Хрупкость

Екатерина Люмьер

Марго Верре

Глава I. Пролог

Стоял чудесный весенний день. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые ветви цитрусовых деревьев, что росли в раскидистом саду у виллы в Пиенце. Дул приятный легкий ветерок. Изящный столик, поставленный специально для гостей, был накрыт к чаю. Аньель вопросительно посмотрел сначала на бабушку, а потом на дедушку. Бабушка явно нервничала. Ее медные волосы, как и всегда уложенные в идеальную прическу, были слегка подернуты сединой. Дедушка был невозмутим. Герцог де ла Круа не изменял своим манерам, и даже встреча с сыном, которого он не видел уже четыре года, не могла нарушить его душевный покой.

Наконец, вдали появились две фигуры. Представляли они собой странную картину. Один мужчина – высокий и статный – поддерживал другого под руку, а тот, словно пытаясь вырваться, постоянно извивался и периодически выкрикивал обрывки фраз. Его медные кудри были спутанные и неухоженные. Лицо было бледно и несчастно. Он был облачен в костюм. Эта деталь отчего-то показалась мальчику подозрительной. Складывалось впечатление будто ему помогали одеваться, и эта одежда была ему совсем не в пору. Аньель нахмурился. Этот человек пугал его и больше ему совсем не хотелось здесь находиться. Как бы прекрасна ни была Италия, для маленького мальчика сейчас все вдруг омрачилось и представилось в черных красках.

– Я не хочу никого видеть! – услышал он хриплый голос. – Виктор, прошу, пойдем домой.

– Венсан, ты должен понять, что чем быстрее это произойдёт, тем скорее ты сможешь вернуться в свою студию. Это всего лишь на десять минут. Познакомься с мальчиком, удовлетвори родительскую прихоть. Пожалуйста, я долго беседовал с твоими родителями, чтобы все прошло спокойно.

Люмьер смотрел на маркиза со всей серьёзностью.

– Тебе никто не причинит вреда. Тем более четырехлетний ребёнок.

– Он меня пугает, – простонал Венсан, опуская голову так, чтобы в поле зрения не попадали гости. – Я просто хочу рисовать.

– Просто поздоровайся с ними. А потом можешь идти и заниматься. Я обещаю, никто не сделает тебе больно. Ты мне веришь? Дальше я возьму гостей на себя.

Но прежде, чем Виктор успел закончить фразу, Венсан с силой вырвался из его рук и отступил на несколько шагов назад. Прошло несколько мучительных мгновений прежде, чем он поднял голову. Сначала его взгляд упал на мать, затем на отца и, наконец, остановился на мальчике, который смотрел на него со смесью страха и удивления.

– Кто этот ребенок, Виктор? Зачем они его привели? Чего они от меня хотят?

– Этого мальчика зовут Аньель де ла Круа. – Виктор на всякий случай встал между Венсаном и гостями. – Твой сын.

Венсан почувствовал, как его забила крупная дрожь. Он со злостью посмотрел на Виктора, а потом произнес громким прерывающимся шепотом:

– У меня нет сына! Это ее ребенок, а не мой. Я не имею к этому мальчику никакого отношения!

Аньель пораженно смотрел на мужчину. Значит, это и есть его отец. Он не заметил, как бабушка Жозефина осторожно прикрыла ему уши. А Венсан все продолжал кричать и кричать. На его лбу выступила жилка, а глаза лихорадочно горели. Вдруг его настроение изменилось. Он опустился на траву и начал горько рыдать. Люмьер сделал глубокий вдох, а потом подозвал служанку, чтобы та отвела Венсана в его комнату и дала тому успокоительное. Виктор помогу ему встать и сказал:

– Иди. Я сам с ними поговорю.

– Бабушка, почему он так говорит? – решился подать голос Аньель, когда Венсан и служанка скрылись из поля зрения.

Он не был расстроен, хотя, казалось бы, должен. Аньель был смышленым ребенком и понимал, что все не так просто, как может показаться на первый взгляд. В своих вечерних молитвах он каждый день уделял внимание отцу, которого никогда не видел, и он надеялся, что Бог услышит его. В глубине души ему очень хотелось, чтобы отец принял его несмотря ни на что, просто обнял и больше не отпускал. Но сейчас Аньель испытывал смущение. Мужчина, которого он увидел, так отличался от того образа, который он себе нарисовал. И он больше не был уверен, что так уж хочет с ним знакомиться поближе.

– Он очень болен, милый, – произнесла Жозефина тихим печальным голосом. – Анри, я же говорила, что было ошибкой приезжать сюда. Он все еще нестабилен. В одном из последних писем Виктор писал об этом. Боюсь, мы сделали только хуже.

Виктор подошел к ним и присел на оставшийся свободный стул.

– Думаю, его не переубедить.

Герцог нахмурился.

– Мы можем что-то сделать для него сейчас? – осторожно спросила Жозефина, поглаживая Аньеля по медным кудрям.

– Разве что оставить в покое. Он очень не в себе последние дни. Весной это сильнее всего проявляется. – Люмьер покачал головой. – На сколько дней вы приехали?

– Мы хотели задержаться на неделю, но похоже нам здесь делать нечего, – покачал головой Анри.

– Одна неудача и вы готовы вернуться в Париж, Анри? – Люмьер усмехнулся. – Оставайтесь. Поможете мне, между прочим, и, к тому же, что об этом думаете вы, молодой человек? – Люмьер обратился к Аньелю. – Если захотите, я покажу вам красивые места и чему-нибудь интересному научу.

Аньель посмотрел сначала на бабушку, которая все еще была бледна, а затем на дедушку, который выглядел мрачнее тучи.

– Пожалуйста, давайте останемся. Здесь так красиво! – произнес он взволнованно. – Неужели вам не хочется остаться? А отец, – он замялся, – я помолюсь за него.

– Жозефина, Анри, я понимаю ваше желание держаться подальше от беды, которая обрушилась на вашу семью. Но мне, к сожалению, тоже хотелось бы попросить у вас хотя бы немного помощи. А с Аньелем я могу заниматься сам, чтобы ему не было скучно. И через пару дней приедет моя подруга, у нее сын того же возраста.

– Думаю, итальянский климат пойдет нам всем на пользу, – медленно начала герцогиня. Она чуть улыбнулась Люмьеру. – Я готова позаботиться о Венсане, если он меня не прогонит, как было в последний раз. А Виктор действительно многому может научить Аньеля. Что скажешь, дорогой?

Анри тяжело вздохнул и с нежностью посмотрел на супругу.

– Если ты считаешь это правильным, то так тому и быть.

– Аньель, позволь представиться, меня зовут Виктор Люмьер. – Он протянул мальчику ладонь.

– Очень приятно, Виктор, – он важностью пожал ему руку. – Аньель де ла Круа.

– Очень рад знакомству. – Люмьер улыбнулся.

– Взаимно, – ответил ему с улыбкой Аньель.

Виктор прикончил оставшийся чай и предложил чете де ла Круа отправиться отдохнуть, поскольку солнце уже вовсю припекало, а мальчику предложил иное – позаниматься с ним танцем, если юному наследнику угодно. Аньель принял приглашение с кивком головы. Виктор начинал ему нравиться. Дома он занимался основами танца дважды в неделю с мадам Дюпон, но что-то подсказывало ему, что-то, что хотел показать ему новый знакомый существенно отличалось от домашних уроков.

– Вы не будете против? – Виктор обратился к родителям Венсана.

Жозефина покачала головой.

– Я знаю, вы не навредите ему.

– В любом случае, юный наследник вряд ли бы позволил причинить себе вред, верно?

Аньель с готовностью кивнул.

– Тогда, пойдем. Я покажу тебе танцевальный зал, где я провожу три часа каждый день.

Виктор повел мальчика за собой, но не стал даже предлагать ему руку. Он был достаточно самостоятельным, как рассудил Виктор. Спустя время – вилла была достаточно большой – они оказались в нужном месте. Зал, полный зеркал, был залит солнечным светом. В углу стояло фортепиано. Чуть проще, но не дешевле, чем рояль, который находился в музыкальном зале.

– Я сделал для себя эту комнату в первый год жизни здесь.

– Скажите, а мой отец, – мальчик запнулся, но все же решил договорить, – он всегда такой?

– Нет. И не всегда таким был. – Виктор покачал головой и подошел к окну, чтобы пошире развести гардины.

Аньель растеряно улыбнулся, и в этой улыбке было так много от Венсана. Он хотел было спросить каким он был раньше, но почему-то не смог больше вымолвить ни слова. Он подошел к станку, который был слишком высок для его роста, и с грустью посмотрел на Виктора. Тот посмотрел на него, но потом подошел и присел на корточки. Он был слишком высоким для пятилетнего мальчика.

– Что такое? Почему ты так грустишь?

Его тон сменился на еще более ласковый.

– Бабушка и дедушка редко говорят о моих родителях, – его пальцы нервно теребили пуговицы на жилете. – Это моя вина, что отец такой?

– Нет, Аньель, нисколько. Это врожденное. Просто проявилось это у твоего отца позже, чем могло бы. – Люмьер положил ладони на плечи мальчика и добавил: – Никогда не думай, что это твоя вина. Это не так.

Аньель серьезно посмотрел на него и кивнул. Этот вопрос тревожил его на протяжении долгого времени, но он не решался задать его кому-то из взрослых. Он не был уверен, что готов услышать ответ.

Нахмурившись, он спросил очень тихо:

– А я тоже стану таким как он?

– Твой отец не плохой человек, совсем нет. – Виктор опустил глаза и вздохнул. – Но с ним просто произошло плохое. Так бывает. И это не значит, что это произойдет с тобой тоже.

Мальчик постарался улыбнуться и решил сменить тему.

– Бабушка говорила, что вы выступали в театре. Это правда?

– Да, и не в одном. Очень много лет. Я начал заниматься танцем в твоем возрасте, и танцевал двадцать три года. На сцене, правда, несколько меньше.

Аньель посмотрел на него с восхищением.

– А вы не скучаете?

Люмьер чуть улыбнулся.

– Иногда. Но только иногда. Хотел бы научиться тоже? Тебя учат хореографии?

– Дважды в неделю, – серьезно ответил Аньель.

– А ты хотел бы заниматься усерднее? – Виктор снял с себя рубашку и переоделся в другую с более коротким рукавом. Брюки, конечно, тоже пришлось переодеть.

– Да, – с готовностью ответил тот.

– Тогда тебе придется заниматься каждый день. Тебе есть, во что переодеться? Я не подумал, что тебе нужно приготовиться.

– Я не знаю. Я должен спросить у бабушки.

Он немного виновато посмотрел на Виктора.

– Не уверен, что у меня есть что-то подходящее.

– А вы не брали с собой купальный костюм? – придумал Люмьер. – Он бы подошел.

– Да, у меня есть, – просиял мальчик.

Спустя минут десять минут, он вернулся в класс уже облачившись в купальный костюм и встал возле станка.

– Тебе слишком высоко и неудобно. Давай попробуем позаниматься на середине. Что ты уже умеешь?

Аньель показал несколько элементов, которые разучивал с мадам Дюпон.

– Давай я тебе что-то покажу, чтобы ты не сомневался, что я что-то умею. – Виктор потеснил Аньеля к фортепиано, чтобы у него было больше места, а после сделал несколько движений, сложившихся в причудливую хореографическую форму. Не удержавшись, Аньель захлопал в ладоши.

– Балет – это дисциплина и тяжелый труд. Я готов тебя учить всему, если ты готов учиться. – Виктор присел на корточки и протянул ладонь Аньелю. – По рукам?

– По рукам! – воскликнул мальчик.

Ближайшие три часа они провели в занятиях, когда Виктор показывал самые различные движения, объяснял техники, смотрел на то, как Аньель старался и преуспевал. Он понимал, что мадам Дюпон, вероятно, скорее всего была танцовщицей кордебалета, но не самой талантливой, потому что ошибки у мальчика были, причем основные и даже несколько опасные. Разве хотелось бы, чтобы четырехлетний малыш потянул ногу потому, что его не научили правильно выходить в позицию?

Они занимались до самого ужина, а потом Виктор отправил Аньеля умываться и споласкиваться с прислугой в ванную комнату, а потом и переодеваться. Ему доставило самое настоящее удовольствием учить ребенка тому, что он учил сам много лет, и чем занимался так долго. Люмьер даже представил, как было бы здорово когда-нибудь лет через десять станцевать вместе с юным де ла Круа.

Мальчик получил огромное удовольствие от урока и когда он вернулся после водных процедур, то не мог убрать счастливую улыбку со своего лица. Подойдя к бабушке, которая читала в гостиной он радостно произнес:

– Я бы хотел заниматься с Виктором все время пока мы здесь. Я буду очень стараться!

Жозефина подняла глаза от книги и ее сердце наполнилось теплом. Она не помнила, чтобы ее внук был так счастлив.

– Аньель большой молодец, – сказал Виктор, входя в комнату. – Мне было очень приятно с ним заниматься, он очень внимательный ученик. – Люмьер улыбнулся. Он присел с бокалом воды на софу напротив герцогини. – Сегодня вечером, после ужина, мы условились, что я научу юного де ла Круа держать скрипку и расскажу про инструмент.

– Как замечательно, – улыбнулась Жозефина. – Ты так не считаешь, Анри?

Герцог де ла Круа внимательно посмотрел на Виктора, а потом его взгляд обратился к жене.

– Думаю, в этом нет ничего плохого.

– Твой дедушка меня не любит, Аньель. Это нормально. – Люмьер усмехнулся.

– Это правда? – тут же переспросил Аньель, устремив свои яркие голубые глаза на дедушку. Тот лишь улыбнулся ему, но ничего не ответил.

– Но я все равно не верю герцогу, что он настолько меня не переносит, – Виктор улыбнулся. Но потом он предложил юному де ла Круа сесть, а сам достал папку и положил ее на стол перед собой, на котором стоял чайный набор на четвертых перед ужином.

Люмьер уже очень много дней думал о том, как начать столь важный разговор.

– Вы хотели что-то сказать нам, Виктор? – мягко спросила Жозефина.

– Четыре года назад после энных событий, – Виктор не стал акцентировать внимание, – мы с вами вступили в своеобразные деловые отношения. Где-то даже семейные, – начал Люмьер. – Вы очень сильно помогли мне тогда, и если бы не вы, я бы не смог добиться всего того, что я имею сейчас.

Жозефина отложила книгу и теперь внимательно смотрела на Виктора.

– Я вложил в этот дом много сил, времени и денег. Думаю, вы можете видеть это сами. Но не это моя благодарность. – Люмьер поднял глаза и посмотрел сперва на герцогиню, а потом на Анри. – Вы отдали мне особняк на Сен-Оноре и всю мою долю состояния, в которую вступили, после серьезных судебных разбирательств с Флоренс. Я знаю, это было нелегко. – Виктор открыл папку и вытащил оттуда бумаги. – За моей подписью в дарственную на имя вашей фамилии несколько земельных участков в предместьях Тулузы и Нанта, несколько частных составов, курсирующих между французскими городами, и привилегированные акции.

Герцог де ла Круа удивленно посмотрел на Виктора. Это было совершенно не то, что он ожидал услышать и, признаться, был сбит с толку.

– Вы серьезно, месье Люмьер? – в его голосе читалось сомнение.

– В случае моей безвременной кончины, – продолжил Виктор, – все мое состояние и бизнес перейдут по завещанию в наследство Мишелю де Фиенн, сыну Шарлотты, и Аньелю.

– Это очень щедро с вашей стороны, Виктор. Мы не знаем, что сказать, – вмешалась Жозефина.

– Жозефина, по вашей милости, каждую пятницу на его могилу приносят свежие цветы, а мне есть, куда возвращаться в Париж. Этого достаточно. Не надо слов.

– Спасибо, – просто ответила она. – Но вы не думаете однажды завести своих детей? Не кажется ли это решение слишком поспешным?

– Своих? – переспросил Люмьер.

– Да, вы еще молоды.

– Боюсь, – Виктор невесело усмехнулся, – как любовник я уже давно иссяк. Не потому, что я бы не хотел, возможно, а столько потому, что я не могу. Не физически.

– Я понимаю, – Жозефина опустила голову. Она поняла, что коснулась больной темы.

– Вы печалитесь, как роза в темной комнате. Все в порядке. Мне осталась музыка, танец и сумасшедшие дела.

– Я рада, что вы так считаете.

– Мы с ним еще увидимся. Всему свое время.

Виктор предложил пройти в столовую, когда было время ужина. Всему в этом доме был свой час.

– Я открываю школу для одаренных детей здесь, в Пиенце, с приглашенными мастерами различных искусств, – произнес он, когда уже подали горячее.

Сам Виктор не ел. Он ужинал с Венсаном около получаса назад, а потому сидел и ждал чай.

– Это замечательная новость, – ответила Жозефина. – Вы сами будете учить?

– Сам я готов учить разве что Аньеля. У меня нет времени, чтобы заниматься школой, как преподаватель. Возможно, буду давать отдельные классы для продвинутого уровня.

– Я бы очень хотела посмотреть на школу, когда она откроется!

– Я напишу вам, как только мы будем готовы ее открыть. Я, как человек с образованием артиста театра, никогда не думал, что стану заниматься такими вещами! Нам бы только по сцене скакать и ножку красиво поднимать. – Он широко улыбнулся и хохотнул.

– Я уверена, что вы отлично справитесь с новой ролью, – уверенно ответила герцогиня. Анри же все время ужина сохранял молчание. Если он что-то думал на эту тему, то предпочитал, чтобы это оставалось при нем.

– На самом деле, железные дороги и землевладение, школа искусств и подобные дела, еще не все. Я изучаю то, что у нас до сих пор не удосужились изучить.

– Что же? – вскинула брови Жозефина.

– Психиатрию. То, что церковь называет бесами. То, что врачи называют душевными болезнями. И одни, и другие неправы. Это не душа. Это мозг.

– И как ваши успехи, месье Люмьер? – впервые за весь ужин подал голос герцог. – Что вы успели обнаружить в случае с ним?

На последних словах он, казалось, сбился. Однако вопрос вырвался сам по себе, прежде чем он успел себя остановить. Виктор внимательно посмотрел на Анри. В этом взгляде было даже слишком много некоего скрытого понимания.

– У мужчин также есть гормональная цикличность, как и у женщин, – конечно, о таком за столом не говорили, но все же, – безусловно, проявляется это иначе. Но я выявил многие закономерности по часам, по дням, даже по месяцам. Я записал все его галлюцинации, постарался проанализировать все, что знаю. – Виктор замолчал на некоторое время.

– Вы проделали большую работу, – медленно проговорил Анри.

– Я начал еще в тот год, когда сам надеялся, что мне хватит смелости покончить с собой, – просто сказал Люмьер. – Я вел записи четыре года. Я рассмотрел его состояния: от сексуального влечения до бессонницы и излишней, слишком жесткой агрессии. В целом, все достаточно закономерно. Поэтому я смог привести его к тому, что он у меня встает по часам, обязательно завтракает и идет со мной заниматься танцем. Весь день Венсана расписан по минутам.

– Похоже мы нарушили этот распорядок своим приездом, – нахмурился Анри. – Не повлияет ли это на его состояние?

– Сегодня мне придется лечь спать с ним. По вечерам я играю ему на рояле. Понимаете, – Виктор задумался, – он разумен. Он абсолютно разумен по большей части. Он прекрасно соображает, рисует, учит меня итальянскому, хотя этот язык ужасно мне дается. Это может спровоцировать галлюцинации или голоса, какое-нибудь буйство, но я постараюсь его успокоить. Сейчас он уже, должно быть, на успокоительных настойках. Я не пою его морфием или опиумом, лауданум у меня не в чести. Я сам был от него зависимым.

– Мы все понимаем, – вмешалась Жозефина. – Вы проделали большую работу, и мы очень благодарны вам, Виктор. Возможно ли завтра увидеться с ним, если он будет чувствовать себя нормально?

Виктор обвел пальцем край чашки.

– Позвольте, я скажу кое-что. Вы знаете, что Венсан, будучи в сильном расстройстве, за некоторое время до свадьбы стал употреблять кокаин и вино Мариани? – Он посмотрел на Анри, зная, что встретит удивление и даже боль в глазах герцогини. – Он делал все, чтобы сбежать от реальности, которая причиняла ему боль.

– О боже, – выдохнула герцогиня. – Мы ничего не знали об этом.

– Вы можете представить, насколько сильно все это на него повлияло. Но к чему это я говорю, собственно. Если вы хотите его видеть, то только вы, Жозефина. Вас, Анри, он боится до кричащих голосов.

– Меня боится мой собственный сын? – удивленно произнес герцог. Эта мысль, казалось, никогда не приходила ему в голову.

Виктор опустил глаза и прикрыл их.

– Он считает, что вы не любите его, что он самое худшее, что могло только произойти в вашей семье. Что он не нужен вам. Вы его мать, Жозефина, это все объясняет, но от вас, герцог, он всегда ожидает наказания за то, что он плохой. За то, что он недостоин.

Герцог поднес ладонь к лицу. Он был настолько поражен услышанным, что едва мог поверить в то, что это может быть правдой.

– Возможно, я был к нему излишне строг, – с сомнением в голосе начал он. – Но я никогда не желал ему зла.

– Я говорил ему эти слова. Что вы не делали ничего ему назло. Еще в Париже, в день моего рождения за три месяца до его свадьбы, я пытался внушить Венсану, что все не то, чем кажется. Но он мне не поверил.

– Я должен с ним поговорить, когда он будет готов к этому, – ответил Анри скорее сам себе.

Когда унесли блюда и на столе появился чай, Виктор налил себе хорошую чашку и ссыпал туда две ложки сахара.

– Понимаете, я знал, что я вам не нравлюсь. Но вы мне не были противны. Я вас понимал. Я очень хорошо понимал, почему вы его жените. Но Венсан не хотел признавать вашу правоту, ваш уклад, ваши правила. В этом дело.

– Получается, в его состоянии виноват я? – Герцог сделал глоток из своей чашки. Он выглядел потерянным.

– Нет. Ваши действия, скорее, катализатор.

То, что Виктор хотел сказать следующим, было еще хуже всего предыдущего. А потому он попросил служанку увести юного де ла Круа на некоторое время, предложив ему погулять в саду, пока они закончат скучные разговоры. Анри прижал носовой платок к губам. Он совершенно не ожидал, что все повернется таким образом. Решившись приехать в Пиенцу, он даже в какой-то степени надеялся на то, что его сын будет не в состоянии что-либо понимать. Он меньше всего на свете хотел видеть Венсана таким, но это было бы куда легче принять. Но все оказалось иначе. И теперь слушая Виктора, он понимал, как мало сделал для него.

– После того, как Венсан убил Себастьяна, все для него закончилось. Вся боль, которая была в нем, в тот день перестала быть. Он начал с чистого листа. Он даже не помнил, что он сделал. – Люмьер запил слова чаем и договорил: – Равно как до последнего времени не помнил еще несколько подобных вещей. – Люмьер хмурился и мысли словно бы резали черепную коробку изнутри. – Аньель никогда не должен этого узнать. Следите за мальчиком, как я уже когда-то говорил. Он боится, что такое произойдет с ним. Оно может. Я сказал ему, что это не так. Но не забывайте об этом.

– Вы считаете такая возможность существует? – спросил Анри и в его голосе отразился ужас.

– Да. Я сказал об этом герцогине еще на третий день после его рождения.

Анри непонимающе уставился на жену, которая слегка побледнела.

– Я боялась, что это может оказаться правдой. Наблюдая за тем, как он растет, я не могу перестать поражаться, насколько он умен. Но ведь Венсан был таким же когда-то.

Она запнулась и на ее глазах выступили слезы.

– Постарайтесь оградить его от излишних переживаний, от общения с отцом тоже, равно как и не пытайтесь сделать из него то, что вы хотите. Направляйте его мягко, аккуратно ведите под руку. Но никогда не ведите в танце. Если он будет слышать музыку, как Моцарт, – это одно. Но если он начнет что-то видеть или слышать, вы это поймете. Только смотрите очень внимательно. Пока он ребенок, наблюдайте за его сном, за его питанием и режимом дня. Венсан самовыражается через картины, а как будет самовыражаться его сын – узнаем со временем.

– Мы постараемся сделать все, что можно, чтобы ничего дурного не произошло, – решительно ответил Анри.

Люмьер поднялся и отошел к окну, чтобы закурить.

– Венсан досамовыражался в Париже до убийств, но я надеюсь, что Аньель найдет себя в чем-то менее эпатажном. – Он повел бровью. – Я в вас верю.

Жозефина сжала руку Анри и произнесла:

– С ним все обязательно будет хорошо.

– Я готов заботиться о нем за Венсана. – Люмьер курил, смотря в окно на сад. – Как о сыне. Ему нужен отец, а мне, вероятно, нужен ребенок.

– Мы не имеем ничего против, – произнесла Жозефина после небольшой паузы.

– Вы хорошо заботитесь о нашем сыне. Но как вы себе это представляете? Мальчик будет учиться в Париже, – добавил Анри.

– Я бываю в Париже. Он может мне писать, и, если захочет, то будет жить здесь летом. Быть всегда рядом можно и так. Когда знаешь, что есть тот, кто готов тебя обнять, как родного сына, жить становится чуть легче.

– В таком случае не вижу в этой затее ничего плохого, – согласился Анри.

– Мой отец умер, когда мне было пять лет. Герцогиня знакома с моей матерью и историей нашей жизни, – Виктор потушил папиросу и вернулся за стол. – Для Аньеля отсутствие Венсана может стать травмой и болью. Я постараюсь это сгладить.

– Мы очень ценим это, – проговорила герцогиня.

– Хорошо. Пожалуй, мне стоит отлучиться и занять малыша музыкой. Позвольте мне откланяться.

Герцог поднялся из-за стола и протянул Виктору руку. Люмьер встал и пожал руку Анри, а потом чуть поклонился Жозефине и ушёл, чтобы поймать Аньеля и служанку в саду, а потом увести первого в музыкальный класс.

Во время прогулки Аньель размышлял об услышанном за этот долгий день. Все оказалось совсем не таким, как он ожидал. Встреча с отцом оказалась большим испытанием для него. Он не ожидал, что она произведет на него такое впечатление. И несмотря на то, что ему сказал Виктор, Аньель все равно чувствовал свою вину. К тому же его здорово обеспокоил разговор за столом. Он был готов отдать все, чтобы узнать о чем разговаривали взрослые в его отсутствие, но был практически уверен, что речь шла о нем. Было ли это связанно с таинственной болезнью его отца? Такой вопрос был слишком сложен для четырехлетнего мальчика, но он все же отчаянно пытался найти на него ответ. И все мысли, которые блуждали в его голове явно не сулили ничего хорошего.

