревогу, что тому могли не прийтись по вкусу его рисунки. Что если его обещание было лишь знаком вежливости? Возможно, Виктору постоянно поступали предложения побыть натурщиком для той или иной картины. Если подумать, он мог даже видеть несколько таких полотен, где, вероятно, был изображен Люмьер, или же это все лишь игра воображения?

Ближе к утру Венсан решил, что ему необходимо заняться делом. Схватив чистый пеньковый холст, он методично занялся его подготовкой. Сначала необходимо было проклеить холст. Для этого у него был наготове специальный клеевой раствор. Это позволяло защитить холст от вредного воздействия масляных красок и уплотнить его. Затем просушить, а только потом загрунтовать. Как правило, этот длительный этап позволял ему лучше сконцентрироваться на работе и обдумать то, что он хотел написать в мельчайших деталях. После этого можно было переходить к подготовке и смешиванию красок. Несмотря на то, что краски в тюбиках были изобретены уже более тридцати лет назад, Венсан любил сам процесс.

Два года назад, когда он только покинул родительский кров и снял эту мансарду, он долгими днями бродил по Монмартру в поисках вдохновения. И однажды он набрел на мастерскую одного старого художника, работы которого отличались поразительной красочностью и глубиной. Звали его папаша Лурье. Он был стар, ворчлив и каждый день выпивал по несколько кувшинов вина. У него была своеобразная манера общения. Венсана он называл не иначе как глупый аристократик, но в тоже время именно он преподал ему несколько важных уроков, которые Дюплесси не мог выучить ни из каких книг. Во-первых, художник должен жить своим творчеством. Только оно имеет значение. Если он не может пожертвовать ради своих картин комфортной жизнью в тепле и достатке, то он и не художник вовсе. Во-вторых, необходимо найти какую-то личную драму. Счастливый и довольный художник – посредственный и второсортный оформитель. Его картины могут украшать салоны, но никогда не будут затрагивать душу зрителя. Венсан гадал какую же драму для себя нашел папаша Лурье и решил, что, вероятно, это был его алкоголизм. И, в-третьих, настоящие краски можно только смешивать. Да, краски в тюбиках хороши, если ты привык работать на пленэре, но их часто разбавляют нечестные торговцы. Настоящий цвет можно получить, только если готовить краски самому. Венсан проработал в мастерской у Лурье долгих три месяца. Тот делил с ним хлеб и учил всему, что знал и умел. К сожалению, однажды ночью выпив лишнего, он отошел в мир иной, что положило конец их урокам, но Дюплесси постарался сохранить в памяти каждое его слово.

В отличие от набросков, которые он всегда делал быстро и интуитивно, над самими картинами Дюплесси обычно работал вплоть до нескольких недель. Он не терпел малейшего несовершенства и часто начинал сначала. Критики часто ругали его за то, что в его работах не достает души. Венсан и сам видел это. Несмотря на то, что его техника была на высоком уровне, он никак не мог отдаться полностью своему творчеству.

Весь день он исступленно работал над первой картиной будущей серии – балетным классом. Работа шла хорошо, и он практически забыл о своих страхах. Однако ночью его утомленный и измученный разум вновь одолели сомнения. Вдруг Люмьер не придет? Что если он не так хорош в качестве художника, как надеялся? Несмотря на признание со стороны публики и продажи картин, где-то в глубине души Венсан считал себя лишь сыном герцога, который решил по собственной прихоти поиграть в бедного художника. Когда первые рассветные лучи осветили его мастерскую, художник наконец-то смог забыться беспокойным сном.

Два дня в Опере прошли, как обычно. Репетиции, сплошные репетиции занимали время Люмьера. Далеко не перед всеми операми давали балеты, да и после премьеры оперы «Дон Карлос» ставку сделали именно на нее, нежели на первый акт «Коппелии», который почему-то в следующие два премьерных дня показался администрации лишним. После репетиций, чтобы не сидеть в театре, Люмьер прохаживался по Парижу, забредая в различные лавки: в галантерейных было что поразглядывать, в книжных – что захотеть прочитать, хотя Виктор редко покупал книги, в Опере стихийно образовалась библиотека, где можно было взять что-то интересное; в скобяные лавки он не заходил – не было нужды, но вот в антикварных с любопытством разглядывал побрякушки периода Реставрации, Второй республики. Как правило, дальше последних ста лет вряд ли можно было что-то отыскать.

Он зашел в ателье на улице Жубер, где обычно заказывал себе белоснежные рубашки и брюки. Для пошива верхней одежды – плащей и пальто, он предпочитал места чуть менее бюджетные. Забрав очередную рубашку – коих у него было предостаточно, – Люмьер отправился переодеться обратно в Оперу, чтобы к назначенному времени в самом приличном своем облике предстать перед художником.

Впрочем, прогуливался он не только затем, чтобы забрать одежду, но и прикупить для Шарлотты шоколад, который та уплетала втайне от матушки, отослать матери денег и докупить канифоль для смычка. Время шло к половине первого, но с Венсаном Виктор условился встретиться по написанному на карточке адресу ровно в час дня. Закончив со всеми делами и уже выйдя из театра с окончательным намерением добраться до Монмартра, Люмьер свернул на улицу Галеви.

Идти было совсем не долго – не более получаса, а потому спокойным шагом Виктор направлялся к своей цели. В голове рождались звуки новой мелодии летящей, легкой. Вокруг цвела магнолия, почти сменившаяся цветущей вишней. Весна в Париже была теплой, красочной, солнечной в том году, а потому он был одет в ту самую пресловутую новую белоснежную рубашку и черные брюки, а на шее был тонкий шарф из кашемира – он стоил немало, но это была одна из тех покупок, которым радуешься, даже несмотря на высокую цену, просто по той причине, что это именно то, что ты правда хотел.

Виктор был рад, что его пригласили в качестве натурщика – это было интересно и ново, а потому он согласился, практически не раздумывая. На самом деле, он бы согласился, даже не разыгрывая этот маленький спектакль с рассматриванием эскизов, и дал бы свой ответ с легкостью, потому что ему понравился сам художник – он был мил и стеснителен, и явно сделал над собой немалое усилие, чтобы сделать подобное предложение, и такое отношение Люмьеру было не просто приятно, а вызывало очень трепетные и нежные чувства.

Виктор остановился на несколько минут, практически дойдя до нужного дома, чтобы записать ту музыку, что звучала у него в голове. Это была мелодия для скрипки и фортепиано, такая воздушная, но стремящаяся вперед, кружащаяся, закручивающаяся, а потом взлетающая и падающая. Это были уникальные моменты не просто душевного подъема, а что ни на есть самого настоящего живого вдохновения. Он едва успевал записывать, понимая, что не сможет перестать ее слышать, пока мелодия не будет записана, а потом и вовсе воспроизведена, чтобы он мог услышать ее, когда она оживет под его пальцами.

Люмьер едва не опоздал, опомнившись от записывания, а потому последние несколько минут, прежде чем очутился около двери в квартиру нового знакомого, он бежал, спешил так скоро, что чуть ли не взмок, но поднявшийся ветер приятно его остудил. Виктор ни за что бы не опоздал и не пропустил встречу, ведь он согласился на нее и принял предложение, и было делом чести сдержать свое слово. Он перевел дух и постучался.

Очнувшись от тяжелого сна в то утро, Венсан никак не мог совладать с волнением. Позавтракав в небольшом кафе напротив, он вернулся в студию и принялся наводить порядок. Его мансарда представляла собой небольшое помещение с двумя большими окнами, через которые проникал солнечный свет. Вдоль стен стояли уже законченные полотна и чистые холсты. Слева располагался мольберт, а в самой глубине комнаты находилась простая деревянная кровать. На полу и на широких подоконниках лежали десятки книг на разных языках. Художник очень любил читать и посвящал этому занятию много времени. Несмотря на то, что его обучение в Сорбонне прервалось, естественная тяга к знаниям давала о себе знать. Когда в дверь постучали, художник вновь почувствовал небольшой приступ паники. Неужели все его сомнения оказались пустыми? С детства он был чувствительным юношей, остро переживающим любые взлеты и падения. Матушка даже отправляла его в санаторий укреплять нервы, беспокоясь о его здоровье, но все это осталось далеко в прошлом. Усилием воли взяв себя в руки, Венсан вздохнул и поспешил открыть дверь.

Когда она распахнулась, перед художником предстал чуть взмыленный Виктор, грудь которого тяжело опадала – так скоро и рвано он дышал. Очевидно, что спешил, не мог прийти ни на минуту позже, чтобы ненароком не оскорбить своего нового знакомого, заставив подумать, словно бы данное обещание было пустословием, а не убедительным намерением заняться общим интересным делом, чтобы в итоге получилось нечто невероятное. Виктор ценил благие намерения, хотя общеизвестный писатель считал, что ими полна Преисподняя, и также уважал благие дела, которыми, по мнению вышеупомянутого творца, Рай полнился, и искренне считал, что одно без другого существовать не может. И для него тем самым благим намерением являлось желание создать потрет – его портрет, что было приятно и вызывало особые трепетные чувства. Люмьер предвкушал этот новый опыт.

– Здравствуйте. – Виктор широко улыбнулся, когда увидел удивленного художника. Он даже усмехнулся своей мысли, что, видимо, его по-настоящему ждали, даже волновались. Робость и рафинированность, стеснительность Дюплесси были столь очаровательны, что Виктора это заставляло буквально таять от умиления. – Виктор Люмьер, помните? Мы с вами в пятницу вечером договорились о свидании.

Вне своего театрального костюма танцовщик выглядел совершенно иначе. От внимательного взгляда Венсана не укрылись ни красивые точеные черты лица, ни сильные мускулы, обтянутые тонкой тканью. Он тут же забыл о своих прошлых страхах и сомнениях, осталось лишь предвкушение от предстоящей работы. Изначально он задумывал написать портрет в театральной обстановке с сильным световым контрастом, но сейчас, обдумывая предложение, сделанное Виктором два дня тому назад, он склонялся к тому, чтобы изобразить его в личных покоях как Диониса – древнегреческого бога виноделия и вдохновения – с традиционной гроздью винограда.

– Прошу вас, проходите, – наконец, опомнившись, произнес он, виновато извиняясь.

– Благодарю! – Виктор вошел в достаточно скромную квартирку на мансарде. Внутри было светло, достаточно уютно, несмотря на аскетичность, и даже любопытно. – Знаете, я никогда не жил в обычной квартире. Бывал, конечно, но не жил. – Виктор перевел взгляд на художника, открываясь от созерцания обстановки. – Спасибо, что пригласили в качестве натурщика. Это было очень… неожиданное предложение.

В квартире было тепло, а потому Люмьер стянул с шеи шарф, а потом взъерошил густые каштановые кудри, поскольку все еще не смог остыть сам.

– Честно говоря, это мой первый опыт, – добавил Виктор.

– Надеюсь я не разочарую вас, – поспешно ответил Венсан. – Я сам только учусь и не обладаю большим опытом. Однако смею надеяться, что наша с вами работа окажется весьма плодотворной.

Он жестом пригласил танцовщика к небольшому деревянному столу, ютившемуся в углу студии, на котором лежали всевозможные книги. Художник быстрыми движениями перебрал несколько и выбрал потертый старый фолиант с золотой надписью на обложке «Ελληνική μυθολογία».

– Я тщательно обдумал ваше предложение и решил написать вас не совсем обычно, – Венсан улыбнулся. Он почувствовал себя легко и свободно. – Вы никогда не мечтали побыть богом?

– Богом? Мое предложение? – Виктор посмотрел на него несколько удивленно, ненадолго задумался, а потом совершенно беззлобно тихо засмеялся. – Я ведь пошутил! – Люмьер широко улыбался, испытывая самый настоящий приступ веселья. – Ну, хорошо. Раз уж вы тщательнейшим образом обдумали это самое предложение, я с удовольствием предстану пред вами обнаженным, месье Дюплесси. – Виктор положил шарф на стол. – И каким же богом вы хотите меня написать? Если же из греческой мифологии, – он кивнул на книжку в руках Венсана. – Для Зевса я недостаточно бородат, а для Ареса атлетичен, для Аполлона, пожалуй, недостаточно миловидный.

– Прошу, не обижайтесь на мои слова. Я вовсе не сомневался в ваших знаниях, – с жаром проговорил Дюплесси, кладя книгу на место.

Повинуясь просьбе танцовщика, он принялся помогать ему с рубашкой, стараясь не касаться кожи, чтобы ненароком не вызвать смущение. Он был рад, что его идея пришлась по вкусу, но теперь внезапно начал испытывать страх. Венсан ни за что бы не признался в этом Люмьеру, но, на самом деле, тот был первым, кого художник пригласил в свою студию. До сих пор он писал портреты, украдкой подглядывая за людьми в кафе или на улице. Венсан боялся, что подобное признание могло бы отпугнуть его нового знакомого и заставить начать сомневаться в его профессионализме.

– Поверьте, я не обижаюсь. Я вырос в достаточно жестоком театральном мире, где каждый готов тебя столкнуть с лестницы, если ты добился хоть чего-нибудь, в отличие от твоего соседа по комнате. – Виктор стянул рубашку с плеч, оставляя ее на спинке стула, приставленного к столу. – А если ты знаешь больше, чем другие, и ненароком уличаешь их в необразованности, то можно схлопотать чего похуже оскорблений. Но, правда, с возрастом это проходит. Горячие головы в четырнадцать-шестнадцать лет не признают своей заурядности. – Виктор усмехнулся и повел плечами, которые после шести трудовых будней иной раз сводило. – Я вижу, что вы волнуетесь. – Люмьер положил ладонь на плечо художника. – Не стоит.

Вздрогнув от внезапного прикосновения, художник виновато улыбнулся. Венсан понимал, что Виктор настроен благожелательно и, кажется, действительно был готов работать, но природная скромность и нервность не давали ему полностью поверить в то, что все это происходит на самом деле. Бросив оценивающий взгляд на танцовщика, он отметил особую пропорциональность и ладность его фигуры. Идея использовать греческую мифологию пришла к нему во сне. Этой ночью к нему явился танцовщик в образе бога и призвал к участию в пиршестве. Действие происходило в лунную ночь на берегу полноводной реки, а в воздухе витали запахи пряных трав. У костра вели хороводы наяды, а сам Люмьер в окружении фавнов восседал на троне, сплетённом из виноградных лоз, то и дело пробуя вино из большого золотого кубка, украшенного драгоценными камнями.

– Прошу, сюда, – произнес он после долгой паузы, указывая на стул, расположившийся у одного из больших створчатых окон. – Должен признаться, вы – мой первый опыт. Я никогда еще не приглашал никого сюда. Мне кажется, мои покои – он обвел рукой комнату, – не достаточно хороши для этого. Кстати, я совсем забыл о манерах. Быть может, вы хотите выпить, прежде чем мы начнем?

– Благодарю за предложение, но, простите, я не пью. Разве что чай, если вам не составит труда, – Виктор достал из заднего кармана брюк записную книжку, где была его музыка, и положил на стол к своему шарфу, чтобы никоим образом ее не помять и не забыть, ведь этим вечером он вознамерился воспроизвести и переписать в большую нотную тетрадь, где были все его произведения, этот новый этюд.

Виктор тоже нервничал, но совсем немного, скорее это было ощущение некоторой неловкости – не каждый день он представал перед новым человеком в обнаженном виде. Он не испытывал смущение, совсем нет, своего тела Люмьер не стеснялся, даже наоборот, и прекрасно понимал, что, пожалуй, это одна из наиболее выдающихся его черт, поскольку ежедневный труд над ним не прошел даром, и выглядел он, на свой вкус разумеется, вполне привлекательно.

Жить в одной комнате с другими людьми – одно, но представать в неглиже перед одним-единственным человеком – другое.

– Должен признаться, – Виктор вернул его фразу, – что чувствую себя ни много ни мало, как дама, впервые обнажающаяся перед мужчиной. – Люмьер расстегнул брюки и снял их. Виктор ходил без нижнего белья, что было не принято, выходило за рамки приличий. – Хотя от вас я точно ничем не отличаюсь. – Виктор улыбнулся, расправил брюки и повесил их на спинку стула, на котором уже висела рубашка, а потом отошел ко второму, где ему предстояло провести не меньше нескольких часов, и присел. – Знаете, о покоях, я скажу вам так. Не стоит беспокоиться о том, как выглядит ваш дом, а выглядит он уютным и… полным творчества. Мне и вовсе некуда кого-либо пригласить. – Люмьер потянулся, расправляя плечи, вытягивая ноги, чтобы расслабиться, прежде, чем придется долго сидеть. – А у вас очень даже приятно.

Дюплесси бросил недоверчивый взгляд на своего гостя. Их глаза встретились и вдруг он почувствовал, как по его телу разливается блаженное спокойствие. Приняв во внимание просьбу танцовщика, он поставил чайник, а себе плеснул немного красного вина, чтобы окончательно побороть робость и смущение. В конце концов, перед ним стояла важная задача, исполнение которой должно было обозначить новую веху во всем его творчестве.

Подойдя к танцовщику, Венсан набросил на него алую материю, которая мягко ниспадала с его плеча и собиралась легкими складками у бедра. Поставив подготовленный ранее холст на мольберт, он быстрыми штрихами принялся за эскиз, который в последствии, как он надеялся, станет одной из его величайших картин. За работой он всегда был молчалив и сосредоточен, но сегодня, возможно дело было в выпитом вине, а возможно в самом Люмьере, он решил рассказать ему подробней о своей задумке. Сам Виктор, не желая оставаться хоть сколько-нибудь в неведении, поскольку его буквально раздирало любопытство, что же должно было получиться, спросил:

– Почему именно Дионис? Как вы видите меня в образе бога? – Люмьер улыбнулся, безотрывно смотря на художника. Говорил он тихо, чтобы не мешать, высказываясь «под руку» Дюплесси. – Мне всегда было интересно, так ли вы видите образы, как я слышу музыку? – Виктор, уже войдя в эту квартиру, знал, как будет продолжаться его этюд, который должен был стать если не симфонией, то хотя бы сонатой.

Этот день должен был стать началом чего-то нового, это Люмьер понимал всем своим существом, не испытывая ни единого сомнения.

– Знаете, – медленно начал художник, – когда я впервые увидел вас, я понял, что должен вас написать. Также я понял, что ваш портрет должен быть чем-то особенным, неповторимым. Вы совершенно не годитесь для скучных салонных портретов.

Венсан теперь уже смешивал краски на старенькой палитре, унаследованной им от папаши Лурье. Он работал быстро и четко, а набросок, который у него получался, ему определенно нравился.

– Я спрашиваю без лукавства, правда, мне на самом деле интересно, – Виктор постарался подобрать слова, но в конечном итоге попросту сказал: – Почему именно я? На уровне ощущений? – У Люмьера не было знакомых художников, в основном одни музыканты и танцоры по объективным причинам. Он всегда интересовался тем, как думают люди, создающие что-либо, о том, откуда они берут свои идеи, как к ним приходит «озарение» и желание что-то написать. Виктор понимал на собственном примере лишь то, что «оно» приходит, появляется в голове из ниоткуда, сотканное из ощущений или эмоций, появляется по щелчку пальцев, настигает тебя в любой момент – так с ним бывало. Он мог сесть на тротуаре, на край фонтана или на ступени той же Оперы и записывать, пока голова не станет пустой, иначе музыка будет его преследовать, пока не окажется запечатленной нотами на бумаге.

– Да, именно так, – глухо отозвался художник после небольшой паузы, берясь за кисть. – Я просто понял, что должен написать вас. Мне поручили работу над серией балетных картин и, сидя в ложе, я выполнял некоторые эскизы. Я показывал их вам, если помните. И в тот момент, когда я заметил вас, Виктор, в мазурке, я почувствовал столь необычное волнение, что даже выронил свой бинокль.

– Ваши эскизы я помню, – Виктор тихо хихикнул, а потом добавил, – и шум в зале тоже. Я чуть не сбился с ритма в тот момент, но, благо, этого не случилось! – Люмьер широко улыбнулся. – Со сцены практически ничего не видно, зал кажется черным, но ощущения говорят, что он полон. Почти две тысячи человек смотрят на тебя, а ты их не видишь. Музыка звучит не настолько громко, чтобы мы не слышали, что происходит. – Виктор повел плечом, которое начало затекать, но ткань осталась на месте. – Я не был по другую сторону при полном представлении, только во время репетиций. Все приходят смотреть, наслаждаться. Это магия сцены, Венсан. Каким бы чарующим театр ни казался из зала, каким бы привлекательным и магнетическим, вы и представить себе не можете, насколько пошлый он на самом деле. Театральное искусство – вот в чем настоящее чувство, но мало кто живет именно этим.

Услышав слова Люмьера, художник густо покраснел. С детства он постоянно страдал из-за неуклюжести и больно переживал каждую свою подобную ошибку.

– Как и художественный мир. Разве что художники чуть более разобщены между собой. Даже о себе я слышал несколько очень нелестных слов, хотя толком ничего из себя не представляю. Мне кажется, такова участь творца – быть одиноким и презираемым сородичами. Однако все это меркнет в тот момент, когда приходит осознание, что твое искусство живет и может вызывать сильные эмоции у других людей. Нет более сильной награды, чем признание зрителя, вы не находите?

– Знаете, – Виктор даже замолчал, подбирая слова, – не каждый зритель способен понять и прочувствовать. Далеко не каждый. Я бы даже сказал, что и половина зала не увидит всех тонкостей, а вторая не прочувствует до конца. – Люмьер повел вторым плечом, тело так быстро затекало. – Каждый творец тщеславен, даже тот, который это всячески отрицает; даже тот, который пишет романы в стол и картины для отдельной комнаты в своей квартире. Все потому, что признание нам необходимо для осознания того, что мы «все делаем правильно». И я не вполне согласен с тем, что вы считаете, что творец должен быть одинок и презираем. Дело не в этом. А все в той же славе. Это лишь зависть и страх, что кто-то окажется лучше, ощущение собственной неполноценности, или злоба, вызванная верой в свою избранность. – Виктор постарался потянуться другим плечом. – Но есть и порядочные люди, которые делают одно с вами дело – создают прекрасное.

– Возможно вы правы, Виктор. Я лишь говорю о том, что чувствую. Мой великий грех в том, что я так ревностно отношусь к своему творчеству, что едва ли кого-то к нему подпускаю. Во мне живет страх быть непонятым и отвергнутым. Зритель, как вы верно сказали, может не понимать всех тонкостей искусства, но я же говорил о тех единицах, кто может понимать и чувствовать произведение искусства во всей его красе, – художник нахмурился. – Позвольте вас спросить, мой дорогой друг, чем вы живете? Что заставляет ваше сердце биться чаще?

– Я слышу музыку, я слышу ее почти всегда и везде, – Виктор перевел взгляд на свои вещи на столе, где лежала та самая записная книжка, в которой ждала своего времени начатая мелодия. – Играю на скрипке. Я получил ее в семь лет, и с тех пор с ней не расстаюсь. Мою музыку едва ли кто-то слышал. Точнее, никто не слышал того самого важного и самого искреннего, что я писал. – Люмьер посмотрел на Венсана, которого, очевидно, какие-то слова задевали. – Не бойтесь, месье Дюплесси, вас не поймут и вас отвергнут. Но это будут одни. Полюбят другие. И в этом нет ничего трагичного.

– Музыка? Как интересно, – пробормотал Венсан, поднимая глаза от холста.

Работа продвигалась хорошо и ему определенно нравился результат. Признаться, он редко писал людей. Художник всегда находил процесс написания природы и городской среды более умиротворяющим. В компании танцовщика он, определенно, чувствовал себя хорошо. Даже в своей прошлой жизни, Дюплесси не мог похвастаться большим количеством друзей. Были приятели и знакомые, которые легко могли забыть о нем, когда он перестал появляться в обществе. Он всегда был замкнутым юношей и в уединении находил покой. Однако сейчас он чувствовал, что Люмьер мог бы стать его другом.

Это напомнило ему о путешествии в Италию. Там, во Флоренции, он познакомился с юношей по имени Джованни. Они оба часто приходили в галерею Уффици и подолгу рассматривали картины, делая зарисовки. Их обоих влекло искусство Ренессанса и в особенности флорентийская школа живописи, ее красочность и полнота форм, вечное ощущение бесконечного праздника. На протяжении целого месяца они виделись каждый день и вели долгие беседы об искусстве, эстетике и красоте. Когда пришла пора уезжать, Венсан был крайне опечален и пообещал Джованни писать ему письма. С тех пор они вели переписку и он бережно хранил каждое полученное письмо.

Виктор, когда диалог с художником прервался, постепенно в тишине ушел в себя. В голове звучали переливы клавишных, вступали скрипки, и он не мог – да и не хотел, – останавливать этот поток сознания. Он прикрыл глаза, устав смотреть в одну точку на противоположной стене, и лицо приобрело умиротворенное выражение, только пальцы раз от раза порывались наиграть мелодию. Он постукивал, едва ли заметно, по собственному бедру. Венсан даже мог заметить, как явственно изменилось его лицо – каким уверенным, каким абсолютно одухотворенным стал Люмьер. Когда он открыл глаза, когда в голове мелодия наконец-то стихала и он видел, словно бы перед собой, эти ноты, которые он уже не забудет, пока не запишет в блокнот. Его взгляд преобразился, и прежде прозрачные голубо-зеленые радужки налились еще более яркой зеленью, напоминая авантюрин – один из самых притягательных самоцветов.

Виктор был общительным человеком, дружелюбным и располагающим к себе, но только на первый взгляд. Вместе с тем он был жестким в отношении собственных желаний и целей, но при этом добропорядочным и сердечным, мягким к тем, кого он любил и о ком заботился. У него едва ли были по-настоящему близкие друзья – в театре это было практически невозможно. Работа, которая требовала столько усилий и вечного сопротивления, чтобы стать лучше, сильнее, показать себя, не могла сочетаться с той самой мягкостью, которую Виктор испытывал к близким людям. Исключением из всех была лишь Шарлотта Лефевр, дочь мадам Лефевр, их балетмейстера. Они были знакомы с ней с самого детства, точнее – Шарлотте было два года, а Виктору уже тринадцать, когда они познакомились – он вызвался общаться и гулять с ребенком, понимая, что у Мари – она была его старше всего-то на четырнадцать лет, – не было ни сил, ни возможности, а сам он был свободен куда более часто, нежели постоянно выступающая балерина. И с тех самых пор у Люмьера появилась названная младшая сестра, которая росла у него на глазах. Были знакомые, были любовники и любовницы, но их было столь мало, что он даже не придавал их существованию значения.

Возможно, уже в силу возраста, ему было непросто заводить новые знакомства – он не искал общения, в этом вся суть, но Венсан нашел его сам, буквально выдернул из существования внутри театра, в котором все было привычно, хотя Опера и открылась всего полгода как, практически весь состав труппы и работников был ему знаком еще со времен Ле Пелетье. Виктор был рад, что ему предоставилась такая возможность – попробовать в своей жизни что-то новое: общение, роль, ощущения.

– Венсан, – Виктор прочистил горло. – Чайник.

Вздрогнув, Венсан поднял глаза и несколько мгновений непонимающе смотрел на Виктора. Он был так увлечен работой, что, казалось, весь мир для него перестал существовать. По правде, такое с ним случалось каждый раз, когда он принимался за работу. Он был человеком увлеченным и знал, что если он не может отдать работе всего себя, то картина, несомненно, выйдет посредственной. Сегодня, пожалуй, он был погружен в себя даже больше, чем обычно. Чайник свистел уже без малого четверть часа, и только теперь он услышал его настойчивый голос.

– О, – выдохнул он, бросаясь к плите. Небольшая кухонька располагалась у самой двери и представляла из себя старую газовую плиту, вышеупомянутый стол и несколько простых сосновых стульев. Вся обстановка в квартире Венсана видала свои лучшие времена, кое-где на деревянных поверхностях были засохшие пятна краски, но в то же время, несмотря на всю простоту интерьера, студия выглядела достаточно уютно.

Достав с полки жестяную банку с превосходным черным китайским чаем из магазина «Верле», художник занялся приготовлением ароматного напитка. Он украдкой посматривал на Люмьера, который, казалось, был полностью занят своими мыслями.

– Вы, должно быть, замерзли, – заметил Венсан, отмечая про себя, что в студии было довольно прохладно. Его скромного достатка не хватало на то, чтобы постоянно поддерживать тепло. Сегодня, готовясь к приходу танцовщика, он постарался, как мог, согреть помещение, но, увы, эффект был недолговременным.

– Да, немного зябко, – Виктор ответил и повел плечами, – дует от окна. – Ткань все-таки сползла с плеча, но Люмьер успел ее поймать. – Но вы ведь исправите эту маленькую досадную оплошность, верно? Вам ведь это под силу, – Виктор решил попробовать привлечь внимание художника легкой словесной игрой, ничего не значащим – а может и нет, – флиртом, который был для него в порядке вещей в обычном общении, поскольку он, будучи серьезным человеком, также нуждался в незамысловатых диалогах, направленных на то, чтобы смутить собеседника или же к созданию игривой атмосферы.

Часто его шутки не были поняты, восприняты всерьез, а после заигрываний его и вовсе могли как «отшить», так и наоборот – принять его слова на веру и попытаться соблазнить. Если Виктор и начинал свою маленькую словесную игру, то никогда не знал, чем она закончится. С Шарлоттой заигрывания носили развлекательный характер, с отдельными мужчинами и женщинами – сугубо практический, а вот с теми, кто был Виктору на самом деле интересен, это было скорее попыткой понять самого человека.

Люмьер не мог не обратить внимания на слова Дюплесси о «великом грехе», которые были произнесены не лишь бы, словно невзначай, а с явным чувством. Венсан производил впечатление образованного и воспитанного юноши, а еще скромного и очень кроткого нравом. По крайней мере, смутить его было достаточно просто. Он нервничал, и, когда Виктор раздевался, от последнего не укрылось, что художник не знал, куда ему деть глаза, хотя ничего нового и удивительного для того не было в мужском теле. Это умиляло Виктора, ведь, разговаривая с ним, Венсан робел, даже будучи в собственной квартире, где он сам был хозяином и в целом, оставшись наедине с Виктором, мог сделать, что заблагорассудится. Люмьеру было интересно понять, как далеко простиралась эта самая робость, потому что за этой нерешительностью скрывалось нечто большее, и он был абсолютно в этом уверен.

Венсан растеряно посмотрел на гостя. Ему следовало подумать об этом заранее. Не ровен час, его натурщик заработает простуду. Разумно ли было ставить свои личные интересы столь высоко, пренебрегая здоровьем Люмьера? За последние два года Венсан привык к жизни в постоянных лишениях. Нередко случалось так, что на ужин у него не было даже ломтя черствого хлеба, а холод пробирал до самых костей. В полные горести минуты, он старался находить утешение в своем искусстве. Именно живопись грела и питала его лучше горящего очага и самых изысканных яств. Однажды он понял, что готов был бы даже умереть за искусство, и это осознание против всех доводов разума сделало его абсолютно счастливым.

– Конечно, я помогу вам.

Взяв чашку с горячим чаем, он приблизился к танцовщику. Передав питье, Венсан застыл в нерешительности. Он боялся смутить Виктора неосторожным прикосновением и в то же время опасался, что его колебание может выдать то, что он нервничает. Тем не менее, долго медлить было нельзя. Неловко улыбнувшись, он принялся поправлять ткань.

– Венсан, не бойтесь ко мне дотрагиваться, я ведь не фарфоровая статуэтка из имперской коллекции. – Виктор улыбнулся и сделал глоток из чашки. – Мне, конечно, лестно, что вы так осторожны, но не нужно так волноваться. Вы словно никогда к живому человеку не прикасались, либо же я так прекрасен и напоминаю вам произведение искусства, что вы боитесь меня и пальцем тронуть, – шутка вырвалась сама собой. Он сделал еще один глоток насыщенного и вкусного чая – Люмьер любил чай больше всех напитков. – Мне у вас нравится, только я бы вместо засушенного физалиса в вазу на подоконнике поставил кустовые розы, стащил бы из клумбы у первого этажа. Или в следующий раз утащу для вас букет из Оперы, их потом и так выбрасывают, будет вам красота… Я, к сожалению, живу в комнате с десятью мужчинами, и меня просто не поймут, если я буду обживать спальню цветами! – Он усмехнулся.

Почему-то рядом с Венсаном Виктор чувствовал себя беззаботно. Ему хотелось говорить, рассказывать о себе и о своей жизни, хотя он не задумался о том, было ли это интересно самому Дюплесси.

Венсан застыл и напрягся, смущенный собственной неловкостью.

– Вы правы, – наконец проговорил он. – Вы красивы, как произведение искусства. Но вы правы и в другом. Возможно, вам может показаться это забавным, но у меня в действительности нет большого опыта работы с натурщиками. Как правило я пишу по памяти, стараясь запомнить как можно больше с первого взгляда.

– Я понимаю про работу с натурщиками и прочее, хотя немало удивлен подобному комплименту, что я «красив, как произведение искусства», хотя мои слова были не более, чем шуткой о себе самом. – Виктор допил чай из чашки, взял ее в обе руки и опустил глаза, и спустя десяток секунд посмотрел в глаза Венсана и спросил: – Вы когда-нибудь прикасались к обнаженным едва знакомым людям, Венсан? – Виктор пытался понять природу его застенчивости. Дюплесси был привлекательным молодым человеком, явно выходцем не из французских низов – его выдавала манера держаться, когда он забывал о том, что на него смотрят. Такой человек просто не мог быть всегда один. Вокруг миловидных юношей с образованием всегда крутятся не менее миловидные девушки, да и такие же юноши тоже. Венсану было не меньше двадцати трех – в этом Виктор был уверен, ведь редко ошибался с возрастом новых знакомых, – но при этом казался немного наивным и даже непорочным – слово всплыло невзначай, и Виктор решил, что оно лучше всего определяет Дюплесси.

Венсан густо залился краской и опустил взгляд.

– Боюсь, что нет, – ответил он серьезно. – Когда-то давно, задолго до того момента, когда я решил, что хочу стать художником, я мечтал о том, чтобы посвятить свою жизнь церкви. Признаюсь, до сих пор я страстно к ней привязан и она – моя единственная возлюбленная.

Дюплесси не ожидал, что разговор перейдет в это русло. Однако танцовщик, казалось, был совершенно не смущен столь откровенной темой.

– И правда, непорочный, – Виктор не удержался и высказался вслух. – Я понял. Простите, если смущаю вас такими разговорами. – Люмьер совершенно беззлобно улыбался. – Вы просто настолько непохожи на всех людей, с которыми мне довелось знаться, что я просто не мог не спросить. Это, пожалуй, здорово и вызывает уважение. – Люмьер взял руку Венсана в свою и вложил в нее чашку. – Ни мужчины, ни женщины у вас, значит, не было. Прикасаться к людям не страшно, и вы никоим образом меня не смутите, не стесните и не обидите, если дотронетесь.

– Мужчины? – переспросил Венсан, недоуменно посмотрев на Виктора. – Возможно вы правы, но поймите меня и вы. Мне сложно отступать от своих принципов. Я не хочу сотворить греха.

– Я не совсем понимаю, но пытаюсь, – Виктор был далек от церкви, как ночное светило от земли, а потому не особо уважал в писания и религиозные заветы. – И да, мужчины, вы не ослышались, – Люмьер вздохнул, а потом взял левую – свободную, – руку Дюплесси в свою, касаясь пальцами запястья. – О каком грехе может идти речь, если этими руками вы создаете то самое прекрасное, то самое божественное, что только может сотворить человек? – Он мягко обхватил его запястье, чувствуя под большим пальцем пульсацию его сердца. – Как женщина родить ребенка, так и вы создать нечто… особенное.

Вздрогнув всем телом, художник плотно зажмурился, стараясь прогнать всеми силами порочные мысли. Он почувствовал, что его тщедушное тело бьет дрожь, но не мог понять отчего. Он не был уверен, чего добивался танцовщик подобным разговором. Венсан чувствовал стыд и смущение.

Воспитанный в строгих католических обычаях, Дюплесси вел скромную, почти монашескую жизнь. В лишениях его вера крепла. Он любил и боялся Бога, старался следовать всем заповедям, молился перед сном и дважды в неделю посещал близлежащую старинную церковь Сент-Пьер-де-Монмартр для причастия. В его сознании ярко жил образ греха. Он знал, что должен избегать искушения всеми возможными способами. Венсан верил, что ему может не хватить сил сопротивляться ему, но был не готов сдаться так легко. Когда он чувствовал, что его силы на исходе, он жестоко наказывал себя, лишая пищи и воды, погружаясь в долгие молитвы. Его образ мысли сильно разнился с образом жизни типичного представителя его профессии, но он верил, что и впредь сможет придерживаться подобных идей.

Виктор же в свою очередь предпочитал доверять самому себе и своим желаниям, нежели следовал предписаниям. Хотя бы даже «не возлежи с мужчиной, как с женщиной» его не тревожило, поскольку он не видел ничего особенного в том, что два человека – человека в первую очередь, а не особи одного пола, – доставляют друг другу удовольствие. Он не знал ни одной молитвы за исключением «Отче наш», которую еще с детства вбили в голову. Люмьер спокойно относился к различным праздникам, но ему нравилось Рождество из-за своей особой атмосферы и колядок, а еще музыки, а потому из чисто эстетического желания он посещал мессы. Ему нравилась именно эстетика церкви, но душой он к ней расположен не был. Виктор не отрицал того, что заповеди определяют мораль, что убивать и воровать по-настоящему отвратительно, что это неправильно и порочит твою честь. Его не мучила совесть, ведь она – лишь нравственный самоконтроль, основанный на стыде перед другими людьми. Для Виктора были важны собственные честь и достоинство. Он хорошо понимал, где заканчивается его свобода и начинается свобода другого человека.

Осознавая, что подобная тема является слишком личной, Виктор несколько пристыдился, поскольку, кажется, задел Венсана своими словами. По крайней мере он очень хорошо чувствовал его напряжение, а потому решил не продолжать этот разговор, чтобы лишний раз не брать за живое этого светлого и непорочного человека. Люмьер отпустил его руку, а потом просто и легко сказал, чтобы отвлечь и окончательно сменить тему:

– Можно мне еще чаю?

Художник медленно кивнул и послушно принял чашку из рук Люмьера. Механически выполняя знакомые действиях, он украдкой поглядывал на Люмьера, который продолжал сидеть обнаженным у большого створчатого окна. Тот выглядел слегка смущенным, хотя, как находил художник и прежде, был ослепительно красив. Однако теперь в этой красоте проскальзывало нечто порочное.

Венсан был слегка разочарован. В глубине души он надеялся, что танцовщик будет другим. Он придумал для себя светлый и незамутненный прозой жизни образ, напоминающий об изящных мраморных ангелах в классических итальянских соборах. Любуясь ими, он из раза в раз переживал «момент совершенства» – миг, когда все вокруг становилось настолько прекрасным, что он мог лишь стоять и созерцать, парализованный раскинувшимся перед ним великолепием.

Вернувшись к мольберту, он внимательно посмотрел на начатое полотно. Теперь оно показалось ему нелепым и слишком далеким от совершенства. Дюплесси явственно видел все небольшие неточности, которые он совершил. Он даже было хотел выбросить холст, но вовремя вспомнив о том, что гость все еще находится в его мастерской, отбросил данную идею. Это было бы крайне неуважительно с его стороны. Венсан решил, что ему необходимо взять перерыв. Возможно, когда первое впечатление пройдет, он сможет продолжить данную работу.

– Думаю, на сегодня можно закончить, – наконец произнес он, стараясь ничем не выдать нотки сожаления. – Мы с вами проделали большую работу, которую теперь мне нужно хорошенько обдумать. Я постараюсь немного доработать портрет в свободное время на неделе, однако я бы хотел, чтобы вы еще раз мне позировали.

– Уже все? – Виктор даже удивился. Он пробыл в студии художника не больше часа, по крайней мере, так ему показалось. – Я думал, натурщики сидят часами, пока их пишут. – Люмьер встал, подбирая шелковый платок в руки, аккуратно складывая его. Ткань утекала из пальцев, норовила выскользнуть и оказаться на полу, но Виктор справился – алый шелк оказался уложен на сидении стула.

Люмьер потянулся – тело затекло – ему было так непривычно находиться без движения долгое время. Он подошел к столу, чтобы начать одеваться, но сперва взял в руки чашку чая – Виктор был голоден, а потому хотелось чего-нибудь горячего в желудке.

– Я свободен только по понедельникам, в театре выходной. Так что, если я вам все еще нужен, могу прийти на следующей неделе в это же время, или раньше, или позже, как вам удобнее. – Чай был уже не таким горячим, и он опустошил чашку за несколько глотков. – Кстати, не хотите пообедать? Здесь недалеко есть неплохое место, как мне помнится. – Он оставил чашку на стол и стал одеваться.

Виктор понимал, что чем-то на самом деле задел художника, чувствовал это на уровне подсознания, ощущал изменившиеся настроение Венсана. А потому подозревал, что Дюплесси откажется от его предложения. Люмьер не думал, что его слова или действия могли задеть, ведь в них в общем-то ничего особенного не было, по крайней мере, для него самого.

– Вы только не подумайте, я вас не на свидание приглашаю. – Виктор до конца застегнул рубашку, уже облаченный в брюки, и надел на шею синий кашемировый платок с магнолиями. – После моих слов, конечно, о романах с мужчинами, вы можете усомниться в моих… намерениях. Но я бы с удовольствием просто съел бы что-то горячее, и был бы рад, если бы вы составили мне компанию.

Венсан задумался. Предложение гостя заставило его вспомнить и о своем собственном голоде. Однако разумно ли это было? С другой стороны он понимал, что танцовщик не желает ему зла. Несколько помедлив, он поднял голову от мольберта и посмотрел на натурщика.

– Все зависит от художника. Вы проявили себя в высшей степени профессионально сегодня, – он ответил и улыбнулся. Ни в коем случае ему не хотелось бы обидеть Люмьера своей внезапной сменой настроения. В конце концов, портрет выходил не таким уж и плохим, как Венсану показалось изначально.

– Я бы с удовольствием пообедал с вами. У меня с самого утра не было во рту и маковой росинки.

– Мне кажется, я ничего не сделал, просто… сидел. – Виктор пожал плечами. – Думаю, вы все сделали сами. – Он прихватил со стола свою записную книжку и положил ее обратно в задний карман. – Я редко бываю на Монмартре, чаще всего гуляю по набережной. Правда, иногда могу пешком дойти до Пер-Лашез или до Венсенского леса. – Виктор разминал спину, потягиваясь и массируя себе шею. – Так что, если вы знаете какое-то хорошее кафе, то покажите мне его. Я же знаю разве что кондитерские, ведь моя сестра не может жить без шоколада и эклеров, только это наш с ней страшный секрет. – Виктор улыбнулся, вспомнив о Шарлотте, которой должен был купить какие-то там новые конфеты у Мадам Жюль. – Сам я предпочитаю чай и мясо с овощами. У вас отличный чай! – Виктор словно бы пытался заполнить время разговором, ничего не значащим, чтобы вновь и вновь в своей собственной голове не возвращаться к тому, что он рассказал о себе нечто возмутительное.

Почувствовав напряженность, повисшую между ними, художник ощутил укол совести. Несомненно, он не хотел, чтобы от сегодняшней встречи у Виктора остались плохие воспоминания. К этому моменту его смущение и разочарование, вызванные разговором на столь откровенную тему, прошли, и Венсан готов был признать, что вел себя слегка необдуманно. В конце концов, вера – это сугубо личная тема, и он был не вправе расстраиваться из-за того, что их взгляды на данный вопрос не совпадают. К тому же он чувствовал, что Люмьер расположен к нему весьма дружелюбно, и понимал, что находится не в том положении, чтобы отвергать его. Он слишком долго жил уединенно и, возможно, сейчас пришла пора это изменить.

– О да, я знаю одно местечко неподалеку, – поспешно ответил он. – Там делают неплохой рататуй, тартифлет и изумительный луковый суп. Вот только для начала мне стоит последовать вашему примеру и переодеться. Боюсь, в таком виде меня примут за сумасшедшего.

Он был облачен в просторный домашний халат, щедро украшенный всевозможными пятнами краски, а на его рубашке под большим свежим красным пятном красовалась огромная дыра.

– Вы даже не представляете, как велика ценность натурщика, способного спокойно усидеть на месте в течение столь долгого времени. Вы можете собой гордиться. В действительности, многие великие картины становились таковыми именно за счет хорошей работы модели. Художник лишь инструмент в руках Бога.

– Вот с этим я, пожалуй, отчасти могу согласиться, – Виктор кивнул на последние слова Венсана. – Мы не причастны к тому, что в нас живет талант. Мы лишь должны заниматься, достаточно усердно и сердечно, чтобы его развить и не потерять. – Он достал записную книжку из кармана и записал продолжение мелодии, что пришло к нему в голову, пока он сидел обнаженным. Обернувшись через плечо, Венсан внимательно наблюдал за тем, как быстро и ладно работал Люмьер. В этот момент ему во что бы то ни стало захотелось послушать музыку, которую он писал. Однако он не был уверен, что подобная просьба была бы уместна. – Талант без труда ничто. Ты можешь сколько угодно достигать совершенства в чем-то другом, всего лишь интересном или выгодном, но твое собственное призвание, твой самый яркий талант, нуждается в большем, чем твое время и силы. Он нуждается в тебе. В абсолюте тебя. – Виктор улыбнулся, приподняв левый уголок рта, и, захлопнув блокнот, спрятал его обратно.

Виктор отошел к окну, отворачиваясь, чтобы посмотреть на улицу за окном, дав возможность Венсану переодеться без лишнего внимания. Теперь же он предполагал, что художник может испытать неловкость, если ему самому придется предстать перед незнакомым человеком едва ли не в неглиже. Виктору, безусловно, было приятно, что Дюплесси считал его привлекательным – подобный комплимент его внешности не мог не вызвать приятной теплоты в душе, хотя Люмьер относился к своей внешности со значительным спокойствием, но не равнодушием. Он знал, как подчеркнуть свои красивые черты – о, о них он был отлично осведомлен в прошлых отношениях, да и сам был не слепой, – и скрыть недостатки, которые его уже давно не смущали. Ему было под тридцать – в таком возрасте все приличные люди уже женаты и имеют детей, но он, слава высшим силам, был избавлен от этой «нормальности».

– Не помню, когда в последний раз ел луковый суп. Так что, эта идея мне нравится. Кстати, Венсан, а вы сами любите сладкое? Почему-то балеринам часто дарят шоколад, хотя это последнее, что стоит им дарить. – Виктор прикоснулся пальцами к подоконнику, щербатому от трещин – дерево рассохлось.

– Люблю, – ответил художник, внезапно покраснев. – Однако я редко позволяю себе подобные глупости. Сладости – это грех. Возможно, вы со мной не согласитесь, но лучше всего работать у меня выходит в лишениях. Я заметил, что если ты сыт и доволен жизнью, то картины выходят посредственными и скучными. На мой взгляд, истинный творец никогда не сможет жить в достатке и гармонии с самим собой. Через свои картины я изливаю всю ту боль, которая живет в моей душе. От этого мне становится чуть лучше, но никогда эта рана не заживает полностью. Мне кажется, если б я был полностью счастлив, я бы не смог сделать и мазка.

– Благоустроенность, достаток! – Виктор вздохнул. – Когда в твоей собственной голове постоянно роятся мысли и ты ищешь ответы на вопросы, на которые ответить нельзя: о смысле жизни, о твоем предназначении, о себе самом – о том, кем ты являешься и почему, и что в тебе правдиво, а кем ты на самом деле хочешь казаться и не играешь ли ты перед всем миром и перед самим собой… Я всегда один в своей собственной голове. Запертый в мире своих ощущений, своей звучащей музыки, чувствующий мир чуточку иначе, чем многие знакомые люди, и вечно чувствующий себя неприкаянным, когда люди смотрят на тебя, как на сумасшедшего, когда ты ненароком заявляешь, что «Вы слышите? Ночь звенит, и звезды переливаются, это арфа… И вот сейчас, ты ведь чувствуешь, вступают скрипки!» – Он взмахнул рукой. – Я никому не рассказываю таких вещей, Венсан, но вы поймете – это я понял сразу. Достаток это еще не все. Ты можешь быть сколько угодно обустроен, живя в теплом роскошном доме, в самом настоящем дворце, позволяя себе и то, и другое, и третье, но если у тебя болит внутри, тебе ничто не поможет. Деньги не определяют того, насколько хороший творец, и лишения тоже. Попытки убедить себя, что так жить правильно во имя искусства, что творец должен страдать, как страдал сын Господа за грехи людские, проистекает из все тех же христианских представлений, на мой взгляд. Продаться – это одно, и творить ради денег, переставая вкладывать в это душу; а жить счастливо и творить, отдавая всю свою любовь тому, что вы делаете – другое. Праведность искусства не в лишениях, которые испытывает мастер, а в любви, которой он его наполняет. И в этой самой любви, наверное, и есть сам Бог. – Виктор тяжело вздохнул и покачал головой. – Что бы я ни говорил, Венсан, не допускайте мысль, что я хочу вас задеть или оскорбить, ни в коем случае.