– Тебе понравилась прогулка? – Виктор присел к юному де ла Круа на скамейку под фонарём.

– Готов к занятию музыкой, или тебе хотелось бы пойти спать?

– Конечно, готов, – ответил мальчик, слегка улыбаясь. Он чувствовал, как тревоги начинают отходить на второй план.

– Твоя мама была красивой девушкой. Помню её в причудливом платье на балу. На балу, для которого я написал музыку.

– Ты написал музыку для бала? – с удивлением спросил Аньель, даже не заметив, как сам перешел на «ты». – Это так здорово! – воскликнул мальчик. Он уже успел познакомиться с музыкой некоторых великих композиторов в Париже и то, что она рождала в его душе, было чем-то совершенно особенным. Он мог с уверенностью сказать, что был абсолютно счастлив в те моменты, когда слышал, как кто-то играет.

– Я рад. Я научу тебя играть на скрипке, фортепиано и арфе, если ты захочешь. Ты талантливый мальчик, я вижу это, и у тебя получится.

– И я смогу тоже сочинять музыку? – с благоговейным трепетом спросил Аньель.

– Если выучишь сперва нотную грамоту, тогда, конечно. Я расскажу тебе все, что знаю. Когда-то я играл в парижских салонах, потом писал музыку для праздников, но апофеозом всей моей музыкальной деятельности стал большой концерт, – сказав это, Виктор как-то печально улыбнулся.

– Расскажи мне о нем! Пожалуйста! – взмолился мальчик.

Они сидели под фонарем, Виктор смотрел на аллею и думал. Но потом ответил:

– Это был большой праздник в Опера Гарнье. В том самом лучшем оперном театре. Весь вечер – только для меня. – Он улыбнулся с какой-то поразительной нежностью в пустоту. Погружаясь в океан воспоминаний, он чувствовал, как они обнимали его со всех сторон. – Для меня это был особенный день. Вся главная лестница была украшена живыми цветами и лентами, и гости, такие красивые, высокородные и не очень, пришли, чтобы послушать меня. Сына великого скрипача. В тот день я был непередаваемо счастлив. Этот праздник устроил для меня любимый человек.

Аньель уловил грустные нотки в голосе Виктора и опустил голову. Он чувствовал, что переступил черту дозволенного, спросил о том, о чем спрашивать вовсе не следовало.

– А где сейчас этот человек? – спросил он осторожно.

– Он там, где сейчас твоя мама, – просто ответил Виктор. Он не хотел внушать ребенку мысли о смертности бытия.

Аньель не нашелся, что ответить, и лишь посмотрел на Виктора долгим взглядом. В этот момент тот выглядел так печально, что мальчик невольно ощутил вину.

– Мне остается только скучать и помнить. И любить. – Люмьер прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. – Запомни, Аньель, ничто не возвышает душу, кроме любви.

– Любви? – мальчик нахмурился, стараясь понять все вышесказанное. – Как к бабушке и дедушке?

– Как к бабушке и дедушке, – Виктор улыбнулся, – как к музыке и танцу, как в звездам и цветам. Как к мужчине или женщине. Ты поймешь, чуть позже.

Аньель с готовностью кивнул, хотя так до конца и не понял смысла того, что пытался ему сказать Виктор. После столь насыщенного дня, его мысли начинали путаться. Он было хотел сказать что-то в ответ, но так и не произнес ни слова.

– Ты точно уверен, что стоит начать занятие музыкой, или все-таки спать? – Виктор приобнял хрупкое плечо мальчика. – Утром толку от тебя будет больше.

– Я устал, – честно признался Аньель.

– Я могу понести Ваше Сиятельство на руках. – Люмьер усмехнулся.

Тот улыбнулся и прислонился к руке Виктора. Глаза начинали слипаться. Виктор посадил Аньеля к себе на колени, а потом встал, беря ребенка на руки. Вернувшись спустя десять минут в особняк со спящим ребенком, он передал его служанке, ведь мальчика стоило переодеть и уложить.

В ту ночь Аньелю приснился страшный сон. Он вновь находился в саду, вот только в этот раз он был совершенно один. Он обернулся и вдруг заметил перед собой высокую худую фигуру. Человек застыл в странной перекошенной позе. Мальчик сделал несколько неуверенных шагов. Его мучило любопытство. Обогнув фигуру, он понял, что перед ним отец. На мгновение их взгляды пересеклись и мальчик с удивлением отметил как много у них общих черт. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, а потом лицо отца начало искажаться, превращаясь в чудовище точь-в-точь такое же как в тех страшных сказках, которые ему иногда читала служанка, пока никто этого не видел. Аньель в ужасе отпрянул и бросился бежать прочь, но монстр следовал по его пятам. Тогда он сжался в комок и закрыл лицо руками. Слезы выступили на его глазах. Спустя несколько мгновений он осмелился посмотреть. Чудовище нависало над ним, но не предпринимало никаких действий.

– Ты такой же как я, – прошипел монстр и бросился на него.

В этот момент Аньель с криком проснулся. Никто еще не ложился, а потому первой, кто вошел в комнату Аньеля, была Жозефина. Она присела на кровать внука и обняла его.

– Что такое, мой милый, тебе приснился плохой сон?

– Он сказал, что я такой же как он, – со всхлипами проговорил Аньель. – Бабушка, я не хочу быть монстром. Я не хочу!

Он прижался к ее груди, не в силах сдерживать рыдания.

– Ты не будешь, малыш мой. Ты вырастешь и станешь достойным человеком… – Жозефина взяла Аньеля на руки прижимая к себе. – Это был всего лишь плохой сон.

Герцогиня твердо была уверена, что идея знакомить Аньеля с отцом была слишком плохой, травмирующей для ребенка. Видимо, было слишком рано. Постепенно Аньель начал успокаиваться.

– Почему Виктор не боится его? – вдруг спросил он. Он не хотел произносить вслух слово «отец». После увиденного кошмара это слово ассоциировалось у него только с чудовищем.

– Потому что он совсем не страшный, – словно принимая правила игры, ответила Жозефина. – И разве нужно бояться кого-то? Когда ты достаточно сильный, ты не станешь бояться.

– А я смогу стать таким же сильным? – с интересом спросил Аньель.

– Как Виктор? – Она улыбнулась. – И даже сильнее.

В тишине дома было слышно, как в музыкальном классе звучала скрипка. Поскольку расписание изменилось в тот день, Виктор играл совсем вечером, прежде чем лечь спать.

– Я бы хотел, чтобы он был моим папой, – сонно прошептал Аньель.

– Ох, Аньель… – Жозефина погладила мальчика по волосам и поцеловала в лоб, а потом уложила обратно в постель. – Он… Он бы тоже хотел быть твоим папой.

Как только юный наследник семьи де ла Круа вновь заснул, Жозефина поднялась, чтобы пройти в музыкальный зал. Виктор все еще играл, и когда закончился новый этюд, Люмьер обернулся к герцогине.

– Жозефина?

– Простите, что отвлекаю вас, Виктор.

– Все в порядке. Что-то случилось? – Он отложил скрипку и подошел к ней.

– Нет, вовсе нет. – Она покачала головой и взяла его руки в свои, как однажды сделала это в церкви. – Спасибо, Виктор. Вы столько для нас делаете.

– Герцогиня, пожалуйста, вы не должны…

– Я должна.

Люмьер улыбнулся Жозефине и кивнул.

– Хорошо. Пожалуйста.

Она пожелала ему спокойной ночи и улыбнулась на прощание. А затем спустилась в гостиную, где Анри сидел и читал книгу.

– Мы поспешили, – произнесла она, садясь рядом с ним. – Ему приснился кошмар. Он сказал, что не хочет становиться таким же монстром как Венсан. Мальчик напуган, Анри. Мы не можем допустить, чтобы эта болезнь добралась и до него.

Герцог нежно провел кончиками пальцев по ее щеке, а затем легко поцеловал.

– Дорогая, не стоит так волноваться. Конечно, то, что сказал Люмьер за столом вызывает опасения, но я не думаю, что то, что он описывает, возможно.

Анри никогда не называл Виктора по имени. Несмотря на то, что он стал относиться к нему гораздо лучше, после того как узнал, как тот ухаживает за его сыном, старые обиды все равно давали о себе знать.

– Ты так действительно думаешь или просто хочешь в это верить? – с сомнением спросила та.

– Ему ничто не угрожает, поверь мне. На него произвела большое впечатление утренняя встреча с Венсаном. Поверь, мне бы тоже снились кошмары, будь я на его месте. Венсан вел себя не лучшим образом.

– Он не виноват, – резко ответила Жозефина чуть отстраняясь.

Анри промолчал, обдумывая ее слова.

– Не нужно винить во всем Венсана, – произнесла она. – Он жертва обстоятельств.

– Я понимаю, дорогая. Я понимаю.

Служанка известила, что ванная комната была готова для последних вечерних процедур и что спальня также подготовлена для сна. Когда весь дом погрузился в тишину, когда все разошлись по своим спальням, когда Виктор убедился, что Венсан спит, равно как и Аньель, и что герцог с герцогиней уже легли, Люмьер закрыл нотную тетрадь и футляр от скрипки, а потом погасил последнюю оставшуюся лампу. Особняк накрыла ночь.

Глава II. Семья

Шли годы. Аньель рос смышленым и покладистым. Когда пришла пора идти в школу, он принял эту новость с необычайным рвением. Больше всего ему нравилось заниматься французским языком и историей. Он много читал и не забывал упражняться каждый день в танце и игре на скрипке, которую ему подарил Виктор. Время от времени он с удовольствием ходил с бабушкой в театр. Хотя многие говорили, что это не место для маленького мальчика, тем не менее, театр его завораживал, и он много раз представлял Люмьера среди артистов на сцене. Однажды он в порыве чувств даже сказал о том, что мечтал бы работать в дворце Гарнье, когда вырастет, но эта новость была встречена решительным отказом со стороны дедушки.

Постепенно Виктор стал неотъемлемой частью жизни Аньеля. Каждое лето он возвращался в Пиенцу, где Люмьер продолжал заниматься с ним и вместе они постигали все таинства музыки и танца. Юный де ла Круа даже сам начал сочинять небольшие этюды, которые с волнением показывал своему учителю и с благодарностью принимал его критику. С того памятного весеннего дня он не чаял души в Викторе и всегда с нетерпением ждал встреч с ним. В то время, когда он находился в Париже, они вели непрекращающуюся переписку, а когда Виктор приезжал в город по делам, Аньель оставался у него в особняке, и это были одни из самых счастливых дней его жизни.

Когда ему было десять лет, произошло долгожданное примирение с отцом. Если в первые годы при виде мальчика Венсан скрывался в своей студии и не покидал ее даже после настойчивых уговоров Виктора, постепенно любопытство начало брать верх. На четвертое лето он начал приходить в класс и наблюдать за уроками. И пусть всегда он сидел в углу, не произнося ни единого звука, Аньель втайне радовался и этому. Венсану потребовалось еще три года, чтобы набраться смелости и подойти к нему. Их первый разговор был коротким и сбивчивым, но мальчик еще долго вспоминал его с необычайной теплотой.

Со временем детские страхи ушли. Хотя периодически Аньелю продолжали сниться кошмары, где Венсан представал перед ним в виде монстра, он больше не боялся его и не убегал прочь. Напротив, чем старше он становился, тем сильнее его начинали интересовать причины недуга отца. Он даже тайком пробирался в кабинет Люмьера и читал дневники, которые тот вел. И хотя многое представлялось ему довольно сложным и непонятным, он дал себе обещание, что однажды обязательно продолжит дело Виктора.

Однажды в апреле, это произошло, когда мальчику было тринадцать лет, они сидели в гостиной и отдыхали после насыщенного дня. Аньель заметил, как печален был Виктор в тот день. Приблизившись к нему поближе, он осторожно спросил:

– Что-то случилось?

Виктор ответил ему не сразу. Он сидел и курил, иногда стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

– Да. Тринадцать лет назад в этот день умер Себастьян.

– Себастьян? – Виктор впервые назвал это имя. – Кем он был?

– Он… – Люмьер запнулся, даже не зная, как ответить. – Мой любимый человек. Это его дом. Стал моим.

Аньель склонил голову, не зная, стоит ли продолжать этот разговор. Однако помолчав немного, все же спросил:

– Ты скучаешь по нему?

– Каждый день и час.

Виктор поднялся, чтобы позвать Аньеля за собой и отвести в теперь уже свой кабинет.

Достав из одного ящика большую папку с документами, Люмьер взял в руки листок с акварельным портретом.

– Этот рисунок из Праги. Единственный, на котором есть мы оба. Стоил сущие гроши.

На нем были изображены молодой Виктор, которому тогда только исполнилось тридцать, и его возлюбленный на фоне акватории Влтавы с Карлова моста.

– Себастьян Эрсан, так его звали. Он был меня старше на двенадцать лет.

Аньель почувствовал сколько боли сокрыто в этих словах. Несколько мгновений он изучал рисунок, затем просто обнял Люмьера.

– Почему он умер?

– Его убили. Он не хотел… Он не хотел, чтобы нас разлучили. Спустя два с половиной месяца после того, как написали этот портрет, его не стало. – Виктор приобнял Аньеля и вздохнул. – Это кольцо – его подарок. Он сделал мне предложение.

– Мне очень жаль, – прошептал мальчик, зная, что никакие слова не смогут восполнить эту утрату.

– Это случилось в той самой гостиной, где мы только что были. Это сломало всю мою жизнь.

– Мне даже страшно представить, через что тебе пришлось пройти. Ты очень сильный.

– Не настолько, ведь я никогда не смог стать прежним. Ты стал моим смыслом, равно как и то, что я храню память о Себастьяне и продолжаю его дело. – Виктор нежно улыбнулся Аньелю. – А он всегда со мной, даже несмотря на то, что я сказал ему «прощай». Мы ещё с ним обязательно встретимся.

Люмьер знал, что никогда не скажет названному сыну, что его собственный отец сделал то, что Виктор все-таки смог принять и смог простить, ради себя самого. Аньель чуть отстранился и с неожиданным жаром произнес:

– Я никогда не знал никого сильнее тебя.

Виктор все ещё нежно ему улыбался, но потом серьёзно сказал:

– Раз уж ты спросил, то ты должен знать. Все, что я имею сейчас после того, как меня не станет, получишь ты и Мишель.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

– Но ведь ты не собираешься оставить меня? Ты будешь жить еще очень долго!

– Я должен был обезопасить себя и свое дело на будущее. Я сделал это ещё в тот день, когда мы с тобой впервые познакомились. Когда ты впервые приехал в Италию. По правде, познакомились мы раньше, на третий день после твоего рождения.

– Бабушка и дедушка мне никогда не рассказывали об этом.

– Я помню твою мать. Правда, меня не было на свадьбе твоего отца.

– Вы были с ним близки в то время?

Аньель никогда не спрашивал Виктора о том, почему тот живет с отцом в Италии, хотя вопрос возникал в его голове сотни раз.

– У нас были странные отношения. Я был первым солистом Гарнье, когда твой отец предложил написать мой портрет. После этого у нас был, можно сказать, непродолжительный роман.

Мальчик некоторое время молчал, обдумывая услышанное.

– Тогда он был другим?

– Да. Совершенно. Он был добрым, ласковым и абсолютно влюблённым. Правда, при этом сомневающимся. Он мог бросить меня на две недели, на месяцы, и появиться, как ни в чем не бывало.

Аньель закусил губу и немного виновато посмотрел на Виктора.

– Скажи, а как ты понял, что тебе нравятся мужчины?

– Просто знал. Видел, чувствовал. Но, по правде, я вообще сомневался, что мне нравятся люди до определённого возраста. В театре меня заставили провести ночь с двумя балеринами, и это было малоприятно. Впервые я провел ночь с юношей в шестьдесят четвертом, но не могу сказать, что тогда я вынес для себя хоть что-то.

– А что, если мне тоже нравятся мужчины? – робко спросил Аньель, ощущая смущение.

– Тогда ты должен понимать, что путь тебя ждёт непростой. Наше общество не принимает таких увлечений, а дедушка все равно скажет, что ты должен жениться. – Виктор понимающе улыбнулся.

– Но, если я не хочу?! – возразил мальчик.

– Тебе пока мало лет, чтобы понимать, зачем это делается. Но когда время придёт, ты всегда можешь прийти ко мне за советом. Есть обязанности, а есть желания. Ты должен понимать разницу. Любить свою жену ты не обязан, но уважать и зачать наследника будешь должен, чтобы продолжить свой род. В этом нет ничего трагичного.

– Как отец?

– Как и все твои предки, полагаю. В этом нет ничего плохого. Исполнить свой долг и жить, как велит сердце, поверь мне, мальчик мой, меньшее из зол.

Они вернулись в гостиную, куда служанка подала горячий чай. Присев на софу, Виктор спросил:

– Кто-нибудь уже приглянулся твоей душе?

– Да, – ответил Аньель, густо краснея.

– Поделишься?

– Он сильно меня старше, – замялся тот.

– Возраст вопрос излишний. Хорош собой?

– Очень! Он умен и невероятно талантлив.

Люмьер улыбнулся.

– Будь осторожен с талантами. Я его знаю? Ты в праве не называть его имени, а оставить это своей тайной.

Аньель чувствовал, как горят его щеки. Мог ли он признаться Виктору, что был в него влюблен? На это у него не хватало смелости. Он боялся, что, услышав правду, тот прогонит его или рассмеется. И поэтому он поспешно ответил:

– Нет, вы не знакомы.

– Надеюсь, он добр к тебе и внимателен. Твои чувства взаимны?

– Не думаю, – для пущей убедительности он даже мотнул головой.

– Что ж, будь терпелив и настойчив, и тогда, быть может, он будет твоим. Себастьян добивался меня три года.

– Так долго!

Три года казались мальчику чуть ли не целой жизнью.

– Писал мне множество столь откровенных писем. – Люмьер широко улыбнулся.

– А ты отвечал?

– Лишь последний год. Писал ему музыку.

Виктор углубился в воспоминания.

– Мы встретились в Кафе де ля Пэ и поцеловались в тот день. Спустя четыре месяца я стал его.

– Какая красивая история, – мечтательно вздохнул Аньель.

– Когда-нибудь и у тебя будет такая. Надеюсь, с более счастливым концом.

– Не думаю, – искренне ответил мальчик. – Моя любовь так и останется безответной.

– Почему ты так думаешь? Ты тоже хорош собой и тоже талантлив. Умеешь играть на музыкальных инструментах, изумительно танцуешь и можешь кому угодно показать, какой ты замечательный. Так почему же нет?

– Я знаю, что он не ответит мне взаимностью.

– А ты спрашивал? – Люмьер усмехнулся и покачал головой.

– Нет, но уверен в отказе.

Он чувствовал, насколько безысходна ситуация.

– Тогда дождись, пока твоя любовь будет настолько сильной, что тебе не будет страшно получить отказ, и спроси его. Ты никогда не узнаешь, что получишь в итоге, если не попробуешь узнать.

– Хорошо, – согласился Аньель и понуро опустил голову.

– Хочешь, пойдём танцевать? Сегодня можно станцевать pas de deux. Я в настроении.

Аньель чуть улыбнулся и согласно кивнул. Всегда, когда он занимался с Виктором танцем, он чувствовал себя гораздо лучше. И пусть в обычное время он испытывал легкое смущение от близости с ним, в танце все забывалось.

– Я ведь рассказывал тебе, что в балете нет ничего более интимного, чем pas de deux? – сказал Виктор уже в зале, когда они переоделись к занятию.

Несмотря на то, что Виктору было за сорок, он был все в той же форме, что и пятнадцать лет назад. За фортепиано сидел дворецкий, который за дополнительную плату также был аккомпаниатором Люмьера.

– Да, это очень важный момент в балете, – согласился Аньель.

– Это занятие любовью между двумя возлюбленными. Конечно, твой отец был бы очень недоволен, танцуй я с тобой там, в Пиенце, но здесь его нет и я могу показать тебе всю прелесть этого танца.

Люмьер дал знак аккомпаниатору и кивнул себе.

– Иногда это настолько интимно, что люди не могут справиться со своим желанием и оказываются в одной постели.

– А у тебя было подобное? – с интересом спросил Аньель.

– С одной из балерин. Она не могла перестать смотреть на меня, как на мужчину, а не партнёра по сцене, и это очень мешало нашей работе. Мне пришлось. Хореограф настоял.

– Это кажется мне неправильным. Ведь ты не хотел этого.

Виктор поджал губы.

– И со второй тоже. Но у меня не было права голоса.

Люмьер предложил руку Аньелю.

– Начнём?

Тот кивнул и принял руку. Он почувствовал, как сильно забилось его сердце, когда его пальцы коснулись пальцев Виктора. Этот танец они разучивали по частям, и пришло время сложить все воедино. Это было и нежно, и медленно, как первое занятие любовью. Сильные руки Виктора то держали Аньеля за талию, то касались бёдер, то вновь в ладони ложились чужие пальцы. Аньель чувствовал, что постепенно его волнение уступает место совсем иным чувствам. Они возникли в его душе внезапно и теперь растекались по телу с приятным покалыванием. Они танцевали около семи минут, пока не закончилась музыка, достигнув своего эпического крещендо. Виктор и Аньель оказались в очень откровенной, но вместе с тем и в чувственной позе, когда Люмьер поддерживал своего мальчика, не прикасаясь к нему ничем, кроме корпуса тела и одной руки, а свободные руки обоих были разведены в стороны – они выглядели, словно две ласточки, пикирующие с небес.

– Это pas de deux из балета, который я написал на сказку о Красавице и Чудовище. Вскоре его поставят в Гарнье, – сказал Виктор, когда они уже переодевались.

– Это было так волнительно и чувственно, – выдохнул Аньель. – Я обязательно должен увидеть всю постановку.

– Как ты знаешь, я уезжаю через три недели, и до этого времени она должна состояться.

Люмьер улыбнулся. Потом ему сообщили, что ванная комната готова, и он предложил Аньелю:

– Если хочешь, мы можем принять ванну вместе. Так будет быстрее.

Де ла Круа почувствовал, как кровь прилила к лицу. Предложение было столь внезапным, что он замер, не в силах пошевелиться.

– Конечно, – ответил он быстро, отводя взгляд. Он не хотел, чтобы Люмьер заметил его смущение.

Виктор, который со спокойствием относился буквально ко всему, тем более не волновался перед принятием ванны с кем-либо. Секс в его жизни закончился тринадцать лет назад, и он даже не думал о чем-то подобном. Когда они прошли в ванную, Виктор окончательно разделся и с особым удовольствием оказался в горячей воде. В последнее время вновь болело колено, но нагрузок он не снижал.

У Виктора было красивое тело, молодое, и ни в коем случае его нельзя было назвать стариком, как любили это делать остальные. От себя прошлого он отличался лишь разве что чуть более взрослым лицом: его черты стали жёстче и мужественнее, но даже морщин, что могли появиться с возрастом, было совсем не много, ведь правильный образ жизни, который включал в себя табак только один раз в неделю за приятным разговором и чаем, ему в этом помогал.

Несколько мгновений Аньель рассматривал Виктора, а потом принялся раздеваться сам. Он делал это как можно медленнее, чтобы иметь возможность как можно лучше изучить каждую деталь. Он даже дал себе слово, что потом, когда он останется один, он обязательно нарисует увиденное в своем альбоме. И хотя его умений не хватало, чтобы писать, как Венсан, все же он рисовал вполне недурно.

Виктор умыл лицо водой и откинулся назад, устраивая голову на бортике ванной. Прикрыв глаза, он глубоко вздохнул и расслабился. Это был сложный день с самого утра, и только вечером стало спокойнее. Люмьер абсолютно забыл, что такое – чужое обнаженное тело рядом, и это навевало странную тоску. Ему не хотелось, нет, но было несколько жаль. Чувствуя печаль Виктора, Аньель положил руку ему на плечо. Он хотел было что-то сказать, но никак не мог подобрать правильные слова. Все казалось неестественным и неправильным.

– Все в порядке, Аньель.

Как и обычно. У Виктора всегда все было в порядке, когда не было совершенно.

– Минут пятнадцать, а потом я сыграю тебе на рояле.

Аньель хотел было возразить, но решил, что это может причинить еще большую боль и без того израненному сердцу Виктора. Его глаза встретились с глазами Люмьера и на мгновение он даже забыл о своем стеснении.

– Ты не хотел бы принять участие в балете? – вдруг спросил Люмьер. – Конечно, твой дедушка против. Но я спрашиваю тебя, – предвосхищая возражение Аньеля, ведь Анри точно подобного не одобрял, сказал он.

На секунду Аньель замер, сбитый с толку внезапным вопросом.

– Если он узнает об этом, мне конец. Когда я в детстве высказал желание работать в театре, он наказал меня на целый месяц!

– Анри, как обычно, в своем репертуаре. Ты бы знал, как он меня не любил! – Виктор усмехнулся, припоминая былое. – Но, возможно, я смогу его уговорить.

– У дедушки непростой характер, – вздохнул Аньель. – Он считает, что я должен быть в первую очередь аристократом и всегда помнить об этом. А я нахожу это невозможно скучным. Раньше я не понимал как отец мог покинуть дом, чтобы рисовать, но сейчас я очень хорошо его понимаю.

– С твоим дедушкой несложно найти общий язык. Просто обращайся к Жозефине. Если твоя бабушка что-то и одобрит, то Анри не сможет тебе возразить.

– Я их очень люблю, но иногда мне так хочется от них сбежать.

Он опустил голову, и медная прядь упала на его лоб.

– Не стоит поступать так неразумно. Твой дедушка прав, пусть его методы достаточно радикальны. Я уже объяснял тебе различие между долгом и жизнью ради себя самого. Выполнив первое, ты можешь полностью отдаться второму. Вступить во владение земель и другой собственности, бизнеса, как наследник семьи де ла Круа, выступать в качестве патрона Гарнье, зачать наследника с законной женой, к которой ты имеешь полное право не прикасаться после этого, и заниматься любовью с мужчиной, который близок твоему сердцу. Скажу осточертевшую фразу – когда-нибудь ты это поймешь.

Тот притворно закатил глаза и вздохнул.

– Я надеялся, ты меня поймешь.