– Я понимаю вашу точку зрения, – кивнул художник. – Я лишь говорю вам, как чувствую сам. Наверное, я должен был сделать оговорку, что для меня искусство таково. Я не знаю иного пути достичь наивысшего просветления, чем моря себя голодом и ютясь в углу этой комнаты, дрожа от холода. Физические лишения распаляют мой разум и рождают чудесные образы, которые я в дальнейшем описываю в своих картинах. Это мой путь и совершенно не обязательно, что вам он тоже подойдет. Я осознаю, что наше с вами видение вопросов веры сильно различается и ваше право считать так, как считаете вы. Для вас это правильно и имеет свою цену. У меня же другая правда. И нет ничего плохого в том, что мы можем быть не согласны в данных вопросах.

Виктор отошел от окна, поняв, что прошло достаточно времени, чтобы художник успел переодеться.

– Вы только что сказали, что не знаете другого пути. – Люмьер усмехнулся. – А вы задумывались, есть ли он и каким он является? С чего вы взяли, что он вообще является истинным, что он правда ведет к просветлению? – Виктор посмотрел на него так внимательно, словно попытался добраться за оболочку глаза к мозгу, к его сознанию. Прозрачные глаза смотрели пристально и безотрывно. В его взгляде читалась даже резкая сосредоточенность – с таким, вероятно, ученые смотрели на изучаемые объекты, записывая малейшие изменения. – Я бы попросил вас подумать над этим, если, конечно, захотите. – Выражение его лица смягчилось. – Вы молоды, даже юны. Все тяготы вашего существования еще не наложили на вас отпечаток. Держитесь своеобразно, как из господ, так что я уверен, что вы как раз-таки сбежали от жизни в достатке. Вы не видите, как смотритесь со стороны, когда думаете, что вас не замечают.

Накинув на плечи легкий пиджак, Венсан принялся нервно теребить его полу.

– А вы рассуждаете так, будто вам уже достаточно много лет. Я знаю, что этот путь верен, потому что чувствую это. Не знаю как иначе мог бы объяснить сей момент. Он направляет меня. Вы можете мне не поверить, но это так. Неужели я настолько сильно выдаю себя? Я надеялся, что это не столь очевидно. Вы правы, по праву рождения я отношусь к аристократии. Когда я решил стать художником моя семья меня не приняла и я вынужден был уйти. Однако сейчас я считаю это едва ли не самым лучшим, что со мной случалось в жизни. После этого я прозрел и, наконец-то, смог стать настоящим творцом.

– Я, очевидно, старше вас, Венсан. – Виктор открыл дверь и вышел из квартиры. Все-таки голод делал свое дело. И, пока Венсан закрывал ее, Люмьер продолжал говорить. – Месье Дюплесси, вы выдаете себя своей речью, не говоря уже об осанке, движениях рук и одежде, которая у вас осталась со времени, когда вы жили дома! – Виктор спускался по лестнице быстро, хотелось движения и поскорее выйти на теплую улицу, где уже поднялся свежий ветер. – Я был знаком с некоторыми представителями высшего общества, к сожалению, так близко, как не хотелось бы. – Виктор поправил шарф и вышел, подставляя лицо ветру. Он обернулся, чтобы говорить, смотря в лицо Венсана, идя спиной вперед. – Вы и представить себе не можете, как высокородные французы любят предлагать представителям и представительницам моей профессии личные встречи! – широко улыбнувшись, он сорвал бутончик кустовой розовой розы, о которой говорил еще в студии. – Кто-то соглашался, я – нет. Ну, чтобы вы не думали, что я совсем плох и порочен! – он отчаянно развеселился, тихо засмеявшись.

Некоторое время они шли молча. Где-то вдалеке щебетали птицы, а по улицам разливался изумительный запах цветов. Венсан обдумывал слова своего компаньона. Все в Викторе было для него ново – его манера держаться, говорить, его свободомыслие. Еще буквально полчаса назад он был готов прогнать танцовщика из своей студии, но сейчас он начинал понимать, что тот обладает своим очарованием. Он так отличался от него самого, но в тоже время все в Люмьере напоминало ему о самых смелых мечтах, которые когда-либо испытывал Дюплесси. Вера, как иногда хотелось бы ему, вовсе не определяла всех его поступков и иногда он сам позволял себе смелые мысли. Но как же они были далеки от того, что за несколько часов он услышал от Виктора!

– Видимо, – наконец, отозвался он, – желая перечеркнуть свое прошлое, я лишь более его подчеркнул. Признаюсь, я так и не смог стать своим среди знакомых мне художников. Впрочем, я бежал вовсе не от своего происхождения, а от семьи. То, в каком бедственном положении я нахожусь сейчас, скорее более подчеркивает мою неприспособленность к подобной жизни. Благодарю вас, что открыли мне глаза.

Они повернули на улицу д’Орсель. Здесь – в самой ее глубине – располагался небольшой ресторанчик Верро, о котором столь высоко отзывался Венсан.

– Прошу простить меня за любопытство, но какого рода встречи предлагают вашим коллегам мои сородичи? – спросил Венсан.

Виктор занял место за одним из столиков, находившихся на улице – погода располагала, да и к тому же рядом рос восхитительный куст розовых цветов, названия которых, увы, Виктор не знал. Он с улыбкой посмотрел на Венсана и сказал:

– Особого рода. Иногда за деньги, иногда за покровительство.

Виктор прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Его лучи мягко касались кожи, согревая. Весь город предчувствовал скорое лето, до которого по календарю оставалось достаточно времени.

– Сильные мира сего считают, что если ты хоть сколько им уступаешь, то сделаешь все, чтобы достать денег или добиться благосклонности, но это не так.

Он открыл глаза, протянул руку и коснулся ветвей куста, что находился за его спиной. В ресторанчике было совсем мало народу, отчего ощущение безмятежного уюта и уединения настраивало на умиротворенный лад.

– Через постель можно стать премьером, и мне поступало такое предложение, но я никогда не был заинтересован в том, чтобы добиться чего-то на танцевальном поприще таким образом.

Он пожал плечами и вздохнул. Конечно, это не было удивительным, более того – казалось нормой, что за ночь с кем-то влиятельным ты мог продвинуться, получить лучшие партии, или же заработать приличные деньги – иногда предложения поступали настолько роскошные, что Виктор мог позволить себе об этом задуматься, но потом отметал эти мысли. Откуда-то прошли слухи, что Люмьер может увлечься не только женщинами, и это сыграло свою роль.

– Самое большее, что мне предлагали, это пять тысяч франков за ночь. Тот человек появился не сам, прислал кого-то, так что я не знаю, кто это был.

Они заказали еду. Венсан время от времени поглядывал на танцовщика, любуясь чертами его лица. Еще в первую их встречу его пленили полупрозрачные глаза, светящиеся умом и любознательностью.

– Как удивителен закулисный мир! – только и воскликнул он, чувствуя, что вот-вот вновь зальется краской. – Я и не думал, что в мире театра все так легко продается. Поверьте, у меня совершенно не было никаких мыслей на сей счет. Возможно, вы сочтете меня старомодным, но я предпочитаю добиваться всего своим умом. Вы любите читать, Виктор?

– Люблю, – Виктор крутил в пальцах вилку, когда им уже принесли еду. Люмьер не спешил есть, смотрел на собеседника, разве что отпил принесенной воды. – Но только не художественную литературу. Я прочитал достаточно, чтобы разлюбить подобный жанр, но некоторые вещи мне все же по душе.

Люмьер наконец-то притронулся к своим овощам, которые уже стали остывать. Он заказал еду по совету Венсана, и ему принесли овощи – настроение располагало к легкой пище и прохладной воде. Виктор не был особым любителем поесть, и грех чревоугодия ему точно не грозил, так что он выбирал что-то незамысловатое.

– Понимаю вас, – ответил Венсан, приступая к еде. – Я, вероятно, провожу за книгами порой даже больше времени, чем за мольбертом. Это моя маленькая слабость. Наверное, единственное по чему я действительно скучаю из моей прошлой аристократической жизни – это просторная фамильная библиотека. Я провел там множество счастливых часов, постигая тайны этого мира.

Виктор ответил ему не сразу, обдумывая последние слова Дюплесси.

– И какие же тайны вы постигали? И, важнее всего, какие тайны вы постигли, Венсан? – Виктор улыбнулся, с особым ожиданием глядя в его глаза.

– В юности я очень увлекся историей и, как мне кажется, достиг неплохих результатов в ее изучении. Помимо этого, меня всегда особенно манили и привлекали языки. Более всего мне нравится тот момент, когда неизведанные ранее слова и строки становятся понятны и просты. И особенное место в моем сердце занимают точные науки. Знакомы ли вы с трудами Леонардо Да Винчи, Николая Коперника, Джероламо Кардано? По-моему, они восхитительны. В них отражена идея в чистом виде.

Венсан сам того не осознавая, начал активно жестикулировать. Его глаза загорелись, а выражение лица выражало восторг, навеянный приятными воспоминаниями.

– С чем-то знаком, но мои знания чуть более поверхностны. – Виктор же спокойно сидел и слушал. Он был весь из себя сплошное спокойствие и уверенность – а потому не удивительно, что Венсан усомнился в том, что Виктор не так уж и юн. Точнее, совсем не юн. – Я интересовался многим, но многое меня также и не цепляло, не заинтересовывало по-настоящему. Я спокойно отношусь к большинству идей, поскольку многое ставлю под сомнение, но, допустим, труды великих ученых и изобретателей мне были интересны, поскольку это нечто другое. Нечто новое, в отличие от все тех же заезженных сюжетов. Механика, астрономия и, не поверите, алхимия – вот что мне было интересно примерно в вашем возрасте.

Люмьер прикончил свои овощи, которых было и так совсем немного, и полностью опустошил стакан воды, отдаваясь разговору – наличие еды на тарелке в поле зрения отвлекало.

– Венсан, меня просто поражает один момент. Как в человеке с таким умом и сообразительностью, с желанием постижения мира с научной точки зрения, вы умудрились стать таким религиозным? Вас бы сожгли во времена инквизиции, как Джордано Бруно! Меня бы, правда, сожгли за совсем другие прегрешения.

– Все просто, друг мой. – Художник умиротворенно улыбнулся. – Я вырос в строгих католических обычаях и с молоком матери впитал основные догмы моей религии. Однако долгое время я довольно пренебрежительно относился к вопросу веры. Все изменилось в один день. Когда мне было шестнадцать лет в Риме я побывал в базилике святого Петра. То было на закате перед вечерней мессой. Я стоял у Пьеты – чудесной скульптурной композиции Микеланджело, и в тот момент я впервые ощутил Бога. Как будто бы он коснулся меня кончиками пальцев. Я стоял пораженный, не в силах пошевелиться, а луч света скользнул по нежной головке Мадонны. Именно тогда я осознал, что должен посвятить свою жизнь Господу.

– А что если Господа просто не существует? Доподлинно известно, что все писания были записаны человеком и переписаны не раз и не два в угоду власти.

Виктор держал в пальцах все тот же самый цветочек, который сорвал у выхода из дома Дюплесси.

– Для вас, наверное, я тот еще грешник, которому достойно гореть в Аду? – Виктор оторвал взгляд от розового бутона и без враждебности, констатируя факт, который его даже не задевал, спросил.

– Я не могу вас судить, Виктор. Для меня вы прежде всего человек, такое же божье создание, как и я сам. К моему сожалению, я сам грешен и это, увы, печальный факт. Однако я уверен, что Бог справедлив и оценивает людей не просто по списку их благих и худых деяний, но также рассматривает и причины, побудившие их на оные. Я знаю, что Бог есть. Я чувствую его вот тут, – он поднес ладонь к груди. – Пусть писания были написаны человеком, но вы не можете утверждать, что их не мог диктовать Господь, ведь так?

– Я уверен в том, что в человеке есть разум, и он порождает каждую мысль, и это всего лишь механика нашего существования.

Виктор опустил цветочек в стакан, где оставалось совсем немного воды на донышке. Блики солнца играли на стекле – капли сверкали, как драгоценные камни.

– Я бы хотел получить ответ на один вопрос. Если вы только сможете его дать, если, как вы говорите, вы почувствовали прикосновение Господа, вы ближе к нему, чем я.

Вопросы религии и веры были для него сложной темой – он боялся задеть чужие чувства, поскольку был по-настоящему резок и убежден в своих собственных суждениях и мог звучать невежливо и грубо, хотя ни в коем случае не хотел никому досадить.

– Если Бог есть Любовь, то почему любить мужчину – смертный грех? Почему возлежать с мужчиной, как с женщиной, грех? Почему, если я притронусь к вам, с нежностью и с лаской – это грех, от которого вы бежите?

Он хотел бросить ему вызов, заставить задуматься над тем, что есть на самом деле правда, и стоит ли верить тому, что предписано. Он видел в Венсане такой яркий ум, такую сильную и интересную личность, прикрытую этой самой набожностью, которая казалась ему необоснованной и даже тривиальной, и Люмьера задело за живое то, что человек, который может раскрыться еще ярче, сдерживает себя подобным образом.

– Подумайте об этом.

Венсан вспыхнул и смущенно посмотрел на Виктора.

– Я никогда не задумывался об этом. Боюсь, что в вопросах любви я мало сведущ. Мне, как вы уже поняли, знакома лишь любовь к Господу.

Достав из кармана жилета небольшие золотые часы – подарок отца на совершеннолетие, он посмотрел на время и удрученно покачал головой.

– Мне очень приятно беседовать с вами, Виктор, но, к сожалению, мне нужно идти. Если я не примусь за работу в ближайшее время, я могу отстать от графика и не успеть с текущими заказами. Вы будете не против продолжить наш разговор в следующий понедельник? А я тем временем подумаю над вашим вопросом.

– Конечно, месье Дюплесси.

Виктор кивнул и доброжелательно улыбнулся, словно бы не он только что выговорил ему несколько достаточно несдержанных вещей.

Он поднялся из-за стола, оставляя на нем деньги за еду, обошел стул Венсана и положил ему ладони на плечи. Люмьер наклонился и тихо сказал ему:

– Думайте, Венсан, думайте. В следующий понедельник, в час дня. Буду ждать нашей встречи и буду надеяться, что вы сможете ответить на мой вопрос.

Легкий поцелуй пришелся в правую щеку Венсана, как и тихий смешок Люмьера.

– Вы намного больше, чем можете себе представить.

И он ушел прежде, чем Дюплесси успел опомниться от такой вопиющей наглости.

Глава III

Проснувшись на следующий день, Венсан почувствовал недомогание. Его снедала лихорадка, что, к сожалению, случалось с ним довольно часто. Как бы он ни пытался убедить себя, что жизнь в лишениях принесет ему благо и воспитает дух, его тело имело другое мнение на данный счет. Распрощавшись вчера с танцовщиком, он вернулся в свою студию и внимательно изучил начатый портрет. Все же он должен был признать, что картина выходила неплохой. Подправив некоторые детали, он решил оставить ее на некоторое время.

Несомненно, глупо было полагать, что Виктор окажется именно таким, каким он его воображал. Этот образ был скорее романтическим, чем реалистичным. В конце концов, решил Венсан, танцовщик оказался вовсе не хуже, чем он мог предполагать. Просто он оказался совершенно другим. Его речи были полны жизни и свободы, а взгляды столь отличались от его собственных, что он подумал, что мог бы многому научиться у Люмьера. Он даже признавал, что ждал новой встречи с нетерпением.

Последующие дни он посвятил кропотливой работе над балетной серией. Она была выдержана в насыщенной зеленой и бордовой гаммах, тяжелой на первой взгляд. Но в тоже время картины были столь искусно написаны, что скорее напоминали о легком весеннем ветерке, чем о тяжелом бархате театральных гардин. Венсан работал быстрыми легкими мазками, нанося их один на другой. В последнее время он сильно увлекся техникой лессировки, которая позволяла добиться эффекта прозрачности и свечения. Работая над картиной, он практически никогда не отводил от нее взгляда, стараясь как можно лучше запомнить расположение красок на палитре.

Встреча с заказчиком в пятницу не принесла должного удовлетворения. Из-за своей внезапной болезни Венсан не успел закончить картину, которую обещал, и смог принести лишь несколько незаконченных работ, которые, впрочем, пришлись по вкусу его патрону. Встреча проходила в одном из его парижских домов. Венсан слышал, что тот владеет не менее чем пятью подобными или даже еще более роскошными особняками. Его имени он не знал. Художнику было велено обращаться к нему месье Эрсан. До него доходили слухи, что тот занимает высокий пост на государственной службе или же сам олицетворяет собой правительство Франции, но насколько верны были эти слухи Венсан не знал. Их встречи, которые проходили в пятницу днем раз в неделю, были окутаны аурой таинственности.

После встречи с месье Эрсаном он направился в оперу. Сегодня он договорился с одной из балерин, чтобы писать ее, пока она выполняет свои упражнения в классе. Танцовщицу звали Шарлотта. Это имя было смутно ему знакомо, но он не мог вспомнить, где его слышал. Возможно, в один из тех разов, когда он находился за кулисами, ее кто-то окликал, или же он слышал ее имя в непринуждённом щебетании балерин на прошлой неделе.

Балерина оказалась миловидной девушкой лет двадцати с ангельским личиком. Когда она смеялась, на ее щеках появлялись симпатичные ямочки, а густые темные волосы были перехвачены розовой лентой. Она была непоседлива, но внимательно следила за художником и слушала все его указания. Венсан остался доволен работой. Ему удалось поймать выгодный ракурс и запечатлеть танцовщицу в момент, когда она, положив одну ногу на станок, делала port de bras.

В субботу Венсан столкнулся с новой трудностью. Повстречавшись с месье Симоном, у которого он снимал свою студию, он обнаружил, что пришло время оплаты, о чем он совершенно забыл. С трудом собрав средства, чтобы оплатить свой долг, Венсан оказался в затруднительном положении. Деньги стремительно кончались. Он только мог надеяться, что его высокопоставленный заказчик сдержит слово и заплатит ему оговоренную часть на следующей неделе. Возможно, если бы он не обладал столь кротким нравом, он бы смог настоять на своем и получить деньги сейчас. Однако в глубине души, Венсан был уверен, что заказчик прав, ведь оговоренная работа не была сделана как следует. Он мог бы обратиться к родителям за помощью. Скорей всего, герцог де ла Круа не отказал бы сыну и оказал бы помощь в его плачевной ситуации, но за два года, проведенные вне родительского крова, он лишь раз обращался к отцу с просьбой одолжить ему денег. Это было в самом начале, когда он еще совсем не знал как устроен новый мир, в котором оказался. И тем не менее у него оставалось всего несколько франков, а это означало, что в ближайшую неделю ему придется голодать.

Выходные Венсан решил посвятить работе. Во что бы то ни стало он был обязан завершить оговоренную работу в срок, иначе ему грозила голодная смерть. Хотя он все еще не был уверен в том, как продержаться до пятницы. Утром он купил еды – хлеба, картофеля, сыра и немного фруктов, и его деньги подошли к концу. Поэтому необходимо было растянуть этот скромный рацион на целую неделю. Такое, впрочем, случалось с ним уже не в первый раз, и он знал, что это трудное дело при должной скромности и целеустремленности вполне выполнимо.

Он работал быстро и точно. Уже к вечеру субботы он завершил то, что должен был показать месье Эрсану накануне. Картины, в целом, ему нравились, хотя на его требовательный взгляд не представляли ничего особенного. Более всего ему пока что нравились две – сцена мазурки из балета «Коппелия» и портрет Шарлотты. В первой он проявил себя не только как хороший колорист, но и смог запечатлеть движение танца, что было достаточно сложной задачей. Во второй, которая была пока что не более чем эскизом, он смог четко обозначить легкое дыхание юности. Эта картина должна была быть оформлена в зелено-голубой гамме. Он хотел сделать наибольший акцент на его умении работы со светом.

Когда за окном совсем стемнело и работать стало совершенно невозможно, он позволил себе отложить кисть. Все его тело затекло, а спина предательски болела. Венсан чувствовал слабость и как его бьет озноб. Не ровен час, болезнь вернется. Он зажег керосиновую лампу и несколько минут просто стоял, осматривая студию скептическим взглядом. Пожалуй, законченных картин стало слишком много. Вероятно, на днях ему стоит отнести несколько особенно удачных видов Парижа Дюран-Рюэлю. Если их удастся продать, он сможет купить себе еды, и, кто знает, даже отложить немного на «черный» день. С учетом нерегулярности его заработков это было бы как нельзя кстати.

Сделав несколько шагов, он приблизился к небольшому распятию, расположившемуся на стене над полкой, уставленной книгами. Встав на колени, он начал молиться. Сегодня в своих молитвах он решил упомянуть и Виктора. Танцовщик, как ему показалось, жил весьма неплохо, однако это вовсе не означало, что его жизнь безбожника была в действительности так уж хороша.

Утро воскресенья началось для него с первыми лучами солнца. Он хотел продолжить работу над серией, однако вместо этого его взгляд упал на портрет Люмьера. Достав незаконченный портрет, он еще раз внимательно его изучил. За первую встречу он успел сделать лишь карандашный набросок и прописать глаза. И теперь эти глаза, словно два драгоценных камня, следили за ним с небольшим лукавством. Немного помедлив, Венсан взял в руки кисть и начал подправлять небольшие детали. Он знал, что должен дождаться Виктора, ибо боялся случайно исказить черты, но ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось творить, и он прекрасно знал, что, когда это чувство берет верх, решительно ничто не может его остановить.

Очнулся он ближе к обеду от острого чувства голода. За это время он успел тщательно поработать над фоном. Ему удалось добиться того самого эффекта светотени, который так радует глаз на картинах Караваджо и других итальянцев. Пообедав хлебом и сыром, он решил продолжить работу над портретом Шарлотты, и до конца дня писал его сосредоточенно и скрупулёзно.

В течение недели он много думал о словах, произнесенных Люмьером. Венсан сказал ему чистую правду. В шестнадцать лет ему явилось откровение, которое, как ему казалось, определило всю его жизнь. Он привык рассматривать свою жизнь «до» и «после» данного случая, и ни разу не сомневался в том, что поступает правильно. В конце концов, смог бы он покинуть родительский кров, если бы у него не было веры? Он помнил, как в детстве его мать – мадам Жозефина де ла Круа, зачитывала притчи из библии. Тогда он слушал их очень внимательно и решил, что когда повзрослеет, во что бы то ни стало будет походить на их героев. Более всего ему нравилась история про пророка Иона. Его прельщала мысль о том, что все люди равны перед богом и у всех есть шанс на искупление и божью благодать.

Он жил с этим принципом и старался во всем ему соответствовать, однако Виктор ворвался в этот мир строго устоявшихся норм и правил и перевернул его с ног на голову. Венсан знал, что есть люди, называемые атеистами. Они отрицают веру и убеждены, что бога не существует. Многие великие умы жили вовсе не по законам божьим. Однако в окружении Венсана Люмьер был первым, кто открыто заявлял о подобных взглядах. Это пугало, но в то же время интриговало. Поразмыслив, он решил, что знакомство с подобным человеком может стать для него интересным опытом, который он уж точно не будет лишним. К тому же, Виктор был умен и, несомненно, хорош собой.

Тот поцелуй, подаренный им на прощание, не на шутку взволновал Дюплесси. В тот момент он почувствовал, как его обдало жаром, а сердце начало учащенно биться. Он был не готов к такому развороту событий, но в тоже время ни о чем и не жалел. Художник знал, что это грех. И до встречи с Люмьером он был абсолютно в этом уверен. Но теперь его начали одолевать сомнения. В конце концов, если Бог – это любовь, можно ли осуждать ее различные проявления? К тому же у многих великих монархов Франции были любовники, например Шарль д’Альбер и Анри Куаффье де Рюзе у Людовика XIII или Филипп де Лоррен-Арманьяк у герцога Филиппа Орлеанского. Нет, конечно же, этот танцовщик не сможет повлиять на его веру и мысли подобным образом, но, что если просто допустить, что подобные вещи могут иметь место?

Виктор не мог перестать думать о своем новом знакомом весь следующий день – настолько сильно его заинтересовала личность Венсана Дюплесси. Вернувшись ближе к вечеру после того, как они с художником пообедали и Люмьер купил обещанные конфеты для Шарлотты, он забрал скрипку из спальни и отправился на крышу театра, откуда открывался по истине изумительный вид на Париж. Он расположился с южной стороны фасада у постамента позолоченной скульптуры «Поэзии». Хотелось абсолютной тишины и уединения, поскольку впереди его ждали шесть дней, полных репетиций и излишнего, порой даже выматывающего общения с другими артистами оперы и балета. Эти редкие минуты наедине с собой и музыкальным инструментом помогали почувствовать жизнь так, как ему самому этого по-настоящему хотелось именно сейчас. Весна в Париже была его самым любимым временем, самым ярким и полным чувства, и так хотелось не пропускать ее в канители забот, бесполезных разговоров, заперевшись в стенах каменного изваяния, пусть и самого прекрасного, подобного храму искусства, на проспекте Оперы.

Он взял в руки скрипку и, не открывая той самой записной книжки, стал играть. Музыка лилась легко, слышимая только им самим и городом. Виктор и вовсе закрыл глаза, чувствуя на лице лучи заходящего солнца, и скрипка под его руками отзывалась то нежно и чувственно, то спокойно, то страстно. Ее звук, подобный человеческому голосу, говорил куда больше, чем слова. Слова, которые он никогда не произносил никому вслух.

Это была его тайна, его сокровенное бытие, в которое он не допускал никого, поскольку верил – не поймут. Его разум был чист и спокоен – мелодия оживала под его руками, стремилась выше, к солнцу. В этот момент Виктор был всем миром. Он был ветром и небесами, невидимыми звездами и утопающим в зелени и розовых цветах Парижем. Он был любовью, поэзией, музыкой. Он был бестелесным и необъятным чувством. Чистым и прекрасным. И он об этом даже не подозревал.

Когда солнце зашло за горизонт и на город, словно тканое темно-лиловое полотно надвигались сумерки, он перестал играть. В голове царила блаженная тишина. Музыка, которая слышалась ему весь день, которая ждала момента ожить, явилась на свет в эту минуту. Рожденная его разумом, его сердцем, его душой.

«В ночную синь, присыпанную солью,

Приют для душ, измученных без сна,

И вот тогда пронзительной до боли

Покажется Парижу тишина…»

На ум шло многое – слова, обрывки фраз, поступь звенящей тишины, которая преследовала всегда, стоило ему поделиться с миром своим произведением.

Виктор смотрел на наползающую тьму, которая его не страшила, но заставляла понимать, что момент исчерпан, что краткий миг гармонии и его собственный «момент совершенства» не повторится. Он может прийти вновь, хотя бы завтра, но так уже не будет.

Люмьер улыбнулся и вздохнул. Значит, так правильно.

Так и закончился тот день, когда музыка, рожденная из мыслей о Венсане Дюплесси, негласно тому посвященная, зазвучала над Парижем с крыши Опера Гарнье. Только художник об этом никогда не узнал.

Выходной день, словно его и не было, принес с собой одно единственное и очень важное желание: желание общения. Виктор был заинтересован и ждал новой встречи, и не мог рационально объяснить себе самому, что именно было в этом юноше, что так хотелось узнать и разгадать. Словесные споры, Виктор был уверен, станут частью их общения – если только Венсан не решит игнорировать выпады и резкости Люмьера, связанные с религией, хотя они носили сугубо личный характер. Виктор не был бестактным, но случайно мог задеть, и если это случалось, то ощущение неловкости было сродни поражению, поскольку он считал, что достаточно недурственно умеет поддерживать разговор и дискутировать, хотя и любил иной раз шагнуть к грани чуть ближе дозволенного, чтобы посмотреть, подглядеть за маску человека, которую тот держал на людях.

Весь вторник они что и делали – репетировали либо уже не раз выученные балеты, ведь «вы не посмеете упасть в грязь лицом!», как говорила мадам Лефевр, либо просто оттачивали отдельные движения и поддержки. Люмьер был чуточку более рассеянный, чем обычно, а потому схлопотал от Мари замечание, но даже не стал об этом думать.

Вся его жизнь была в оперном театре – не было ничего нового и удивительного. Разве что после целого дня он позволил себе дойти до Сены, чтобы прогуляться полчаса, и вернулся обратно в Оперу, купив по пути еженедельную газету и отослал матери денег, поскольку в прошлый вечер попросту об этом забыл. Ежедневный труд выматывал, да и с возрастом стали все чаще напоминать о себе старые травмы, хотя ему было всего двадцать восемь, но Виктор всю свою жизнь был болезненным мальчиком, и только последние лет десять ознаменовались всего двумя приступами лихорадки и сильнейшего кашля, которые прошли достаточно скоро и больше не возвращались. Люмьеру отчего-то казалось, что именно сейчас был рассвет его жизни и он не должен упускать ни единого шанса, который ему посылала судьба. А потому он с особым желанием ждал свидания с новым знакомым.

И вот долгожданный понедельник настал. Виктор встал рано утром, чтобы успеть сделать несколько важных дел – заказать новые брюки, поскольку эти уже несколько износились, а он предпочитал выглядеть как можно более опрятным даже при достаточно скромном бюджете. Впрочем, тратиться Люмьеру было особо не на что: еда и крыша над головой предоставлялись театром – одна из причин, по которым жизнь в Опера Гарнье могла считаться более чем сносной, даже достойной, ибо три приема пищи и здоровый сон в тепле были основой достойного существования в те годы. Виктор предпочитал тратить деньги на одежду, книги, нотную бумагу и цветы для сестры, отсылал часть – как уже было упомянуто не раз – матери в Руан и немного откладывал с каждой зарплаты на будущее. Ему очень хотелось посмотреть мир, и он надеялся, что когда-нибудь такая возможность представиться. У него были средства, но не было ни минуты свободного времени, кроме понедельников и закрытия театрального сезона на лето, во время которого приходилось зарабатывать самыми различными способами – от продажи цветов в ближайшей лавке до игр на скрипке в составе крошечного оркестра где-нибудь на выездном пикнике у кого-нибудь из господ.

В тот день Люмьер пообещал принести Венсану цветы, которых в достатке было в театре после прошедшего очередного премьерного дня незабвенного «Дона Карлоса», перед которым в воскресенье он вновь танцевал мазурку, но уже с Шарлоттой. Выменяв букетик розовых кустовых роз вместе с белыми эустомами – или по-простому, белыми травяными розами – за поцелуй, он отправился сперва прогуляться вдоль Сены, ведь времени было достаточно, чтобы недалеко от Вандомской площади купить в лавке чай с вишневыми косточками и васильками. Настроение было отличное – он чувствовал такой душевный подъем, что хотелось петь, но на ум шли разве что строчки всяких незамысловатых песенок, а это было чуточку несолидно.

В чайной лавке было ароматно, немного душно, но уютно, и у старого лавочника – месье Леду, у которого еще его мама покупала чай с чабрецом, когда Виктор болел, – он решил задержаться, чтобы выбрать самый лучший чай. Колокольчик звякнул, известив месье Леду о новом госте в его магазинчике. Старик, стоявший за прилавком, вскинул седую голову, поправил пенсне и всплеснул руками, как только узнал молодого человека перед собой.

– Виктор, мальчик мой! – Он улыбнулся беззубой улыбкой. – Как ты вырос!

– Здравствуйте, месье Леду. – Люмьер подошел и кивнул в знак уважения. – Давно я к вам не заходил, прошу прощения.

– Как твоя матушка, как сам? Как дела в театре?

– Все хорошо, спасибо. Матушка о вас справлялась, и вы, я вижу, в добром здравии.

Виктор отложил цветы на один из столиков – внутри лавочки было несколько мест, где можно было выпить чай, – и подошел ближе к прилавку.

– Как есть, мой мальчик! Работа не дает падать духом! – Старик улыбался, и Виктор чувствовал себя объятым расположением и добром этого человека. – Зачем пожаловал? Неужто за чаем? – Он тихо засмеялся, а потом закашлялся – возраст брал свое.

– Да, именно за ним. Я бы хотел…

– Опиши мне ее, и я подберу тебе свой лучший купаж.

– Ее? – Виктор с удивлением посмотрел на старика, но потом сообразил, что и цветы и весь его вид буквально кричали о том, что Люмьер шел на свидание.

– Какая она, твоя избранница? Чтобы я лучше мог понять, какой аромат ей будет по душе. Дамы, они такие… Воплощение божественного очарования.

– Именно. Вы правильно подобрали слова! – Виктор усмехнулся. – Божественно очаровательная.

– Юна?

– Прекрасна и чиста.

– Благородных кровей?

– Вне сомнений.

– Умна?

– Бесконечно.

Виктор широко улыбнулся, когда перед ним стали появляться стеклянные баночки с различными сборами. Таинственный мир ароматов, который был для него если не недоступен, но чуть более далек, нежели парфюмерия. Он разбирался в духах, но едва ли в напитках.

– Чем увлекается? Музицированием, литературой, вышиванием?

Почему-то Виктор не смог сдержать тихого смеха, когда представил Дюплесси за вышиванием гобелена или образа Девы Марии. Это выглядело слишком забавно в его голове.

– Живописью. Итальянской живописью. – Виктор решил не пускаться в подробности того, что Венсан писал разноплановые работы. – По крайней мере, она решила написать меня в образе на манер Караваджо, как я понял.

– Женщина и живопись. Оригинальная особа.

– Вы правы, месье Леду. Очень необычный человек.

– Знаешь, мой мальчик, такую женщину нельзя упустить! – Старик подмигнул и рассмеялся. – Впервые вижу, чтобы ты о ком-то говорил столь заинтересованно. Неужели так хороша?

– Уникальна, пожалуй. Недоступна, непонятна до конца и совершенно очаровательна.

– Ты только не спеши, Виктор.

– С чем? – Он сперва не понял, но потом принял в руки пакет.

– Со свадьбой, конечно. – Он всплеснул руками. – Я в твои годы уже троих детей имел, но тебе говорю – не спеши, это дело такое…

– Да-да, конечно! – Виктор усмехнулся. Свадьба ему точно не грозила. – Что же, спасибо, мне пора. – Он положил на прилавок деньги.

– Удачи тебе, Виктор, удачи!

Времени – час. И он решил поспешить в сторону дома Венсана. Только на ходу осознав, что даже не посмотрел, что купил, он остановился через улицу и открыл бумажный пакет, завязанный тесемкой. Внутри обнаружился кофе, аромат которого был настолько ярким, что у Люмьера защипало в носу.

– Кофе. И как же я сразу не подумал. Проницательный старик!

Люмьер зашагал обратно, обходя стороной вокзал Сен-Лазар в сторону Опера, чтобы подняться к Холму по улице Галеви. Прогулка занимала всего полчаса, а потому к назначенному времени он уже был около дома художника. Он поднялся, чтобы постучаться в знакомую дверь ровно в час пополудни.

Услышав стук, Венсан поспешил открыть дверь. Он был вновь облачен в поношенное рабочее одеяние. В кармане халата лежало несколько кистей, а на его щеке красовалось желтое пятно от краски. Дюплесси сам не заметил, как испачкался. Сорока минутами ранее, не выдержав ожидания, он вновь установил на мольберт начатый портрет Виктора. Работа его так увлекла, что время прошло незаметно

– Добрый день! – Бледное лицо художника озарилось искренней улыбкой. – Пунктуальны, как и всегда.

На пороге стоял Люмьер. Он, как и в прошлый раз, был тщательно одет и держал в руке красивый букет цветов. Венсан недоуменно уставился на него, а затем вопросительно посмотрел на танцовщика.

– Я не смог удержаться и начал работать над портретом без вас. Надеюсь, вы меня простите.

– Конечно, я вас не прощу и буду злиться весь день и всю ночь напролет до следующего понедельника.

Виктор проговорил это с таким серьезным видом, и, увидев замешательство художника, добавил:

– Я пошутил. Это вам. – Он протянул букет. – Я обещал в прошлый раз, что принесу вам цветов вместо засохшего физалиса на вашем подоконнике, помните?

Виктор никогда не забывал своих слов и обещаний, никогда не опаздывал, если было оговорено, и вообще был очень щепетилен в отношении подобных вещей.

– И это тоже вам. – Он кивнул на пакет в своих руках. – Надеюсь, понравится. В качестве благодарности за ваше радушие в прошлый раз. Вы напоили меня чаем.

– Что вы, не стоило, – смутился Венсан, чувствуя, что начинает краснеть. Он принял цветы из рук танцовщика. Вдохнув их нежный аромат, он почувствовал, как у него закружилась голова. Сказывался голод. Он не ел со вчерашнего дня. Пошатнувшись, Венсан инстинктивно схватился за косяк двери. Когда же Венсан оступился, Виктор машинально схватил его за плечо. Это была если не привычка, то бессознательный жест, когда ты в любой момент готов прийти на помощь другому человеку.

– Какой я неуклюжий, – вымолвил он, опуская глаза. – Что ж, не стоит стоять в дверях. Прошу, проходите. Давайте начнем.

– Вы неважно выглядите, Венсан. – Виктор нахмурился, ему не нравилась перспектива того, что художнику придется работать не в лучшем состоянии. – Я же вижу.

Люмьер держал его за плечо крепко, смотря на него все теми же изучающими прозрачными глазами.

– Вы не заболели?

– Все в порядке, – улыбнулся Венсан. – У этих цветов столь ярко выраженный аромат, что он одурманил меня. Видите ли, я более привык к запаху красок.

Он взял небольшую изящную вазу с подоконника и наполнил ее водой. Голова все еще немного кружилась, однако он твердо решил не подавать виду.

– Я действительно чувствовал себя нехорошо после нашей первой встречи, но сейчас я полностью восстановился.

Поставив вазу с цветами на ее законное место, он повернулся к Люмьеру. Солнечный свет мягко освещал черты его лица, лишь подчеркивая их необычную красоту.

– Как знаете, Венсан, как знаете. – Виктор стянул с шеи шарф, в котором в студии было слишком тепло, и устроил его на спинке стула. – С порога раздеваться, или начнем с прелюдии?

Виктор широко улыбнулся. Он положил пакет с кофе на все тот же стол, примостив его между книгами и банкой с кисточками. Люмьер расправил плечи, потянул шею, чтобы немного размять их, прежде чем придется провести энное время в неподвижном положении.

– Надеюсь, вы подумали над моими словами. Мне ведь интересно, чем вы готовы мне ответить.

Венсан улыбнулся. Он начал привыкать к манере общения его гостя.

– Думаю, не будет лишним, если мы начнем с прелюдии. Вам чай, я полагаю?

Получив утвердительный кивок, он поставил чайник на плиту.

– Вы правы, я много размышлял о нашем прошлом разговоре. И должен признаться прежде, чем сказать что-либо. Ваш образ мысли мне крайне интересен. Я еще не встречал таких людей как вы, Виктор.

– То же самое могу сказать и о вас, Венсан. Подобных вам я еще не встречал.

Виктор на мгновение прикрыл глаза. Почему вернулись отзвуки уже фортепианной мелодии, которая маячила на краю сознания еще в прошлый понедельник, он не понимал. Точнее, понимал, но думал, что ограничится только одной сонатой.

– Вы звучите переливами вальса, тающего, как лед по первой весне, как изморозь на цветах в лучах первого солнца.

Он глубоко вздохнул, потом перевел взгляд на художника и улыбнулся.

– Вы звучите… Фортепиано. Потом отвечает скрипка. Голос скрипки нежный. Она говорит, что восхищается, потом немного флиртует… Фортепиано замолкает. Скрипка спрашивает разрешения прикоснуться, и фортепиано вступает вновь. Они разговаривают, отдаляются и приближаются. Вальсируют, вальсируют, и вальсируют… – Виктор даже закрыл глаза, так явственно зазвучала в его голове музыка.

– Как красиво, – выдохнул Венсан. – А вы выглядите, как древнее божество. Красивое свободолюбивое создание, чьи речи сладки, но справедливы. Я вижу вас с пурпуре, в дорогих одеждах, украшенных драгоценными камнями в окружении сада дивной красоты. В этом саду царит удивительное спокойствие, летают райские птицы и экзотические бабочки.

– Спасибо, – Виктор опустил глаза и улыбнулся. – Это… очень приятно и необычно. Мне никто таких слов отродясь не говорил.

Люмьер выпрямился. Это был какой-то до странного интимный момент – вот так смотреть в глаза художника, который без задней мысли о лести и соблазнении говорил подобные слова. Он чувствовал, что может не сдержаться и просто напросто поцеловать художника, поскольку ощущение какого-то благоговения в том моменте заставляло его податься ближе, но он сдержался. Хотя бы ради самого Венсана.

– Вы… забыли поставить чайник на огонь.

Венсан сконфужено улыбнулся и поспешил исправить свою ошибку.

– Знаете, я рассудил, что Бог – это любовь, – он говорил медленно, подбирая каждое слово. – И если он таков, то любовь между мужчинами или женщинами должна быть равна любви между мужчиной и женщиной. Ведь на все воля Господа.

– Просто еще не было человека, в котором вы увидите то божественное, что будет для вас равносильно Господу на небесах. Сперва полюбите себя, Венсан.

Виктор смотрел на него с каким-то спокойствием человека, пожившего свое – так говорят те, кто уже и женился не раз, и смерть пережил, и утрату собственного я, и вновь вернулся к самому себе.

– Найдите любовь в себе как Бога.

– Что вы имеете ввиду? – Взор его светло голубых глаз устремился на Виктора.

Вдруг Венсан снова испытал приступ дурноты. Перед глазами резко потемнело и ему пришлось опереться о стол, чтобы не потерять равновесие.

– Венсан. – Виктор сжал его плечо снова. – Вам лучше прилечь. – Люмьер обеспокоенно смотрел на Дюплесси. – Вы уверены, что выздоровели? На вас лица нет! – Он протянул руку и прикоснулся к его щеке. Кожа была прохладной и влажной.

Сколько женщин, падающих в обмороки, он ловил в свои руки, когда те переставали чувствовать свое тело от бессилия. Поймать художника было несложно, он упал едва ли не на самого Люмьера. Казавшийся тонким и очень стройным, Венсан все же был достаточно тяжелым – высокий мужчина, равный по комплекции самому Виктору не был тщедушной балериной. Люмьер подозревал, что это могло кончится подобным образом. Виктор усадил его на пол, придерживая за спину, и постарался привести в чувство.

– Я в полном порядке, уверяю вас, – произнес он, быстро вставая на ноги. – Здесь душно, вы не находите?

И вновь перед глазами все закружилось. Он взмахнул рукой, стараясь уцепиться за стол, но промахнулся. В следующий момент на него обрушилась чернота и последнее, что он запомнил перед тем как потерять сознание, был возглас Виктора.

Придя в себя через некоторое время, Венсан почувствовал себя лучше. Дурнота отступала и к нему возвращалась ясность мысли. Он чувствовал себя неловко и даже несколько виновато. Приоткрыв глаза, он увидел встревоженное лицо Виктора и попытался изобразить на лице подобие улыбки. Венсан попытался объяснить свое состояние, но вместо этого зашелся в приступе сухого кашля.

– Вы точно не девушка, потому это не от истечения крови или беременности, – то ли Виктор пытался пошутить, то ли не нашелся, что еще сказать, – да и голова у вас совсем не горячая. Скажите мне честно, когда вы ели в последний раз?

Люмьер держал его за плечи, чтобы художник ненароком не завалился на пол.

– Вчера, – выдохнул художник, заходясь в новом приступе кашля. Он знал, что не может лгать танцовщику. Облизнув пересохшие губы, он посмотрел на Люмьера.

Виктор покачал головой и тяжело вздохнул.

– Сейчас вы ляжете в постель, а я отлучусь минут на десять. – Он обхватил Венсана за талию. – Поднимайтесь, помогите мне довести вас до кровати.

Художник промолчал, мудро решив сэкономить силы на путь до кровати. Оперевшись на Виктора, он с трудом поднялся на ноги.

– Я дойду до того места, где мы с вами обедали в прошлый раз. Возьму чего-нибудь горячего. – Виктор держал его крепко, прижимая к своему боку. – Поспите, если заснете, вы едва живой.

Дойти до кровати не стало трудной задачей, а потому спустя меньше чем полминуты, он усадил Венсана на постель и сам присел на корточки перед ним.

– Простите меня, – проговорил Венсан, опускаясь на кровать.

Он лег, подтянув колени к груди. Как только его голова коснулась подушки, он ощутил, как силы стремительно покидают его. Закрыв глаза, художник практически сразу же погрузился в сон.

Виктор накрыл Венсана одеялом, загибая сбоку, поскольку не мог вытащить его, не потревожив спящего. Люмьер приоткрыл окно, чтобы свежий воздух стал поступать в комнату, принося с собой запах весеннего Парижа. Солнце было подернуто легкой дымкой, а потому было свежо. Он оставил свой шарф на стуле, чтобы оставить не только напоминание о себе, но обещание вернуться. Виктор подумал, что если Венсан проснется, то может занервничать, что Люмьер ушел просто так, забыв, что последний отлучился за обедом.

Он погасил огонь под чайником и вышел из квартиры, забрав ключи с небольшого крючка у двери, и закрыл ее. Не оставлять же Венсана в незапертой квартире. Ему понадобилось десять минут, чтобы дойти до того ресторанчика, где они обедали неделю назад. Заказав добротную порцию лукового супа, целый киш с курицей и какой-то десерт, согласившись наугад, он принялся ждать. Поскольку все было уже заранее готово, то ожидать пришлось не больше четверти часа, покуда ему разогрели блюда и упаковали в бумагу да стеклянную тару, за которую пришлось отдельно доплатить.

Около трех часов дня начался дождь и благо, что к тому времени Люмьер уже успел вернуться и расположить ношу на столе. Еды должно было хватить на пару дней, рассудил он.

Проснувшись, Венсан ощутил приятный запах еды. Несмотря на слабость он чувствовал себя гораздо лучше. Приподнявшись на локте, он осмотрелся. За окном уже начинало темнеть. Цветы, принесенные Виктором, четко вырисовывались на фоне темно-синего неба. Сам танцовщик сидел за столом и, казалось, был погружен в чтение одной из многочисленных книг. Он зажег керосиновую лампу, отчего желтые отблески падали на его лицо.

– Вы остались, – только и проговорил он, чувствуя удивление, смешанное с благодарностью.

Виктор поднял голову, оборачиваясь в сторону Венсана. Он потер глаза и размял шею

– кажется, слишком долго сидел, сгорбившись над книгой.

– Вы проснулись, – он улыбнулся, отложил книгу и встал. – Вам нужно поесть. Правда, все уже, наверное, остыло. – Виктор подошел к шкафчику, где находился тот минимум посуды, который использовал Венсан, и выбрал глубокую миску с ложкой, чтобы минутой спустя заполнить ту наполовину наваристым луковым супом и поднести ее художнику. – Еще теплый. Потом приметесь за пирог, чайник горячий. Я позволил себе заварить немного.

– Спасибо. – Он почувствовал как желудок сводит спазмом. Приняв миску из рук Люмьера, он принялся за трапезу. – Скажите, почему вы остались?

– Скажите, почему я должен был уйти? – Виктор присел на край кровати, улыбаясь ему по-доброму и с каким-то особым спокойствием.

– Вы ведь меня совсем не знаете. – Венсан с сомнением посмотрел на Люмьера. – Так или иначе, я в необъятном долгу перед вами.