В его голосе слышалось разочарование. Люмьер серьезно на него посмотрел и ничего не сказал. Он встал из воды, вышел из ванной и накинул на плечи халат из тонкого льна, и все-таки произнес:

– Тогда поступай как хочешь. И не питай ложных надежд.

Его голос звучал хоть и спокойно, но с некой толикой скрытого раздражения. Аньель обиженно посмотрел на Виктора и принялся тоже одеваться. Обычно он всегда находил с ним общий язык, но в этот вечер, казалось, все шло наперекосяк. Позже, оказавшись в своей комнате, он долго лежал в кровати без сна, обдумывая все, что произошло за день. Он проклинал себя за то, что рассказал Люмьеру, что его сердце несвободно. Теперь ему придется быть крайне осторожным в своих мыслях и чувствах. А также он винил себя за тот разговор, который состоялся между ними в ванной комнате. В тот момент он чувствовал, что говорит кто-то другой, а не он. И это пугало его.

К Люмьеру же сон не шел, а потому он сидел в музыкальном зале и играл. Было еще не так поздно, но Виктор чувствовал себя устало. Пальцы перебирали клавиши в некоем романсе, отдаленно напоминавшем средневековые мотивы. Он чувствовал, что между ним и Аньелем проступают разногласия, свойственные возрасту мальчика, ведь его годы – самое время, чтобы не слушаться старших, перечить им и поступать по-своему. Давно ли ему самому было столько лет, когда хотелось делать вещи, никого не слушаясь? Конечно, такие моменты были, но с того возраста он уже был предоставлен сам себе и постоянно занимался в театре, что на любые шалости ему не хватало ни времени, ни желания. Каждый день тогда состоял из репетиций и классов, когда его воспитывали для выхода на большую сцену Ле Пелетье. У Виктора до определенного возраста вовсе не было такого слова как «не хочу». Он был должен. Ради себя. Ради матери. Ради лучшей жизни.

Дети аристократов были избалованы, и Венсан был тому примером. Детское желание сбежать, какое сейчас проявлялось у Аньеля, не приводило ни к чему хорошему. Они не умели зарабатывать на жизнь, совершенно не умели о себе заботиться и вообще не знали настоящего сложного существования. Люмьер усмехнулся – к нему пришла мысль.

Спустя десять минут он постучался в комнату к Аньелю. Тот вздрогнул и сел в кровати.

– Войдите, – произнес он громко.

Люмьер вошел, но особо проходить в комнату не стал.

– Ты хочешь взрослой жизни отдельно от бабушки и дедушки? Что насчет того, чтобы две недели прожить и проработать в оперном театре одному?

– А как же школа? – задал встречный вопрос Аньель.

– Придется либо чем-то жертвовать, либо совмещать, либо искать варианты.

– Я бы мог что-то делать после занятий, – с сомнением произнес мальчик, вспоминая свое загруженное расписание.

– Нет, милый мой, в самостоятельной жизни нет элитных школ для детей аристократов. Нет личного расписания. Нет слов «не хочу», «не могу» и «не буду». Только не в твоем возрасте. – Виктор звучал очень строго. – Ты хоть раз думал, как жил твой отец «самостоятельно»? Как он умудрялся не есть по три, а то и больше дней. Как терял сознание от голода. А в студии, где он жил, был такой холод и сквозняк, что я не представляю, как он не умер от такой жизни.

– Я не задумывался, – тихо проговорил Аньель, подтягивая колени к груди. В этот момент он чувствовал, что хочет исчезнуть.

Люмьер прошел и сел на край кровати Аньеля.

– Я жил в оперном театре с пяти лет. С пяти, Аньель. Ел то, что ели все, был ребенком закулисных помещений, а моя мать с утра до ночи работала белошвейкой – украшала костюмы артистов. С шестнадцати лет я работал на сцене сам. Каждый чертов день. У меня был лишь понедельник, когда я мог просто полежать или пройтись по городу. А все остальное время с утра до ночи я занимался танцем. И платили мне столько, сколько ты получаешь на карманные расходы в день в лучшем случае. И когда я стал первым солистом, то получал сто франков в месяц. Аньель, я отписал тебе в год, равно как и твоя семья, по тысяче в месяц, чтобы ты мог позволять себе покупать интересные вещи и узнавать новое. Что ты знаешь об обычной жизни вдали от семьи? Что ты хочешь? Мифическую свободу?

Слушая Люмьера, Аньель почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

– Я ничего не хочу, – сказал он решительно.

Виктор покачал головой и тяжело вздохнул.

– Ты пойми, что твои бабушка с дедушкой едва не лишились собственного сына. Ты – все, что у них есть. И все, что есть у меня.

– Я понимаю, – ответил тот тихо.

Люмьер был достаточно скрытным, чтобы не говорить многих вещей, но при том и достаточно мудрым, чтобы сказать их в нужный момент.

– Ты мой ребенок. Я был с тобой столько, сколько мог, с твоих четырех лет. Неужели мы все так мало сделали для тебя, что ты хочешь отвернуться от нас?

– Я не хочу. Я не понимаю почему, но иногда меня все так злит. И мне хочется убежать как можно дальше от всех этих мыслей, которые роем жужжат у меня в голове.

Он вздохнул и поднял на Виктора глаза, в которых блестели слезы.

– Невозможно всегда радоваться жизни. И иногда гнев намного сильнее любых других чувств. Злоба, как реакция, переполняет нас в те моменты, когда неудовлетворенность достигает своего предела. Когда все идет не так, как мы хотели бы, даже когда все хорошо. Просто потому, что нам нужно нечто иное, нежели то, что мы имеем. – Виктор присел ближе и обнял Аньеля, прижав к себе. – Не плачь, все пройдет.

– Иногда мне кажется, что все что я чувствую – это только злость.

Он вновь отвернулся от Люмьера. Ему не хотелось, чтобы тот видел его в момент слабости.

– Я понимаю. И ты вправе ее испытывать. Возможно, твое тело хочет тебе что-то сказать. Когда ты чувствуешь себя наиболее счастливым?

– Когда я занимаюсь с тобой, – не задумываясь, ответил Аньель. – Так было всегда.

– Значит, злость ты испытываешь не всегда. – Виктор улыбнулся, погладив Аньеля по спине ладонью. – Ты хочешь спать?

Он покачал головой.

– Извини, что расстроил тебя.

– Все в порядке. Поднимайся. Пойдем.

Вернувшись в музыкальный класс, Виктор сел за рояль.

– Позволь мне представить тебе мой новый романс.

Когда Виктор заиграл, Аньель почувствовал, что начинает успокаиваться. Музыка буквально завораживала его и на несколько мгновений все мысли, которые столь беспокоили его еще десять минут назад, казалось, исчезли. И в один момент Виктор начал петь. За столько лет в Италии он, конечно, занимался своим голосом. Музыка была отрадой его души и помогала жить, а потому он старался охватить все, что мог, в своем искусстве. У него был красивый тембр и сила звучания. Это был нежный, очень печальный, при этом очень какой-то осенний романс, о любви и горечи. Такой дождливый, неторопливый и слезный. Виктор музицировал, закрыв глаза.

Дверь приоткрылась и в нее вошла служанка, которая не могла не остановиться, не заметить, не проникнуться. Она боязливо и смущенно встала у двери и на ее глазах выступили слезы. Аньель слушал его, затаив дыхание. Музыка была столь проникновенной и чарующей, что, казалось, проникает в самые глубины души. Когда Люмьер доиграл, они еще долго сидели в тишине, размышляя каждый о своем. Люмьер и не заметил, что его лицо стало мокрым от слез, пока он играл.

– Это было так красиво, – наконец, нарушил молчание юный де ла Круа.

– Спасибо, – просто ответил он.

Виктор закрыл клавиатуру и встал, и любовно огладил крышку рояля, чуть улыбнувшись своим мыслям.

– Пора спать.

Подойдя к Люмьеру, Аньель просто обнял его.

– Не подходи к красной стене, – проговорил он тихим голосом.

Виктор застыл на мгновение, а потом внимательно посмотрел на Аньеля.

– Прости, что?..

– Я люблю тебя, – повторил мальчик. – Спокойной ночи.

– Я тоже люблю тебя. Добрых снов. – Виктор кивнул, погладил Аньеля по волосам, и они разошлись по комнатам. Виктора одолели сомнения и дурное предчувствие.

Виктор написал записку в особняк де ла Круа, где просил о встрече в ресторане на острове Сите, в то время как Аньель должен был быть на концерте в Парижской консерватории. Герцог вместе с супругой появились ровно в назначенное время. Обменявшись краткими приветствиями, они заняли свои места за столом.

– Что-то произошло? – спросила первой Жозефина.

– Думаю, что да. – Виктор уже пил кофе и ковырялся вилкой в десерте. – Дело в Аньеле.

– Что он сделал? – задал вопрос Анри.

– Лучше говорить по порядку. Я отметил за последнее время, что у него странным образом меняется настроение, и он признался мне, что постоянно чувствует непреходящую злость. И вчера он произнес, дословно: не подходи к красной стене. Вместо того, чтобы пожелать мне спокойной ночи. И будто бы сам не заметил этого.

Виктор отложил вилку и скрепил пальцы в замок. Жозефина заметно побледнела. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Герцог взял ее за руку и встревожено посмотрел на Виктора.

– Недавно произошло несколько неприятных случаев в школе. Он дерзил учителям. Но мы подумали, что это просто такой возраст.

Люмьер налил Жозефине в бокал прохладного розового вина.

– В этом и дело. Он начал говорить мне, что ему близко то, почему Венсан сбежал в свое время из дома. Он думал, что найдет поддержку во мне, но я провел с ним серьезный разговор, насколько эта идея глупа и неприемлема, и он расплакался, словно бы то, что он говорил, не имело ничего общего с его настоящими желаниями, насколько я могу судить, потому что потом он стал говорить, что не хотел бы всего того, что я ему рассказал.

Люмьер поджал губы, а потом тяжело вздохнул и добавил:

– Боюсь, это возраст, когда оно может начать проявляться. Точнее, оно уже начало.

Она сделала глоток и с болью посмотрела на Виктора.

– Вы уверены? Он растет, его тело меняется, и это может сбивать его с толку. Быть может, он переутомился или слишком расчувствовался. Вы уверены, что это та же самая болезнь?

– В этом нельзя быть уверенным. Но вам не показалось странным, что он слишком умный с самого детства? В четыре года со мной за несколько десятков дней он полностью освоил клавиатуру рояля.

– Он всегда был способным и любознательным, но мы никогда не считали это чем-то плохим, – вставил Анри.

– Вдумайтесь, Анри. Он говорит на двух иностранных языках, владеет фортепиано, скрипкой и арфой. Он пишет музыку, которая, пусть не идеальна, но имеет такой громадный потенциал. И ему всего тринадцать лет.

– У мальчика много увлечений, но вы правы он, пожалуй, действительно очень умен. Однако это не делает его сумасшедшим, – Анри говорил уверенно, хотя руки его дрожали.

– Венсан тоже был умен. А потому умудрился убить целую семью и не попасться на глаза ни одной живой душе. – Виктор допил кофе и покачал головой. – Анри, поймите, пожалуйста, что я никогда не стал бы поднимать шум из ничего.

– Если допустить, только допустить, что вы правы, то что мы можем сделать сейчас?

Анри откинулся на спинку стула и убрал руки со стола. Ничто не должно было выдавать то, насколько в действительности он был встревожен.

– Наблюдать. Быть рядом настолько, насколько это возможно, стараясь не навлечь на себя его гнев. Учеба закончится, и он приедет в Пиенцу на лето, там я буду с ним разговаривать и заниматься, а также постоянно присматривать.

Анри вздохнул и покачал головой. Он посмотрел на жену, которая все еще была бледна, а затем перевел взгляд на Виктора.

– Будем надеяться, что подобное больше не повторится.

– У меня никаких надежд не осталось в этой жизни, герцог. – Виктор невесело усмехнулся и посмотрел на Анри со всей серьезностью. – Вчера он спросил у меня, кто такой Себастьян и почему он умер. Я ему не сказал.

– Он не должен узнать, – серьезно произнесла Жозефина. – Это разобьёт ему сердце. Возможно, общение с Венсаном плохо сказалось на нем. Но он был так рад, когда рассказывал нам об этом. Не стоит давать мальчику лишних поводов для волнения. Если он снова будет говорить странные вещи, сразу сообщайте нам. Мы справимся с этим. Я уверена.

Виктор кивнул.

– По крайней мере постараемся.

Люмьер оплатил счет и спросил напоследок:

– Могу ли я ожидать вас в оперном театре на премьере моего балета?

– Конечно, мы с удовольствием придем. – Жозефина подарила ему улыбку.

– Я рад. Прошу меня простить, у меня срочная встреча с инвестором из Восточной Европы. Прошу вас, все уже оплачено, что бы вы ни заказали. Пожалуйста, отужинайте в знак моего к вам уважения.

Анри проговорил слова благодарности и кивнул Виктору. Когда Люмьер покинул ресторан, он повернулся к жене и полным боли голосом спросил:

– Что же мы будем делать?

Она опустила голову и чуть слышно всхлипнула.

– Я не перенесу, если все повторится.

Но Виктор не отправился ни на какую встречу. Он поехал на Пер-Лашез, несмотря ни на погоду, ни на поздний вечер. Стоя внутри холодного склепа, где на могильной плите с любимым и родным именем лежал букет свежих – вчерашних – цветов, он только и мог спрашивать:

– Что мне делать? Как уберечь, как спасти, как помочь?

Но тишина молчала.

Прошло два года. Аньель из застенчивого мальчика превратился в красивого юношу. Он все также много времени уделял музыке и танцу, но делал это без прежнего рвения и усердия. Теперь все чаще его можно было застать с книгой в руках. С необычайным интересом он брался за изучение самых разных дисциплин, однако, не дойдя до середины, он откладывал изучаемый трактат и брался за новый, очень далекий по своей тематике от предыдущего. В его голове блуждало множество мыслей и иногда они становились столь громкими, что, казалось, заглушали все вокруг. Однако, боясь того, что его не поймут, он больше не говорил об этом.

В тот год он прибыл в Пиенцу на второй неделе июня, когда многие цветы уже начали отцветать и стояла невыносимая жара. Он пребывал не в лучшем расположении духа, а краткая встреча с Виктором лишь сильнее испортила ему настроение. Он так и не сказал ему о своих чувствах и твердо решил, что этим летом положит конец всем сомнениям.

Летом в особняке были гости, и Виктору приходилось как заниматься несколькими семействами, так и работой. Отметивший свой сорок пятый день рождения полгода назад, он уже изрядно от всего утомился, но не изменял ни своему спокойствию, ни жизненному укладу. То, что Аньель не особенно проявлял себя в желании танцевать или музицировать, конечно, расстроило Виктора, но он принял это как данность.

Однажды вечером Аньель тихо отворил дверь его кабинета. Некоторое время он просто наблюдал за Виктором, который с явной усталостью изучал очередные документы, а затем спросил:

– Могу я с тобой поговорить?

Люмьер поднял глаза от бумаг и кивнул.

– Конечно.

– Ты говорил, что, когда мои чувства станут настолько сильными, что я не буду бояться получить отказ, я буду должен сказать о них, – начал он, делая несколько неуверенных шагов.

– Да, я помню. – Виктор отложил бумаги и внимательно посмотрел на Аньеля.

Он облизнул пересохшие губы и сел на стул, стоящий у стола Виктора.

– Я люблю тебя уже очень давно. Мне казалось, что это пройдет, но мои чувства стали только сильнее.

Непонимание в глазах Виктора сменилось удивлением.

– Аньель…

– Я должен был сказать тебе раньше, но не мог. – Он опустил голову, боясь встретиться взглядом с Виктором. Он знал, что в нем увидит.

Люмьер впервые за долгие годы не знал, что ответить.

– Это… Очень неожиданно. Спасибо, что посвятил меня.

– Я готов на все ради тебя, – серьезно продолжил Аньель.

– Мальчик мой… – Виктор был по-настоящему растерян.

– Если есть хоть какой-то призрачный шанс, что ты ответишь мне взаимностью, я готов сделать все.

Виктор поднялся, чтобы сесть в кресло напротив него, чтобы их не разделял письменный стол. Люмьер взял руки Аньеля в свои.

– Послушай, мне слишком много лет для тебя.

– Ты говорил, что разница в возрасте не имеет значения. Твой возлюбленный был сильно старше тебя.

Аньель вздрогнул, когда пальцы Виктора коснулись его кожи. Он чувствовал, как внутри него разгорается пожар, но изо всех сил старался сохранять видимость спокойствия. Люмьер нежно ему улыбнулся и погладил по щеке.

– Но не тридцать лет, мальчик мой. Я гожусь тебе в отцы.

– Это неважно, – быстро сказал де ла Круа.

– Я очень люблю тебя, Аньель, и ты это знаешь.

Аньель чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

– Могу я попросить тебя об одном единственном поцелуе? – спросил он севшим голосом.

Люмьер озадаченно на него смотрел, но потом просто кивнул. Аньель осторожно приблизился к нему и нерешительно прильнул к его губам. Он чувствовал, как быстро забилось его сердце, как закружилась голова. Инстинктивно он ухватился за Виктора, чтобы не упасть. Виктор обнял Аньеля за талию, отвечая на поцелуй и позволяя углубить его практически сразу же. Он и забыл, как приятно кого-то целовать, но это было странное ощущение: обреченности и неправильности, но он решил поцеловать мальчика, своего мальчика, как возлюбленного юношу, чтобы не причинить ему еще больше боли из-за своего отказа. Когда де ла Круа отстранился, он был бледен и выглядел совершенно несчастным. Виктор что-то сказал, но он не расслышал, так как мысли в голове снова звучали слишком громко. Аньель печально посмотрел на Люмьера и неожиданно заплакал. Виктор обнял Аньеля, чтобы после того начать поглаживать по волосам.

– Мой хороший. – Люмьер тяжело вздохнул. – Прости меня.

– Я понимаю, – выдавил из себя Аньель. – Я все понимаю. Не нужно мне было ничего говорить. Теперь ты, наверное, не захочешь меня больше видеть. Я уеду сегодня же.

– Нет, что ты. Я рад тебе всегда, и буду впредь. Для меня неизменно то, как сильно я люблю тебя.

Аньель посмотрел на Люмьера с недоверием.

– И ты не станешь презирать меня за это?

– Нет, конечно, нет. – Виктор все еще обнимал его. – Ни в коем случае.

Аньель промолчал. Шум в голове мешал ему сосредоточиться на словах.

– Ты так бледен. Пойдем, тебе стоит отдохнуть. Распорядиться о чем-нибудь для тебя? – Виктор повел Аньеля из кабинета в сторону жилых комнат.

– Нет, не нужно. Со мной все в порядке. Просто эти мысли, – он осекся, боясь продолжить предложение.

– Что мысли? – просто спросил Виктор, но внимательно слушая.

– Они звучат очень громко в моей голове, – немного помолчав, продолжил Аньель.

– Громко? И часто так?

– Иногда. Когда я сильно взволнован или расстроен. У тебя бывает так?

– Знал бы ты, как громко в моей голове звучит музыка, когда она хочет, чтобы ее написали. – Виктор улыбнулся.

– Я тоже слышу музыку, но у меня не всегда получается ее записывать, – честно признался тот. – Иногда она звучит постоянно.

– Твоя собственная? – уточнил Люмьер.

– Как правило, но иногда я слышу и твою музыку тоже.

Виктор повел бровью и, когда они дошли до комнаты Аньеля, сказал:

– Тебе лучше немного отдохнуть, а я закончу дела. Спускайся к ужину. Будут новые блюда.

Де ла Круа кивнул и послушно отправился в спальню. Он чувствовал, как сильно устал, и как только его голова коснулась подушки, он провалился в тяжелый сон без сновидений.

Как только за Аньелем закрылась дверь, Виктор постучался в комнату к Венсану. Ему важно было кое-что узнать. Дверь открылась не сразу. Старший де ла Круа пребывал сегодня не в лучшем расположении духа, его терзал сильный страх.

– Виктор? – спросил он.

– Да. Прости, что беспокою тебя, но мне нужно кое-что у тебя узнать.

Венсан кивнул, пропуская его в комнату. Виктор вошел и начал практически сразу же.

– Скажи пожалуйста, у тебя когда-нибудь в голове звучала музыка?

Венсан удивленно посмотрел на него и снова кивнул.

– Я часто слышу ту вещь, которую ты написал для меня на мой день рождения.

– А мысли бывают слишком громкими? – Внутри у Виктора все упало. Он посмотрел на Венсана, а в глазах стояли непролитые горячие слезы. Люмьер и сам не заметил.

– Иногда нестерпимо, но чаще я слышу отдельные голоса. А почему у тебя возник такой интерес? – Венсан сел на край кровати, подтягивая колени к груди.

Виктор судорожно вздохнул, инстинктивно прикладывая руку к груди, а потом его ноги словно перестали держать. Он поспешно сел в кресло и сделал еще один тяжелый вдох.

– Аньель. Он тоже.

Венсан прижал руку ко рту и замотал головой.

– Так не должно быть. – В его голосе звучало непонимание.

– Он действительно твой сын. Даже слишком твой.

Венсан тяжело поднялся на ноги и подошел к Виктору.

– Это неправильно, – повторил де ла Круа, хотя хотел сказать что-то совершенно другое. – Этого не может быть. Так нельзя.

Виктор только молча обнял Венсана за пояс и прислонился лбом к его животу. Сил сдерживать свои эмоции у него больше не было. Вряд ли маркиз де ла Круа хоть когда-либо, кроме того далекого года видел, как Виктора Люмьера душили слезы. Венсан принялся осторожно гладить его по волосам.

– Он не заслуживает этого, – Венсан почувствовал, как по его щекам покатились слезы. – Мы должны спасти его.

– Я не знаю как. Я не смог спасти тебя. И мне так страшно, Венс, как никогда не было.

– Пока он не слышит голосов, его еще можно спасти, – медленно проговорил Венсан, продолжая гладить его. – Мы должны оградить его от сильных переживаний.

– Я все годы живу только с одним вопросом: за что? И не понимаю. Тебе, ему. И как с этим иметь дело.

Люмьеру стоило огромных трудов успокоиться, и у него не получалось. Венсан опустился на колени и взял его лицо в свои руки.

– Я был ему плохим отцом, но знаю точно, что он не заслужил ничего подобного. И ты не заслужил.

Люмьер притянул Венсана к себе и крепко обнял.

– Это все так невыносимо больно.

Венсан мягко поцеловал его в лоб.

– Я чувствую твою боль.

Возможно, впервые за долгое время, Виктор поцеловал Венсана.

– Спасибо.

Люмьер прислонился лбом к его и выдохнул. Он взял ладони Венсана в свои и крепко сжал.

– Мы должны что-то придумать, чтобы спасти нашего мальчика. Он не должен пройти через то, что прохожу я каждый день.

– Да. Да, ты прав.

Люмьер коротко закивал и почувствовал, как от сильнейшего нервного перенапряжения у него сбилось дыхание, а все внутри обмерло.

– Венс… Позови кого-нибудь. – Он тяжело задышал, а в глазах начало темнеть. Руки вмиг стали холодными и влажными.

Венсан испуганно вскочил на ноги и выбежал из комнаты в поисках служанки. Он отсутствовал буквально минуту, но, когда вернулся, Виктор выглядел совсем плохо. Люмьер попытался подняться, и стоило ему встать, как мир закружился перед глазами, все тело перестало слушаться, и он потерял сознание, чудом избежав удара об острый край низкого стола, что стоял между кроватью, камином и креслом.

– Виктор! – вырвалось у Венсана.

Он опустился на корточки рядом с Люмьером и принялся нащупывать его пульс. Тот был слабым и прерывистым. Он попросил служанку принести воды, а также послать за доктором. Когда первое поручение было исполнено, Венсан принялся осторожно прикладывать мокрую ткань к шее, лбу и запястьям Виктора и, к счастью, вскоре это возымело нужный эффект. Люмьер начал приходить в себя.

Голова болела так сильно, что Виктору показалось, словно его кто-то хорошо приложил, но падение на пол было не особенно приятным. Голова, в отличие от всего остального тела, встретилась с паркетом, а не ковром. Когда пришла врач, его раздели по пояс и уложили на постель, а потом задали какие-то вопросы, на которые Люмьер отвечал скорее машинально, нежели точно формулируя предложения. Он чувствовал себя совсем неважно, а потому ему предложили вовсе не вставать, а лучше лежать и отдыхать. Виктор с легкой неуверенностью спросил Венсана:

– Я тебе не помешаю? – Он держал де ла Круа за руку все то время, пока врач его осматривал.

– Нет, конечно, нет, – поспешно проговорил Венсан. – Ты так меня напугал.

– Синьор Люмьер, – проговорила врач, – вам нужно следить за своим сердцем. Постарайтесь не волноваться так сильно и беречь свое здоровье. Насколько хорошо я выучила вас за эти пятнадцать лет, ваш неистовый трудоголизм и обеспокоенность всеми заботами мира не сулят для вас ничего хорошего.

– Позволь мне позаботиться о тебе, – ласково проговорил Венсан.

Виктор кивнул Венсану.

– Синьор де ла Круа, проследите, чтобы синьор Люмьер все-таки поужинал и не принялся работать сегодня вечером.

– Обязательно. Он будет лежать и отдыхать, уверяю вас, – произнес тот с легким заиканием. Так всегда происходило в присутствии посторонних людей.

– Но сегодня первый ужин, когда твои родители с Аньелем, моя мать и вся семья Лефевр и де Фиенн собрались вместе, – попытался возразить Виктор.

– Но ведь не последний, – тут же ответил ему Венсан. – Я распоряжусь, чтобы ужин принесли в комнату. И прослежу за тем, чтобы ты все съел.

– Хорошо. Как скажешь, – Люмьер кивнул. – Спасибо вам, что пришли. Я буду соблюдать ваши предписания.

– Выздоравливайте, синьор Люмьер. Всего доброго, синьор де ла Круа. – Врач попрощалась и покинула комнату.

Как только она ушла, Венсан сел на край кровати и прислонился лбом к руке Люмьера.

– На секунду я подумал, что ты… – он не договорил. Слезы душили его. Венсан шумно втянул воздух.

Виктор запустил пальцы в кудри Венсана, мягко поглаживая.

– Нет, всего лишь потерял сознание. Видимо, сегодня ночью мне придется тебя немного потеснить.

Венсан с трудом улыбнулся сквозь слезы. Виктор привлек его к себе для неспешного поцелуя. Было в этом что-то сокровенное. В том моменте. Венсан лег рядом, отвечая на поцелуй. Его щеки все еще были мокрыми от слез.