– С чего вы взяли? – Виктор оперся локтем о собственное колено и устроил подбородок на ладони, внимательно смотря на Дюплесси, склонив голову. – Почему за мою доброту и мое желание остаться рядом с вами и вам помочь вы мне должны?

Аккуратно поставив на пол миску с супом, Венсан осторожно сел.

– Как правило, люди не бывают добры просто так. Я ни чуть не сомневаюсь в вашей искренности, она мне скорее удивительна. Вы бы могли уйти, доведя меня до кровати и я ничуть бы не обиделся на вас. Более того, я был бы вам благодарен за это. Но вы не ушли, и я не могу найти слов, чтобы выразить вам свою признательность. Я не забуду этого, Виктор.

– Я не захотел уходить. Я захотел вам помочь. – Виктор посмотрел на миску, которую Венсан поставил вниз. – Потому что посчитал это правильным. Для себя правильным, а не потому, что так будет благороднее и красивее.

Виктор наклонился, чтобы взять миску в руки и оставить ее на подоконник за спиной, куда Венсан мог и сам дотянуться.

– Я об этом говорил, Венсан. О любви. Вы должны любить себя, ведь вы божье создание, а не раб, который вынужден истязать себя. – Люмьер встал и отошел к столу, чтобы налить Венсану немного чая – он не был уверен в целесообразности заваривания кофе. – Полюбите сперва себя. Найдите Бога в себе самом. Не любовь к Богу вас определяет, а любовь – к себе – к Богу внутри вас. Когда вы постигнете это чувство, то сможете полюбить человека, если тот или та также разделяют подобное чувство. Ибо оно… прекрасно?

Венсан опустил глаза и некоторое время молчал, обдумывая услышанное. В его голове кружилось множество мыслей. Виктор затронул тему, на которую он и сам часто думал. Как было бы просто взять и просто полюбить себя, принять со всеми изъянами. Он мог бы вернуться к родителям и вести праздную жизнь аристократа, не омраченную голодом и холодом. Но вместо этого художник предпочитал борьбу. Как бы ни трудна была его теперешняя жизнь, он готов был принять вызов и надеялся выйти победителем из этой борьбы.

Бросив взгляд на Виктора, он посмотрел на мольберт, на котором стоял незаконченный портрет. С досадой подумал он о том, как много успел бы сделать за сегодня, если бы не потерял сознание.

– Любовь к себе – это та роскошь, которую я не могу себе позволить. Я твердо уверен в том, что моих деяний недостаточно и я должен стараться проявить себя как можно лучше. Мне есть чему учиться и, как вы верно заметили, я еще достаточно молод. У меня есть шанс достичь успеха на жизненном пути, – он говорил тихо, но с чувством. – И видите ли, мое состояние обусловлено вовсе не моим желанием наказать себя. Я вынужден жить в стесненных обстоятельствах из-за того, что в силу моей болезни не успел закончить работу перед одним заказчиком. Он должен был заплатить мне, но не заплатил, сочтя выполненное недостаточным. Поэтому я вынужден ограничить себя в пище до момента, когда получу свой аванс.

– Я понимаю. – Виктор хоть и хотел сказать намного больше, чем произнёс, но решил, что сейчас не лучшее время для очередной лекции на тему религии, ведь Венсан чувствовал себя далеко не лучшим образом.

Он подошёл к столу и положил на тарелку, которую достал все из того же шкафчика, кусок киша с курицей, который пах так ароматно, что даже самому Люмьеру захотелось есть. Виктор налил в чашку кипятка и заварил чай.

– Простите, что чувствую себя, как дома. – Он имел ввиду свою самодеятельность и самоуправство.

Взяв в руки и то, и другое, Виктор подошёл к Венсану и сел обратно, протягивая сперва тарелку, чтобы Дюплесси наконец-то оказался сыт.

– Сейчас около семи вечера, у меня есть ещё несколько свободных часов. Если вы хотите, я могу остаться, а если же вы устали и хотите отдохнуть от меня и от моего общества, только скажите.

– Нет, что вы! – поспешно ответил художник, принимая еду. – Я нисколько не устал. Мне приятна ваша компания. Я лишь сожалею о том, что мы не смогли сегодня поработать. Мне так хотелось рисовать вас.

Он кивком указал на мольберт, как будто бы разрешая Виктору взглянуть на него. Хотя он был более, чем уверен, что тот уже посмотрел на его работу. Венсан, как и многие художники, не любил показывать незаконченных работ. Они всегда были не более чем обещанием. Однако он чувствовал, что может доверять Виктору.

– Не думайте об этом, Венсан. – Виктор улыбнулся. – У нас есть едва ли не каждый понедельник этой жизни, если вы захотите дописать его с меня.

Люмьер оперся локтями о колени, запустил пальцы в волосы, взбивая густые тёмные кудри, опустив голову. Виктор думал о том, что такая жизнь скорее наказание, чем подспорье для душевного счастья, но не произносил этого вслух. Сказал только:

– Если хотите, я могу узнать, нет ли в театре подходящего места для вас.

– Место? О, боюсь я не танцую, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Венсан.

Теперь, поев, он ощущал приятное тепло внутри и удивительное умиротворение.

– Вам и не придётся.

Виктор повернулся к нему, говоря достаточно серьёзно. Казалось, что он в секунду мог изменить свое настроение, при этом оставаясь нарочито спокойным на первый взгляд.

– Театр – это не только танцовщики, певцы и музыканты. Это огромная машина, которая работает благодаря сотням людей. Я слышал, что художник по костюмам собирался уволиться – тридцать лет в Ле Пелетье немалый срок. Если это так, вам интересно стать частью Опера Гарнье?

Виктор смотрел на него тем самым взглядом, каким-то особенным, насквозь.

Люмьер был готов решить любую проблему, найти ответ на любой вопрос, но только если человек был готов к этому сам. Виктор умел жить только так – искать пути решения и находить их, а не ждать, пока проблема исчезнет, словно не бывало.

Но мгновение Венсан замер, пытаясь вообразить устройство оперного театра изнутри. Перед его глазами проплыли красочные картины того, что он украдкой видел за кулисами, когда приходил писать танцовщиц. Эти образы его несомненно порадовали. Он улыбнулся и взглянув на Виктора согласно кивнул.

– Думаю, это было бы интересно. У меня небольшой опыт работы. Вы должны учитывать это. Вернее, я лишь время от времени выполняю заказы. До этого я никогда не работал и, боюсь, что умею не так уж и многое. Но я готов учиться, и для меня было бы честью работать в столь замечательном месте.

– Я тоже научился танцевать далеко не сразу, как и на скрипке играть, хотя последним я на жизнь не зарабатываю. – Виктор потянулся, разулся, оставаясь босиком. Ноги попросту устали за весь день в обуви, а потому было приятно почувствовать прохладный пол под ступнями.

– И все-таки, Венсан, сколько вам лет? Вы выглядите так, словно вам нет и двадцати. Раз уж я «верно заметил», что вы молоды.

Поставив пустую тарелку на подоконник, Венсан встал и сделал несколько неуверенных шагов, словно проверяя не испытает ли он дурноты вновь. Но нет, голова более не кружилась, и он был готов приняться за работу с новой силой.

– В среду мне исполниться двадцать три. Я не так молод, как вы могли предположить. – Он улыбнулся и посмотрел на танцовщика. – А вам?

– А как вы думаете? Сколько дадите? – Виктор сделал жест рукой, словно очертил собственный силуэт. Заигрывал, совсем немного, но уверенно. – Быть может, я бессмертное телесное воплощение Вакха, и только вы об этом пока не знаете точно, но разгадали мой страшный секрет?

Венсан легко и звонко рассмеялся.

– На вид вам не больше двадцати пяти, но ваш образ мысли и то, как вы себя преподносите говорит о том, что вы все же несколько старше. Но все же вы танцуете в театре, и это тоже стоит брать во внимание. Мне кажется, будь вам совсем уж много лет, вам бы не давали солирующие партии в танцах, давая дорогу более молодым танцорам. Если позволите, то я думаю, вам около тридцати. Однако я могу и ошибаться.

Виктор легко и с изяществом поднялся с кровати, шагая в сторону Венсана, обходя его стороной, касаясь ладонями его плеч, становясь за спину художника.

– А откуда вы все-таки уверены, что я не бог оргий и религиозного экстаза?

Шепот Виктора коснулся уха Венсана, а руки, точнее его пальцы, до этого сжимавшие плечи, невесомо коснулись шеи и линии челюсти. Он обвел абрис его лица, едва ли не прикасаясь губами к виску.

– Скажите мне, Венсан.

Вторая рука легла обратно на плечо, мягко сжимая его, в то время как вторая прикасалась к лицу. Виктор был необычным человеком, который был до невыносимого рациональным, но при этом позволявшим себе вольности.

Венсан окаменел. Прикосновения были приятны и умиротворяюще. Он чувствовал, что его самообладание может не выдержать этого испытания и надломиться в любой момент. Нежно и осторожно он провел кончиками пальцев по руке Виктора. То, что он испытывал сейчас, было столь необычно. Момент очаровывал. Только много позже он осознал, что в то мгновение был готов поцеловать Виктора и пристыдился своих внезапных порочных мыслей.

– Ответьте же мне! – Виктор коснулся губами его скулы, в то время как вторая рука легла на шею, мягко обхватывая, пальцами задевая рубашку. Он обвел ими выступающую ключицу, и так же тихо произнёс: – Почему я не могу быть вашим личным богом, что сведёт вас с праведного пути; древним существом из забытых греческих мифов?..

– Я вам уже говорил, – медленно произнес он, поддаваясь гипнотическому голосу Виктора. – Для меня вы и есть божество в красивых одеждах из прекраснейшей ткани, обитающее в райском саду. Я даже будто слышу запахи цветов и пряностей, доносящихся оттуда, и нахожусь в вашей полной власти.

Виктор коснулся лица Венсана вновь, огладив левую щеку, поворачивая его к себе, чтобы посмотреть ему в глаза. Люмьер не переступал обозначенную верой Венсана грань, но у него едва ли не сводило пальцы от желания что-либо сделать, прикоснуться ещё. Если бы он сделал ещё хотя бы одно движение, то сам бы поцеловал художника, но последствия были бы куда более плачевными. А потому он смотрел ему в глаза, мягко касаясь пальцами щеки, чувствуя под ними прохладную кожу, подернутую румянцем.

Вновь перехватив его руку, Венсан провел подушечками пальцев по гладкой поверхности кожи. Он хотел было отстраниться, прервать этот чарующий зрительный контакт, но понял, что не в силах отвести взгляд. Приоткрыв рот, словно он хотел сказать что-то, Венсан некоторое время стоял, боясь шелохнуться. Словно стоило произвести неловкое движение и магия момента была бы разрушена. Затем, закусив губу от внезапного волнения, он мягко убрал руку Виктора и отстранился.

Виктор и сам его отпустил. Он стоял и смотрел на Венсана, ожидая его дальнейших действий, ведь за подобное Виктора и вовсе можно было выставить восвояси – он не ошибался на свой счёт, понимая, что ходил по очень тонкой грани, за которой либо испорченные отношения, либо просто воспоминания о приятном моменте, достаточно интимном, чтобы не считать его таковым.

– Вы, несомненно, божество, – хрипло проговорил Венсан, улыбаясь.

То, что произошло только что было для него новым и удивительным. Казалось, все его существо должно было сопротивляться внезапному контакту, но в этот момент ничто из этого не имело значения. Ему было хорошо и легко. Так хорошо ему не было уже много недель. Впервые за долгое время все его тревоги и волнения ушли. Он чувствовал себя всесильным, и на мгновение у него в голове промелькнула мысль, что он сам мог бы быть сверхъестественным созданием. Художник знал, что полностью обязан этим состоянием Люмьеру.

– По секрету, Венсан, – Виктор подался вперёд, чтобы ему на ухо произнести. – Я правда древнее греческое божество. Только никому не говорите! – Он заговорчески улыбнулся. – Но в этом мире мне всего двадцать восемь лет.

Венсан улыбнулся.

– Значит, я все же был близок к правде.

Он внимательно посмотрел на Виктора, а затем тихо добавил:

– Вы не поверите, но мне кажется, будто мы с вами знакомы уже давно. То, что вы сделали для меня сегодня… Я никогда этого не забуду.

– Я всего лишь вас накормил. Но, пусть так, не забывайте. Может, я и не такое для вас ещё сделаю.

Виктор поправил рубашку на Венсане, вернув воротник на место.

– Я требую вина, вакханок и оргию! – Люмьер вскинул голову и сделал особенно пафосный жест, взмахнув рукой. – Время идёт, а грех сладострастия все ещё не свершился.

– Что ж, ваша воля. Но будьте осторожны с вашими желаниями, они могут сбыться. – Художник загадочно улыбнулся. – Мне кажется, нас с вами ждет интересное будущее.

В свете лампы все вокруг казалось совершенно другим. На секунду он явственно вообразил завораживающий сад, который описывал ранее. В саду кружились загадочные фигуры, изгибающиеся в причудливом танце. Он даже услышал отзвуки таинственной чарующей музыки, отголоски которой доносились откуда-то из глубины фруктовой рощи. Однако в следующий момент видение растворилось, и они вновь очутились посреди небольшой студии на холме Монмартр.

У Виктора оставалось всего два часа, прежде чем ему пришлось бы уйти и вернуться в театр – двери закрывали около десяти, но к тому моменту было необходимо и вернуться, и доделать некоторые дела, поскольку выключался свет и Опера Гарнье засыпала до нового дня. Конечно, засыпали далеко не все – кто-то тихо пил, кто-то занимался «любовью» – семейные пары в театре не жили, а снимали комнаты или квартиры неподалеку, – или другими своими делами. Иногда по ночам Виктор и сам не спал, а занимался в музыкальном зале, сидя за фортепиано, отложив скрипку. Он редко играл на клавишах, но иногда мелодия требовала быть услышанной и ожившей, а потому он брался за оба инструмента поочередно, записывая новую сонату.

Иной раз, проходя мимо по коридору, он натыкался на парочки любовников, зная, что потом очередная балерина родит ребенка, если не повезет, а отец его не признает, и в театр вновь придет новая девушка, и все повторится снова, но только уже с другим человеком, и это будет совсем иная история.

Сам он был осторожен, а потому избегал по уму рождения внебрачных детей. Любознательный буквально до всего, он старался везде подслушать, прочитать и спросить, чтобы не ставить под удар ни себя, ни человека, с которым имел близость. Ему пришлось спать с ними, пришлось лишиться невинности в семнадцать лет по наставлению балетмейстера, который был недоволен работой тех балерин. Виктора никогда не возбуждали женщины, ему приходилось помогать себе руками и отвлекаться от ощущения отвращения от женского тела. На самом деле, секс с женщиной у него был лишь дважды, и то по причине того, что женщины испытывали к нему влечение, а это мешало танцевать. Он предпочел заниматься любовью с музыкой и ласкать скрипку, как свою жену. Все физическое было померкшим, не вызывающим восторгов и желания повторить снова – поцелуи были неприятны, а проводить ночь в чьей-то постели казалось делом беспощадно бессмысленным. Но только до этого дня.

Виктор налил себе еще чая и присел на стул, чтобы не занимать кровать, куда убедительно уговорил сесть обратно Венсана, который казался ему все еще недостаточно здоровым. Недомогание буквально было написано у Дюплесси на лице, а потому он не мог позволить тому вновь приняться за работу. Люмьер решил вкратце рассказать об устройстве театра – от подвальных помещений и подвесных этажей, до того как звали директоров и главного дирижера.

Он рассказывал о музыке: как начал ей заниматься и почему, что его отец – Ив Франциск Люмьер был скрипачом, но не дожил до того дня. Рассказал, что есть мать в Руане и что он сам родился именно там, да и вкратце упомянул, что мадам Лефевр, главный балетмейстер и ее дочь Шарлотта ему как семья. Он не говорил подробностей или каких-то особенных деталей, но постарался куда более полно обрисовать картину своей жизни, стараясь не утомлять и без того усталого художника.

За окном шел самый настоящий ливень, и к тому моменту, как Виктору уже нужно было уходить, он так и не прекратился. Понимая, что солнце давно зашло и что дорога в полчаса сделает из него продрогшего голубя, он напоследок, с разрешения Венсана, налил себе горячий чай, надеясь, что под ветром не простудится. Конец марта все-таки.

Отказавшись от предложения взять хотя бы чужой пиджак, Виктор закутал шею в кашемировый шарф и накрыл им голову, как капюшоном, чтобы прикрыть и без того взлохмаченные вечными запусканиями в них пальцев кудри. Люмьер попросил Венсана поесть еще хотя бы раз и обязательно позавтракать, и пообещал, что постарается разузнать про место театрального художника и, если понадобится, не станет ждать следующего понедельника, а пришлет ему либо записку, либо ненадолго явится сам по возможности. Он попрощался, когда стало окончательно ясно, что всю ночь будет идти дождь, и на часах была половина десятого. Виктор напоследок приобнял Венсана, так же поцеловал в щеку, как в прошлый раз, и покинул мансарду, оставляя художника до новой встречи.

Венсан внимательно выслушал рассказ Виктора. Чем больше он его узнавал, тем сильнее ему хотелось проводить с ним больше времени. Проводив своего гостя, он уже жаждал новой встречи. Кроме того, его крайне заинтересовало предложение о работе. Если бы только его отец узнал об этом, то, несомненно, пришел бы в ужас, но Дюплесси чувствовал, что, возможно, подобное занятие позволит ему лучше раскрыть его талант. Чувствуя себя достаточно отдохнувшим, он некоторое время бесцельно бродил по своей мастерской, перебирая недавно законченные холсты. Работать при скудном освещении керосиновой лампы он не мог, а поэтому, взяв со стола книгу наугад, он решил посвятить вечер чтению, уютно устроившись на кровати. Книгой оказался потертый томик мифов Древней Греции, и он так увлекся чтением, что не заметил, как часы давно уже пробили полночь. Постепенно его глаза начали слипаться и Венсан сам не заметил, как заснул. В ту ночь ему приснился необычный сон.

Он вновь оказался в небольшой поляне у реки, которая уже являлась Венсану в его видениях. С одной стороны, она была окружена фруктовой рощей. Той самой, за которой простирался райский сад. С другой стороны, лежала широкая равнина. Здесь при свете дня паслись овцы и гуляли, распевая свои незамысловатые песни, пастухи. Сейчас же царила ночь и небосклон был ярко освещен множеством звезд.

На поляне в танце кружило множество фигур. Они были облачены в белоснежные тоги, украшенные золотыми обручами и перехваченные на плече изумрудными застежками. На их головах красовались венцы из золотые листьев и речного жемчуга. Пальцы девушек были усеяны кольцами с всевозможными драгоценными камнями, а на запястьях красовались изящные браслеты с застежками в виде голов животных.

Чуть в отдалении на траве среди благоухающих цветов были расстелены богатые ткани. На них лежали чаши с фруктами и стояли кувшины с вином, а также чуть поодаль были расставлены изящные стулья – клисмос – с гнутой спинкой и изогнутыми наружу ножкам. На них расположился небольшой оркестр – негромкая, но певучая арфа, лиры, кифары, кеманчи и флейты – играющий приятную убаюкивающую мелодию. В центре горел костер. Его жаркое пламя освещало танцующих, подчеркивая их необычные экзотические черты. Венсан мог поклясться, что перед ним были вовсе не люди, а мифические создания. Там были вакханки. Их одежды украшали грозди винограда. Вокруг них кружили четыре ветра – Борей, Нот, Зефир и Евр. Это были крепкие, атлетично сложенные мужчины. У каждого за спиной распростерлись широкие крылья. Зефир держал в руках небольшую лиру и пел своим звонким полным надежды голосом красивую, но печальную песнь. Среди танцующих присутствовали и корибанты. На голове каждого красовался шлем, а за спиной лук и колчан со стрелами. В неистовой пляске у самой реки сошлись музы с нереидами, а в стороне в близи от оркестра вели хороводы оры.

Самого виновника торжества нигде не было видно. Вдруг, словно услышав его безмолвный вопрос, музыка смолкла и все собравшиеся обратили свои взгляды к опушке рощи. Из темноты на поляну ступил Дионис. Венсан ахнул. Бог виноделия выглядел совсем как Виктор. Он был облачен в легкие одежды из пурпурной парчи, а его голову украшал лёгкий золотой венец из виноградных лоз. Жестом он велел всем расступиться, а затем повлек его к себе, задорно улыбаясь. Не в силах сопротивляться, художник приблизился к божеству. Вновь заиграла музыка, только теперь ее темп был быстрее. Они закружились в причудливом танце и постепенно, он сам не заметил, как именно это произошло, слились воедино. Бог, или, быть может, Виктор, целовал его жадно и страстно. Венсан отвечал ему, зачарованный и околдованный. Он чувствовал, как все его естество желает обладать этим таинственным, но пленительным существом. Тога упала наземь. Теперь он был обнажен, но не испытывал смущения. Повинуясь страсти, они опустились на траву. Дионис покрывал поцелуями все его тело, сантиметр за сантиметром. На секунду оглянувшись, он заметил, что все присутствующие также легли на землю и отдавались блаженным ласкам. Где-то вдали кричали ночные птицы.

И вдруг он проснулся. Открыв глаза, Венсан некоторое время лежал в кровати, тяжело дыша. Он боялся прогнать наваждение. То, что он увидел во сне, было новым и совершенно ни с чем не сравнимым. В глубине души он даже немного боялся этого видения. Столь смелым и не похожим на то, что обычно он видел в своих снах, оно было. Стоит ли рассказать об этом Виктору? Возможно, он сочтет подобную фантазию забавной. Он даже чувствовал, что в некотором роде должен ему рассказать. Но как? Что подумает Люмьер? Возможно, ему следует помолиться и постараться забыть этот сон. Мог ли он, благочестивый христианин, вообще видеть столь греховные сны? Ему определенно следует отправиться в церковь и замолить этот грех.

Затем ему в голову пришла идея. Он изобразит только что увиденное и подарит Виктору. Венсан никогда раньше не писал подобного. В силу отсутствия как такового опыта, он боялся приступать к подобным сюжетам, зная, что не сможет выразить их как подобает. Однако он может попробовать. Поднявшись на ноги, он бросился к столу, на котором в небольшом беспорядке лежали чистые листы бумаги и уже законченные эскизы. Найдя подходящий по размеру лист, он, примостившись на стуле, принялся зарисовывать то, что видел во сне. Карандаш буквально летал по шероховатой поверхности бумаги.

Закончив эскиз, он подошел к углу, где лежали свежие холсты, подрамники и багеты. Там, он нашел небольшую дощечку и улыбнулся сам себе. Еще до того, как приступить к эскизу, он определил для себя, что картина должна быть выполнена на деревянной панели. Это был не совсем привычный для него материал. Ранее он пробовал освоить дерево, но результат получался неважным. Краски блекли и терялись. Венсан никак не мог определить для себя ту самую идеальную формулу, пригодную для данного вида материала. Однако сейчас он точно знал, что нужно делать. Сначала он обозначит черный фон, затем покроет дощечку слоем воска. После этого на всю поверхность дощечки будет нанесена густым слоем золотая краска. Очень важно, чтобы она выглядела точь-в-точь, как позолота на старинных иконах. После этого в технике граттаж художник выцарапает острым пером картину. Обычно для работы в этой технике использовали тушь, но он был уверен, что его задумка должна получиться. Он даже специально состарит ее, поместив на сутки на небольшую полочку, находящуюся над плитой. Под действием тепла он добьется необходимого результата. Он смастерил ее специально для этой цели, но так ни разу и не использовал по назначению. План показался ему более, чем удовлетворительным и, улыбнувшись самому себе, Венсан принялся за работу.

Глава IV

Новый день начался отвратительно рано даже по меркам оперного театра – в шесть утра их подняли на завтрак, а потом принудительно отправили в репетиционный зал, где балетмейстер сообщила, что по решению вышестоящего руководства в честь «особого праздника» для жены президента Мак-Магона в срочном порядке необходимо поставить Богом и Парижем забытую «Бабочку». Люмьер не выспался и чувствовал себя просто отвратительно, а потому представлял собой целый клубок негодования и даже злости. Не хотелось танцевать, хотелось лечь обратно спать. Усталость с возрастом накапливалась все быстрее, да и после вчерашней вечерней прогулки под дождем заныло травмированное в прошлом сезоне колено. Шарлотта, стоявшая по правую руку, выглядела еще хуже, чем он сам – сказывалось особое состояние, отчего Виктор сочувственно поглаживал ее по плечу. Они не стеснялись рассказывать друг другу о своих проблемах и проявлять участие на людях, поскольку весь театр знал, что Люмьер охраняет эту балерину, как цербер, а она сдерживает его не самый благой нрав в моменты очевидной раздражительности, которые наступают достаточно часто. Старший брат и младшая сестра.

Когда перед ними обрисовали будущий план действий, отпустив, чтобы все более или менее привели себя в порядок и приготовились к умопомрачительному и самому незабываемому репетиционному дню, как сказала мадам Лефевр, Люмьер вознадеялся лечь обратно хотя бы минут на десять, но Шарлотта увлекла его поговорить.

– Тебя вчера весь день не было. – Она взглянула на Виктора и улыбнулась. – Неужели завел новый роман?

– Почему же так сразу? – Он усмехнулся и запустил пальцы в волосы, взъерошивая и без того растрепанные после сна кудри. Виктор не успел расчесаться.

– Хотя бы потому, что ты наряжаешься, как на свидание, утаскиваешь чужие букеты и пропадаешь на целый день?

– Я бы не назвал это романом.

– А как же? – Она улыбнулась и взяла Виктора под руку.

– Соната для скрипки и фортепиано.

– Поэтично! – Шарлотта и вовсе разулыбалась во весь рот.

– Он сама поэзия.

Виктор ответил ей не менее широкой улыбкой.

Если бы можно было описать день одним словом, то это было бы «страдание». Одно сплошное и неистовое страдание произрастало и крепло в стенах Гарнье, поскольку они должны были поставить этот балет за двадцать семь дней к одному из семейных праздников президента, на котором должны были присутствовать не только родственники Мак-Магона, но еще и господа иностранных держав.

Виктор провел полдня, как и все остальные, занимаясь и превозмогая боль в колене, которая каждый раз о себе напоминала. Неужели простудил на ветру, думал он, ощущая неприятную и тянущую болезненность. Был перерыв на обед, а потому он решил подойти к мадам Лефевр, чтобы узнать насчет слухов об уходе театрального художника.

Взяв себе овощное рагу, он быстро расправился с едой, чтобы до нового часа репетиций выхватить пару-тройку минут для разговора. Балетмейстер отдыхала, сидя на невысоком деревянном стуле около приоткрытого окна, откуда доносился свежий мартовский ветер. Париж уже второй день заливал дождь.

– Мадам. – Он вошел в зал, подходя ближе.

– Да, Виктор? – Она обернулась. – Ты что-то хотел?

– Хотел узнать кое-что. – Люмьер подошел ближе и остановился прямо перед ней. – Я слышал, что месье Фурнье уходит с должности?

– Насколько я знаю, он уже оставил свой пост, и оставил нас без возможности выступать в новых декорациях. Точнее, декораций к балету вовсе нет. Они все сгорели в пожаре Ле Пелетье.

– И что, новой кандидатуры пока не нашли?

– О чем ты, Виктор, он оставил свое место два дня назад.

– А к кому можно обратиться с рекомендацией кандидатуры? – Виктор испытующе смотрел на мадам Лефевр.

– Скажи Бертрану, он заведует цехом и набирает рабочих. Директорам, в общем-то, глубоко все равно, это не их ума дело, как они выражаются. Совать нос в искусство зазря – себе дороже. Любят деньги пересчитывать только.

– Сердечно благодарен. – Он отписал ей шутливый поклон, поцеловал руку и удалился, чтобы за оставшиеся десять минут отыскать того самого месье Бертрана, который, если повезет, мог оказаться как раз-таки в столовой.

Всю первую половину дня Венсан работал над новым творением. Он не прогадал, выбрав технику граттаж, и вскоре результат начал не только оправдывать, но и во многом превосходить его самые смелые ожидания. Художник хорошо знал свое дело и работал быстро и сосредоточенно. Образы, увиденные им во сне, казалось, стали еще ярче и осмысленней. Он пока не знал, как лучше вручить Виктору такой подарок, но верил, что обязательно что-нибудь придумает.

Во второй половине дня, памятуя о своих денежных проблемах, он, отобрав несколько видов Парижа, решил отправиться в магазин Поля Дюрана-Рюэля. Там, несмотря на свою молодость и неопытность, он всегда был желанным гостем. На одной из картин был запечатлен Монмартр на рассвете. Ему хорошо получилось запечатлеть дымку, в которой холм часто пребывал в этот час. Он писал ее, расположившись на небольшой свободной площадке на самом верху холма. Остальная часть была огорожена забором. Поговаривали, что здесь хотят возвести базилику невиданной красоты. Работы должны были начаться только этим летом, а пока шел подготовительный этап. Строго говоря, проход туда был запрещен, но вид так манил всех художников Парижа, что, придя туда в любой день, можно было встретить одинокую фигуру, сгорбленную над холстом. Другим видом была Опера Гарнье. Он написал его совсем недавно, можно сказать, про запас. Она должна была входить в его театральную серию, но месье Эрсан ее забраковал. Ему не понравилось, что картина, в отличие от прочих, написана более широкими свободными мазками и несколько выбивается из общений стилистики. Венсан изобразил здание оперы в один из зимних вечеров, когда гости уже начали собираться. У парадного входа стояло множество экипажей, из которых выходила нарядная публика. Горели фонари. В тот вечер шел снег – редкое явление в Париже. Создавалось совершенно волшебное ощущение. На третьей был вокзал Сен-Лазар. Венсан, как и многие другие художники, был очарован его новой, ни на что не похожей красотой. Он часто приходил туда этой зимой и делал быстрые наброски, пока руки не начинали болеть от холода. Текущее здание вокзала было третьим, однако первым из всех построенный в камне архитектором Эженом Флаша. Первые здания были деревянными и не отличались особой красотой. Он расположился на улице де Гавр и представлял собой величественное строение. С тех пор как открыли линию, соединяющую Париж и Сен-Жермен-ан-Ле, вокзал всегда пребывал в загадочной дымке, образующейся за счет неустанного движения паровозов.

Галерея коммерсанта ранее располагалась на улице де ля Пэ в здании номер один. Это был фешенебельный район во втором округе. Сама улица была проложена относительно недавно, в начале этого столетия, на территории некогда принадлежавшей монастырю капуцинок. Первоначально она носила гордое имя императора Наполеона Бонапарта, но позже в 1814 ее переименовали и дали новое название в честь мирного договора со странами антинаполеоновской коалиции. С нее открывался чудесный вид на Вандомскую площадь, украшенную монументальной сорока четырех метровой колонной, сверху которой располагалась статуя полководца Наполеона, облаченного в римскую тогу и гордо носящего лавровый венец. Работа принадлежала скульптору Огюсту Дюмону. У колонны была непростая судьба. Она была задумана, чтобы увековечить память об итальянских победах Наполеона и воздать должное мужеству солдат. При Реставрации статуя императора была расплавлена, и некоторое время ее венчала статуя короля Генриха IV. Когда Наполеон вновь пришел к власти первого марта 1815 года, статуя короля была убрана. После, когда бразды правления были переданы королю Луи-Филиппу, на колонне вновь была установлена статуя Наполеона в военном мундире работы скульптура Шарля Сюрре. Однако, на этом история колонны не заканчивалась. В 1871 году во времена Парижской Коммуны, колонна была полностью снесена. Работами по сносу руководил художник Густав Курбе, но совсем недавно, в начале этого месяца, колонна была возвращена на свое законное место. Забавно, но и в этот раз работа проводилась по инициативе Курбе и за его счет.

В 1870 году он перебрался на улицу Лаффит, которая сразу стала центром художественной жизни Парижа. Теперь, если кто-то говорил, что пойдет на улицу Лаффит, любому сразу же становилось понятно, что этот человек интересуется живописью или сам художник. Там было расположено несколько художественных магазинов и галереей.

Покинув студию, Венсан отправился в путь. Он мог сесть в омнибус, шедший от площади Пигаль до Винного рынка, и выйти у церкви Нотр-Дам-де-Лорет, но решил пройти весь маршрут пешком. Яркое солнце освещало улицы города и приятно грело. Вынужденный отдых пошел ему на пользу. Он был полон сил и надежд на приятный исход сегодняшней встречи.

Войдя в галерею, художник осмотрелся. На стенах висели картины. Некоторых авторов он знал лично, о других слышал или же бывал на их выставках. Колокольчик у двери возвести хозяина о новом посетителе своим чистым звонким голосом.

Месье Дюран-Рюэль был давно известен на весь Париж своими смелыми взглядами. Еще его отец положил славную традицию поддерживать новые художественные направления. Он начинал с художников барбизонской школы. Их, как сейчас импрессионистов, не понимали и не принимали. Небольшая группа художников, расположившихся в деревне Барбизон в лесу Фонтенбло. В то время в искусстве шла напряженная борьба между классицизмом и романтизмом. Они же, взяв за основу традиции положенные голландцами вроде Якоба ван Рейсдаля и такими соотечественниками как Николя Пуссен и Клод Лоррен, создали нечто совершенно новое – реализм. Венсан высоко ценил работы Теодора Руссо и Жана-Франсуа Милле, а одна картина «Дубы у пруда» Жюля Дюпре даже висела в кабинете его отца. Затем, повинуясь новым течениям, он обратил внимание на малочисленную тогда еще группу художников, которая старалась запечатлеть в своих полотнах всю красоту одного единственного момента, его подвижность и изменчивость. Три года назад он приобрел несколько десятков картин у скандально известного Эдуарда Мане за баснословную сумму – пятьдесят с небольшим тысяч франков. Венсан мог только мечтать о том, чтобы его картины когда-нибудь продавались настолько же хорошо.

– Месье, добрый день, – поздоровался Венсан, посмотрев на торговца картинами. – Я пришел, чтобы показать вам несколько новых работ.

– А, месье Дюплесси. Рад вас видеть. Буквально на днях я продал одну из ваших последних картин. Покупатель остался очень доволен.

Лицо торговца светилось умом и проницательностью. Каждый, кто начинал работать с ним, знал, что тот слыл великим мастером определения характеров. Они прошли сквозь основной зал к широкому столу, за которым обычно и происходила оценка новых полотен. Развязав бечёвку, Венсан развернул картины и положил их перед коммерсантом. Тот, надев очки, погрузился в изучение. Время от времени он издавал одобрительные звуки, что давало художнику надежду.

– Картины весьма недурны. В них чувствуется ваш профессиональный рост. – Коммерсант внимательно изучил каждый сантиметр предложенных ему картин. – Вы знаете, с учетом того, что спрос на ваши картины растет, я бы мог дать вам по сто франков за эти две, – он указал на вид Монмартра и вокзал Сен-Лазар. – Однако эта картина выше всяких похвал. Как тонко вы уловили суть! Как хорошо передали цвет! Сегодня ваш счастливый день, месье Дюплесси. Я дам вам за нее триста пятьдесят франков. Пишите подобные вещи почаще.

Пятьсот пятьдесят франков! Дюплесси невольно улыбнулся и благодарно посмотрел на Дюран-Рюэля. Он не верил, что ему улыбнулась такая удача. Несмотря на то, что критики признавали его талант и периодически он даже выставлялся в галереях, ему редко платили больше ста франков за работу. У него все еще не было звучного имени. Подобные же обстоятельства существенно меняли текущее положение дел.

Еще немного побеседовав с торговцем, он вышел на улицу с легким сердцем. Уже приближаясь к Монмартру, Венсан вспомнил, что у него заканчиваются краски. Свернув на улицу Клозель, соединявшую улицу Мартир и улицу Анри Монье, он прошел вдоль длинного ряда лавочек и небольших магазинов.

Папаша Танги был широко известен на весь парижский художественный мир. Всего два года назад он открыл свой художественный магазин, который сразу же стал популярен среди живописцев всех мастей. Дело было в том, что он был добрым человеком и часто позволял приобретать свой товар в кредит или за картины. У Венсана и самого имелся долг перед папашей, который сейчас он намеревался оплатить. Помимо этого Танги часто покупал картины. Его большим другом был Поль Сезанн. Портрет Ашиля Амперера, приобретенный им у художника, уже давно украшал одну из стен.

Приобретя необходимое и поужинав в одном из небольших ресторанчиков, уже в сумерках Венсан вернулся в студию. Он чувствовал приятную усталость и, казалось, был абсолютно доволен проведенным днем. Разговор с торговцем вселил в него надежду и уверенность в избранном пути. И теперь у него было еще целых два дня, чтобы довести до ума некоторые детали портрета Шарлотты, который он хотел представить на суд месье Эрсана в ближайшую пятницу.

К двери была приколота записка. В ней сообщалось, что в Опере действительно освободилось место театрального художника и если ему все еще интересно данное предложение, то он должен прийти через два дня в оговоренный час для беседы. Венсан широко улыбнулся. Сегодня определенно был его счастливый день.

Паника в Опере немного поутихла к вечеру, когда основные репетиционные часы миновали, и артистов наконец-то отпустили с миром, поскольку никто не ожидал ни такого раннего подъема, ни насыщенного дня, а потому к тому моменту были уже сами не свои, валясь с ног. Энтузиазм, с которым изначально танцоры и музыканты должны были подойти к разучиваемому материалу, так и не появился, а потому все были что ни на есть раздраженные тем, как беспардонно и неожиданно пришло распоряжение поставить балет всего на один вечер. По крайней мере, не ходило даже слухов, что он останется в репертуаре театра хотя бы на несколько показов.

Когда схлынула первая волна рабочих часов, когда в театре начинала замирать жизнь: музыка смолкла, оставив после себя тишину, большинство разбрелись по своим комнатам, а кто-то пошел «подышать» или продолжил заниматься своим излюбленным возлиянием за воротник. Виктор вернулся в спальню, чтобы прилечь хотя бы на полчаса, поскольку планировал позаниматься музыкой, сходить с Шарлоттой на прогулку, и это означало, что ближайший вечер, несмотря на усталость и желание просто лечь спать, ему придется выбирать между сиреневыми лентами и лентами цвета фиалок, а потом еще и постараться понять, чем одни кружева отличаются от других, выслушивая «Виктор, ты ничего в этом не понимаешь! Смотри, здесь совсем другой рисунок!», а потому, поразмыслив, он осознал, что ничто не приведет его в состояние более или менее терпимого самочувствия, нежели недолгий, но крепкий сон. Он лег на постель в комнате, где уже было несколько человек, и заснул практически сразу же, но при этом проспал не меньше часа.

К тому моменту уже большинство лавок могли начать закрываться, а Шарлотте так категорически было необходимо его сопровождение, что Люмьер решил оставить музицирование на поздний вечер, когда его точно никто не побеспокоит. Он переоделся в более простую и уже немного заношенную рубашку, чтобы лишний раз не затаскивать ту кипенно-белую, что надевал на встречи с Венсаном, повязал на шею менее претенциозный для мужчины шарф и накинул пиджак – к вечеру изрядно холодало, а простудиться он все еще не хотел. Колено ныло пуще прежнего, а потому не стоило пренебрегать здоровьем. Впереди были еще двадцать шесть дней, полных работы, и ему определенно понадобятся силы.

Они встретились около служебного выхода из театра. Шарлотта была одета по-простому в синее платье и пальто с повязанным на шее шарфом бордового цвета. За ней уже давно ухаживал молодой человек, имя которого все время вылетало у Виктора из головы, но пока тот не предпринимал никаких решительных действий, будь то предложение выйти замуж или, что хуже, провести ночь, как это так часто перепадало Люмьеру, последний об этом не волновался. Ему было о чем беспокоиться.

Впереди предстояли несколько часов мужского страдания – Виктор терпеть не мог ходить по подобным местам, где можно было купить чулки, туфли, ленты для волос и прочие дамские принадлежности. Их всегда принимали за пару молодоженов. Нет, ему нисколько не было подобное неприятно, но излишнего внимания к своей персоне в такие моменты он не любил. Если это было излюбленное ателье на улице Луи-ле-Гран, то он представлял себе два или три часа, в течение которых его названная сестра будет выбирать французский текстиль, пуговицы и эти незабвенные ленты, пока портной будет представлять ей эскизы новых моделей, модных в этом сезоне. «Мой дорогой», она никогда не называла его по имени, «хочет сделать мне небольшой подарок!», на что Виктор всегда качал головой, не веря, что без намерений на любовные отношения любого рода, мужчина в здравом уме станет дарить настолько роскошные подарки, какие делал ей этот самый юноша, сынок богатых родителей. И ведь потом это все расхлебывать именно Виктору, если вдруг эта красивая, но экзальтированная особа случайно обременит себя сомнительными отношениями, или того хуже, обременит себя ребенком, ведь, чтобы избежать порчи репутации, Люмьеру придется на ней жениться. А он не собирался ни отцом становиться, ни обременять себя узами брака.

Когда издевательства над ним закончились, а именно путешествие по всевозможным магазинчикам, и пришлось нести пакеты до самой комнаты, где жила с матерью Шарлотта, он счастливо решил, что теперь может позаниматься музыкой, но не тут-то было. Он не слышал музыку с самого утра, и это чуть настораживало, но потом желание музицировать словно убило на корню, когда ему принесли записку. Очередную записку с уже давно известным оттиском на сургучной печати. Эти записки приходили раз в две недели. Лаконичные, выведенные твердой рукой и не подписанные. Он поднялся на один из подвесных этажей, где к тому моменту уже никого не было, и раскрыл конверт, сломав печать. Быстро пробежав глазами по ровным строчкам, Виктор вздохнул и запустил пальцы в волосы, вновь взлохмачивая кудри.

«Вы не ответили на мое прошлое предложение. Я попытаюсь снова.

Буду ждать вас в 19:00 в ресторане напротив театра 24 марта.

С восхищением.»

Вот уже три года ему предлагали встречи, каждый раз в разных местах, в фешенебельных отелях и ресторанах, присылали деньги, которые он отправлял обратно. Деньги за ночь, за всего лишь одну ночь. Баснословные суммы по меркам того времени – он мог не работать лет десять, если бы согласился. Но никогда не соглашался по уже оговоренным объективным причинам. Он игнорировал эти записки, надеясь, что человек не пойдет против него и не заставит его встретиться с ним силой. Разве мог бедствовать тот, кто был готов заплатить за близость с Виктором пять тысяч франков, предлагал провести вечер в одном из самых дорогих и роскошных ресторанов Парижа и буквально засыпал его подарками, которые Люмьер так или иначе старался вернуть обратно, не имея ни малейшего понятия о дарителе.

Иногда он честно думал на тему того, чтобы увидеться с этим человеком и поставить вопрос ребром, чтобы его наконец-то оставили в покое. Конечно, он думал над тем, кем мог оказаться этот самый аноним, но ни одно имя и лицо не приходили в голову. Он не рассказывал никому о проявленном внимании, но при этом несколько его побаивался – человек был настойчив, но дальше подарков и приглашений пока не заходил, но никогда нельзя быть уверенным в том, что этот самый влюбленный и восхищенный не выкинет что-то из ряда вон.

Он помнил некоторое количество различных инцидентов, но дальше намеков и незамысловатых подарков дело не шло – за исключением только одного случая. Это была забавная ситуация, когда ему в подарочной коробке вручили capotes anglaises¹. Но и сам даритель оказался особенно симпатичным молодым человеком, который был младше Виктора лет на семь, миловидным и очаровательным. У него была приятная улыбка, в которой отражалось его смущение, и блеск в глазах, присущий первооткрывателям и исследователям, что вот-вот познают нечто удивительное, меняющее мир. Белоснежная рубашка, черный фрак на стройном теле и располагающий нрав привели к тому, что это был первый юноша в постели Виктора спустя несколько лет после первого и разочаровывающего раза. Они встречались еще дважды, а потом тот уехал в Англию и больше Виктор о нем не слышал. Ни о какой влюбленности речи не шло. То был взаимный интерес. Люмьеру было двадцать три, и на этом моменте все его отношения с кем-либо прервались.

Просидев несколько десятков минут, он поднялся и вернулся обратно в коридоры, чтобы, не заходя в спальню, пройти напрямик в самый дальний музыкальный класс, где стоял настоящий рояль, а не фортепиано, за который редко кого-то пускали, но мадам Лефевр, благослови Господь эту женщину, договорилась ради него еще много лет назад, что есть такой юноша, который играет на двух музыкальных инструментах и не может жить без музыки. Концертмейстеры шли навстречу, а потому и в Опера Гарнье у него была возможность посещать те или иные комнаты, когда они были пусты.

Он сел за черный рояль в тишине зала, чувствуя себя как никогда пустым. Его выбивали из колеи моменты неожиданных признаний, чужое непрошеное внимание и воспоминания из прошлого, которым не было места в настоящем. Виктор был уже не тем человеком, который мог очаровываться с первого взгляда и отправиться в чужую постель по мимолетному желанию, не тем, кто находил в людях что-то удивительное, осознавая, что ему хватало жизни внутри себя самого, своей фантазии и чувств. Виктор старался избегать эмоций, которые стали казаться ему лишними и ненужными, поскольку они выводили из равновесия. Он устал от них, устал от самого себя, устал никого не любить. Все его слова о любви к себе не были ложью, и себя он любил по-настоящему, принимал с недостатками, работал над собой и любил саму жизнь, которую жил и старался сделать ее лучше, уважая то время, которое ему было дано. Виктор смотрел на черную лакированную крышку в темноте зала, а потом открыл клавиши, любовно обвел их пальцами и, закрыв глаза, взял первый аккорд.

Виктору казалось, что он сломает пальцы, прежде чем доиграет. Музыка была не просто сложной и быстрой, сколько тяжелой, похожей на «Dies Irae» Джузеппе Верди. Люмьер, спокойный внешне, переживал бурю страстей внутри самого себя, старающийся забить все свои страхи как можно глубже, все свое разочарование этим миром, когда он так явственно старался найти то самое божественное, что вело бы его вперед. И каждый раз он находил, и каждый раз он боролся с той реальностью, которую понимал и чувствовал так ярко и болезненно. Он был другим, иначе мыслил, где-то опережал свое время и чувствовал себя лишним, неправильным, непрошенным гостем, который старался жить во своим устоям, следовавший своим принципам. Неприкаянный, старающийся оправдать в своей голове ценность своей жизни и важность существования. Виктор так хотел верить в то, что он не был всего лишь мимо проходящим для мира существом, но самым печальным в этом всем было то, что Люмьер был достаточно умен, чтобы понимать, что он всего лишь один из многих, и если его не станет, то мир в общем-то не изменится.

Перестав насиловать инструмент, Люмьер перестал играть, когда в один момент руки зависли над клавиатурой и безвольно опустились. Оглушающая тишина обрушилась на него со всех сторон после того, как весь зал был заполнен громогласным голосом рояля. Если бы он не находился в отдалении от жилых помещений, то Виктору бы хорошо влетело за подобную дерзость и даже жестокость по отношению к театральному имуществу. Он тяжело вздохнул, несколько минут смотря на черно-белые клавиши, а потом осторожно к ним прикоснулся. Это была не его мелодия, не его голос и порыв сознания. Виктор заиграл девятый опус Шопена.

Мелодия успокаивала, оживая под пальцами, заполняя пустоту и тишину. Словно бы море, пребывающее в штиле, после ненастного шторма. То умиротворение, что настигало разум, затапливало его спокойствием, было ни с чем несравнимым. Он словно бы остался наедине со всем миром и первозданным безмолвием, где-то на рассвете времен. И не существовало ничего, кроме биения сердца и первого ноктюрна.

Виктор закончил играть, когда был уже поздний вечер. Стало в разы легче. Он чувствовал, что наконец-то мог свободно вздохнуть. Мысли отступили, как и пустота, оставляя за собой только блаженную тишь, которая обещала стать неплохим подспорьем для будущего творчества. Люмьер понимал, что очень сильно себя загнал, работая и сочиняя музыку ежедневно, ведь нужно было нормально спать и питаться, а не пренебрегать своим телом во имя искусства каждый раз, стоило только мимолетно захотеть вновь прикоснуться к скрипке или фортепиано, записывая новую мелодию, что родилась в его голове. Он знал, что рано или поздно тело скажет «нет», и он свалится с простудой или еще какой болезнью, забывшись и перетрудившись – его самое любимое занятие.