– Пожалуйста, не плачь. – Виктор потянулся, чтобы несколько убавить свет, загасив лишние свечи. Он вновь прильнул к Венсану в поцелуе, расстегивая его рубашку.

Руки Венсана принялись ласкать Виктора. Сначала движения казались неестественными, но с каждым мгновением он, казалось, вспоминал все больше. Люмьер не делил с ним постель по-настоящему шестнадцать лет. Этот срок казался просто немыслимым, но при этом, все это было так недавно. Расстегнув и стащив с плеч де ла Круа рубашку, он принялся за брюки. Запустив ладонь под ткань, Виктор мягко накрыл его пах, сжимая его пальцами. Венсан вздрогнул от неожиданного прикосновения, и хрип сорвался с его губ. Приятное чувство раскатилось внизу живота. Он совсем забыл каково это. Опомнившись, он принялся за брюки Виктора, но пальцы его предательски дрожали. Он понял, что волнуется, как в тот самый первый раз.

Виктор же целовал его шею, а руками ласкал, чтобы подготовить ко всему тому, что должно было произойти дальше. Ему и самому стоило бы подготовиться, ведь у него не было ничего подобного так много лет, что его тело не могло отозваться скоро и беспрепятственно. Отстранив руки Венсана, он сам избавился от брюк и нижнего белья, а потом, уложив де ла Круа на спину, снял с него его собственные и, оказавшись между его ног, взял в рот уже отозвавшуюся плоть. Венсан старался изо всех сил сдерживаться, но все же застонал. Запустив пальцы в упругие кудри Люмьера, он принялся перебирать их. Виктор ласкал его ртом так долго, пока Венсан точно не был готов взять его. Но потом предстояло нечто куда более сложное и длительное. Оторвавшись от плоти Венсана, Люмьер спросил:

– У тебя хоть что-то есть? Подходящее.

– Розовое масло, – немного подумав, ответил Венсан, беря пузырек с прикроватной тумбочки.

– Кажется, у нас они уже по всему дому, – Виктор улыбнулся. – Не зря я развел целый сад. Ты можешь сделать это сам, но могу и я.

Венсан сел на кровати и улыбнулся совсем юной улыбкой.

– Лежи, – скомандовал тот. – Тебе нельзя перенапрягаться.

Люмьер не удержался и даже тихо засмеялся. Это было очень мило со стороны Венсана. Он развел перед ним ноги.

– Тогда – прошу.

Венсан нанес на руки достаточное количество масла и принялся увлажнять плоть Виктора, не забывая и о ласках. Вскоре по комнате разлился невероятный аромат роз. Когда Виктору удалось расслабиться, взяв руку Венсана в свою, он проник его пальцами в себя, помогая подготовить к дальнейшему. Де ла Круа делал это неспешно, даже слишком, но столь непривычные ощущения вызывали много эмоций у всегда такого спокойного и, казалось бы, охладевшего к постельным ласкам Люмьера. Когда место легкой боли и непривычности уступили приятные ощущения податливости и готовности, когда его собственная плоть была так же тверда, как и у его любовника, Виктор притянул Венсана для глубокого поцелуя, но прежде чем он захватил его губы, сказал, горячо выдохнув:

– Давай. До самого основания. Чтобы кожей к коже.

Венсан осторожно и нежно проник в него. Начав сначала медленно, он постепенно увеличивал темп. Его губы пересохли. Он чувствовал, что начинает задыхаться от переизбытка чувств, но уверенно продолжал. Виктор целовал его, в том время как его собственное дыхание учащалось, а пальцы вцеплялись то в спину Венсана, то в его волосы. Он подавался бедрами ему навстречу и терялся в ощущениях. Де ла Круа целовал его то нежно, то с неведомой ему самому страстью. Достигнув пика, он услышал, как они застонали в унисон. Когда Виктор закончил, он с силой обнял Венсана, прижав к себе и закрыв глаза. Все его тело сотрясала крупная дрожь и дыхание было настолько быстрым и прерывистым, а в глазах мерцало и уши заложило. Это был оргазм удивительной силы.

Венсан прижался к его груди, слушая как быстро бьется его сердце. Виктор приходил в себя, поглаживая Венсана по волосам. Ему было хорошо. Люмьеру казалось, что они были такими громкими, что их точно все услышали в столовой, но мысль об этом вызывала лёгкий смех.

– Я принесу тебе что-нибудь поесть, – наконец, прошептал Венсан, вспомнив недавние события.

– Полежи хотя бы минут пятнадцать. Либо мы можем спуститься вместе. Вряд ли я должен есть лёжа. – Виктор улыбнулся.

– Но врач сказал, что ты должен отдыхать сегодня, – с сомнением произнес Венсан, вновь ложась подле него.

– Думаю, я могу посидеть за столом. И тебя не смущает, что только что мы с тобой… Чем мы с тобой занимались?

Де ла Круа покраснел и смущенно опустил глаза.

– Я не подумал об этом.

– Стоит спуститься, чтобы никого не беспокоить, но выглядим мы с тобой именно так, что по нам легко сказать, чем мы занимались.

Венсан постарался скрыть довольную улыбку.

– Ты уверен насчет этого?

Взмокшие со взъерошенными волосами и неловко оставленными отметинами, они выглядели удивительно компрометирующе.

– Не особенно, но, возможно, нам стоит?

– Мне кажется, лучше мне сказать, что ты слегка утомился и просишь у всех прощения. Думаю, на мой внешний вид едва ли обратят внимание, – задумчиво проговорил Венсан. – Ты заботился обо мне пятнадцать лет, так позволь мне позаботиться о тебе.

– Если ты настаиваешь, то хорошо. Я не откажу тебе в твоей просьбе. Но на шею тебе лучше все-таки что-то повязать. – Люмьер прикоснулся к его коже.

Венсан вспыхнул и вновь опустил глаза. Он чувствовал себя невообразимо легко и хорошо. На протяжении долгих лет он не испытывал ничего подобного. Не удержавшись, он поцеловал Виктора еще раз, а затем принялся искать свои вещи.

– Думаю, твоё заявление вызовет общественный резонанс.

И это было правдой. Стоило только Венсану спуститься, все обратили на него внимание, и он занервничал. Де ла Круа не любил, когда на него слишком пристально смотрели. В голове тут же злобно захихикали голоса, готовясь, как обычно, высмеивать его, но в этот вечер ему было слишком хорошо, чтобы поддаваться на их провокации.

– Я должен извиниться за Виктора. Он так устал от работы, что уснул, – проговорил он быстро, почти скороговоркой.

– Уснул? – послышался удивлённый вопрос Мишеля. – Виктор, который живёт по расписанию? Удивительно.

– Венсан, с ним все хорошо? – спросила мадам Люмьер.

– Да, он просто устал, – Венсан почувствовал, как дрогнули уголки его губ.

– Тогда, пусть отдыхает. Встретимся с ним за завтраком, – произнесла уже Жозефина.

– С вашего позволения, я тоже пойду отдыхать. Сегодня был непростой день.

– Конечно, конечно. Добрых снов.

Все пожелали Венсану спокойной ночи и продолжили ужинать. Аньель с подозрением посмотрел на отца и, извинившись, встал из-за стола. Венсан уже начал подниматься по лестнице, когда на его плечо легла рука.

– С ним точно все в порядке? – спросил Аньель.

Венсан нехотя обернулся и посмотрел на сына.

– Да, – поспешно ответил Венсан, неловко улыбаясь. – День был долгим.

– Но ведь Виктор никогда не изменяет своему расписанию, как верно подметил Мишель, – в голосе юного графа читалось явное сомнение.

– Мы все иногда устаем, – проговорил Венсан. Он чувствовал себя крайне неуютно. Несколько мгновений они молчали, просто смотря друг на друга, а затем Аньель тихо спросил:

– А он не говорил ничего обо мне?

Венсан помотал головой.

– Прости, я не очень хорошо себя чувствую. Мы можем поговорить завтра?

Аньель кивнул. Он чувствовал, что сегодня едва ли чего-то добьется от Венсана, а поэтому, пожелав спокойной ночи, вернулся за стол. В его голове блуждали беспокойные мысли, но он решил, что разберется со всем на следующий день.

Поднявшись по лестнице, Венсан поймал служанку и попросил принести ужин на двоих в его комнату, а потом вернулся к Виктору.

Но к тому моменту, как Венсан возвратился, Виктор уже спал, завернувшись по плечи в одеяло и уткнувшись лицом в подушки. Де ла Круа закрыл шторы, чтобы ни один луч солнца с утра не побеспокоил Люмьера, и, переставив подсвечник на низенький столик, сел ужинать, смотря на спящего Люмьера и думая о том, как ему все-таки несказанно повезло.

А на утро, когда Виктор уже встал и отправился делать свои привычные ежедневные дела, Люмьер зашел в свою спальню и снял кольцо вместе с браслетом, чтобы положить их в шкатулку, где хранился розарий Венсана с агатовыми бусинами, который тот подарил ему в первую значимую ночь. Пришла пора двигаться дальше. Не оставить свою любовь в прошлом, не запереть ее под замок в хрустальном ларце, а позволить остаться в памяти, как прекрасное воспоминание о юности в далеком Париже, благоухающем вишней, магнолией и розовыми цветами каждой весны тех лет, когда он был счастлив.

Его жизнью стали люди, которых он любил больше всего. Цветы на могилу Себастьяна приносили каждую пятницу, и он сам вновь и вновь возвращался на Пер-Лашез, а потом ехал домой, когда его семья была и во Франции, и в Италии, и все они были для него равноценно значимы. Это была мать, в которой он души не чаял всю свою жизнь, которую оберегал; это были герцог и герцогиня де ла Круа, которые стали ему как близкие сердцу тетя и дядя, которых он уважал и принимал не меньше, с которыми любил вести долгие разговоры; это была Мари Лефевр, с которой они могли часами прогуливаться по саду и обсуждать всевозможные вещи, спорить о балетах, которые Виктор ставил в Париже и вспоминать былые времена; это была Шарлотта, которая осталась для него маленькой сестрой, несмотря на то, что готовилась стать матерью во второй раз и была счастлива замужем; это был непоседливый Мишель, абсолютно порой невыносимый, но такой звонкий, радостный и очаровательный мальчишка, с которым ему было приятно играть в детстве и дискутировать о вещах мирового масштаба, даже если этот мир состоял из экзаменов в гимназии; и, конечно, это был Аньель, который для Виктора стал родным сыном, заботу о котором он возвел едва ли не в культ для себя, найдя в нем отраду и отдохновение, новый особый смысл своей жизни; и, безусловно, это был Венсан, который так изменился, но навсегда остался для Виктора прекрасным восхищенным, восторженным художником, который когда-то покорил его своей нежностью и непогрешимостью. И теперь Люмьер полностью понимал, что все они – его семья. Полноценная, любящая и самая лучшая, какую только можно было пожелать.

Глава III. Его путь

Минуло еще два года. Весна вновь окутала Париж своими пленительными ароматами. Близился к концу последний год обучения Аньеля в гимназии, и тогда он уже переступил порог совершеннолетия. О своих дальнейших планах он предпочитал молчать, умело уходя от ответа каждый раз, когда разговор заходил на эту тему. За эти два года юноша сильно изменился. Теперь он едва ли обращал внимание на прежние увлечения. Музыка и танец больше не вызывали бури эмоций у него в душе. Однако в своей голове он постоянно слышал музыку, но она не приносила ему никакого удовольствия. Напротив, он становился все более раздражительным и замкнутым.

Как и обычно все собрались в Париже в доме четы де ла Круа, но в этот раз Венсан был во Франции, а не остался в Пиенце. Ему было лучше, и надолго оставлять его Виктор не хотел – давно пришло время навестить старую столицу и, возможно, посетить новые места. К тому же Люмьер хотел показать хотя бы один свой балет маркизу. Они сидели в гостиной и ожидали ужина. Аньель, внезапно, высказал свое четкое и достаточно резкое желание, что хочет уехать в Лондон, чтобы не видеть никого из них, поскольку ему осточертело их общество.

– Вы не можете мне запретить! – кричал он, злобно смотря на собравшихся.

Виктор поднялся первым, и все в нем, казалось, преобразилось. Он скорее напоминал маршала, собравшегося отдавать приказы.

– Аньель, не смей повышать голос на свою семью.

– Я бы не стал повышать голос, если бы меня не вынудили это сделать, – язвительно ответил юноша, смотря на Виктора.

– Свое нахальство можешь оставить при себе, как и свои никчемные манеры. – Люмьер вспылил. Будучи доселе спокойным, он не мог стерпеть того, какими словами тот посмел разбрасываться в присутствии всех тех, кто заботился о мальчике с самого детства. – Откуда такое чертово решение? Сбежать от всех, кто сделал тебе столько добра. Одно дело – высказать желание, а другое – поставить всех перед фактом и подобным образом!

– Мы не сделали тебе ничего плохого, – вмешался Венсан, с болью смотря на своего сына.

– А тебя вообще никто не спрашивал! – бросил Аньель. – Остался бы лучше в своей Италии. Ты худший отец, который только может быть.

– Ты можешь ни во что не ставить меня, но ты хотя бы одну минуту, одну секунду подумал об Анри и Жозефине? Они растили тебя с пеленок, когда ты еще не мог даже ходить. Как. Ты. Смеешь? – гнев в Викторе только набирал обороты.

– Как я смею? Я принял решение, и оно окончательное! – Аньель подошел вплотную к Виктору и, хотя последний был на голову его выше, вид у юноши был очень воинственный. – Это мое будущее и только я вправе решать каким оно будет.

Лицо Виктора ожесточилось. В эту минуту он не видел в Аньеле своего мальчика. Он был чертовски зол.

– Ты еще не дорос, чтобы что-либо решать.

– Хватит! Ты ведешь себя ужасно! – подал голос Анри, который сам был уже порядком зол.

– Я веду себя так, как считаю нужным, – выпалил Аньель, вновь поворачиваясь к Виктору.

– Аньель. Хватит. – Виктор внимательно следил за ним, несмотря на застилающую его пелену гнева. – Если мое мнение для тебя ничего не значит!..

В следующий момент рука Аньеля со звонким звуком ударила Люмьера по щеке. Удар Аньеля был такой внезапный, такой неожиданный, что с Виктора даже схлынул весь гнев и осталось чувство ошеломленности. Внутри все резко упало, и он пораженно уставился на него.

– Аньель?.. – только и вырвалось у Люмьера.

– Ты мне не отец! И даже не де ла Круа. Ты не имеешь никакого права что-то решать. А то, что ты спишь с моим отцом не делает тебя моим родителем. Это твоя вина в том, что он стал таким и умерла мама. Без тебя всем было бы лучше! – слова, подобно яду, слетали у него с языка. На щеках выступили красные пятна.

В комнате повисла звенящая тишина. Венсан бросился к Виктору. Жозефина тихо вздохнула и переглянулась с Анри. Виктор не мог поверить своим ушам. Он смотрел на Аньеля с немым ужасом в глазах, не в силах сказать ни слова. Внутри, как уже однажды случилось, все обмерло и похолодело. Виктор чувствовал, как его переставали держать ноги. Это было так малодушно, подумалось ему на мгновение, вновь потерять сознание из-за излишних переживаний. Он опустил глаза, не имея сил больше смотреть на Аньеля, и пальцы с силой сжались на груди напротив сердца. Дыхание потяжелело и Люмьеру стало совсем нехорошо. Венсан быстро усадил его в кресло и расстегнул ворот его рубашки.

– Воды! Принесите кто-нибудь воды! – взмолился он.

У Виктора выступил холодный пот, и кожа побледнела так сильно, что он весь сошел с лица. Резкая слабость и головокружение не позволили ему сделать хоть что-либо. С каждым тяжелым вздохом у Люмьера начиналась паника. Внезапный сильнейший страх смерти сковал его изнутри.

– Тише, Виктор, тише, – быстро говорил Венсан, гладя его по руке. – Все будет хорошо.

Боль распространялась от грудной клетки в руку и нижнюю челюсть. Из-за того, что Люмьер не мог успокоиться, его дыхание было таким учащенным, что кислород перестал поступать в голову и он потерял сознание. Когда уже пришел врач, который, благо, жил практически по соседству, приведя Виктора в себя и оказав ему помощь, констатировал у него сердечный приступ. Все собравшиеся были поражены. Венсан тихо плакал, держа Виктора за руку. Он все еще повторял «все будет хорошо», но его голос был слаб и еле слышен.

– Будет, – тихо ответил Виктор. – Пойдем спать, – едва заметно сказал он Венсану и сделал глубокий вдох. Ему непреодолимо хотелось провалиться в глубокий и долгий сон.

Венсан помог Виктору сесть и осторожно повел его в спальню. По его щекам все еще катились слезы. Он затравленно посмотрел на Аньеля, который стоял в стороне, с ужасом наблюдая за происходящим, и поспешно отвернулся. Юноша же остался стоять на месте. Он не знал, почему так вспылил. В какой-то момент гнев переполнил его до краев и, казалось, будто в тот момент кроме него ничего другого совсем не осталось.

Виктор принял слова Аньеля. Принял его правду, даже сказанной в порыве гнева. Правду говорят, что люди всегда честны и искренни ровно в тот момент, когда их переполняет злоба, ведь она – порождение бессилия.

– Твои слова разбили мне сердце, – только и произнес Люмьер, на мгновение задержавшись на пороге, прежде чем они покинули гостиную, ступая в полумрак коридора.

Когда все ушли и Аньель остался один, он обреченно сел на край софы и издал тихий стон. Меньше всего на свете ему хотелось говорить столь жуткие слова Виктору. Он знал, что перешел все допустимые границы и понимал, что теперь тот едва ли заговорит с ним. То, что он сказал, было непростительным. Ведь все началось довольно невинно. Собрав всю семью в гостиной, он объявил о своем желании изучать медицину в Кембридже. Новость должна была быть встречена хорошо, но отчего-то сначала дедушка, потом Люмьер сказали решительное «нет». Это сбило его с толку и вызвало вспышку гнева, и он уже больше не владел собой. А потом Виктору стало плохо, и он почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Осознание того, что Люмьер мог умереть, обрушилось на юношу внезапно, и теперь он сидел один в полумраке гостиной и гадал, что же будет дальше.

В спальне Виктор не спал, хоть и сразу же лёг, не без помощи Венсана переодевшись в ночную рубашку. Уже лёжа в постели и смотря на де ла Круа он спросил:

– Может быть, он прав?

– Не говори ерунды, – проговорил Венсан, накрывая Виктора мягким одеялом. – Он не прав.

– Он уже не тот, каким он был. – Люмьер поморщился от неприятного ощущения во всем теле и прикрыл глаза. – Скажи, стоит его отпустить?

– Если мы его отпустим, то потеряем. Он будет там совсем один и никто не будет в силах ему помочь. Тем более медицина… – Венсан нахмурился. – Это сложная дисциплина. Он может не справиться.

– Если мы его не отпустим, он уйдет сам. – Люмьер устало выдохнул и, приподнявшись, полулег, подложив подушку под спину. – Любой другой разговор вызовет, возможно, равный гнев. Мне, как видишь, уже одного хватило.

Венсан поджал губы и сел рядом с Виктором. Он нежно погладил его по руке и тихо произнес:

– Я практически не помню того, что совершил в тот год, но сожалею об этом каждую минуту своей жизни. Если его болезнь начнет развиваться также как и моя, – он сделал глубокий вдох и закрыл глаза, – то даже Бог нам не поможет.

Люмьер взял Венсана за руку. Некоторое время он молчал, но потом произнес:

– Он твой сын. Он уйдет из дома, если мы ему запретим. Можно закрыть все двери, заколотить все окна, он уйдет. Ты ушел, когда не хотел подчиняться своему отцу. И что-то мне подсказывает, что в тебе не было столько гнева. – Виктор обреченно смотрел на де ла Круа. – И, если мы скажем ему, что он болен, он только возненавидит нас. Я вижу единственный выход. Если он хочет поехать, но мы не можем оставить его одного, то нужно только и всего – ехать за ним.

– Нам придется приглядывать за ним, – вздохнул Венсан, грустно посмотрев на Виктора.

– Да. Иначе он натворит дел. – Люмьер покачал головой. – Я не знаю, почему он решил отправиться именно в Англию, но я точно не планировал приобретать там недвижимость. Придется вскоре этим заняться. Ты же поедешь со мной? – Виктор внимательно и испытующе посмотрел на Венсана.

– Конечно, – просто ответил тот. – Я отправлюсь за тобой даже на край света. К тому же кто-то должен приглядывать из-за тобой. Я не перенесу, если с тобой что-нибудь случится.

– Я бы сказал, что это пустяк, но, как оказалось, совсем нет. – Люмьер нахмурился. Он привлек Венсана к себе, чтобы тот лег головой ему на плечо. Виктор обнял его рукой и продолжил: – За обедом мы должны обо всем поговорить. Тогда и решим.

– Возможно, стоит сделать это тайно, – сонно проговорил Венсан.

– Если утром я соберусь на завтрак, а потом буду настаивать, что мне нужно заниматься танцем, привяжи меня к стулу. – Виктор погладил Венсана по волосам и улыбнулся.

– Обязательно. Ты никуда не пойдешь в ближайшие несколько дней, – пробормотал Венсан, прежде чем уснуть.

Люмьер осторожно переложил его на подушку и устроился сам. Сон какое-то время не шел, но потом глаза закрылись сами собой, и он наутро даже не вспомнил, как быстро провалился в темноту. Утром ему было так нехорошо из-за оставшейся слабости – организм не успел отдохнуть, и ему сильно хотелось просто лежать и отдыхать. Тишина спальни забрала в себя все звуки, закрытые шторы не пропускали тусклый свет затянутого тучами неба. К обеду Виктор тоже не поднялся, но согласился поесть в комнате, а потом предложил Венсану переговорить с Анри и Жозефиной прямо в комнате, потому что вопрос было необходимо решить, да и за закрытыми дверьми спальни Венсана сделать это было намного проще. Был выходной, а потому Аньель был дома, хотя, кажется, еще собирался отправиться на прогулку.

Когда вошли герцог и герцогиня, такие ухоженные и опрятные, переодетые к обеду, Люмьер даже извинился за свой внешний вид, потому что был одет только в ночную рубашку. Благо, что причесался, подумал он, смотря на вечно прекрасную Жозефину и Анри, который изменял своим манерам. Венсан сидел подле него и напряженно смотрел на родителей. Несмотря на то, что прошло столько лет, он все еще относился к ним с легким подозрением.

– Вчера вечером я думал о том, стоит ли отпустить Аньеля. Я полностью с вами согласен, что нет. Но если подумать, велика вероятность, что он сбежит из дома, если мы ему запретим, – начал тот.

– Мы можем сделать только хуже запретом, – продолжил Венсан.

Анри нахмурился и посмотрел на Виктора.

– Мы не сможем за ним следить, если он будет в другой стране.

– Об этом и речь. Вы правы, Анри. И об этом я тоже подумал. Поэтому через две недели, когда я смогу закончить свои дела здесь, я поеду смотреть дом в Лондоне, – серьезно ответил Виктор.

– Я тоже поеду, – вставил Венсан. – Так будет правильней.

Виктор смотрел на Анри и Жозефину, ожидая их вердикта.

– Это точно будет безопасно для вас обоих? – с сомнением произнесла Жозефина.

– Если я могу переволноваться и, видимо, умереть в любой момент, наверное, нет. – Люмьер пожал плечами и поджал губы. – А у нас есть варианты?

– Мы не сможем уехать, не вызвав подозрений у Аньеля, – вздохнул Анри. – Вероятно, то, что вы предлагаете, наш единственный вариант.

– Жить в Италии или Франции, вести дела, не сильно отличается от того, чтобы вести их в Лондоне. К тому же, Англия, можно подумать, даже ближе, чем Пиенца.

Жозефина бросила взгляд на сына и покачала головой.

– Какова вероятность, что Венсану станет плохо на новом месте? И если это случится, то не приведет ли это к еще одному приступу?

Виктор сам внимательно посмотрел на Венсана, давая ему возможность говорить за себя.

– В последнее время мне лучше, – робко проговорил он, бросая взволнованный взгляд на Люмьера. – К тому же я ничем не помогу, если буду в Пиенце. И там без Виктора мне тоже может стать хуже.

– Люмьер, вы нездоровы. Нисколько. Какова вероятность, что в Лондоне не произойдет что-то дурное и мы об этом не будем знать, не будем иметь ни малейшей возможности вам помочь?

– Никакой. – Виктор повел плечами. – К тому же, давайте рассуждать несколько иначе. Мне сорок семь. Если что-то произойдет, то пусть происходит, но наш мальчик так юн. У него целая жизнь впереди.

– Вспомните, что натворил я, – тихо добавил Венсан. – Вы разве хотите, чтобы все повторилось? Пока что, насколько я могу судить, его еще можно спасти. Но в нем так много гнева, и, кто знает, во что это может перейти.

– Жозефина, Анри, – вдруг резко сказал Люмьер. – Просто пожертвуйте мной ради него, и хватит разговоров. Я сделаю все, чтобы с Венсаном все было в порядке. Но я должен присмотреть за Аньелем.

Жозефина прижала руку к губам, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать.

– Обещайте писать нам обо всем каждую неделю.

– Обещаю. Каждый понедельник вам будет приходить почта, – тот улыбнулся. – Приезжайте и сами, когда будет удобно, все равно в Кембридже, насколько я помню, пансион.

Анри кивнул.

– Но вы должны беречь себя. Вы оба.

Виктор взял с тумбочки стакан воды и сделал хороший глоток.

– Конечно, Анри. К слову, придется начать завоевание королевского театра в Лондоне. Как только, так сразу, я пришлю вам билеты на новый балет. – Он усмехнулся. – Это даже воодушевляет.

Жозефина слегка улыбнулась.

– А сейчас вам нужно отдохнуть. Врач прописал вам полный покой.

– Мне всегда врачи прописывали покой. – Люмьер благодарно и нежно улыбнулся женщине. – Но я их никогда не слушался. – Виктор обратил свой взор на Анри. – Могу я спросить?

Герцог кивнул.

– Скажите, Анри, – улыбка все еще не сходила с лица Виктора, – я смог развеять ваши предубеждения про артиста оперного театра?

На секунду на лице герцога замерло недоуменное выражение, а затем он рассмеялся.

– Я очень ошибался в вас в те времена.

– Но, согласитесь, на маскараде я с вами танцевал хорошо.

Анри улыбнулся ему, но ничего не ответил.

– Я спущусь к ужину, поиграю на рояле, если вы не будете против.

Венсан с тревогой взглянул на него.

– Ты уверен?

– Да. И меня волнует непреодолимое желание отправиться в Опера. Сегодня финальная репетиция моего балета. Два года назад мы ездили в Санкт-Петербург смотреть «Щелкунчика», и я так вдохновился музыкой Чайковского и хореографией, что не преминул возможностью почерпнуть формы и решения, и написал свой балет на сказку датского писателя Андерсена про стойкого оловянного солдатика. История о балерине, солдатике и демоне, и большой любви.

– Виктор, – умоляюще прошептал Венсан. – Мне придется привязать тебя к стулу, если ты даже подумаешь об этом.

– Тогда просто разреши мне поиграть на рояле.

– Думаю, это можно будет устроить. – Венсан улыбнулся, гладя его по волосам.

Виктор кивнул. Анри и Жозефина откланялись, а Виктор лег обратно, сетуя на то, что ему совершенно не нравится такое положение дел, что он терпеть не может бесполезное времяпровождение. Венсан лег рядом с ним, ласково гладя его по щеке.

– Я хочу тебя нарисовать, – после долгого молчания произнес он. – Только лежи смирно.

И, не дожидаясь ответа, он взял с тумбочки блокнот и карандаш и принялся быстрыми штрихами зарисовывать все, что видел. Он работал быстро и умело, сосредоточенно сдвинув брови.

– Как же ты красив, – прошептал Венсан, когда работа была сделана.

– В лежачем состоянии и в мои-то годы? – Лицо Виктора взрезала ухмылка.

Венсан нежно поцеловал его и улыбнулся.

– Ты также прекрасен, как и в тот день, когда я впервые тебя встретил.

– Я был на двадцать лет моложе. – Люмьер взял лицо Венсана в ладони.

– И я. Но разве это имеет значение?

Виктор одной рукой расстегнул несколько пуговиц своей рубашки, а второй взял за ладонь Венсана и опустил ее себе на грудь, а потом притянул его к себе для глубокого поцелуя. Оставалось надеяться, что благоразумия хватит, чтобы лишний раз не перенапрягаться. Венсан целовал его осторожно, вкладывая в каждый поцелуй все тепло, которое жило в его душе. Он не переходил границ дозволенного и даже не позволял Виктору сесть, но делал это с такой мягкостью, что ему было просто невозможно сопротивляться. Виктор все равно расстегнул рубашку Венсана, чтобы иметь возможность гладить его тело ладонями, прикасаться к нему пальцами и прижимать к себе ближе. Несмотря на нежность и неторопливость поцелуев, плоть Люмьера стала тверже, и он попросил, оторвавшись от губ де ла Круа:

– Прикоснись ко мне.

– Виктор, тебе нельзя волноваться, – с неожиданной серьезностью проговорил Венсан.

Прозрачные глаза смотрели с неким ожиданием и интересом.

– Что, даже не прикоснешься?

– Если пообещаешь мне не перенапрягаться, – сказал Венсан чуть менее строго.

– Я лежу под тобой. Можешь все контролировать.

Его ладонь скользнула под рубашку и дотронулась до разгоряченной плоти. Его прикосновения были почти невесомыми, но все же Виктор издал слабый стон. Вдруг Венсана захлестнул страх. Он отстранился и попятился назад, чуть не упав с кровати. Люмьер тихо засмеялся и даже схватил де ла Круа, чтобы тот не свалился.

– Венс!

Венсан перевел на него испуганный взгляд.

– Я причинил тебе вред, – прошептал он, чувствуя, что готов расплакаться в любую минуту.

– Ровно до того момента, пока ты не отпрянул, мне было очень даже приятно.

Венсан вновь лег рядом с ним и прислонился к его груди. Слезы все же выступили на глазах, но он старался сдерживаться из-за всех сил. Виктор вздохнул и погладил Венсана по волосам.

– Давай лежать. Так будет лучше.

И в постели они провели по меньшей мере четыре часа, прежде чем пришло время ужина.

Всю прошлую ночь Аньель не мог сомкнуть глаз. Его мучили угрызения совести. Шум в голове усилился и к утру достиг такой громкости, что он не слышал даже собственного голоса. Поднявшись с кровати, он наскоро оделся и вышел из комнаты.

– Куда ты направляешься? – грозно спросил у него Анри, возникнув словно ниоткуда.

Юноша с трудом различил слова.

– Я хотел извиниться перед Виктором, – тихо проговорил он.

– Не сегодня. Ему необходим отдых, – отрезал герцог.

На лице Аньеля появилась несчастная гримаса.

– Я совсем не хотел говорить то, что сказал, – юный граф понуро опустил голову. – Мне очень жаль.

– Тебе стоило хорошо не раз подумать, прежде чем сказать ему такие слова, – в голосе Анри слышалось осуждение.

– Я знаю, что очень виноват. Самое малое, что я могу сделать – это извиниться.

– Самое малое, что ты можешь сделать сейчас – это не трогать его, – отрезал Анри. Он был зол, очень зол на внука.

Аньель развернулся и бросился в свою комнату, еле сдерживая слезы. Анри покачал головой и тяжело вздохнул. Все понимали, что это – не характер, но и мириться с такими проявлениями болезни было тяжело, к тому же Аньель мог своим поведением по-настоящему кому-нибудь навредить. Анри беспокоился о нем равноценно, как когда-то беспокоился о Венсане, но теперь понимал все происходившее даже лучше, чем двадцать лет назад.

Все собрались за ужином в шесть часов, и Виктор сперва есть отказался, решив, что тяжелое горячее блюдо для него не лучшая идея, и он подождет чего-то более легкого и с удовольствием выпьет разбавленный чай. Он сел за рояль в гостиной и ужин не по обыкновению подали туда, а не в столовую.

Люмьер все еще выглядел бледно, но не так уж и плохо, по сравнению с предыдущим вечером. Он наигрывал свой собственный балет, о котором говорил чете де ла Круа и Венсану утром, и не смотрел на тех, кто собрался в гостиной. Он сидел с закрытыми глазами, а его руки порхали над клавиатурой. Аньель сидел в углу и виновато изучал собственные руки.

Когда Виктор стал играть что-то менее эмоциональное и более неспешное, Анри заговорил.

– Мы приняли решение на твой счет. Поезжай в Кембридж.

Люмьер даже не слушал разговор. Он уже все решил. Он слушал только свою же музыку, напрочь отдалившись от всего, что происходило в гостиной. Аньель поднял голову и посмотрел на дедушку.

– Я должен извиниться перед вами всеми за свое вчерашнее поведение. Я не имел никакого права повышать голос. Мне так жаль, что это произошло.

– Надеюсь, ты сделал выводы из сложившейся ситуации, – кивнул Анри. – Это недопустимо.

– Да, – он посмотрел ему прямо в глаза. – Это больше не повторится, клянусь вам.

Герцог кивнул. Жозефина вздохнула и покачала головой.

– Посмотрим, Аньель, – вставила она.

– Вы правда не против того, чтобы я учился в Англии? – нерешительно спросил он.

– У нас есть сомнения на этот счет и немалые, но мы приняли твой выбор, – ответил герцог.

– Спасибо, – ответил тот, а затем встал и подошел к Венсану.

– Я должен извиниться и перед тобой, отец. Я наговорил множество ужасных вещей и, знаю, мне нет прощения. Но я люблю тебя и это правда.

Венсан нервно улыбнулся. Ему было очень жаль мальчика, и он чувствовал свою вину за то, что тот унаследовал от него ужасный недуг. Он кивнул в сторону Виктора и произнес:

– Не передо мной ты должен извиняться.

Виктор же перешел на Шопена со своих произведений. Так было как-то спокойнее. Он прекрасно слышал все то, о чем говорили, да и, что лукавить, слушал, но старался быть спокойным. Безусловно, это его волновало.

Аньель кивнул и неуверенно подошел к роялю.

– Виктор, – начал он отчего-то охрипшим голосом, – я так виноват перед тобой. Все эти годы ты был мне лучшим другом и наставником, а вот чем я тебе отплатил. Я не

имел никакого права говорить такие вещи. Я знаю, что твоей вины нет в том, что произошло с моими родителями. Ты – самый близкий мне человек, и я совсем не хотел говорить ничего из того, что сказал. Я так не думаю. Ты сможешь меня когда-нибудь простить?

Виктор перестал играть и посмотрел на Аньеля. Он смотрел на него долго и очень внимательно, а потом кивнул на банкетку рядом с собой. Юноша сел рядом, непонимающе смотря на Виктора. Люмьер начал играть произведение для четырех рук, приглашая Аньеля в фортепианный дуэт. Юный де ла Круа присоединился к нему не сразу. Он не понимал, значит ли это прощение, но как только его пальцы коснулись клавиш, он тут же забыл о всех тревогах. Они играли около семи минут, пока не прозвучала последняя нота. И только потом Виктор сказал:

– Я принимаю твои извинения и прощаю тебя. Но только в этот раз.

– Я больше не дам тебе повода усомниться во мне, – горячо произнес Аньель.

Люмьер кивнул. На этом разговор был исчерпан. Все приступили к ужину, и только Виктор продолжил играть.

В ту ночь Аньель вновь лежал без сна. Шум в голове стих только поздним вечером и сейчас было на удивление тихо. Повернувшись на бок и подложив руки под голову, он все думал о том, почему так поступил, но не находил ответов. Перед внутренним взором вновь и вновь всплывали фрагменты из сцены ссоры. Виктор с напряженным и суровым лицом, Венсан, который весь сжался в кресле и прикрывал уши руками. Бабушка и дедушка сидели чуть в стороне и их лица выражали негодование. На секунду Аньель задумался. Что-то в том моменте привлекло его внимание, но тогда он не был в состоянии понять, что именно. Неожиданно он вспомнил взгляд отца и почувствовал, как все внутри него холодеет. В том взгляде чувствовалась боль, и эта боль была такой сильной, что Аньель практически ощутил ее физически. Но также в нем было и понимание. Неожиданно пришло осознание. Юноша понял, что отец в точности знал, что он чувствовал в тот момент. Это смутило его и взволновало до глубины души. Он помнил разговор с Виктором в раннем детстве, когда тот пообещал, что он не унаследует судьбу отца. Мог ли Люмьер ошибаться? Нет, конечно, нет. Эта идея была абсурдной и нелепой, но все же он почувствовал, как его забил озноб, а легким, казалось, не хватает воздуха. Постепенно паника прошла и, сделав глубокий вдох, Аньель повернулся на спину. Решение пришло незамедлительно. Он должен забыть это как страшный сон. Он не станет об этом вспоминать и обсуждать с кем-либо. С ним все в абсолютном порядке. В конце концов, рассудил Аньель, если его отец сумасшедший, это не делает его таким.

Последующие месяцы пролетели очень быстро. В середине лета Аньель прибыл в Англию для прохождения вступительного испытания. Если в тот момент, когда он прощался с семьей, его еще терзали смутные сомнения, то к концу путешествия они полностью прошли. С первого взгляда новая страна очаровала его, и идея поступления казалась ему все более и более правильной. Свобода опьяняла его, и впервые за долгое время он чувствовал себя на своем месте. Его английский был безупречен, и он был более чем уверен в собственных знаниях. Правда в день экзамена Аньель все же начал немного волноваться, но, оказавшись в просторном классе, полностью заполненном такими же молодыми людьми, как и он сам, он смог позволить себе чуть расслабиться. Получив экзаменационные билеты, он удивился тому, насколько просты были вопросы. Вступительное испытание Аньель прошел с блеском одним из лучших среди поступающих, и в начале августа вернулся с этой новостью в Париж, чтобы сделать все нужные приготовления учебного года.

Виктор же, когда Аньель сообщил о своем поступлении, уже выбрал особняк, который планировал выехать и осмотреть в ближайшую неделю. Покупать его было необходимо как можно скорее. Он находился в одном из предместьев Лондона и был полностью устроен в непривычном готическом стиле. Конечно, пришлось бы выложить немалую сумму, но Люмьер располагал такими средствами, а жить хотелось в собственном доме, а не снимать поместье. Он пересмотрел так много гравюр, что у него кругом шла голова, а потому в один вечер со всей кипой бумаг Люмьер постучался в кабинет Анри, чтобы посоветоваться со старшим де ла Круа.

– Войдите, – Анри поднял взгляд от книги, которую читал.

– Простите, что отвлекаю вас, но мне нужен ваш совет. Я выбрал четыре дома, но не знаю, какой стоило бы приобрести, чтобы вложить деньги с умом. Я никогда не занимался недвижимостью.

Анри предложил ему сесть и протянул руку.

– Покажите мне бумаги.

Виктор присел и отдал Анри несколько папок. Герцог некоторое время изучал их содержимое, а затем произнес:

– Не берите первый. Вы заплатите в два раза больше из-за налогов. Ко второму прилагается огромная территория, но едва ли вы захотите заниматься рентой. Третий вариант выглядит вполне убедительным. Я бы еще раз тщательно изучил все документы. А четвертый никуда не годится. Даже не думайте о нем.

– Что в третьем доме наиболее убедительно? Странно, что он отдается по оптимальной цене несмотря на то, что раньше он принадлежал очень богатой семье и хранит в себе немало ценностей. По крайней мере, как понял я.

– Я слышал, что у одного из членов этой семьи громадные карточные долги. Думаю, продажа поместья вынужденная мера.

– Хорошо. Тогда я поеду смотреть третий дом. Я уже придумал, что сказать Аньелю, если у него возникнет вопрос, где я.

– И что же вы скажете? – спросил Анри, возвращая Виктору папки.

– Что мне нужно съездить к матери. Это как раз займет три дня. Я доберусь ночным поездом до севера и пересяду на корабль до Дувра, а там недалеко до Лондона. И так же вернусь.

– Хорошо. Мой сын поедет с вами?

В последние месяцы Венсана вновь начали мучить голоса и, хотя он отчаянно старался делать вид, что все в порядке, все члены семьи видели, как тяжело ему приходилось.

– Слишком утомительно и тревожно для него менять обстановку так скоро и зазря. Когда я устрою дом, когда наберу прислугу и сделаю его пригодным для жизни, тогда мы поедем вместе.

Анри кивнул, соглашаясь с решением Виктора.

– Спасибо за помощь, Ваша Светлость, – кивнул Виктор и покинул кабинет, думая о том, сколько вопросов приходится решать только из-за прихоти мальчика, но это было необходимостью.

Весь конец лета Аньель провел в радостном предвкушении. Еще за неделю до отъезда он собрал все необходимые вещи, а его лицо освещала довольная улыбка. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Шум уже давно не беспокоил его и постепенно он забыл о том страхе, который испытал весной.

Перед отъездом он много времени проводил с Венсаном. Когда тот чувствовал себя хорошо, они выходили на прогулку. Несмотря на то, что шум улицы пугал старшего де ла Круа, однажды они даже смогли дойти до Монмартра, где Венсан показал сыну студию, где когда-то жил и творил. В дни же, когда голоса брали верх, Аньель просто сидел подле Венсана и внимательно следил за тем, как меняется его состояние и делал краткие пометки в записной книжке. Он надеялся, что в будущем сможет провести полноценное исследование и открыть способ лечения этой загадочной болезни. Когда же он удовлетворял свой научный интерес, то часто читал отцу вслух. Это действовало на того успокаивающе.

В свой последний день после обеда Аньель подошел к Виктору с серьезным выражением лица. Люмьер в это время стоял у окна в гостиной и смотрел на улицу, на льющий над Парижем дождь. Он заливал мостовые и гнал прохожих по домам. Виктор больше никогда не курил и даже не пил кофе, только чай несколько раз в неделю. Он дышал у окна и думал. Когда Аньель подошел к нему, Люмьер обернулся и встретил его взгляд.

– Я не помешаю? – спросил тот.

– Нет, не помешаешь.

– Я понял, что так и не извинился перед тобой за тот случай несколько лет назад, – Аньель немного помялся. – Когда я признался тебе в любви. Кажется, это расстроило тебя тогда.

Виктор удивился, в самом деле удивился.

– О, о каких давних вещах ты вспомнил.

– Это было так глупо с моей стороны, – со смущенной улыбкой произнес он.

– Влюбляться в меня? – Виктор также ответил ему улыбкой.

– Я знаю, что ты любишь отца. Он заслуживает этого. И я очень рад, что ты есть у него. Я хотел сказать тебе это, пока я здесь.

– А что до тебя? – Виктор внимательно посмотрел в его глаза.

– Я думаю, что нашел свою любовь, – улыбнулся юноша.

Люмьер понимающе кивнул и привлек к себе Аньеля, чтобы обнять.

– Пусть твой путь, который ты себе избрал, будет для тебя дорогой в то будущее, которого ты хочешь. Я буду столько, сколько смогу, и сколько мне отведено, чтобы защищать тебя и любить.

– Как думаешь, у меня получится стать достойным своей профессии? – спросил Аньель после недолгой паузы.

– Получится. – Люмьер кивнул, взял его лицо в свои ладони и поцеловал в лоб. – Иди своей дорогой, не оглядывайся, – он понизил голос, – и тогда ты достигнешь совершенства. – Аньель улыбнулся ему в ответ. Теперь он был точно уверен, что сделал правильный выбор. – Найди ответ, который ищешь, даже если все будут говорить, что это невозможно. Никогда не слушай никого, кто будет считать, что ты неправ. Никогда не отступай.

– Я должен признаться, – он смущенно посмотрел на Виктора. – В детстве я тайком пробирался в твой кабинет и читал твои дневники про болезнь отца. Это настолько заворожило меня, что я решил связать свою жизнь с психиатрией.

– О, – выдохнул Виктор. – Я знаю. – Люмьер потянулся и шепнул ему коротко: – Ты складывал книги по годам на корешках, а я по римским цифрам на форзацах.

Конец дня пролетел незаметно. Прежде чем заснуть, Аньель долгое время размышлял о том, как изменится его жизнь уже завтра.

К переезду в Англию готовились тайно и скрупулезно. Когда все бумаги были подписаны, когда Виктор уже вернулся из Лондона, он занялся упаковыванием вещей. Его личные вещи в основном хранились на Сен-Оноре – он не занимал ни шкафа в особняке де ла Круа. Вещи Венсана, коих было не мало, но и не много, отправлялись так же в особняк. Заказав рояль и перестройку одного из помещений дома под танцевальный класс, Виктор купил билеты ровно на ночь того же дня, когда уезжал Аньель.

Здоровье Люмьера поправилось и чувствовал он себя намного лучше. Виктор забрал с собой прислугу из особняка, чтобы не набирать новых людей, соблазнив своих людей тем, что будет платить им больше и что слишком долго они находиться в Англии не будут.

Люмьер собирал все документы, которые могли ему понадобиться, все незаконченные партитуры, которые вскоре могли превратиться в достойные балеты, которые можно было бы поставить на театральной сцене в Лондоне. К тому же, если он доберется до оперы и балета в Великобритании, то сможет в какой-то момент объяснить Аньелю свое присутствие, если это будет необходимо.

Выезд был назначен на полночь. Их ждал поезд до города Кале.

Первые две недели пролетели незаметно. На этот раз Англия встретила Аньеля сильным дождем, который не прекращался в течение нескольких дней. Он смутно помнил, как добрался до Кембриджа, как проходила церемония посвящения в студенты и как он размещался в университетском общежитии. В тот год приняли множество новых студентов, а поэтому комнат на всех не хватало. Аньель был вынужден делить свое новое место обитания с соседом по имени Чарльз Лейтон Гэлбрейт, который должен был изучать английскую литературу. Молодые люди сразу же нашли общий язык и подружились, а поэтому Аньель был даже рад сложившемуся положению вещей.

Когда начались занятия и студентам выдали расписание, Аньель с разочарованием отметил, что в нем нет ни слова о психиатрии. После лекции по анатомии он даже подошел к профессору с вопросом на эту тему, но получил в ответ лишь резкое замечание, что в столь престижном заведении никто не занимается подобной ерундой. Это сильно разочаровало юношу, но вечером того же дня он решил, что найдет способ изучать психиатрию самостоятельно. Он слышал о нескольких лондонских врачах, которые занимались исследованиями в этой области и дал себе обещание, что непременно попробует с ними связаться.

Виктор же приехал в Лондон в третий раз в жизни. В общем-то все его путешествия ограничивались Италией и Францией, поскольку его дела практически всегда предполагали личное участие, будь то продажа земляного или железнодорожного участка – Люмьер предпочитал все контролировать. Он должен был всегда знать, где, когда и кому в руки попадают документы и ставится подпись. За все эти годы он не раз ловил себя на мысли, насколько же Себастьяну нелегко работалось, но при этом он всегда сохранял видимую простоту, даже будучи занятым с самого утра до вечера, умел находить время на него самого и даже не отказывал во многих капризах и даже шалостях, таких как уехать на несколько дней из города. То ли он сам так идеально планировал его расписание, то ли помощь Виктора располагала.

Поместье, которое Люмьер купил, было роскошным. Оно походило скорее на замок. Вокруг него располагался парк на несколько гектаров. Дом был, очевидно, перестроен в начале века в стиле Викторианского Возрождения – его отличали характерные элементы. Архитектура, сочетающая в себе итальянский Ренессанс и черты эпохи Тюдоров, представляла собой привлекательное зрелище. Вокруг не росли цветы, а только многолетние деревья, которые представляли собой регулярные аллеи, и это несколько удручало Люмьера. Ему нравилось жить в Пиенце с ее мягким климатом и разбитым вокруг виллы садом, по которому можно было долго и с большим удовольствием гулять.

Они приехали рано утром, а потому в поместье сразу же закипела жизнь. У них с Венсаном ушло не меньше трех часов, прежде чем они осмотрели комнаты и залы, выбрав себе так называемую «хозяйскую» спальню.

Погода в Лондоне и его предместьях была хуже, нежели в Париже. Стоит сказать, что намного холоднее, а потому им уже пришлось переодеваться в теплые вещи и топить все комнаты, в которых они планировали быть. Если с утра еще светило солнце, то к обеду все небо заволокло тучами и над поместьем наступила хмарь. Оно располагалось в шестидесяти милях от Лондона, что, впрочем, было не так уж и далеко, но Люмьер покупал дом не с оглядкой на расстояние до столицы, а до Кембриджа, до которого было намного ближе – всего-то двадцать.

Венсана переезд, казалось, обрадовал, хотя за время путешествия от едва ли обмолвился с Виктором несколькими предложениями. Как и каждый год с наступлением осени он впадал в состояние глубокой задумчивости.

– Мне нравится это место, – произнес он, когда они с Люмьером остались наедине.

Однажды тихим днем Виктор и Венсан отправились на прогулку в Ричмонд-парк, чтобы посмотреть на отдыхающих оленей, провести время вдвоем среди осенних пылающих деревьев и выпить по бокалу горячего вина со специями. В этот раз можно – Люмьер так решил. Виктор решил не давать Венсану возможности вновь углубиться в свои мысли. К тому же они только получили новые строгие, но красивые пальто, и свое Люмьер хотел уже надеть. Съев на обед ванильный пудинг, он распорядился об экипаже до города. Погода стояла солнечная и приятная, не было ни намека на дождь, а потому это было отличное время для неспешного времяпрепровождения на так называемой природе.

Пока они добрались до города и до самого парка, уже начало вечереть, но своего решения они не отменили. Виктору хотелось гулять и хотелось увидеть оленей. Венсан же, впрочем, не особенно возражал.

В Ричмонд-парке они гуляли по дорожкам среди разномастных деревьев и кустарников. Шелестела листва, уже вовсю окрасившаяся в осень. Они переходили крошечные деревянные мостики, останавливались над водной гладью и дышали свежим воздухом в центре индустриального Лондона. На голову то и дело сыпалась листва. Стоило только свернуть дальше и пойти навстречу тихой и безлюдной глубине парка, Виктор остановился под сенью красных кленов и желтых дубов, ореховых деревьев и каштанов. Люмьер улыбнулся и притянул к себе Венсана. Он снял перчатки и убрал листья, запутавшиеся в его медных кудрях. Некоторое время он смотрел ему в глаза, а потом поцеловал, запутываясь в его кудрях уже своими пальцами. Целоваться под деревьями, с которых опадали золотистые и багряные листья было изумительно, пока под ногами шелестел густой кленовый ковер. Спустя мгновение Виктор прервал поцелуй, прижался лбом ко лбу Венсана, не убирая рук, все еще перебирая его волосы, второй ладонью касаясь щеки, и тихо сказал:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – ответил де ла Круа, и неожиданно слезы покатились по его щекам.

В этот момент он на мгновение почувствовал себя снова тем художником, который жил на Монмартре и в чьем кармане не нашлось бы и десяти франков. Он ласково провел ребром ладони по щеке Виктора. Венсан совсем не ожидал услышать этих слов от Люмьера. Его давно терзали страхи, что он лишь мучает Виктора и тот заботится о нем по стечению обстоятельств, но он всегда боялся спросить так ли это на самом деле.

– Ты знаешь, я влюбился в тебя с первого взгляда, когда увидел, как ты танцуешь мазурку, – тот улыбнулся через слезы.

– Я знаю. Я помню, – произнёс Люмьер. – Почти двадцать лет назад. За это время так все переменилось.

Виктор взял платок и вытер слезы Венсана, а потом взял его под руку и повёл дальше по тропинке между высоких вековых деревьев.

– Мы вернёмся домой, выпьем горячего вина, приготовим пирог, а потом будем долго целоваться.

Венсан кивнул и отвел взгляд. Некоторое время он молча смотрел на опавшую золотую листву под ногами, а затем тихо произнес:

– Когда ты бываешь в отъезде, я часто вижу тебя. Точнее то, каким ты был той весной, когда я рисовал твой портрет.

Виктор ненароком прикоснулся к своему лицу и вздохнул.

– Являюсь тебе, значит. И давно я существую в твоём сознании? – Люмьер обнял Венсана за талию.

– Кажется, ты был всегда, – неуверенно ответил Венсан, коротко посмотрев на Виктора. – Ты всегда приходишь в самые тяжелые минуты и освещаешь все вокруг своим светом.

– Ты говоришь так, словно я ангел. – Он чуть улыбнулся.

– Так и есть. Для меня ты действительно ангел… – Де ла Круа улыбнулся в ответ.

– Я чувствую, что не смогу ему помочь, если что-то пойдёт не так. – Виктор заприметил скамейку и присел.