Он встал и закрыл клавиатуру, опустив крышку, вернул на место скамеечку и ушел, не оборачиваясь, словно бы вверил этому пустому залу какую-то тайну, которая не могла быть произнесена вслух. Вернувшись безлюдными коридорами в спальню, он лег спать, чтобы не уснуть еще несколько часов, пока на самом краю сознания звучали отголоски будущей мелодии, словно бы возвращавшейся из недр небытия.

Проснувшись на следующий день Венсан, ощутил радостное волнение. Несмотря на все невзгоды, выпавшие на его долю за последние два года, он сохранил за собой по-детски наивную любовь к праздникам. В конце концов сегодня ему исполнилось двадцать три, это ли не повод для радости?

Забрав почту, он быстро просмотрел полученные письма. Среди писем было несколько поздравлений от друзей из художественной среды и посылка от Жана Обера с первоклассным коньяком. Улыбнувшись про себя, он поставил бутылку на стол, рядом с кофе, полученным от Виктора. Сколько раз они весело напивались вместе после занятий в Сорбонне!

Одно из писем было написано его матерью. Они были дружны и, несмотря на его уход из семьи, поддерживали постоянную переписку, а также изредка встречались за обедом втайне от отца. Каждый раз она мягко намекала ему, что Анри давно уже перестал злиться и им бы следовало возобновить общение, но Венсан был упрям и ни за что не хотел делать первый шаг. Письмо содержало поздравление и напоминание о сегодняшней встрече. Жозефина де ла Круа знала, что ее сын бывает очень рассеян в подобных вопросах. И не зря. Договоренность напрочь выпала у него из головы.

Прочитав оставшуюся корреспонденцию, он решил, что ответит на нее позже. Перед встречей с матерью у него было еще несколько часов, и он решил посвятить их работе. Увлекшись процессом, Венсан не заметил, как прошло время и был вынужден в спешке собираться, чтобы к назначенному часу успеть в «Английское кафе», где они условились встретиться.

Находящийся на пересечении бульвара Итальянцев и улице де Мариво, ресторан по праву можно было назвать одной из жемчужин Парижа. Он был открыт в 1802 году и вскоре стал одним из самых модных мест. Фасад шестиэтажного здания, где был расположен ресторан, был выполнен в строгом стиле. Но стоило только пройти через тяжелые стеклянные двери, как посетитель оказывался в просторной зале с золочеными зеркалами и мебелью из красного и орехового дерева.

Кивнув метрдотелю, Венсан прошел между столов в центр зала. Он сразу же заметил ее. Жозефина де ла Круа принадлежала к тому типу женщин, которые неизменно приковывают к себе внимание. Ей было немного за сорок, но ее кожа сохранила гладкость юности. Ее фигура была хрупка и изящна, но в тоже время в ней была некая чувственность, которая сводила многих мужчин с ума. Темно-рыжие локоны, точно такие же как у Венсана, были уложены в элегантную прическу. На ней было платье из зеленого шелка, так выгодно подчеркивающее цвет ее больших глаз.

Принесли шампанское. Они выпили за его здоровье. Жозефина кратко рассказала о последних новостях. Жизнь в обществе шла своим чередом. Венсан поведал матери о своих последних успехах, не забывая при этом упомянуть о полученном предложении работы в опере. Как он и думал, она отреагировала слегка прохладно, но все же поздравила сына. Спустя полчаса легкое напряжение, которое было между ними в начале встречи, прошло. Проговорив еще час, они сердечно распрощались. На прощание Жозефина вручила ему подарок на день рождения – золотой портсигар с гравировкой.

Покинув ресторан, он закурил и направился в сторону здания оперы. Вечер Венсан решил посвятить подготовке к завтрашней беседе. Необходимо было отобрать его лучшие рисунки, чтобы продемонстрировать свое мастерство с лучшей стороны. Завтра должна была решиться его судьба, и он твердо решил не упускать этот шанс.

На следующий день Венсан встал на рассвете. Он нервничал. Сможет ли он понравиться в опере? Достаточно ли он хорош, чтобы занять столь важную должность? Художник переживал, что отсутствие опыта может стать решающим фактором в данном вопросе. Все же, несмотря на рассказ Люмьера, он совершенно не представлял как именно устроена работа театрального художника и что от него могут ожидать.

Еще раз перебрав отобранные вчера рисунки и удовлетворившись результатом, он легко позавтракал и принялся собираться. Облачившись в свой лучший костюм, Венсан придирчиво осмотрел себя. Несмотря на то, что костюм был сшит из дорогой ткани было видно, что он не нов. И хотя он старался обходиться с вещами как можно более аккуратно, сказывалась стеснённость его положения. Венсан подумал, что после встречи в театре просто обязан отправиться в ателье и заказать себе несколько новых. Художник обязан выглядеть презентабельно.

Ровно в одиннадцать часов у театрального подъезда его встретил лысеющий коренастый мужчина в безупречном костюме. Это был месье Тьери Бертран. Он ведал художественным цехом. Под его началом находилось большое число человек – от художника-рисовальщика, на чью должность претендовал Венсан, и художников-живописцев, непосредственно исполняющих декорации, до простых рабочих сцены. Выглядел он, как человек, твердо знающий, чего он ждет от жизни и каким образом это лучше всего получить.

Пройдя по веренице коридоров, уже знакомых по его предыдущим визитам, они очутились в небольшом кабинете, в котором находилось множество интересных экспонатов. Здесь можно было встретить части декораций и реквизита, куски ткани, а также множество диковинных вещиц, которые месье Бертран, вероятно, коллекционировал.

Они проговорили порядка часа. Бертрана крайне интересовало его отношение к современному искусству, театру, а также политической ситуации в стране. Как рассудил Венсан, ему было важно, чтобы новый соискатель, в случае появления каких-либо беспорядков, не стал причиной бунта в театральной среде. В целом, беседа прошла, как показалось Венсану, хорошо.

Премьера балета «Бабочка» состоялась всего пятнадцать лет назад. Поставленный великой Марией Тальони на музыку Жака Оффенбаха, он произвел в столице настоящий фурор. Сюжет представлял собой незамысловатую историю любви простой служанки и знатного племянника эмира. Главную роль в нем исполнила талантливая ученица Тальони – Эмма Ливри. Ее мастерство было высоко оценено благодарной публикой, но, к несчастью, всего спустя два года произошел несчастный случай. В то время в театре готовилась постановка оперы «Немая из Портичи». Юная балерина, облаченная в балетную пачку, ожидала своего выхода на сцену. Газовые рожки, которые, как и сейчас, служили для освещения оперы, обладали открытым пламенем. Артистам, как правило, выдавали специальные накидки, защищающие их от огня, но упрямая Ливри не хотела портить красоту костюма. Неосторожная искра попала на легкую ткань пачки, и она тут же вспыхнула. Бросившиеся к ней, работники театра сумели спасти ее жизнь, но балерина получила обширные ожоги. У нее было обожжено лицо и верхняя часть туловища, а больше всего пострадали бедра и поясница. Естественно, ни о каких танцах больше не могло быть и речи. Менее чем через год после чудовищного случая, она скоропостижно скончалась от заражения крови. Никто не мог представить в роли Фарфаллы другую балерину, и балет были вынуждены исключить из репертуара.

Оригинальные декорации были потеряны, а костюмы перешиты. Не сохранилось даже эскизов. Эдуар Деплешен, театральный художник, исполнивший декорации ко многим знаменитым балетам эпохи романтизма, не оставил свидетельств работы над этой двухактной постановкой. Его приемники Эжен Карпеза и Жан-Батист Лавастр имели совершенно другие взгляды, и в большей степени их внимание было обращено к новым постановкам. Постепенно балет забылся. К тому же, Карпеза в этом году занял должность директора сцены, и теперь у него были другие заботы, а Лавастр в начале этой недели как раз-таки внезапно заявил о своей отставке. Представить оперу без театрального художника было маловозможным.

Заключив, что Венсан, несмотря на его молодость и неопытность, может вполне неплохо справиться с возлагаемыми на него обязанностями, Месье Бертран проводил художника до кабинета директора сцены и, пожелав удачи, ободряюще улыбнулся.

Встреча с директором сцены – месье Карпеза – была краткой. У него было много дел, и он, лишь бросив долгий изучающий взгляд на Венсана, сказал, что если Бертран уверен в своем выборе, то он не станет возражать. Вручив художнику либретто балета и кое-какие бумаги, он попросил к следующему вторнику представить первые наработки для декораций и костюмов главных персонажей. Бертран покажет ему его новый кабинет, но если Венсану удобно, то он может пока работать в своей мастерской. Постоянное пребывание в театре на данном этапе работы от него не требовалось. Они условились об оплате труда и попрощались.

Покинув кабинет директора, он почувствовал, словно гора упала с его плеч. Все волнения были напрасными. Дюплесси даже подумал, что, возможно, ему стоит найти Виктора и поблагодарить за подаренную возможность, но потом решил, что не стоит отвлекать танцовщика от репетиций. Он обо всем непременно расскажет ему в следующий понедельник.

Утром 24 марта Виктор проснулся в недурственном настроении, встав ровно к завтраку, когда все ребята, жившие с ним в одной комнате, ушли умываться. Он лежал не меньше десяти минут прежде, чем подняться, и только потом натянул на себя чистую одежду и причесался. Он не выспался, но чувствовал себя хорошо. Приведя лицо в порядок, он спустился в служебную столовую, где на завтрак был киш с капустой и чай. Размеренно позавтракав, съев, впрочем, в два раза меньше обычного, Люмьер отправился в репетиционный зал, где все только собирались. До занятия было достаточно времени, поскольку все еще только просыпались, переваривали еду и старались прийти в себя. А спать, между прочим, хотелось неистово.

Он слонялся по залу, слушая разговоры, которые велись тут и там, но с такой нарочитой ленцой, что Виктор не смог сдержать несколько утомленных зевков. Хотелось лечь обратно, закутаться в теплое одеяло и не вставать до обеда, но этим желаниям было не суждено сбыться. Виктору было то холодно, то жарко, и тело никак не могло очнуться ото сна. При ходьбе нога разнылась еще сильнее, и теперь он уже не понимал почему. Мог ли он застудить сустав, или же долгие прогулки поспособствовали возвращению боли, думал Виктор, и не приходил к однозначному ответу. Следующие девять рабочих часов представлялись чем-то поистине тягостным.

К обеду он был готов ругаться вслух и просить обезболивающих, когда уже каждое движение приносило боль и опираться на ногу было слишком неприятно. Сидя в столовой, он не ел. Хотелось выпить впервые за десяток лет или принять какой-нибудь лекарственный препарат, чтобы перестало быть так плохо, ведь оставались еще четыре часа, когда нужно было не поддаваться своей слабости и жалости к самому себе.

Виктору было под тридцать, а потому его карьере оставалось жить лет восемь, и вряд ли он уже мог добиться небывалого успеха и стать этуалем, но это не умаляло того факта, что работа в Опера Гарнье была если не благословением, то огромной удачей, и держаться за свое место он был готов зубами. Он любил театр и свою работу, и особенно сильно терпеть не мог, когда между ним и этой любовью вставало уставшее и травмированное за годы танцев тело, с которым уже не получалось договариваться, а постоянно принимать препараты, которые притупляли боль, было равносильно тому, чтобы подписаться под словами, что он больше ни на что не годен.

То неудачное падение в прошлом сезоне сыграло с ним злую шутку, ведь тогда он не мог встать с постели три дня, а потом еле ковылял, пока оно не зажило. Благо, что до летнего перерыва в работе оставалось всего две недели, и это не сильно повлияло на работу. У него было чертовски много времени, которое он посвятил музыке и чтению, при этом все равно изнывая от скуки и от желания двигаться, ведь ему с каждым днем казалось, что кости и мышцы деревенели, покрывались мхом и пылью, и он становился ни на что не годен.

И в то время он впервые познакомился с таким явлением, как «музыкальный салон». Раньше, сочиняя лишь для себя и самостоятельно изучая вопрос, он не обращал особого внимания на то, какие новые веяния, имена и произведения стали популярны.

Французские салоны были самыми разнообразными – придворными, роскошными и светскими, камерными и семейными, литературными и музыкальными, философскими и интеллектуальными – последние же напоминали скорее университетские семинары. Салоны держались хозяйками – женщина играла в них главную роль. Чаще всего хозяйка была остроумна, талантлива и красива. В салонах собирались единомышленники, чтобы обсудить различные новости в тесном кругу, поделиться впечатлениями и знаниями, представить свои произведения, если говорить про литературу, живопись и музыку.

Число салонов в Париже было велико. Впрочем, многие из них держались аристократами, а потому в круг посетителей был соответствующим. В салон принцессы Матильды, к примеру, были вхожи различные известные писатели, такие как Проспер Мериме, Гюстав Флобер, Эдмон де Гонкур, Шербюлье, и художники – Эжен Жиро, Клодиус Поплен и другие. Чтобы попасть в такой салон, нужно было получить приглашение, либо заслужить подобную честь, либо приглянуться кому-то и получить статус протеже. Виктору подобное точно не грозило, по крайней мере, до тех пор, пока он не зарекомендовал бы себя в качестве привлекательного и талантливого композитора, который мог бы украсить светский вечер.

Одним из очень известных салонов в то время был оный Жюльетты Адан – в девичестве Ламессен, – которая также была известна под псевдонимом Ламбер, на бульваре Пуассоньер, а после на бульваре Мальзерб. Французская писательница учредила салон, куда приглашались многие политические деятели и писатели-республиканцы. Она стала женой республиканца, депутата из фракции. Она принимала у себя Клемансо и Гамбетту, а также Мопассана, Тургенева и Виктора Гюго, который к тому моменту был уже почти обездвижен инсультом и старостью.

Интеллектуальное общение было основным занятием гостей салона. Осуждали искусство, философию и политику в первую очередь. Публика была как на подбор – образованные мужчины и женщины, знающие толк в том, о чем говорят, а потому было большой честью исполнить свое произведение, зачитать или продемонстрировать столь почтенному кругу лиц, поскольку была возможность не только получить компетентную оценку, но и показать себя, познакомиться с нужными людьми.

Далеко не все дворянство, а только самая его образованная часть, была вовлечена в «салонную» культуру.

Весь Париж можно было разделить на четыре квартала, в которых различалась и сама светская жизнь. Французские салоны были своеобразны, отличаясь от, например, английских тем, что не было ясно, кто именно задавал тон и настроение, чьего расположения было необходимо добиться, чтобы иметь возможность посещать те или иные дома. Не существовало авторитета, а потому в каждом новом салоне было важно произвести приятное впечатление и добиться расположения важных господ.

Парижский свет разделился на четыре квартала: предместья Сен-Жермен, Сен-Оноре, кварталы Шоссе д’Антен и Маре.

Главной отличительной чертой квартала Сен-Жермен, располагающегося на левом берегу Сены между улицей Святых отцов и Домов Инвалидов с востока на запад, и от набережной до семинарии Иностранных Миссий с севера на юг, являлось благородное происхождение вхожих в него людей. К нему относили аристократов, что сохранили верность Бурбонам, в то время как остальные кварталы принимали и были сторонниками новой власти. Он стал символом верности традициям и старинным ценностям.

Представители предместья Сен-Оноре ценили здравомыслие и умеренность, уважая дореволюционные общественные порядки. Как правило, там существовали либерально настроенные аристократы и иностранцы, в число которых входили послы.

Шоссе д’Антен, располагавшийся между Итальянским бульваром и улицей Сен-Лазар, ограниченный на востоке Монмартром и на западе улицей Роше, был символом движения, динамики и современности, поскольку граничил с Большими бульварами, что являлись сосредоточением роскоши, моды и богатства.

Квартал Маре был самым невзрачным, точнее, считался местом, где жили старинные семейства, отличающиеся бережливостью, консерватизмом и ограниченностью, хотя и живущие в самом центре города.

Сперва Виктор посетил малоизвестный «салон» при Парижской консерватории, который представлял собой скорее вечер, где студенты играли свои произведения, обменивались идеями и заводили знакомства. Туда ему помог попасть сын начальника оркестра, месье Манжена, который учился там на курсе флейты. Дважды или трижды посетив это место, он понял, что подобное времяпровождение в кругу студентов консерватории ему без надобности, а потому стал думать над тем, где бы он мог показать себя.

Покровителя можно было отыскать в Золотом фойе в любом антракте. Но Виктор не искал легких путей, поскольку был шанс наткнуться на предвзятость и чужое неприкрытое желание какой-либо услуги, а быть должным Виктор никому не хотел и не собирался. Тогда мысли впервые вернулись к тому юноше – сыну виконта де Ментенон, – который познакомил его с одним из своих друзей, что по совместительству являлся супругом одной из держательниц клуба в квартале Сен-Жермен. Они не общались последние четыре года, да и виделись всего несколько раз, но уже тогда этот человек был неплохо к нему настроен.

Виктор сыграл на рояле в доме на улице Висконти две недели спустя, будучи приглашенным после своего письма, которое отправил, стоило только этой мысли прийти к нему в голову. И с осени 1872 года он занимался музицированием в салоне герцогини д’Эйи.

Он познакомился со многими деятелями искусства: поэтами, художниками, писателями и музыкантами. Герцогиня была благосклонна к представителям творческой Франции, хотя в ее салоне имели честь бывать и уроженцы Российской Империи и других стран старого света. Его приняли с охотой, услышав первую композицию, которую он исполнил на фортепиано – скрипку он взять не решился лишь потому, что все скрипичные мелодии, написанные Виктором, были если не честными, то слишком искренними, а потому он не был готов открыться незнакомым людям. Он выбрал наиболее спокойные и интересные композиции, в которых было больше старания, нежели чувства, рассудив, что для первого раза этого будет достаточно, и не прогадал. Теперь же раз или два в месяц он посещал дом в квартале Сен-Жермен и играл на рояле не меньше часа.

Его пригласили и в этот вечер, ожидая, что он исполнит нечто «настраивающее на романтический лад», поскольку, как оказалось, герцогиня была в положении и не желала ни вести серьезных разговоров, ни переживать эмоциональных всплесков, слушая его музыку, которая в большинстве своем была достаточно чувственной и захватывающей дух. Он отходил от привычных форм и классических решений, а потому его музыка была очень на любителя, но публике нравилось. В ней не прослеживалось дани великим композиторам, он не опирался ни на чей стиль, ни копируя, ни привнося что-то новое в давно забытое старое.

Почему-то именно этим вечером Виктору хотелось бы сыграть что-то из своего, написанного для виолончели, а не для скрипки. Голос последней казался слишком звонким из-за высокого регистра, тенор виолончели под настроение казался куда более подходящим. Сам Люмьер на виолончели не играл, а потому разве что мог предложить придворному музыканту, входящему в домашний оркестр, исполнить с ним дуэт для виолончели и фортепиано. Несмотря на чуть большую напряженность и «жесткость» звучания, Виктору подумалось, что именно виолончель могла бы отразить своим голосом всю гамму чувств, при этом не тревожа лишний раз своего слушателя. У нее был мужской тенор или бас, и почему-то именно в тот вечер Люмьеру хотелось слышать ее, отвечающую его партии, воспроизводимой на клавиатуре.

Он прибыл в особняк к четырем часам, одетый в ту самую белоснежную рубашку и шарф, с накинутым на плечи плащом от дождя. В Париже то и дело начинало капать с неба, а потом все резко прекращалось, либо расходилось в ливень. Его встретили с благодушием и горячим приветствием – ему так или иначе удалось стать своим в этом месте, где часто появлялись новые лица, задерживающиеся на неопределенное время, а потом пропадающие из-за того, что не смогли оправдать собственных ожиданий.

В честь особого положения герцогини даже накрыли богатый стол – куда роскошнее обычного, – но в большей степени это касалось алкогольных напитков, нежели блюд. Виктор, к сожалению или к счастью, не пил ничего, крепче чая или кофе, а потому разве что обратил внимание на десерты. Герцогиня выглядела великолепно, принимала поздравления, как и ее муж, которому Виктор вручил книгу о старых мастерах – тот все-таки больше увлекался восемнадцатым веком классической музыки, – которую нашел в театре, не обозначенную номером из библиотеки Гарнье, а хозяйке дома подарил скромный, но красивый букет цветов и шоколадные конфеты. Просто и скромно, но в этом доме он был известен в качестве композитора, зарабатывавшего на жизнь театре, нежели танцором Парижской оперы, который писал музыку, хотя в первую очередь он был именно частью машины Гарнье.

В восемь вечера, когда все уже собрались в зале, он не сел за рояль, но претворил мысль о дуэте с виолончелью, и у него не было ни единого сомнения, что он собирался сыграть. Он впервые солировал на скрипке, отвечая одновременно виолончели и фортепиано. Это была та самая композиция, которую впервые он исполнил для Парижа на крыше оперного театра.

«С Днем Рождения, Венсан», подумал Виктор, «с Днем Рождения…»

Вздохнув, Венсан постучал в дверь особняка месье Эрсана. Это было большое двухэтажное здание на улице Сент-Оноре. Перехватив тяжелую папку с рисунками, он огляделся по сторонам. Справа от него находилась церковь Святого Роха – одна из самых больших церквей в Париже. Ее начали строить в XVI веке и первый камень был заложен самим королем-солнце. Фасад церкви представлял собой яркий образец барочной архитектуры. После событий 1795 года на нем остались характерные выбоины, ознаменовавшие собой жестокие стычки между войсками Конвента и роялистами. Именно здесь на этой улице получила ранение Жанна Д-Арк. В соседнем доме от церкви в свое время жил великий Мольер, а также позже свои последние годы провел Робеспьер. Во времена июльской революции 1830 года, улица Сент-Оноре стала ареной для политических действий. Здесь же находилась та самая баррикада, которая вдохновила великого живописца Эжена Делакруа на создание своего самого знаменитого полотна – «Свободы, ведущей народ».

Весь прошлый день он провел в напряженной работе. Художнику удалось завершить портрет Шарлотты и даже начать работу над новой картиной. К вечеру от усталости он буквально валился с ног и заснул сразу же как голова коснулась подушки.

Дверь ему открыл дворецкий в безупречном фраке. Он проводил Венсана в просторную гостиную, обставленную в стиле Людовика XIV, и попросил подождать. Все в этой комнате говорило о той силе и власти, которой обладает ее владелец. Вдоль восточной стены располагался резной шкаф, наполненный книгами. Венсан заметил их позолоченные корешки еще в свое первое посещение, но так и не осмелился подойти и посмотреть их поближе.

Вскоре появился сам хозяин дома. Месье Эрсану было около сорока лет. Он был почти на голову выше Венсана. Его волосы были черны, как смоль, а холодные голубые глаза со спокойным бесстрастием изучали собеседника. С первого взгляда было понятно, что это не тот человек, которому стоит переходить дорогу.

Они кратко поздоровались, и Эрсан жестом приказал художнику приступить к показу работ. Разложив перед ним полотна, Венсан сделал несколько шагов назад. Каждый раз он сильно нервничал, боясь, что что-то в его работах может не прийтись по вкусу требовательному заказчику. Тот внимательно осмотрел каждое из них и через некоторое время одобрительно кивнул.

– На следующей неделе, – неожиданно произнес он тихим голосом, – я бы хотел посетить вашу мастерскую. Посмотреть, как вы работаете и, если позволите, оценить и другие работы.

Тон его голоса не предполагал отказа.

– На этой неделе вы показали себя гораздо лучше, месье Дюплесси. Жду от вас еще пять картин. – Он подошел к небольшому столику у окна и налил себе коньяка. Сделав глоток, Эрсан внимательно посмотрел на Венсана. Художник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что-то в этом человеке внушало ему страх. – И помните, я не желаю, чтобы подобное тому, что произошло на прошлой неделе, повторилось.

Забрав холсты и получив оплату, Венсан быстрым шагом отправился прочь. Пожелание заказчика его не на шутку испугало, хотя он и знал, что ему нечего бояться. В студии было еще достаточно готовых полотен, способных привлечь его внимание. И все же было в этом что-то настораживающее.