– Я молюсь каждый вечер, чтобы с ним все было хорошо, – произнес Венсан, садясь подле него. Его взгляд стал серьезным и печальным. – Мы не сможем его убедить в том, что он болен. Он не будет никого слушать, и мы вряд ли сможем сделать хоть что-то.

– И от меня он уже отказался. – Виктор прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

– А я для него скорее интересный экземпляр для исследований, – подытожил Венсан, беря его руку в свою.

– Я видел, как он тебя расспрашивал и ходил за тобой по пятам. – Люмьер прижался к Венсану, устраивая подбородок у него на плече. – То, что сказано в гневе, является правдой. Он винит меня в том, что у него не было нормальной семьи, и он действительно захотел от нас сбежать. Еще два года назад хотел, – вдруг добавил Люмьер.

Венсан вскинул брови.

– Ты мне не говорил об этом.

– Он хотел уехать из-за меня. – Виктор покачал головой.

Де ла Круа вопросительно посмотрел на него.

– Но ведь в этом нет никакого смысла. Он так любил тебя.

– В этом и дело, Венс, – он виновато посмотрел на де ла Круа, – он любил меня.

На мгновение обида отразилась на лице Венсана. Он почувствовал, как сердце яростно забилось в груди. Возникшее чувство было настолько ярким и обжигающим, что ему захотелось кричать, однако вместо этого он лишь пробормотал:

– Вот оно как.

– Выспрашивать меня он начал еще в тринадцать лет, а через два года признался. Я с ним серьезно поговорил, и на этом, казалось бы, все закончилось. Но ровно перед отъездом я сам спросил его снова. И он ответил, что уже нашел свою любовь в медицине. – Виктор погладил Венсана по спине. – Могу предположить, что он сам себя обманул в чувствах ко мне.

– Я был ужасным отцом, – произнес Венсан с неожиданным напором. – Если бы я лучше старался, ничего бы из этого не произошло.

– Сложно судить, Венс, очень сложно. Ему нужна была твоя любовь. Потом ему стало легче винить меня, что ничего не вышло у тебя и твоей жены. Как надежду во мне нашли твои родители, так виновника всех бед захотел найти Аньель. Так проще.

– Это неправильно, – упрямо ответил Венсан. В его взгляде промелькнул страх. – Я один виноват во всем.

– Как ты уже заметил, для него – ты интересный экземпляр. А я тот, кого любит его отец, который никогда не любил его мать. – Виктор потянулся и поднял кленовый красный лист. Он завертел его между пальцев. – Это обидно знать. Я учил его всему, что знал сам. Был с ним с утра до ночи с самого детства. И теперь на самом деле я ему не нужен. – Люмьер поджал губы, но потом выдохнул, опустив плечи, и добавил: – Пусть для него ты лучше будешь сожалением, а не виновником всех бед. Поверь, иметь живого отца, который от тебя отказался и испортил тебе все детство намного хуже, чем понимать, что твой отец просто болен и мог не справиться с такой ответственностью.

Венсан запустил пальцы в волосы. Его вновь глаза заблестели, а губы искривила горькая усмешка. Он посмотрел на Виктора, но не смог вымолвить ни слова.

– Уже ничего не изменишь. Он вырос. – Виктор встал и подал руку Венсану. – Пойдем.

– Остается только верить в то, что он не потеряет себя во тьме, ведь он уже отказался от света, – вымолвил тот, принимая руку Люмьера.

Люмьер невесело усмехнулся. Вечерело, в парке появилась легкая дымка, похожая на туман. Люмьер взял Венсана под руку и медленно повел на выход, где их ожидал личный экипаж. Стоило отправиться в ресторан и обратно в поместье, где их ждал целый урожай оранжевых тыкв, красных яблок и уже заготовленное служанкой тесто для пирога. Было что-то особенное в том, чтобы тихо сидеть вдвоем и готовить десерт.

– Жаль, что мы не можем иметь собственных детей.

– Разве Аньель не доказательство того, что мне нельзя иметь детей? – поинтересовался Венсан.

– Процентная вероятность того, что у ребенка будет то же самое, что и у тебя – не равна сотне. Не во всех случаях у ребенка обязательно будет расстройство, как у одного из родителей.

Венсан вздохнул и опустил глаза. Он хотел было что-то ответить, но мысли начали путаться, а в голове поднимался так хорошо знакомый гул голосов.

– Я устал, – пожаловался он.

– Извини. – Виктор внимательно на него посмотрел. – Отправимся домой?

Де ла Круа кивнул и мягко коснулся губами щеки Виктора. Виктор подумал, что ужинать в ресторане не очень-то и хотелось. Спустя десять минут они сели в экипаж на выходе из Ричмонд-парка и отправились в обратный путь. Стоило им забраться в повозку, как начался дождь. Он разошелся за пару минут до сильнейшего ливня и к выезду из Лондона перестал.

К концу третьей недели Аньель совсем освоился. Учеба оказалась тяжелее, чем он предполагал. Занятия начинались рано утром и заканчивались поздно вечером. Ночи он проводил, склонившись над книгами, а перерывы между лекциями и семинарами, де ла Круа проводил в библиотеке, стараясь отыскать труды по интересующим его темам. Времени катастрофически не хватало, но он не смел жаловаться.

При более близком знакомстве Чарльз оказался очень приятным молодым человеком. Казалось, у него на все в жизни находилась остроумное замечание или шутка. Он мечтал состояться как писатель, а поэтому не расставался с толстой тетрадью, куда постоянно записывал разные мысли. Дружба, завязавшаяся еще в первый день, согревала душу Аньеля. Посвящая всю свою жизнь учебе и различным искусствам, к своим годам он мог сказать, что у него никогда не было близких друзей помимо Виктора. И несмотря на то, что он всегда считал, что общества Люмьера ему вполне достаточно, только оказавшись в Кембридже, Аньель ощутил, как много он упустил.

После одного из учебных дней Чарльз предложил Аньелю прогуляться до ближайшего паба и выпить по пинте эля. Великобритания, славившаяся своими пабами, располагала ими во всех городах почти на каждой улице, и не провести один вечер в компании кружки пива было бы кощунством. Они сели за столом, заказав по пинте и несколько разных закусок, и Чарльз спросил:

– Мы с тобой живем в одной комнате и периодически сталкиваемся тут и там, но так толком особо не познакомились. Расскажи, что умеешь, чем занимаешься? Помимо того, что очень хочешь учить психиатрию. – Чарльз поправил очки, но потом вовсе их снял, сложив и оставив на столешнице. У него были, как оказалось, зеленые глаза.

Аньель ненадолго задумался, а потом произнес:

– Я играю на скрипке и иногда сам пишу музыку. Хотя последние недели были настолько насыщенными, что я почти забыл об этом.

Он неловко улыбнулся своему собеседнику и сделал небольшой глоток.

– А чем увлекаешься ты помимо того, что хочешь писать романы?

– Мне нравится изучать языки и древние легенды. Не так давно я сам освоил древнеисландский язык. Правда, найти материалы было непросто, но мой дядя ученый, и смог достать учебник. – Чарльз смущённо улыбнулся. – А твоя музыка… И много ты написал?

– Звучит сложно и увлекательно. Мне нравится, – воодушевленно ответил де ла Круа. – Какие языки ты еще знаешь? А моя музыка… есть несколько хороших вещей. Обычно музыка сама находит меня, а я лишь ее записываю и придаю необходимую форму.

– Как интересно! – Чарльз широко улыбнулся и отпил эль из бокала. – Я знаю французский, немного говорю на немецком и стараюсь выучить чешский. Как-то так получилось, что пока я не освоил много языков, но я стараюсь. – Он немного покраснел, рассказывая о себе. – А кто твои родители? Ты ведь француз.

– Это выглядит очень многообещающе! Мои родители? Я воспитывался бабушкой и дедушкой. Моя мать умерла при моем рождении, а отец… он… – Аньель замялся, размышляя над тем можно ли доверить соседу свою тайну. Отчего-то он чувствовал стыд. – Он болен. Именно поэтому я и хочу изучать психиатрию.

– О. – Гэлбрейт понимающе кивнул. – Я воспитывался только матерью. Мой отец бросил нас ради новой жены и нового сына. – Тот пожал плечами. – Не все люди без недостатков.

Аньель понимающе улыбнулся.

– Признаюсь, иногда я бы хотел, чтобы мой отец просто ушел из семьи. Хотя я бы хотел найти способ помочь ему. Мы никогда толком не общались. Видишь ли, он меня боится.

– Да? – Чарльз удивился. – Почему?

– Не знаю. Эта идея была у него всегда. – Де ла Круа пожал плечами и сделал большой глоток из своего бокала. – На самом деле он ни с кем особенно не общается, кроме одного человека.

– А почему? – Чарльз понимал, что звучал, как сломанный инструмент, но ему и в самом деле было интересно.

– Он слышит злые голоса, которые настраивают его против всего мира. Иногда этот гул не стихает неделями, – Аньель говорил осторожно, тщательно подбирая слова. – Мой дядя считает, что причина в неправильной работе головного мозга. Я бы хотел это доказать.

– Если только эти профессоры захотят тебя слушать. Как я знаю, такой дисциплины в университете нет. Только какие-то факультативы, и то спорные. – Гэлбрейт достал папиросы с американским табаком и предложил Аньелю. – Чем ты ещё увлекаешься кроме музыки?

– Я заставлю их меня услышать, вот увидишь, – решительно ответил Аньель, принимая папиросу. – Мне нравится балет. Я сам танцевал все детство. А что насчет тебя?

– Балет? Он у вас так популярен? На мой взгляд, балет во Франции лучше, чем в Англии. – Тот прикурил и задумался, а потом ответил. – Люблю изучать архитектуру. Ради этого часто выезжал из страны. Спасибо матери, она меня отпускала и первое время помогала деньгами. Сейчас я работаю сам.

– Работаешь? – вырвалось у Аньеля. Мысль, что его ровесник мог иметь профессию вызывала у него смешанные чувства. Как урожденный аристократ он редко задумывался о том, как живут люди, принадлежащие к другим классам. – Мой дядя когда-то танцевал на главных парижских сценах. Он научил меня всему.

– Я не подметаю улицы и не раздаю газеты, если ты подумал. Я лакей в клубе, подношу напитки, закуски и иногда развлекаю дам беседами. – Чарльз курил и смотрел на Аньеля с интересом. – Твой дядя – танцор? Танцор и аристократ? Либо это немыслимо, либо я что-то путаю.

Де ла Круа смутился и чуть покраснел.

– Я зову его так, хотя между нами и нет кровного родства. Он – друг моего отца. Живет вместе с ним в Италии.

– Это все равно здорово, что у тебя есть такой близкий человек. – Тот улыбнулся. – Могу я спросить его имя? Если это не великая тайна.

– Виктор Люмьер, – произнес Аньель с легкой улыбкой. – В детстве я хотел, чтобы он был моим настоящим отцом. Он замечательный человек.

– Я слышал о нем. Точнее, был на его «Красавице и Чудовище».

– Да… – Де ла Круа вздохнул – У него множество различных талантов.

– Думаю, у тебя их не меньше, – вдруг произнёс Чарльз. – Ты не хотел бы составить мне компанию и сходить в театр Ковент-Гардена на следующей неделе? Я буду рад, если ты согласишься.

– С удовольствием, – с готовностью ответил Аньель. – Кстати, откуда ты родом?

– Я из Уэльса, из Кардиффа. Это небольшой город в Северной Ирландии. – Гэлбрейт затушил остатки папиросы.

– Готов поспорить, ты прекрасно знаешь Лондон.

– Хочешь в этом убедиться?

Аньель загадочно улыбнулся и кивнул. Впервые за долгое время он чувствовал себя очень легко.

– Тогда, если хочешь, мы могли бы завтра, все-таки суббота, отправиться на прогулку по городу. Я покажу тебе Лондон.

– Буду ждать с нетерпением, – юный граф убрал медную прядь со лба. – Я рад, что нас поселили вместе.

– Я тоже, Аньель. – Он улыбнулся и поднялся, чтобы отойти к стойке и оплатить их напитки и закуски, а потом вернулся и закурил ещё одну папиросу.

Они беседовали еще с несколько десятков минут, а потом уже стоило вернуться в общежития. Жить вдвоем было приятно. Некоторые жили аж вчетвером. В этот вечер Чарльз рассказывал Аньелю легенды далеких северных народов, а де ла Круа делился своими увлечениями. У Гэлбрейта промелькнула мысль, что он очень хотел бы познакомиться с Виктором Люмьером, чье имя не раз звучало в тот вечер. Только вот он не знал, что Люмьер решил найти его сам.

Глава IV. Письма

Вечер для Чарльза, субботний и выходной, после того дня как они сходили с Аньелем в театр, ознаменовался знакомством с тем, о ком он был наслышан, и с тем, кого он вовсе никогда не ожидал встретить. Экипаж забрал его из условленного места и доставил до чужого загородного поместья. Ехать было миль двадцать, а потому дорога не заняла много времени. Экипаж вез его различными улочками, часто петляя, а потом и вовсе свернул в сторону разросшегося леса, и когда из-за деревьев показалась стройная башня и фасад особняка, выступающий из вечерней тьмы и легкой туманной дымки своими горящими окнами, Чарльз осознал, что его ждали. И встречать его вышел сам хозяин дома.

В письме, которое он получил накануне, цель встречи была указана очень расплывчато, и всю дорогу Чарльз гадал, что может за этим стоять. Однако одного взгляда на хозяина дома хватило, чтобы понять, с кем ему предстоит провести этот вечер. Его портреты часто печатали в газетах в связи с театральными премьерами и сводками новостей из деловой хроники. Покинув экипаж, он неловко переступил с ноги на ногу и потом все же сделал шаг вперед, гордо вскинув голову. Перед ним был не кто иной, как Виктор Люмьер.

– Добрый вечер. Я очень рад познакомиться с вами, – сказал он.

– Добрый вечер, – Виктор кивнул, – мистер Гэлбрейт. Я рад, что вы ответили на мое приглашение. Не стойте на пороге, прошу, проходите. – Люмьер пригласил его, сделал знак вознице, чтобы ждал, сколько потребуется, и сам вошел в дом, дождавшись Чарльза. – Полагаю, вы в раздумьях, почему я пригласил вас?

– Честно признаюсь, да. Сомневаюсь, что представляю для вас особенный интерес, – ответил Чарльз, проходя в дом.

– Время ужина. Вы голодны? – Люмьер не стал поощрять мнение юноши.

Гэлбрейт кивнул. Он совершенно не понимал, что происходит, хотя и начинал догадываться, что цель его визита как-то связана с Аньелем.

Виктор повел его за собой в гостиную, где уже был накрыт привычный стол, достаточно богатый на морепродукты и овощи и абсолютно скупой на мясные блюда. Кроме воды и ягодных напитков, в которые не входили вина, ведь алкоголя в этом доме не было, на столе стоял тыквенный сок. Люмьер впервые испробовал его несколько недель назад.

– Пожалуйста, присядьте. Через несколько минут к нам присоединятся. Угощайтесь, мистер Гэлбрейт.

– Благодарю, – ответил Чарльз, садясь за стол. Он действительно сильно проголодался за день и был совсем не против столь своевременного угощения. – Я видел один из ваших балетов и не могу не отметить, что он был прекрасен.

– Спасибо, – просто сказал Люмьер. – Полагаю, что в Гарнье. Пока что они ставятся только там. – Он чуть улыбнулся.

– Да, – кивнул Чарльз, – «Красавица и чудовище». Ничего подобного я в жизни не видел.

– Я рад, что вы нашли мою музыку и хореографию достойными. – Виктор пригубил воды из бокала. – Возможно, будущие постановки вас также немало поразят.

– Я в этом ничуть не сомневаюсь. – Чарльз позволил себе чуть улыбнуться.

Когда Чарльз более или менее справился со своим ужином, в столовую вошел тот, кого ожидали, а именно Венсан. Виктору достаточно просто удалось уговорить его на встречу с юношей, тем более что Люмьер был рядом.

Венсан встал чуть поодаль от Виктора, сохраняя достаточную дистанцию между собой и юным гостем. Держался он немного скованно и напряженно, стараясь избегать прямого зрительного контакта с Чарльзом, но в целом выглядел вполне дружелюбно.

– Раз уж меня вы знаете, мистер Гэлбрейт, позвольте вас познакомить. Маркиз Венсан де ла Круа, отец Аньеля.

Но Чарльзу хватило всего одного взгляда на новоприбывшего, чтобы понять кто он. Аньель был поразительно похож на своего отца.

– Рад встрече, – произнес он, чуть склонив голову.

Венсан кивнул в ответ и бросил на него короткий взгляд, в котором одновременно читались страх и интерес. Виктор кивнул на стул за столом рядом с собой и тихо сказал:

– Садись, Венс. Поговорим, а потом пойдешь отдыхать, если устанешь. – Но потом он повысил голос и сказал уже Чарльзу: – Думаю, вы понимаете, что мы позвали вас для серьезного разговора. Но сперва хотелось бы познакомиться с вами.

– Насколько я понимаю, это как-то связано с моим соседом по комнате, – начал Чарльз, – но я не совсем понимаю, что я сделал не так.

– Не подумайте, что вас пригласили, чтобы отругать за ненадлежащее поведение. – Люмьер усмехнулся. – Это не так. Дело в Аньеле. Но мы бы хотели услышать о вас что-то дельное. Чем занимаетесь, из какой семьи происходите, на кого учитесь и почему именно эта профессия.

– Я занимаюсь британской литературой и хочу зарабатывать себе на кусок хлеба пером и чернилами. – Гэлбрейт улыбнулся. – Родился в Уэльсе и происхожу из самой простой семьи, но ни на что не жалуюсь.

– А чем вы зарабатываете сейчас? – Виктор внимательно смотрел на юношу.

– Я работаю лакеем в клубе, – ничуть не смутился Гэлбрейт.

– Не думайте, что я смею вас оскорбить своим мнением. Я начинал свою карьеру в кордебалете оперного театра в шестнадцать лет. – Люмьер повел бровью, а потом сказал: – Полагаю, вы бы хотели зарабатывать больше?

– А вы готовы предложить мне работу? – с интересом спросил юноша.

– Да, – серьезно ответил он.

Чарльз не верил своим ушам.

– А можно поинтересоваться о ее специфике?

Он посмотрел сначала на Виктора, затем на Венсана, гадая, что услышит в следующий момент.

– По сути, мне от вас нужны четыре письма в месяц. – Люмьер смотрел на него с таким выражением лица, словно бы они договаривались о мирном договоре между странами. – Дело касается Аньеля. Он нездоров, и мы хотели бы знать, что с ним происходит и как он себя ведет.

– Нездоров? – с сомнением переспросил Чарльз. – Я живу с ним месяц, но не заметил ничего подозрительного.

– Мы жили с ним тринадцать лет. – Люмьер поджал губы. – У него есть проблемы психического характера.

– Он, должно быть, вам рассказывал обо мне, – вдруг тихо добавил Венсан. Он по-прежнему избегал прямого зрительного контакта, но теперь казался совершенно спокойным. – Полагаю, он был несколько резок в своих суждениях, не так ли?

Чарльз удивленно посмотрел на него и затем медленно кивнул. Люмьер взял Венсана за руку, накрыв его пальцы второй ладонью.

– Аньель унаследовал болезнь.

– Вы хотите сказать, что он тоже что-то слышит? – уточнил Чарльз.

– Пока еще нет. – Виктор отрицательно покачал головой. – Возможно, это дело времени. Возможно, болезнь примет другой оборот. Но первые симптомы уже есть, уже несколько лет как. Так случилось, что Аньель захотел уехать сюда учиться. Нам пришлось поехать за ним, чтобы наблюдать, но он об этом не знает.

– И я должен держать все в тайне, – догадался Гэлбрейт.

– За тайну вам будут достаточно хорошо платить. От вас требуется только ничего не говорить. Вас никто не призывает лгать.

– Насколько это может быть опасно?

– Что именно, мистер Гэлбрейт?

– Его состояние. – Он с сомнением посмотрел на Венсана. – Вы не выглядите так, будто потеряли рассудок, маркиз.

Венсан опустил глаза и улыбнулся.

– Значит, так он считает.

– Он много что считает, Венс. – Виктор сжал его пальцы. – Насчет меня его мнение еще интереснее. – Люмьер вздохнул, но все-таки ответил: – Мы не можем быть уверены. Есть много различных вариантов, но то, что они есть, уже плохо.

Венсан вздрогнул и посмотрел на Виктора.

– Этот недуг плохо изучен, мистер Гэлбрейт. Но при любом развитии событий он не сулит ничего хорошего. Если он потеряет себя, то может совершить что-то ужасное. И мы не уверены, что сможем это предотвратить, если не будем знать всего.

– А он, как вы понимаете, в первую очередь уехал не ради знаний, а сбежал из семьи.

– Я понимаю, – ответил Чарльз. – В таком случае… это мой долг.

– Почему вы задумались именно о долге, мистер Гэлбрейт? – Виктор прищурился, изучая его взглядом.

– Мы друзья, – просто ответил он.

– Он вам нравится? – Люмьер чуть улыбнулся.

– В нем много интересного.

Чарльз слегка напрягся. Люмьер чуть улыбнулся, изогнув уголок губ, а потом вздохнул, не желая мучить мальчика лишними расспросами, когда ему и так стало все понятно.

– Сто фунтов в месяц за четыре письма каждую субботу вас устроят?

– О, сэр, – выдохнул Чарльз, не веря своим ушам.

– Мы могли бы подписать договор, но, думаю, я могу позволить себе этого избежать. – Люмьер поднялся и подошел к Чарльзу, положив перед ним конверт с авансом на первые два месяца.

– Будьте максимально честны с нами, – попросил Венсан.

Чарльз кивнул, принимая конверт.

– Что он делает, как меняется его настроение, с кем он общается. Нам важно все. Безусловно, сообщать в подробностях с кем он ходит на свидания, проводит ночи или как корпит над учебниками – нет необходимости. – Люмьер задумался, а потом высказал мысль: – Если все последнее будет касаться вас, так будет даже лучше.

Чарльз опешил, не зная, как ответить на такое предложение. Аньель ему безусловно нравился. Он понял это еще при первой встрече. Но неужели это было столь очевидно?

– Мистер Гэлбрейт. У вас есть вопросы? – Люмьер улыбнулся ему.

Тот нахмурился и осторожно спросил:

– Если эта болезнь проявит себя, что станет с Аньелем?

– Все, что угодно. От вспышек гнева до недель в молчании и блуждании в собственных мыслях.

– И ему придется попрощаться со своей мечтой?

– Если нам не придется попрощаться с ним, мистер Гэлбрейт.

Чарльз кивнул и серьезно посмотрел на Виктора.

– Я все понял, сэр.

– Я позвал вас для того, чтобы мы могли это предотвратить.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, Чарльз. – Виктор кивнул. – Останетесь на чай? Мой извозчик доставит вас в Кембридж к половине десятого.

Гэлбрейт улыбнулся в ответ. Люмьер распорядился о горячем чае и десерте.

– Не удивляйтесь непривычным блюдам. Моя прислуга вся из Франции.

Чарльз кивнул и украдкой посмотрел на Венсана. Тот все также сидел за столом, но теперь казалось, что он глубоко ушел в свои мысли.

– Все в порядке? – осторожно спросил он Виктора.

Люмьер подошел к Венсану и накрыл его плечи ладонями, а потом тихо спросил:

– Ты устал?

Венсан не ответил, как будто даже не услышав вопрос.

– Это временное явление, – ответил Виктор Чарльзу. Он присел рядом и погладил Венсана по спине. – Так бывает.

– Из рассказов Аньеля я понял, что он ведет себя буйно. – Чарльз вздохнул.

– Венсан? – удивился Виктор. – Совсем нет. – Люмьер покачал головой. – Только когда очень сильно нервничает, но такого я не замечал лет десять.

– А вы давно живете вместе? – поинтересовался юноша. Виктор нравился ему все сильнее.

– Семнадцать лет. Мне было тридцать, когда мы стали жить в Италии.

– Должно быть, вы очень сильный человек.

– Благодарю за мнение. Я рад, что произвожу такое впечатление. – Виктор улыбнулся. – Для вас семнадцать лет – это очень много, почти вся ваша жизнь.

Подали чай и эклеры. Взяв пирожное, Чарльз ненадолго задумался и спросил:

– Когда мне было тринадцать лет, я был на выставке одного художника. Его фамилия была, кажется, Дюплесси. В холле я увидел картину, которая мне очень напомнила о том, что я увидел тогда.

– О, могу познакомить. С художником.

– Правда?

– В себя придёт, так и познакомлю. – Виктор усмехнулся и погладил Венсана по щеке. – Спящая красавица, проснись.

Венсан вздрогнул и непонимающе посмотрел на него. Он выглядел уставшим и несчастным.

– Чарльз, простите, я отлучусь на несколько минут и вернусь к вам. – Виктор поднялся и сказал Венсану: – Пойдем, ты ляжешь отдыхать, а я провожу нашего гостя и вернусь к тебе.

Венсан тяжело поднялся на ноги. Казалось, силы совсем покинули его. Он оперся о плечо Виктора и чуть слышно произнес:

– Рад был познакомиться с вами.

Чарльз улыбнулся ему в ответ и ответил:

– Для меня честь познакомиться с вами, маркиз. Ваши картины чудесны.

Венсан ничего не ответил, но краска выступила на его впалых щеках. Виктор взял Венсана за талию и повёл прочь из столовой, чтобы уложить в постель. Время было хоть и раннее, но в целом уже подходило для того, чтобы лечь спать. Они поднялись на второй этаж в комнату, и Люмьер сказал:

– Он хороший мальчик, как мне кажется. А ты сегодня молодец. Я доволен тем, что ты спустился к ужину.

– Спасибо, – чуть улыбнулся Венсан. – Это было не так страшно, как я себе представлял. Мне кажется, он справится с задачей.

– Я очень на это надеюсь. – Виктор погладил Венсана по волосам. – Он – лучший вариант. А если он сможет сблизиться с Аньелем достаточно, будет только лучше. Ложись, а я скоро приду. Может быть, если у тебя будет достаточно сил, мы займёмся чем-нибудь интересным.

Венсан смущенно улыбнулся и сел на кровать.

– Я постараюсь не уснуть.

Виктор коротко его поцеловал.

– Минут пятнадцать, и я вернусь. Негоже заставлять мальчика ждать.

Венсан согласно кивнул и проводил Виктора взглядом, а Люмьер спустился к Чарльзу и извинился за то, что пришлось его оставить.

– Он в порядке? – поинтересовался Гэлбрейт. Несмотря на скованность, Венсан произвел на него крайне положительное впечатление, и он искренне волновался за него.

– Да, вполне. Просто устал. Полагаю, вы удивлены, что он не такой, как в рассказах Аньеля.

– Признаюсь, я ожидал совсем другого поведения. Получается… Аньель мне лгал.

Виктор присел за стол и налил себе остывший чай.

– Аньель относится к нему предвзято, как обиженный ребёнок. Венсан никогда не был ему отцом в том понимании, в котором должен.

– Он говорил, что маркиз боится его. Это показалось мне странным.

– Не без этого, но с годами подобные проявления стали реже, если не совсем нивелировались. Он долгое время не признавал Аньеля как сына.

Чарльз удивленно посмотрел на Виктора.

– Такое может обидеть любого.

– Если только это делается намеренно и с умыслом. – Виктор опустил глаза и задумался на некоторое время. – На это были свои причины. Сейчас Аньеля стоит бояться из-за резких вспышек гнева. Злоба, которая внутри него, иногда может быть фатальной.

– Он довольно резко отзывался о некоторых профессорах, – задумчиво произнес Гэлбрейт. – Сказал, что заставит их услышать его мнение.

– Одно дело, что он настойчив в своих делах, но другое, если он не оставит камня на камне, если ему что-то не понравится. В последний раз он кричал на нас всех так, что я поймал сердечный приступ. Либо моё сердце столь слабое, либо жестокость Аньеля достаточно ощутима.

Чарльз был поражен.

– Пожалуй, мне есть над чем подумать.

– Он светлый и прекрасный мальчик. Талантливый, даже умеющий чувствовать, что не мало важно. Но болезнь уже берет свое. Ещё не поздно, но может стать в любой момент. Аньель не признает, что он болен, даже если ему все объяснить. Мы не можем помочь ему прямо.

– Значит, я буду очень осторожен в своих высказываниях и суждениях.

– Будь с ним естественным, этого будет достаточно. Ты не должен следить за своими словами или делами, иначе он что-то заподозрит. Чарльз, Аньель дьявольски умен. Он гений. И он болен. – Виктор внимательно на того посмотрел. – В пять лет он научился играть на фортепиано за несколько недель и к восьми годам говорил на итальянском и английском, как на родном языке. Его способности поразительны и, думаю, он будет их использовать сейчас вовсю. – Люмьер сделал паузу и добавил:

– Помоги нам присмотреть за нашим сыном. Благодарность будет своевременной. Если ты займешь его досуг походами в театр, прогулками, ресторанами, чем угодно – напиши мне. Деньги не станут вопросом.

Чарльз кивнул, обдумывая все, что услышал от Виктора.

– Надеюсь, чай и десерт тебе тоже пришлись по душе.

Люмьер поднялся.

– Да, большое вам спасибо.

Чарльз протянул ему руку. Виктор пожал ладонь Чарльза.

– Доброй ночи, мистер Гэлбрейт. – Люмьер кивнул и проводил юношу до подготовленного экипажа.

Путь обратно занял, как показалось Чарльзу, вдвое больше времени. То, что он услышал этим вечером, не на шутку его встревожило. Он знал, что должен помочь Аньелю во что бы то ни стало. Да и разве у него был выбор? Ему оставалось лишь надеяться, что все опасения останутся лишь опасениями.

Следующие три недели пролетели незаметно. Аньель почти не спал и не ел, но это, казалось, совсем не беспокоило его, и он всегда пребывал в приподнятом настроении. Теперь занятия длились с раннего утра и до позднего вечера, и к тому же начались практические семинары. Когда первое разочарование прошло, Аньель понял, что сам процесс учебы его завораживает. В середине октября он впервые присутствовал на операции в анатомическом театре. Это привело его в такой восторг, что после он еще несколько дней по вечерам рассказывал Чарльзу о каждой детали и неточностях, которые заметил. За два месяца он успел освоить всю программу первого курса и, взяв в библиотеке необходимые учебники, самостоятельно принялся изучать новый материал. К тому же он начал отправлять письма ведущим алиенистам Лондона и отчаянно надеялся получить вскоре ответ с предложением о стажировке.

В один вечер, немного устав слушать про части тела и внутренности, Чарльз спросил Аньеля:

– Ты не хотел бы поужинать со мной где-нибудь в ближайшем приличном месте?

– Поужинать? – машинально переспросил Аньель, поднимая голову от учебника.

– Да, поужинать. Я не видел, чтобы ты ел, в последние несколько дней толком. И я хочу тебя пригласить на ужин.

– Хорошо, – задумчиво ответил Аньель. – Ужин звучит как хорошая идея.

– Думаю, ты можешь найти для меня несколько часов и отвлечься от своих книг. – Чарльз закрыл и свой том по английской грамматике и подошёл к Аньелю. – Даю тебе десять минут на сборы.

Де ла Круа снял свой пиджак со спинки стула и накинул на плечи.

– Наверное, я слегка заработался.

Он виновато посмотрел на Гэлбрейта.

– Уже дня три как. – Чарли накинул свое пальто. – Тебе стоит одеться теплее, там холодный ветер и скоро может пойти дождь.

– Никак не привыкну к английской погоде.

Он снял с крючка свое пальто и цилиндр.

– Неужели в Париже намного приятнее? – Чарльз повязал шарф и надел перчатки. – Мы пойдём с тобой в паб, но пойдём не пить, а есть. К тому же сегодня в честь кельтского праздника будет что-то интересное.

– Да, там более мягкий климат, – Аньель последовал примеру Чарльза и взял перчатки.

Они вышли из общежития и направились в сторону главных ворот. Встретив по пути несколько однокурсников и даже профессора, пришлось поздороваться, а потом уже они свернули более безлюдными улицами.

– Я бы хотел сегодня прийти позже отбоя. Может быть, немного навеселе.

– А ты любишь рисковать. – Аньель улыбнулся.

– О, иногда это попросту необходимо! К тому же без риска жизнь окажется совсем скучной, разве не так?

– Совершенно с тобой согласен. Эти два месяца мы жили слишком примерно.

– Это были приятные два месяца. Не думал, что мне будет так комфортно жить с тобой.

Чарльз немного смутился.

– И мне. Надеюсь, я не слишком много говорил про свою учебу.

– Иногда многовато, но мне нравится тебя слушать. Как, надеюсь, тебе нравится слушать меня.

Он поправил очки и улыбнулся в шарф.

– Ты мне нравишься.

– И это взаимно.

Аньель достал из кармана портсигар и предложил Чарльзу закурить. Гэлбрейт принял сигарету и поблагодарил Аньеля.

– Сегодня празднуют Самайн. Ты знаешь об этом празднике? Официально, конечно, его не включают в календарь, но по традиции древних кельтов Ирландии и Шотландии его ещё празднуют.

– Я слышал о нем, но мне всегда было интересно узнать больше.

– Это праздник конца лета, в общем-то Самайн и обозначает сам «конец лета», или теперь так называется ноябрь. Это языческий праздник, когда кельты обращались к духам, проводили обряды в течение семи дней. Три дня до и три дня после тридцать первого октября. Название появилось в ирландской литературе в десятом веке. Примерно шесть веков спустя появилась традиция выпрашивать сладости и одеваться в страшные костюмы, но праздник проводится далеко не повсеместно.

Когда они проходили по тёмной улице, Чарльз подошёл сзади и крепко обнял за талию Аньеля обеими руками и тихо сказал: – Будь осторожен. Вдруг духи захотят украсть такого красивого юношу как ты.

Де ла Круа вздрогнул и рассмеялся.

– Звучит очень интересно.

– Но не так интересно, если ты станешь примером твоего анатомического театра. – Гэлбрейт усмехнулся ему в шею.

– Разве что, если таинственным нападающим будешь ты! – Аньель хихикнул и повернулся к нему лицом. – Но ведь мне с тобой ничто не угрожает?

– Нет, не угрожает. – Чарльз не удержался и прикоснулся к его волосам, отведя кудрявую прядь от лица. – Начинается дождь. Нам стоит поспешить.

Аньель не смог сдержать улыбки и с интересом посмотрел на Чарльза. Они были так близко друг к другу, что он чувствовал его дыхание на своей коже.

– Да, нам нужно поспешить.

Чарльз взял его под локоть и повёл за собой.

– Здесь недалеко.

Интимность момента была разрушена, да и Гэлбрейт знал – не сейчас.

Они дошли до старинного паба, ирландского паба, в котором уже вовсю веселились горожане.

– За своими учебниками я совсем забыл, как звучат живые люди, – заметил Аньель, когда они зашли в помещение.

– Тебе стоит чаще выбираться куда-то. Либо я буду вытаскивать тебя сам, если ты не против.

Они сели за столик и заказали сразу же несколько пинт пива, нарезку, охотничьих колбасок и овощи с огня. Вокруг были люди в костюмах, которые пели старинные песни, похожие на заклинания. В этот вечер Чарльз вновь угощал Аньеля, ведь он его пригласил, и это было, возможно, свидание.

– С тобой куда угодно, – ответил де ла Круа.

И тогда начался их первый заход. Если еда оставалась в течение нескольких часов, то первые две пинты пива они приговорили за двадцать минут. Потом Чарльз заказал ещё, а потом вовсе потянул Аньеля с ним танцевать под средневековую музыку. Они разделись до рубашек и брюк, ведь в пабе было так жарко и много людей. Гэлбрейт увёл его в круг танцующих, который двигался так, словно внутри обычного исландского паба происходил настоящий колдовской праздник.

Аньель чувствовал, как приятно кружится его голова. Они танцевали и смеялись, и на мгновение он почувствовал, что хочет остаться в этом моменте как можно дольше. Де ла Круа посмотрел на соседа и вдруг отметил, как тот красив сегодня. Эта мысль смутила его, а на щеках выступил легкий румянец. Отчего-то он вспомнил свой первый и единственный поцелуй с Виктором и от этих мыслей ему стало жарко. А потом их развели на две разные стороны толпы друг напротив друга. И начался танец. Совсем другой танец, напоминавший по стилю времена Тюдоров, хотя под такую музыку танцевали более спешно, меняли партнёров и смеялись. Много смеялись.

Так прошло несколько часов. Когда они приговорили по шестой пинте и большинство отправились на соседнее кладбище призывать духов, когда в пабе почти никого не осталось и весь праздник высыпал на улицу, они сидели, стараясь отдышаться.

– Это было хорошо.

Чарльз был весь взмокший, но донельзя довольный.

– Это было отлично! – воскликнул Аньель. – Я еще никогда не чувствовал себя так… свободно.

Он широко улыбнулся, глядя на Чарльза.

– Я рад, что тебе так понравилось.

Чарльз глубоко вздохнул, обмахиваясь ладонью. Гэлбрейт повернул голову, смотря на Аньеля.

– Не думал, что ты можешь быть ещё красивее.

Аньель звонко рассмеялся.

– Я весь взмок и, наверное, выгляжу ужасно. А вот ты совершенно очарователен.

Чарльз протянул руку и погладил Аньеля по щеке.

– Ты правда так считаешь?

– Да, – выдохнул он. – Честное слово.

Некоторое время Чарльз сомневался, но потом просто приблизился и поцеловал де ла Круа. На мгновение Аньель опешил, но не отпрянул. В голове промелькнула мысль, что именно так все и должно быть. Однако это был не первый поцелуй для Чарльза, который ничего кроме литературы и языков в юности не видел. Даже несмотря на то, что целовал он не слишком умело, Гэлбрейт делал это с чистым желанием и чувством.

– А ты полон сюрпризов, Чарльз Гэлбрейт, – отстраняясь произнес Аньель.

Чарльз опустил глаза и вздохнул.

– Извини, если что не так. Я тебе и так и эдак намекал последний месяц…

– Моя голова была занята совершенно не тем, – удрученно произнес де ла Круа.

– Да я уж понял. – Чарльз усмехнулся и закурил.

– Но я рад, что ты сделал это. – Аньель наклонил голову и улыбнулся.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Чарльз с надеждой в голосе.

Он не ответил, а лишь привлек к себе Гэлбрейта для нового поцелуя. Обняв Аньеля одной рукой за талию, Чарльз с удовольствием ответил на поцелуй, прижав юношу к себе. Они вернулись в общежитие за полночь, а потому пришлось лезть через окно на второй этаж. Пусть это и было опасно, они, сразу же смеясь завалились на кровать.

Аньель закрыл глаза и уткнулся носом в плечо Чарльза. Он готов был уже уснуть, чувствуя, как приятная нега растекается по всему телу, но в следующий момент он услышал нечто, что заставило его резко сесть. Шум, казалось, исходил из угла комнаты и больше всего походил на звук мела, пишущего по доске.

– Что это? – спросил он настороженно.

– А? – удивлённо спросил Чарльз. – Не знаю, не слышу ничего. Спи. – Он погладил Аньеля по волосам. – Мы с тобой слишком пьяны.

– Этот шум, – медленно произнес он, осторожно вставая с кровати. – Я клянусь, что что-то слышал.

– Шум? Может быть, мыши? Я слышал, тут иногда бывают. – Чарльз сел и зажёг лампу.

– Да, наверное, мыши, – гулко отозвался Аньель, возвращаясь в кровать. На душе у него было неспокойно.

– В тебе шесть пинт эля, Аньель, – сказал Чарльз, обнимая его за талию. – Давай спать. Благо, что завтра выходной.

День, когда он должен будет написать Виктору, что произошло этой ночью. Такая малость, но, возможно, важная.

На следующий день Аньель проснулся рано. Чарльз еще спал, а поэтому он постарался подняться как можно тише. Вечерний случай никак не шёл у него из головы. Вероятней всего, его сосед был прав, и это были мыши, но что, если он опять начал слышать что-то? Шум, который он слышал раньше, совсем стих в последние месяцы, и он был готов забыть о нем, как о страшном сне. Старые опасения вновь всколыхнули его душу. Он чувствовал, как сильно забилось его сердце при мысли об этом. Подойдя к умывальнику, Аньель набрал воды и тщательно умылся. Подняв голову, он задумчиво принялся рассматривать свое отражение. Из зеркала на него посмотрело красивое худое лицо, обрамленное рыжими кудрями. В голубых глазах застыло волнение. Аньель провел рукой по щеке, касаясь тонко очерченного носа и линии губ. Его отражение выглядело в точности так, как и всегда.

– Все в порядке, – прошептал Аньель, продолжая смотреть на себя в зеркало. – Со мной все будет в порядке.

Кивнув своему отражению, он вернулся в комнату и проследовал к своему письменному столу. Взяв наугад одну из книг, он раскрыл ее посередине и принялся читать. День предстоял быть долгим.

Чарльз встал около девяти утра в абсолютно разбитом состоянии. Он впервые выпил столько эля в своей жизни. Как и был в рубашке и брюках, он встал с постели и ненароком врезался в стул, стоявший в комнате, когда в глазах потемнело. Без очков было плохо видно, так еще и похмелье ударило в голову. Он все-таки оказался в ванной комнате, переведя дух, смог спустя минут двадцать привести себя в порядок. Лицо выглядело не лучшим образом, а потому он намочил полотенце ледяной водой и стал прикладывать к опухшим местам.

– Доброе утро, – хрипло произнес он, не совладав с голосом. – Ты как?

– Прекрасно, – улыбнулся Аньель, отвлекаясь от учебника. – Я проснулся несколько часов назад и уже почти успел закончить этот том.

Он указал на увесистую книгу, которая лежала перед ним на столе.

– Ты как вообще жив после вчерашнего? Тебя алкоголь не берет? – Чарльз страдальчески лег обратно на постель. – И чуть что ты сразу начинаешь учиться… А как же я? Как же личная жизнь? Сбежал из кровати к своим книгам! – Гэлбрейт тихо усмехнулся, накрывая лицо холодным полотенцем.

– Прости, я подумал, что помешаю тебе. – Де ла Круа виновато улыбнулся. – Наверное, во мне говорит французская кровь, хотя до приезда в Англию я не пробовал даже вина.

– А мне кажется, что я умираю. – Чарльз тяжело вздохнул. – Мне понравилось с тобой спать.

– Вчера было чудесно, – ответил Аньель.

– Ты ни на какие намеки не реагируешь, да? – спустя некоторое время произнес Гэлбрейт.

– Намеки? – удивленно переспросил де ла Круа.

– Тогда я попробую еще раз. Мне понравилось спать с тобой.

– И мне понравилось. Правда.

Чарльз вздохнул ещё раз, а потом все-таки снял с лица полотенце.

– Пойдем завтракать.

Аньель кивнул и закрыл учебник. Он чувствовал, что между ними осталась недосказанность, но не понимал ее причины. Они спустились в столовую, и этот путь Чарльз преодолел только благодаря терпению и паре остановок. Это было нелегко. Когда они добрались до зала, то Гэлбрейт тяжело сел и закрыл лицо руками. Предыдущее веселье стоило ему дорого.

– На тебе совсем лица нет, – обеспокоенно произнес Аньель, осторожно касаясь его руки.

– Ничего, это пройдёт. – Чарльз выглядел так, словно бы его скоро стошнит. – Налей мне воды, пожалуйста.

Аньель поспешно выполнил просьбу.

– Тебе надо поесть. Я что-нибудь принесу.

– Что-нибудь нейтральное. – Чарльзу было совсем плохо, и когда Аньель отошёл, к ним присела девушка, которая погладила бедного будущего писателя по волосам.

– Чарли, отмечать Самайн, напиваясь вусмерть, плохая мысль.

Аньель вернулся через несколько минут с тарелкой овсяной каши и поставил ее перед Чарльзом.

– Прошу прощения, мы с вами не знакомы, – обратился тот к девушке.

– Это единственная девушка в университете, Аньель. – Чарльз пил подсоленную воду. – Это мисс Изабелла де Гау.

– Я учусь на курсе биологической антропологии.

– Мы должны были с вами встречаться, – с сомнением произнес Аньель, пытаясь вспомнить лица своих сокурсников. Он был так увлечен учебой, что даже не удосужился выучить ничьи имена.

– Я вас видела, но вы меня нет. Я сижу за всеми, и меня никогда не спрашивают. Женщинам не дозволено учиться в университетах и получать образование. – Она все ещё гладила Чарли по волосам.

Её длинные волосы были заплетены, а сама де Гау была одета в брюки и рубашку, что для обычного мира было нонсенсом, но учёба в Кембридже предполагала форму.

– Необычный выбор, – произнес Аньель. – Вам нравится учиться?

– Мне нравится. Что именно необычно? Вы так мне и не представились.

– Аньель де ла Круа, прошу прощения.

Он смущенно улыбнулся и убрал упавшую на лоб прядь.

– Здесь нечасто можно встретить леди, – тот окинул взглядом просторную столовую, где в этот час было довольно шумно.

– Рада познакомиться. Чарльз верно сказал, единственная. – Она кивнула. – Возможно, в университетах Англии вовсе. Нам запрещено учиться, но мне дали такую возможность, хотя и ущемили во всех правах. Я даже не могу принимать участие в семинарах.

– Это печально, но вы, должно быть, очень целеустремленная особа.

Аньель обхватил себя руками, чувствуя себя не в своей тарелке.

– О, боже. – Чарльз встал из-за стола и едва ли не выбежал из столовой, заставляя себя добраться до уборной.

– Проследите, чтобы он больше пил подсоленной воды и ел что-то лёгкое.

Аньель кивнул, провожая сочувственным взглядом друга.

– Я слышала, что вы хотите заниматься изучением психики. – Она внимательно смотрела светлыми серыми глазами на Аньеля.

– Это и похвально, и интересно.

– Да, наверное, здесь уже все об этом наслышаны. Я был неосторожен в своих высказываниях в первые недели. Так что, боюсь, здесь я не получу поддержки. Хотя и не теряю надежды.

– Никогда её не теряйте. Мне нравится ваша идея и мысль, и считаю, что нельзя ни одну науку назвать глупостью, просто в ней не разобравшись. – Изабелла улыбнулась. – Помогите Чарли, ему нужно лечь, а я принесу ему суп и овощи.

– Спасибо вам, – Аньель встал. – Был рад познакомиться с вами.

– Я тоже, Аньель, была рада. – Изабелла встала и начала собирать в тарелку более или менее подходящей еды для Гэлбрейта, который смог донести себя обратно до комнаты и уже старался заснуть, чтобы только не было так плохо. Его рвало трижды до воды, а потом Чарльз был готов потерять сознание, но в этот момент его нашёл де ла Круа и отвёл обратно спать.

Пока Чарльз спал, Аньель ласково гладил его по волосам. Он размышлял о прошлом вечере. Их поцелуй был столь внезапен, сколь и приятен для него. Но он не знал, стоит ли предпринимать какие-то шаги.

Де Гау поставила миску с супом на стол, равно как и тарелку с едой.

– Укройте его получше, он замёрзнет, пока будет спать, а лучше его вообще в чистую рубашку переодеть. А под кровать лучше поставить ведро или таз, если есть, если его снова будет рвать.

Де ла Круа кивнул и накинул на плечи Чарльза тяжелое одеяло.

– А вы давно знакомы с ним?

Она достала из шкафа чистую рубашку Чарльза и повесила на спинку стула.

– Со вступительных экзаменов. Ко мне пристали молодые люди, а он защитил меня.

– Узнаю Чарльза. – Аньель взял рубашку и принялся очень осторожно переодевать соседа. Было в этом что-то до боли интимное.

– Он разбил одному нос, а они сломали ему очки. – Она вздохнула и помогла переодеть Чарли и уложить на постель так, чтобы ему не стало хуже.

– Очень достойный поступок.

– Да. Он хороший юноша. Пусть отдыхает, я пойду. Была рада. – Изабелла кивнула и покинула комнату, оставив их вдвоём.

Убедившись, что Чарльз мирно спит, Аньель вернулся к своему столу. По пути из столовой он успел забрать почту и теперь его ждало два новых письма. Одно из них было от бабушки, и он решил прочитать его позже. Другое же письмо было написано незнакомой ему рукой. Быстро распечатав конверт, он пробежался по аккуратным строчкам и не смог сдержать разочарованный вздох. Он почувствовал, как в горле встал ком от обиды и сожаления. Отправителем письма был один из тех врачей, которым он направил прошение о стажировке. В письме содержался вежливый отказ. Для получения этой работы ему не доставало опыта и практических знаний. Мистер Дуайт настоятельно советовал ему повторить свою просьбу через несколько лет. Достав портсигар, де ла Круа закурил и откинулся на спинку стула. Он во что бы то ни стало должен был начать исследования как можно раньше. У него попросту не было нескольких лет.

Так прошло не менее получаса. Аньель еще несколько раз перечитал письмо и, окончательно расстроившись, порвал его на мелкие клочки. Чарльз все еще спал, а поэтому он решил дочитать начатый том и заняться подготовкой к семинару, который должен был пройти в понедельник. Подняв учебник, он не сразу заметил еще один конверт. Удивленно подняв бровь, де ла Круа осторожно взял его в руки. Отправителем был некий Кристиан Мур, но это имя ни о чем не говорило юноше. Распечатывая конверт, он заметил, как сильно дрожат его руки. Аньель сделал глубокий вдох и принялся за чтение. Письмо оказалось длинным и содержало в себе не что иное как предложение работы в роли ассистента. Мистер Мур писал, что практикует в Лондоне и находится в поиске молодых людей, заинтересованных в изучении психических процессов. Он услышал об Аньеле от одного из специалистов и сразу же заинтересовался в его кандидатуре. Он также писал, что на данный момент находится в отъезде и сможет с ним встретиться лишь в середине месяца для обсуждения условий. В конце была приписка, что он обязательно должен уничтожить это письмо после прочтения.

Слезы радости выступили на глазах юноши. Он прижал руку ко рту, чтобы сдержать радостный возглас. Ему очень хотелось разбудить Чарльза, но тот выглядел все еще плохо, и он подумал, что не стоит его тревожить лишний раз.

Чарльз проснулся около семи вечера в намного более приятном состоянии, чем утром. Его организм более или менее пришёл в себя. Он сел на постели и его не стошнило, что было несомненным плюсом. Гэлбрейт тяжело вздохнул и закутался в одеяло – ему было очень и очень холодно. Поняв, что уже вечер субботы и что Аньеля нет в комнате, он потянулся к бумаге и карандашу, чтобы написать письмо мистеру Люмьеру. Он сел как можно более аккуратно и стал писать обо всем, что произошло за неделю. Ровно в восемь часов он спустился и передал письмо через человека, с которым также договорился Виктор. Чарльз выдохнул, что успел написать письмо и не ударил в грязь лицом перед Люмьером, который заплатил ему вперёд.

Гэлбрейт поел и переоделся во что-то более тёплое и сходил в столовую за чаем на ужин и куском хлеба с маслом. Чарльз зарекся когда-нибудь вновь пить таким образом. С Аньелем они пересеклись ближе к десяти – оказалось, де ла Круа ходил в библиотеку. Гэлбрейт же лежал и старался просто отдыхать телом.

– Мне написал один врач, – начал Аньель, когда убедился, что с Чарльзом все в порядке. – Он заинтересовался в тех исследованиях, которые я хочу провести и хочет со мной увидеться в середине месяца.

– Что за врач? – Чарльз лежал с закрытыми глазами. – Это хорошая новость.

– Доктор Кристиан Мур. Это ведь ты принес вчера письмо от него?

Чарльз на минуту задумался.

– Не помню. Может быть, между газет и других писем лежало.

– Я так и подумал. Он написал, что услышал обо мне от одного из специалистов, которым я писал. Правда он не уточнил от кого именно, но разве это имеет значение? Я очень хочу встретиться с ним.

– Встречайся только в людном месте, и скажи, куда идёшь. – Чарльз серьёзно на него посмотрел. – Мы ведь не знаем, добрый ли он человек.

Аньель улыбнулся.

– Ты слишком серьезен. Уверен, он то, что мне нужно. Мне даже кажется, что я читал его монографию когда-то.

– Аньель. Взрослые мужчины не всегда смотрят на юношу, как на собеседника.

Де ла Круа уставился на него с недоумением.

– О чем ты говоришь?

– Если тебя… обидят, а я не буду знать, где тебя искать, будет плохо. – Чарльз не стал углубляться. – Просто скажи мне, куда пойдешь, ладно?

– Хорошо, – кивнул Аньель, – но до этого еще как минимум две недели. Я надеюсь, он не изменит своего мнения на мой счет. Я бы так хотел к декабрю уже начать работать.