Поднявшись на четвертый этаж и очутившись в своей мансарде, художник некоторое время просто стоял, обдумывая ход дальнейших действий. Вечером он договорился встретиться со знакомыми художниками в кафе неподалеку. До этого момента оставалось еще несколько часов. Пообедав, он перечитал либретто балета, над которым ему необходимо было работать. Еще при первом прочтении у него в голове родились достаточно яркие образы, но он все никак не мог приступить к их выполнению. Рассудив, что времени еще вполне достаточно, он решил подумать над эскизами завтра с утра. Сейчас же ему требовалось успокоить нервы и заняться чем-то более приятным. Взгляд упал на портрет Виктора, расположившийся в углу. Несмотря на насыщенность минувшей недели, он значительно продвинулся в своей работе. Помимо глаз, начатых еще в первую встречу, и фона, он успел прописать кисти рук и складки ткани. Немного подумав, Венсан водрузил портрет на мольберт.

Спустя оговоренное время, он вновь покинул свою студию и отправился вниз по склону. Туда, где кипела оживленная жизнь. Кафе у площади Клиши было излюбленным местом, где собирались молодые художники. Кто-то пил вино или абсент, отмечая недавно проданные картины, кто-то назначал здесь встречи с местными маршанами, кто-то собирался с целью обсудить последние новости. В целом, публика была пестрой и веселой. За прошедшие два года Венсан часто бывал здесь и познакомился со многими многообещающими художниками.

Пройдя вглубь помещения, Венсан остановился у большого стола в углу, за которым расположилось четверо мужчин.

– Неужели наш монах вылез из своей одинокой обители, – со смехом произнес один из сидящих. Это был крепко сложенный мужчина лет тридцати. Звали его Тома Морель. Он отличался крутым нравом, но слыл неплохим рисовальщиком. Сейчас он был облачен в рабочую одежду. Иногда он подрабатывал на стройках, чтобы заработать немного денег.

Венсан улыбнулся и поприветствовал товарищей. Заняв почетное место за столом, он отбросил непослушную прядь со лба. Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами. Венсан заказал себе абсент.

Друзья праздновали большой успех. Жан Нери, светловолосый розовощекий молодой человек лет двадцати пяти, буквально вчера получил предварительное одобрение от одного из членов комиссии парижского салона, который должен был открыться через месяц. Попасть на эту выставку в числе участников было мечтой многих французских художников. В прошлом году Венсан и сам пробовал отослать туда свою картину, но ее отвергли за излишнюю реалистичность. Они выпили за здоровье Нери. Затем пришел черед Дюплесси делиться последними новостями. Венсан рассказал им про свою встречу с Дюран-Рюэлем и работу в Опере Гарнье. Они снова выпили, отпраздновав его успех.

Спустя две четверти часа, прилично захмелев, они перешли от искусства к более личным темам. Робер Бласси, высокий молодой человек с худым жилистым лицом, похвастался своим романом с одной натурщицей. Он говорил, она была весьма хороша в постели, но ужасно глупа. Робер испытывал некоторые сомнения на счет длительности этого романа. К тому же она была замужем.

– Не так давно, – неожиданно начал Венсан, – я познакомился с удивительным человеком. Он такой необыкновенный! Я пишу его обнаженный портрет. Мы познакомились в Опере пару недель назад и с первого взгляда я понял, что должен его написать. Он постоянно занимает мои мысли, и я решительно ничего не могу поделать с этим. Недавно он мне даже приснился.

– Да ты влюбился, – добродушно отозвался Морель, пригубляя очередной бокал вина.

Венсан вспыхнул. Испугавшись собственных слов, он решительно помотал головой.

– Нет, этого не может быть!

– Точно влюбился. Никогда бы не подумал, что ты больше предпочитаешь мужчин, – вставил Бласси.

– Наконец, наш мальчик повзрослел, – подытожил Нери.

Закрыв лицо руками, он некоторое время сидел молча, боясь подступиться к мысли о том, что он может быть влюблен. Это был сущий абсурд. Все знали, что Венсан никогда не влюблялся и никого не любил. Он никогда не спал со своими натурщицами и был прилежным христианином. Всегда молчаливый и задумчивый, он был всецело предан работе и жил одной лишь живописью.

– Кажется, мне нужно идти, – наконец, быстро проговорил он, чувствуя, что трезвеет.

Выйдя на улицу, художник быстро зашагал в сторону дома. Как он может быть влюблен в Виктора? Да, он находил его красивым и интересным, но разве обязательно за этим должно стоять что-то еще? Разве это не греховно? Ведь так не должно быть. Он знал это наверняка. И все же рядом с Виктором Венсан чувствовал себя иначе. Ему было легко и свободно. А еще его сердце начинало бешено колотиться перед каждой их встречей.

Вернувшись домой, он с сожалением посмотрел на портрет Люмьера, установленный на мольберте. Этим утром он завершил прорабатывать детали фона. Вероятно, теперь от работы придется отказаться. Он не мог допустить, чтобы чувства взяли над ним верх. Тогда ему пришло в голову простое решение его проблемы. Он отменит предстоящую встречу и уничтожит начатую картину. Это будет тяжело, но в конце концов Венсан сделает это во благо. Он перечеркнет свой грех и не станет досаждать Виктору своими чувствами. Однако он так и не написал записку. В субботу Венсан просто забыл об этом, увлеченный работой. А в воскресенье все время откладывал это неприятное занятие, придумывая себе бесконечные отговорки. Проснувшись в понедельник, он понял, что отменять встречу уже поздно. Тем более он был обязан Виктору новой работой, и с его стороны было бы крайне невежливо отказывать танцовщику. Так и вышло, что в то утро с тяжелым сердцем художник ждал оговоренного часа, боясь вообразить, как может сложиться их новая встреча.

1) capotes anglaises – (фр.) – презервативы.

Глава V

Они договорились встретиться в кафе де ля Пэ ровно в полдень, но Себастьян Эрсан задерживался. Все утро ему пришлось выслушивать нелепые предложения его коллеги по облагораживанию улиц Парижа. Каждая новая идея была глупее другой, и он успел не раз пожалеть о зря потраченном времени.

Когда он уже подходил к площади Оперы, его чуть не сбил с ног молодой мужчина в синем шарфе. Он не успел разглядеть его лица, но было в нем что-то смутно знакомое. Тот так спешил по своим делам, что, казалось, не замечал ничего вокруг. Тихо выругавшись, Эрсан поправил цилиндр и продолжил свой путь.

Ресторан был открыт чуть более десяти лет назад, но сразу же завоевал любовь парижской публики. Его интерьер был выполнен в стиле ампир и воссоздавал пышную торжественность эпохи Наполеона III. Миновав изящные колонны, Себастьян прошел вглубь, где за одним из столиков расположился Эжен Карпеза. Он был всего на несколько лет старше Эрсана, но со стороны казалось, что разница составляет не менее десяти лет. Это был плотный низенький человечек с добродушным лицом и редеющими волосами. При каждой встрече Себастьян ловил себя на мысли, что испытывает к директору сцены легкое отвращение. Обменявшись рукопожатиями, он занял место напротив и заказал кофе.

– Я бы хотел обсудить с Вами предстоящее событие, – начал он тихим вкрадчивым голосом.

– Еще раз должен поблагодарить вас за оказанную честь, – с энтузиазмом отозвался Карпеза. – На прошлой неделе труппа начала репетиции «Бабочки».

– Это приятная новость, – согласился Себастьян. – Что насчёт декораций? Я помню, вы высказывали опасения по поводу вашего художника.

– Я уже нашел ему подходящую замену. Художник молод, но подает большие надежды. Его фамилия Дюплесси.

– Дюплесси? Что за совпадение. Месяц назад я нанял этого художника для выполнения серии картин.

– Будем надеяться, что работы не окажется слишком много и он выполнит ее в оговоренные сроки.

Принесли кофе. Сделав глоток, Эрсан некоторое время молчал, обдумывая дальнейший ход событий.

– Как мы уже обговаривали, очень важно, чтобы наши гости остались довольны. Это дело государственной важности. В день спектакля в Золотом фойе будет организована выставка работ месье Дюплесси. Я лично отбирал каждый эскиз.

– Как скажете.

– Я рассчитываю на вас.

Проговорив еще некоторые детали, они условились о новой встрече через две недели. Эрсан должен был посетить репетицию балета и принести схему рассадки гостей. Они вновь пожали друг другу руки, а затем Себастьян встал и быстрым шагом покинул ресторан. Впереди был долгий день.

Виктор в тот день спешил впервые за долгое время. Встав с постели, он понял, что если не выйдет заранее, то опоздает, ведь его так сильно подводила нога. После изнуряющих рабочих дней, он перестал нормально ходить – все силы уходили на то, чтобы танцевать, и он, забываясь, стараясь не думать о боли, делал свое дело, но старая травма не давала о себе забыть даже по ночам, когда колено ныло, тянуло, и каждое движение отзывалось острой и пронизывающей болью. Он вышел из театра за сорок пять минут до назначенного времени, хотя добирался до Монмартра Виктор за полчаса, но в тот понедельник был совершенно не уверен в том, что успеет вовсе. Он огибал прохожих, ругаясь себе под нос, когда наступать было совсем невмоготу.

Удивительным в тот день было то, что уже на пороге служебного выхода, его поймал небезызвестный Люмьеру посыльный, который так или иначе доставлял подарки от его «ухажера», столкнувшись с Виктором в дверях. Внутри не было ничего роскошного – книга, обложку которой он бегло просмотрел, и, кажется, она была о музыке, но совсем о другой, нежели интересовала его самого, и небольшой сверток со стеклянным флаконом, на котором аккуратным почерком было написано «Pharmacie Matignon». Виктор даже опешил, а потом развернул обертку и увидел не просто склянку, а сосуд, полный мази с резким запахом – стоило только открыть его, как в нос ударил неприятный и едкий аромат трав и чего-то еще, незнакомого. На этикетке, приклеенной к самой баночке, было написано «Le baume», и Люмьер догадался, что это был обезболивающий и разогревающий бальзам со змеиным ядом. Ему было знакомо название аптеки – она находилась на улице де Вожирар в пятнадцатом округе.

Виктор удивился немало не самому подарку, а тому факту, что его даритель знал, что у Люмьера было повреждение колена и он в последние дни хромал, передвигаясь по театру, и всеми силами претерпевал боль во время работы. Это казалось странным, словно бы за ним следили и сообщали о происходящем, но потом он подумал, что, возможно, этот самый человек мог наблюдать за ним и сам с другой стороны улицы, а не заметить то, что Виктор передвигался в последние два дня с трудом, было достаточно сложно. Даже мадам Лефевр отстранила его от последних часов вчерашней репетиции, отправив к доктору, чтобы тот осмотрел его травму и посоветовал что-то. Но врач твердил, что ноге нужен покой, но это было исключительно невозможно из-за вполне определенных и объективных обстоятельств, ведь он должен был участвовать в «Бабочке».

Как бы ни хотелось отказаться от подарка, он понял, что это было настолько своевременно, да и возвращать лекарство, которое могло не просто пригодиться, а помочь хоть ненадолго забыть о боли, было по меньшей мере глупо. И он оставил его себе, отдав книжку обратно человеку, ведь он не был заинтересован в «Немецких теориях музыкальной формы».

Виктор стал куда более неуклюжим в простых движениях – ходьба стала камнем преткновения, и каждый момент, когда ему нужно было сделать шаг, вызывал ощущение бессилия и отчаяния. Он хотел сесть, вытянуть ногу и наконец-то намазать ее тем бальзамом, за который в самом деле был благодарен своему анонимному ухажеру, который задаривал его часто настолько роскошными подарками: тот присылал пышные букеты, запонки с драгоценными камнями, редчайшие книги, уникальные партитуры, предметы гардероба и даже быта – последним из подобных был китайский гребень из слоновой кости с уникальной филигранной резьбой, который Виктор также постарался вернуть ему обратно. Казалось, что если он примет хотя бы один подобный дорогостоящий подарок, то ответит своему «поклоннику» взаимностью, а лишний раз давать надежду и пустое обещание Люмьер не хотел.

Он явился ровно в час, тяжело поднявшись по лестнице и прислонившись к косяку, а потом постучался в дверь, стараясь перевести дыхание и встать ровно, но ногу то и дело сводило, она подкашивалась, и без опоры о стену стоять было непросто. Он перенес вес на здоровую, но так устал, спеша к Венсану домой к назначенному времени, да и знатно промок, когда над Парижем вновь разверзлось небо и дождь полил стеной. Благо, что в этот день Виктор решил не испытывать судьбу, а предпочел надеть пальто, в котором было куда теплее и уютнее, нежели без. Переведя дух, он постучался вновь, поскольку спустя несколько минут, художник ему не открыл.

В половину первого Венсан обнаружил, что у него закончилась желтая краска. Работа над портретом без нее не представлялась возможной, поэтому ему пришлось спешно собраться и отправиться на улицу Клозель, чтобы пополнить свои запасы. Папаши Танги не оказалось на месте, и художнику пришлось подождать добрых пятнадцать минут, пока хозяин не объявится.

Идя обратно, он размышлял над ситуацией, которая сложилась. За минувшие выходные он много раз возвращался в мыслях к эпизоду в кафе. Когда первый шок прошел, он принялся все детально обдумывать. Очевидно, он действительно испытывал определенные чувства к Виктору. Была ли это влюбленность? Возможно. Он не мог точно сказать, так как ранее никогда не испытывал ничего подобного. Ему хотелось поговорить об этом с Люмьером, но он не знал, как подступиться к данной теме. К тому же он не мог предугадать, как тот отреагирует на подобные слова. Конечно, он сам говорил с ним на темы, которые в понимании Венсана были практически запретными, но вместе с тем едва ли сам Виктор, распаляя его ум, задавался целью влюбить его в себя. Эти мысли лишали его сна по ночам и мешали сосредоточиться на других обязанностях.

К тому же у него возникла новая проблема. Все выходные Венсан работал над эскизами для «Бабочки». Задача оказалась сложнее, чем он предполагал. Ранее он никогда не рисовал одежду, которая впоследствии должна была быть сшита. По правде, Венсан не представлял, как происходит сам процесс, и ранее едва ли обращал сильное внимание на детали и крой театральных костюмов. К тому же было важно, чтобы все костюмы были выдержаны в единой стилистике, выгодно подчеркнули достоинства артистов и, что самое главное, важно, чтобы в них было легко танцевать. Сделав несколько разнообразных вариантов, он решил спросить у танцовщика совета. В действительности тот мог существенно помочь в данном вопросе.

Еще труднее обстояли дела с фоном. Обычно художник рисовал, не задумываясь. Образы просто рождались у него в голове, и он тут же изображал их на бумаге. В этот же раз он не видел ничего. Возможно, дело было в усталости. Он толком не спал в последние два дня, да и работы в мастерской было предостаточно. Ему требовалось завершить еще пять картин, и срок истекал на первой неделе апреля. Месье Эрсан дал ему четко понять, что не потерпит даже малейшей задержки. Однако где-то на грани создания у Венсана появилась опасная мысль, что он может не подходить для этой работы. В любом случае он находился в непростой ситуации. Отказаться от выполнения эскизов он не мог. Постановка должна была состояться через три недели. За это время необходимо было сшить костюмы для главных героев и артистов кордебалета, а также подготовить как минимум две декорации – для первого и второго актов. Времени на выполнение этой сложной работы было в обрез, и поэтому Венсан никак не мог подвести ни своего заказчика, ни директора сцены.

Достав из кармана портсигар, подаренный матерью, он закурил. Сигареты появились во Франции в конце 1850-х годов, когда вернувшиеся после русско-турецкой войны солдаты рассказали об удивительном изобретении, которое сделали русские. Они заворачивали табак в обрывки газет и бумажные гильзы из-под пороха, что было гораздо удобней курения трубки, которую необходимо было чистить и тщательно заправлять. Художник пристрастился к табакокурению, когда поселился на Монмартре. Познакомившись с Жаном Нери, он перенял у него привычку выкуривать сигарету после каждой написанной картины и пить абсент.

Уже находясь на последнем пролете, он заметил фигуру танцовщика, стоявшую у его двери. Испытав укор совести – он не подумал оставить записки, чтобы не причинять своему гостю излишние волнения, Венсан ускорил шаг.

– Виктор, прошу простите меня, – начал он, преодолевая последние ступени. – В последний момент я обнаружил, что у меня закончилась нужная краска.

Он открыл дверь и пропустил танцовщика внутрь. Сняв широкополую шляпу и повесив на крючок легкое черное пальто, он остался в одной старой рубашке, усеянной пятнами краски. Выходить в таком виде на улицу противоречило нормам приличия, но Венсан так спешил, что не успел переодеться во что-то более чистое.

– Прежде, чем мы начнем, я бы хотел попросить вас о небольшом одолжении, – начал было он, но остановился, заметив, как тяжело передвигается Люмьер. – Вы поранили ногу?

Виктор, уже не спрашивая разрешения, отодвинул стул и сел, тяжело и одновременно облегченно выдохнув.

– Старая травма. Колено болит.

Он вытащил из кармана пальто ту самую склянку с мазью и поставил на стол перед собой, чтобы не забыть и использовать ее сразу же. Если ему предстояло сидеть обнаженным, то это был лучший момент, чтобы зазря не пачкать брюки.

– Упал на сцене во время репетиций в прошлом сезоне.

– Возможно, нам не стоит сегодня продолжать работу? – обеспокоено спросил Венсан.

– Сидеть я пока еще могу, но вот ходить у меня получается плохо.

Виктор стащил с шеи шарф и расположил его так же перед собой.

– Вы хотели попросить меня об одолжении. Я слушаю.

Художник бросил на своего гостя долгий взгляд, но решил, что начинать спор не было никакой нужды.

– Я должен вас поблагодарить. Меня приняли на работу по вашей рекомендации. К завтрашнему дню я должен представить эскизы костюмов и декораций для балета «Бабочка». Однако выполняя работу, я столкнулся с непредвиденным осложнением. Дело в том, что я совсем не представляю, пригодны ли данные костюмы для танца. Если бы вы могли на них посмотреть и вынести свой вердикт, я был бы вам очень благодарен.

– Я знаю, что вас приняли. – Виктор уже стащил с себя пальто, оставляя его на спинке стула. – Благодарность принята, Венсан. Но я не сделал ничего существенного. – Люмьер поморщился от прострелившей колено боли. – Покажите мне эскизы, но сперва можно воды? Я очень к вам спешил.

Венсан поспешил выполнить просьбу. Затем достав папку с рисунками, он отобрал необходимые и разложил их перед Виктором.

– Что именно вас смущает в ваших работах? Явно же есть конкретные моменты, которые вы хотели у меня спросить.

Виктор взял листы в руки, когда закончил с водой, и стал их рассматривать.

– На первый взгляд я бы сказал, что для Фарфаллы слишком длинная юбка, в которой ей будет неудобно, и она кажется не такой воздушной. Она ведь все-таки бабочка. Это нежный балет, поэтому и костюмы должны быть чуть более легкими. Посмотрите на классические юбки-колокольчики балерин. Вы можете сделать ее шире, но при этом сохраните изящность. – Он отложил один листок на стол обратно. – Газовая юбка выглядела бы очень красиво, переливающаяся в свете огней.

Венсан передал ему другой листок с еще одной вариацией костюма.

– Как здесь? Я не уверен так же и в том, что данные костюмы будет легко сшить. Еще давно я заметил, что часто театральные костюмы совсем не детализированы и решил, что необходимо исправить данный нюанс. Однако теперь совсем не уверен в том, что принял правильное решение. – Он сокрушенно покачал головой.

– Да, юбка именно здесь выглядит отлично. Но, если вы возьмете рукава отсюда, – он показал на предыдущий эскиз, – будет лучше. Когда балерина поднимает руки, лиф должен оставаться на месте, а столь высокая посадка, – он даже показал на себе, – только хуже сделает. Все тяжелые украшения, такие как стразы, например, располагайте на лифе костюма.

Виктор наконец-то перешел к рассматриванию набросков с мужскими костюмами.

– Здесь мне в целом нравится все. Все остальное за вас поправят портные и костюмеры, для которых вы сперва создаете эти самые эскизы, поскольку вы же и придумываете декорации.

– Благодарю, я непременно воспользуюсь вашим советом.

Он сделал необходимые пометки карандашом и отложил листы бумаги.

– Подобная работа нова для меня, и я еще не совсем разобрался в том как лучше ее выполнять.

– Венсан, вы приступили к декорациям? Балет через три недели, у вас же очень мало времени.

Виктор развернулся к нему корпусом, облокотившись на стол и пристроив подбородок на сложенных замком пальцах. Облокотившись локтями о твердую столешницу, Венсан запустил пальцы в непослушные кудри и произнес упавшим голосом.

– Я бился над декорациями все выходные, но так ничего и не смог изобразить. Думаю, сегодня мне предстоит бессонная ночь.

Виктор вздохнул и отодвинул второй стул, стоявший у стола.

– Повременим с портретом. Садитесь, поговорим. Это надолго.

Дюплесси послушно сел и устремил свой взгляд на танцовщика.

– Вам это сейчас скорее без надобности. Вы должны создать внешнюю составляющую. Дело в том, что балет был поставлен определенным образом тринадцать лет назад, и все декорации были утеряны в сгоревшем оперном театре. Но в Опера хранятся макеты всех декораций к постановкам в театральной библиотеке, как и гравюры, и эскизы, и прочие полезные вещи.

Он замолчал, думая, с чего лучше на самом деле начать.

– Смотрите, это ведь фантастический балет. Романтичный, нежный, легкий и возвышенный. В первую очередь, декорации не должны отвлекать от того, что происходит на сцене. И поэтому вы должны встроить свои декорации в сцену так, чтобы они были наиболее гармоничными по своей форме.

Люмьер дотянулся до какого-то куска бумаги, который был в пятнах краски с одной стороны, но чистым с другой. Он достал карандаш из кармана своего пальто и начал показывать, при этом сопровождая свои слова геометрическими фигурами.

– Сцена, что вы видите из зала, более плоская, нежели многомерная. Танец идет на первом плане и обычным фоном, так и по бокам, могут служить декорации, как когда-то в той же «Жизели». Но! Есть одно большое «но». Сцена открывается и дальше, в перспективу, и, как вы знаете сами, идет сужение пространства. За сценой находится Танцевальное фойе, где мы проводим большую часть времени в антракте и перед спектаклем. Расширьте декорацию вглубь, сделайте перспективу, чтобы кордебалет танцевал не на общем плане, а на заднем.

Венсан внимательно выслушал танцовщика и некоторое время сидел молча, обдумывая только что услышанное. Затем, повинуясь внезапному вдохновению, он схватил чистый лист и простыми линиями принялся набрасывать фон. Это был идеалистический пейзаж, который он хотел выдержать в розовато-сиреневых тонах. Сделав необходимые пометки о цвете и расположении деталей, он передал лист Виктору.

– Розовато-сиреневые тона прекрасны, – он сосредоточенно всматривался в лист. – Знаете, я когда-то имел возможность увидеть работы едва ли кому-то известного Франсуа Фламенга, хотя ему было лет пятнадцать, и вот он воздает почести рококо, и его работы полны изящества. И мне кажется, что было бы здорово сделать декорации в цветах, ему присущих. У вас сам по себе стиль несколько иной, конечно, но я бы подсмотрел эту самую «воздушность» у Жана Оноре Фрагонара, например. Не обязательно использовать именно эти цвета. Она же бабочка! – Виктор повторился. – Есть злая колдунья, прекрасный принц и сама Фарфалла. Вы помните картину Фрагонара «Качели»? Почему бы вам не изобразить сад, как там, но скорее условный, нежели настоящий, где она порхает после превращения, уводя его вглубь к Танцевальному фойе, где будет располагаться декорация или же изображение замка, и врата, ведущие в него, будут настоящими открывающимися дверями, из которых мы выходим после некоторых выступлений? Все боковые части сцены будут свободны, и вы можете заполнить пространство всего левого – со сцены лучше смотрится именно он, – края, располагая в нем дом злой волшебницы, даже половинчатый, чтобы действие могло происходить и в нем самом, и он будет занимать значительную часть сцены. Имея протяженность коридора до Танцевального фойе, куда больше возможностей использовать пространство.

Реклама: ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«Гимн Красоте» » Екатерина Элизабет Люмьер и др. » Историческая проза

Гимн Красоте Екатерина Элизабет Люмьер Марго Верре

«Гимн Красоте»

Часть 1

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Гимн Красоте

Екатерина Элизабет Люмьер
Марго Верре