Чарльз вздохнул.

– Твои желания и намерения прекрасны. Но тебе не достает терпения.

Гэлбрейт закутался в одеяло плотнее и закрыл глаза.

– Я просто знаю, чего хочу и не намерен терять время зря. Наука не стоит на месте, Чарльз.

– То, чего ты хочешь, можно достичь лишь со временем и трудом. Тебе не стоит гнаться, чтобы сделать это «как можно скорее».

Аньель нахмурился.

– Я совсем не это имел в виду. Чем быстрее я начну заниматься психиатрией, тем скорее смогу принести пользу. Ты знаешь, во Франции с трудом можно достать труды по этой теме.

Чарльз предполагал, что звучал, как кто-то из взрослых, кто когда-то уже говорил подобные слова Аньелю.

– Прости меня за эти слова, но не переоценивай себя в самом начале. Потому что именно из-за этого ты ничего не достигнешь.

– Я не переоцениваю, – упрямо произнес Аньель и его глаза недобро блеснули. – Я начал исследовать эту тему, когда мне было семь лет и все эти годы ждал возможности как-то использовать полученные знания. Я приехал сюда с одной конкретной целью и не отступлюсь от нее.

– Иди за мечтой, но не обольщайся шансами и возможностями. Жизнь жестока. – Чарльз сел на постели, но не стал смотреть на Аньеля. – Мечтай, пока можешь, и иди к своей цели. Но никогда не надейся. Надежда губительна.

– Здесь все против меня! – воскликнул Аньель, вскакивая на ноги. – Я надеялся, что хотя бы ты будешь на моей стороне.

Он бросил на Чарльза разъярённый взгляд и прежде, чем тот успел что-то ответить, быстрым шагом покинул комнату. Ему, определенно, необходимо было подышать свежим воздухом, и де ла Круа совершенно не волновало, что скоро должен был быть отбой. Чарльз только и подумал о том, что Виктор говорил именно об этом. В таком состоянии Гэлбрейт бы за ним не успел. Он тяжело вздохнул и спрятал больное лицо в ладонях.

Аньеля не было всю ночь. Он вернулся лишь поздним утром уставший и мрачный. Не проронив ни слова, он взял с полки том по анатомии и, проследовав к своему столу, принялся за чтение. За все время он даже не взглянул на Чарльза. Тот не задавал лишних вопросов. Он просто молча наблюдал. Это беспокоило, сильно тревожило, и об этом Чарльз должен был доложить, в этом не было сомнений. Каждый в тот день занимался своим делом.

С началом новой недели Аньель, казалось, совсем позабыл о ссоре, случившейся между ним и Гэлбрейтом. Вернувшись с занятий в понедельник, он весело поделился с соседом тем, как прошел семинар. Он пребывал в приподнятом расположении духа и, казалось, ничто не способно это изменить. Чарльз слушал его молча и пил чай, который утащил с обеда в комнату. Песочное печенье и шоколад он ел вприкуску. До того, как пришел Аньель, он читал газету с последними новостями мира искусства и литературы.

– Ты какой-то тихий, – заметил Аньель, подходя к нему. Он сел на край кровати и внимательно посмотрел на Чарльза.

Чарльз пожал плечами и сказал только:

– В театре Ковент-Гардена ставят балет по мотивам книги «Замок в Карпатах», но переработанный по легенде о Владе Дракуле, князе Валахии.

– Звучит очень интересно, – согласился Аньель.

– Там будут петь, танцевать. Уникальные декорации и костюмы. Первая премьера в Лондоне. Наверное, тебе скоро пришлют приглашение.

– Мне? – удивился де ла Круа.

– Балет поставлен композитором и хореографом, который также исполнит на сцене главную партию. – Чарльз протянул ему газету.

– О, – только и выдохнул Аньель пробежавшись глазами по строчкам. – Я не знал, что Виктор в Лондоне.

– Может быть, его пригласила сама королева? Наш балет ни к черту. – Гэлбрейт пожал плечами.

– Он должен был мне об этом написать, – с сожалением вздохнул де ла Круа. – В последнее время я редко получаю от него письма.

– А ты сам ему писал? – как бы невзначай спросил Чарльз.

– Несколько дней или недель назад. Не помню. Я все хотел ему написать, но было столько дел. Но если он в Англии, я должен обязательно тебя с ним познакомить.

– Я был бы рад. Он интересный человек. – Чарльз чуть улыбнулся. – Впрочем, напиши ему сейчас. Вдруг, ты вообще забыл ему отправить письмо. Или оно не дошло.

– Но у меня нет адреса. – Аньель вздохнул. – Хотя я всегда могу написать бабушке. Кстати, она недавно мне написала, но я забыл прочитать.

– Попробуй написать просто в театр, они передадут письмо. И ответь бабушке. Наверное, она ждет твоих слов.

– Да, ты прав. Чтобы я без тебя делал. Ты меня буквально спасаешь.

Чарльз посмотрел на него с сомнением, но все-таки улыбнулся.

– А я пока напишу работу по эпитетам.

Аньель кивнул и сел за свой стол. У Чарльза ушло около полутора часов на исследование заданной темы, но у него из головы все не выходил тот момент, что Люмьер заявил о себе. Стало быть, Виктор захотел, чтобы его официально приняли в Лондоне, в театре для того, чтобы он беспрепятственно и серьезно появлялся в английской столице в любое необходимое время для личных встреч с Аньелем? Умно. Чарльзу нравился характер Люмьера и его методы.

В поместье в двадцати милях от Кембриджа было спокойно. Виктор занимался в танцевальном классе, который сделали на второй день после их переезда. Венсан занимался вместе с ним.

– Чарльз хорошо выполняет свою работу, – начал Люмьер. – Он пишет исправно и достаточно полно.

– Я беспокоюсь за Аньеля, – произнес Венсан, отрабатывая движение.

– Насколько я понимаю, пока ничего из ряда вон выходящего не происходит. Помимо того, что он весь в своих книгах и, как ему показалось, он слышал шорох.

– Все начинается с малого, – уклончиво ответил де ла Круа. – Я проходил через это, Виктор.

Люмьер оперся о станок обеими руками, остановившись.

– Что мы можем сделать? – Он заглянул в лицо Венсана. – Забрать его насильно домой?

Тот мотнул головой, тоже останавливаясь.

– Я боюсь, что с ним происходит что-то, о чем мы не знаем. О чем не знает Чарльз.

– Скажи мне, что мы можем сделать? Пока что я и так сделал все, что мог. Да, может быть, что-то происходит. Но может и не происходить. Я не знаю. – Люмьер тяжело вздохнул.

– Я не знаю. – Маркиз закрыл лицо руками. – Виктор, я просто очень боюсь.

– Я тоже, Венс, я тоже. – Люмьер обнял его за плечи.

Венсан прижался к нему всем телом и тихо всхлипнул. Голос в голове гадко засмеялся. Виктор поцеловал маркиза де ла Круа в лоб и погладил по волосам. Ощущение безысходности в такие моменты затопляло обоих до краев.

Через неделю Аньелю пришло приглашение на двоих в королевский театр Ковент-Гардена и письмо о времени и месте встречи с интригующим доктором Кристианом Муром.

Глава V. Дурные вести

Грандиозное событие – премьера нового музыкального спектакля в королевском театре Ковент-гардена – пришлось на ноябрь 1894 года. Если опера и балет были знаменитыми жанрами, которые давно любила и уважала публика, то с XVIII до середины XIX века оперетта или зингшпиль, как ее называли в Германии и Австрии из-за схожести одного и другого жанра, была чуть менее предпочительна для особого досуга ввиду своей простоты, поскольку в основу сюжетов оперетты часто ложилась пастораль и бытовые комедии, которые не располагали для богатого и чинного времяпровождения.

Это же было совершенно иное представление. Темная история о кровопийце, что жил в замке в Карпатских горах, похитивший девушку, соблазнивший ее, была подстать страшной сказке. Весь королевский театр был украшен багряными розами, тут и там стояли черные свечи, сделанные на заказ, и раздавали бокалы с изысканным крепким вином.

С первых нот увертюры весь зал погрузился в темноту и мрак румынской деревни, откуда начиналась история. Музыка была другой. Иные музыкальные формы, неожиданные решения и инструменты звучали в тот вечер. Изумительные готические декорации, созданные специально для представления, погружали в атмосферу. Это была история о вампире и обольщенной им юной особе. Виктор, исполнявший главную роль, был облачен в багровый камзол, расшитый серебряными нитями, а его волосы были вытянуты и убраны назад, тончайшим образом заплетены и уложены. Он появился в зале, пройдя по центральному ходу, пока за ним стелился плащ. Люмьер, который вышел на сцену впервые за двадцать лет, не то что танцевал, он пел. И голос его был пронзительно хорош благодаря двум декадам постоянных усилий. То, что творилось на сцене, было невероятным и абсолютно невиданным ранее: под уникальную музыку танцевал ансамбль, и это совершенно не было похоже на привычный балет. В этой постановке смешалось все: от бальных танцев и классической хореографии, до чего-то развратного и эротичного, что было свойственно кабаре. Костюмы поразительного изящества и богатства у немертвых, равно как и элементы декораций древнего замка, завораживали.

Стоило полагать, что ничего подобного не видел не только Лондон, но и мир.

Венсан сидел в ложе и с восхищением наблюдал за происходящим на сцене. Обычно он не присутствовал на премьерах Виктора. Театр в эти дни был слишком многолюден, и это могло спровоцировать ухудшение его состояния. Но сегодня все было не так. Де ла Круа лично настоял на том, чтобы увидеть все воочию. И пока в зале было темно, его почти не терзал страх перед нарядной публикой, сидящей вокруг него. На его коленях лежал блокнот. Карандаш в левой руке беспрестанно летал по плотной бумаге, хотя он практически не смотрел на то, что выходило. Ему это не требовалось, так как на протяжении последних недель он каждый день занимался разработкой декораций и костюмов. Когда первый акт подошел к концу и раздался гул оглушительных оваций, он широко улыбнулся и принялся рассматривать свои рисунки.

Венсана посадили в отдельной ложе и за ним сидела служанка и лакей, которые были тому знакомы уже на протяжении последних долгих лет – все они прибыли из Франции вместе с ними при переезде. Виктор лично навестил его перед выходом на сцену и обещал, что они встретятся сразу после, как только упадет занавес. Но Люмьер ровно когда закрыли сцену во время антракта, поднялся наверх и постучался в ложу – это было нарушением многих правил, но в конце концов он лично поставил этот спектакль и знал его наизусть, а люди, которые играли вместе с ним, были вышколены до последнего движения. Служанка удивилась и открыла ложу, пропустив его внутрь:

– Я на секунду. – Он подошел и сел рядом с Венсаном на соседнее кресло. – Ты в порядке?

Венсан вздрогнул. Он начал сильно нервничать как только загорелся свет. Слабо улыбнувшись Виктору, он кивнул.

– Ты был неподражаем.

– Спасибо. – Люмьер улыбнулся. – Сразу после окончания я буду ждать тебя. Не беспокойся, здесь ты в безопасности. – Виктор взял его за руки.

Венсан бросил быстрый взгляд на зал, в котором царил оживленный гул.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Люмьер встал и обнял Венсана. – Мне пора. Всё будет в порядке. Даю слово.

Де ла Круа коротко поцеловал его в щеку и прошептал на ухо:

– Удачи.

Когда Виктор ушел, он вновь сел на свое место и принялся рассматривать сделанные рисунки. Остановившись на портрете Виктора, он провел кончиками пальцев по шероховатой бумаге и улыбнулся. В это же самое время в партере Чарли возбуждено говорил Аньелю:

– Я никогда не видел ничего подобного. Это просто невозможно! Это что-то совершенно новое!

– Абсолютно! Я знал, что Виктор талантлив, но никогда не подозревал, что он может сделать что-то такое.

– Костюмы просто невероятные. Ты читал? Костюмы и декорации были созданы по эскизам художника Венсана Дюплесси. Я был раньше на его выставках и видел его работы во многих галереях. Это же просто невероятно! – Чарли поправил очки и сделал глоток из бокала с вином, который держал весь первый акт, утащив его с подноса перед представлением.

– Никогда о нем не слышал, но видно, что ими занимался настоящий знаток своего дела, – произнес Аньель. – Ты знаешь, по стилю они немного напоминают рисунки моего отца.

Он задумчиво посмотрел на Чарльза. Гэлбрейт едва не поперхнулся вином.

– Ты это сейчас серьёзно?

– Да, он рисует иногда, – пожал плечами Аньель.

– Я не об этом. Все балеты Люмьера поставлены по эскизам Дюплесси. Все за последние десять лет. Ты много знаешь художников с которыми он работает так тесно, чтобы доверять им свои произведения? – Чарли был поражён до глубины души.

Де ла Круа удивленно посмотрел на него.

– Я, право, не знаю. Ты мне что-то хочешь сказать?

– Ты не думал, что Венсан Дюплесси – это Венсан де ла Круа? Это же очень… очевидно, как мне кажется.

Аньель замер в замешательстве, а затем рассмеялся.

– Ты незнаком с моим отцом. Он едва ли бывает в здравом уме. Поверь мне, он не способен на такое.

Гэлбрейт как-то неоднозначно посмотрел на Аньеля, пожал плечами и спрятал свое разочарование от таких слов за глотком вина.

– В любом случае ты можешь узнать это у своего «дяди».

– Обязательно спрошу при возможности, – сдержанно ответил Аньель.

От разговоров об отце, его настроение испортилось, а внутри начал разгорается гнев. Скрестив руки на груди, де ла Круа откинулся на спинку кресла и молча стал ждать нового акта. Чарльз протянул ему наполовину полный вина бокал.

– Не злись. Мне нравится, когда ты улыбаешься.

Аньель вздохнул и принял бокал. Сделав глоток, он ощутил, что гнев не утих, а стал лишь сильнее. Теперь де ла Круа чувствовал покалывание в кончиках пальцев.

– Спасибо. – Тот чуть улыбнулся.

– Пей, если хочешь, мне достаточно. – Почувствовав, что что-то не так, Чарли решительно принял позицию спокойствия и лёгкой флегматичности. – Когда тебе назначил встречу тот доктор? Думаю, он интересная личность, и он нашёл в тебе привлекательное интеллектуальное естество.

Аньель сжал бокал так, что, казалось, тот может треснуть в любой момент, и с внезапной злостью посмотрел на Чарльза.

– Не льсти мне, – прошипел он. – Когда и где я встречусь с доктором Муром только мое дело.

– Аньель, я не имел ввиду ничего плохого. Не злись. – Чарльз отпрянул от него в кресле.

В следующее мгновение Аньель резко подался вперед и ударил его по щеке.

– Не смей мне указывать.

Чарли опешил и во все глаза воззрился на Аньеля не в силах произнести ни слова.

Венсан наблюдал за сценой в партере из своей ложи. Когда Аньель ударил Гэлбрейта, он прижал ладони ко рту, сдерживая крик отчаянья. Его дыхание участилось. Он слышал как сильно бьется его сердце. Откинувшись на спинку стула, Венсан попробовал ослабить воротничок, но пальцы, казалось, онемели.

– Виктор, – прошептал он и потерял сознание.

Служанка и лакей бросились к нему, чтобы привести в себя. Спустя несколько минут им удалось более или менее помочь маркизу. Служанка обмахивала его театральным буклетом, а лакей держал стакан воды.

– Послать за месье Люмьером, господин?

Венсан провел ладонью по лицу и покачал головой.

– Не говорите ему об этом. Он не должен сейчас отвлекаться.

– Вы уверены? – Служанка была вне себя от беспокойства.

Венсан со страхом посмотрел на нее. Голоса в голове заговорили на перебой о том, как зол будет Виктор, если он сорвет премьеру. Некоторое время он внимательно слушал их, а затем произнес как можно более спокойно:

– Да, я буду в порядке. Скоро начнется новый акт.

– Если вам станет хуже, я пойду за месье Люмьером, даже если мне придётся выйти на сцену. Это был его наказ, – строго сказала служанка.

Венсан понимающе кивнул и опустил глаза. Ему больше не хотелось находиться в театре, но он понимал, что должен дождаться конца.

Второй акт был не менее завораживающим и поражающим, чем первый. Сцены внутри вампирского замка захватывали дух не только от красоты действий артистов, но и благодаря музыке, набравшей силу, еще более пышным декорациям и куда более чувственным и насыщенным сценам. Вторая часть пролетела незаметно и подвела к логичному концу – тьма одержала верх. Это было ново, ведь раньше всегда представляли, что добро побеждает зло, но здесь не было ни настоящего зла, ни чистейшего добра. Только сущность людской души и желаний, и вампиры, которые позволяли себе идти по зову крови и зову естества, а не по писанным правилам морали и догмам.

Это был настоящий фурор и возмущение. В конце, когда музыка набрала всю мощь, когда весь ансамбль оказался на сцене, когда они не просто вышли на поклоны, а представили невиданную доселе хореографию под композицию, напоминавшую марш в готическом исполнении, и когда на последних движениях и нотах весь свет погас на сцене и музыка вмиг смолкла, а через несколько секунд вновь зажглись газовые лампы, зал взорвался такими бурными аплодисментами, на которые, казалось, аристократы в силу своего воспитания способны не были.

Как только раздались аплодисменты, Венсан почувствовал как силы покидают его. Весь второй акт он старался совладать с переполняющими его эмоциями, но голоса терзали его и он чувствовал, что готов был сдаться.

– Месье де ла Круа, позвольте отвести вас к месье Люмьеру, – проговорила служанка вновь, вставая рядом с ним.

Он лишь слабо кивнул и тяжело поднялся на ноги.

У Люмьера была своя гримерная комната, в которую служанка и лакей отвели маркиза сразу же, как только опустили занавес. Виктор, еще одетый, но уже в расстегнутом камзоле и рубашке, усадил Венсана, стоило ему только войти в помещение. Люмьер сел подле него на софу и дал холодной воды.

– Ты совершенно меня сразил. – Венсан улыбнулся, делая большой глоток.

– Я рад, что тебе понравилось. – Люмьер улыбнулся в ответ и погладил Венсана по волосам.

– Месье Люмьер, мы должны вам кое-что сказать.

– Я слушаю. – Виктор посмотрел на служанку.

– Дело в том, что господин потерял сознание. Вы наказали сообщить, если что-то пойдет не так.

– Венсан? – Виктор обеспокоено посмотрел на маркиза.

Он стыдливо потупил глаза и сбивчиво проговорил:

– Аньель. Он… Я видел кое-что. Я испугался.

– Что случилось? – Виктор попросил слугу и лакея отойти, чтобы их оставили вдвоем. Люмьер обнял его за плечи.

– Он ударил мистера Гэлбрейта, – Венсан посмотрел на Виктора и по его щекам покатились слезы.

– Почему ты испугался? – Люмьер погладил его по волосам вновь. Виктор тяжело вздохнул и покачал головой. – Я не дам ему причинить тебе вред.

– Он был сам не свой. Я не слышал о чем они говорят, но у него в руках был бокал, и я подумал, что он может разбить его и причинить вред мистеру Гэлбрейту.

– Он горит. – Виктор поднялся. На его лице было написана вся серьезность и даже решительность. – Тонка граница, слишком тонка. Грани его безумия сродни дьявольским попущениям. Он внутри весь горит от гнева.

Люмьер сделал глубокий вдох и внимательно посмотрел на де ла Круа.

– Венс, ты должен принять мою позицию. Что бы он ни сказал, чтобы он ни сделал, я на твоей стороне. Я буду защищать тебя. Именно тебя. Я долго об этом думал и, боюсь, удержать его от грани я не смогу. Не дать ему сделать что-то убийственное и смертельное – я постараюсь. Всеми силами постараюсь. Но если так случится, что я буду должен защитить тебя от него и успокоить Аньеля или принять на себя его гнев, я сделаю это.

Венсан слабо кивнул и нервно обнял себя руками.

– Я всегда на твоей стороне. Чтобы ни случилось.

– Если он сделает что-то сегодня, что-нибудь сделаю я, – неясно добавил Люмьер. Приблизительно минут через пятнадцать в дверь гримерной постучались.

После одобрительного кивка, полученного от Виктора, служанка открыла дверь. На пороге стояли Аньель вместе с Чарльзом.

– Это был грандиозный успех! – воскликнул Аньель. – Ты покорил Лондон! – Он бросил взгляд на Венсана и по его лицу пробежала тень. – Позвольте мне представить моего друга и соседа Чарльза Гэлбрейта.

– Спасибо, Аньель. – Виктор кивнул и улыбнулся. – Рад познакомиться, мистер Гэлбрейт. Виктор Люмьер. – Он протянул ладонь для рукопожатия.

– Мне тоже, мистер Люмьер. – Чарльз пожал ладонь Люмьера, словно бы они виделись впервые. – Спектакль был удивительным. Я поражен!

– Благодарю. Мне приятно это знать.

– Как тебе Лондон, Виктор? – спросил Аньель, улыбнувшись.

– Интересен. Другая публика, иной характер людей. Английская кухня. В целом, недурственно. – Он снял камзол и переодел рубашку на чистую. – Думаю, вскоре привезу несколько своих балетов и, может быть, поставлю еще нечто новое. Есть у меня мысль представить произведение на «Странную историю…» Стивенсона.

– У тебя большие планы, – одобрительно кивнул Аньель. – Виктор, я отметил, что в постановке были удивительные декорации. Такие необычные. Кто их нарисовал?

– Так в афише же указано, что Венсан Дюплесси. – Люмьер усмехнулся. – Не только декорации, но и костюмы по его усмотрению и фантазии.

Чарльз неловко передернул плечами и инстинктивно отошел от Аньеля на шаг, сделав вид, что рассматривает убранство гримерной.

– Да, но кто этот человек? – с напором спросил Аньель.

– Аньель, ты меня удивляешь. – Люмьер с нечитаемым выражением взглянул на младшего де ла Круа. – Это Венсан.

– Отец? Но как это может быть? Разве он способен? – Аньель, казалось, был в замешательстве. Он взглянул на Венсана, который весь сжался и смотрел вниз, не осмеливаясь поднять глаз.

– Твой отец абсолютно разумный человек, Аньель. – Виктор с некоторым сомнением смотрел в лицо названного сына. – Он бывает не в себе, но он ничем не глупее и не хуже никого другого.

Аньель шагнул в сторону Венсана, чувствуя как гнев вновь поднимается внутри него.

– Значит все это время ты лгал мне? Ты притворялся, чтобы избегать общения со мной? Какой же ты лицемер!

Венсан весь побелел, издав тихий стон, и прикрыл уши ладонями.

– Ну же, отвечай.

Глаза Аньеля загорелись недобрым огнем.

– Аньель! – голос Виктора зазвучал резко и холодно. – Не смей так с ним разговаривать. – Люмьер выступил вперед, не давая младшему де ла Круа приблизиться к Венсану.

– Он – лжец! Если он не хотел быть моим отцом, то мог бы сказать об этом сразу и не устраивать своего сумасшедшего спектакля!

Аньеля трясло от злости.

– Не разобравшись ни в чем, ты смеешь выносить вердикт тому, без кого ты бы на свет не родился. Ты смеешь мнить себя обиженным ребенком, в то время как тебе давно пора понять, что в мире ничто не делится на правильное и неправильное. Ты смеешь ставить под сомнение все годы моей жизни, которые я провел с твоим отцом не без основания. – Виктор прищурился, взял Аньеля за подбородок и заставил на себя смотреть. – Думаешь, я за двадцать лет только и делал, что занимался с ним сексом и занимался тобой лишь потому, что мне больше было нечем заняться? – голос Люмьера снизился до шипения.

– Но зачем ему было притворяться? Скажи мне! – Аньель с силой вырвался из рук Люмьера.

– Твой отец никогда не притворялся. Ты смотришь поверхностно, не видя суть. Потому что ты не хочешь ее видеть. Ты хочешь его только обвинить. Обвини лучше меня, как ты уже сделал это однажды, но не причиняй боль тому, что никогда не хотел причинить ее тебе.

В этот момент Венсан поднялся с софы и подошел к Виктору. Он был очень бледен, а его лоб блестел от пота. Посмотрев на сына, он сделал глубокий вдох и произнес:

– Я виноват, Аньель.

Виктор не дал Венсану подойти ближе, так или иначе закрыв его собой. Он внимательно следил за Аньелем.

– Все те дни, которые ты провел, заперевшись в своей комнате в Пиенце. Все те разы, когда ты начинал говорить с «голосами», если они вообще были, или плакать на глазах у всех собравшихся. Все это время ты притворялся, потому что не хотел быть мне отцом? – голос Аньеля был полон яда.

Венсан закрыл глаза и тихо всхлипнул.

– Я ничего не выдумывал, – обиженно ответил тот.

– Хватит, Аньель. – Виктор завел руку назад и взял ладонь Венсана в свою. – Ничто из этого не было ложью. Твой отец болен. Но это не делает его слабоумным или немощным, как ты привык считать.

– Я больше не знаю чему верить, – произнес он и, развернувшись, покинул гримерную.

– Чарльз, иди за ним, чтобы он не сотворил чего похлеще выговоров. И, прости, что втянул тебя в это. – Люмьер, обняв Венсана, обратился к юноше.

– Это сложно. Он… Часто выходит из себя. Но забывает об этом. Я напишу вам в следующую субботу.

Служанка взяла со стола конверт и вручила его Гэлбрейту, а Виктор добавил:

– Я повышаю тебе жалование. Следи за ним, пытайся с ним сладить, если можешь. Если не в тягость.

– Спасибо, мистер Люмьер. Всего доброго.

– Беги за ним, Гэлбрейт, пока он не сотворил дерьма.

Чарльз вышел из гримерной, следуя за Аньелем, который успел уже преодолеть коридор.

Когда он ушел, Венсан опустился на пол и тихо расплакался. Все что произошло было определенно слишком сильным ударом для него. Голоса теперь беспрестанно твердили ему о том, какой он плохой отец, и он был согласен с каждым словом.

– Я хочу домой, – прошептал он сквозь слезы.

Виктор отослал прислугу собирать вещи и сел рядом с Венсаном.

– До дома слишком далеко. Сегодня мы останемся ночевать в отеле. Ты не против? Мы будем вдвоем. – Люмьер гладил де ла Круа по спине.

– Они правы, я никудышный отец. Наверное, мне и правда лучше исчезнуть, – слезы душили его, – я только причиняю всем неудобства. Теперь он ненавидит меня.

– Венс, милый, – Виктор обнял его, прижав голову к своему плечу, – он тоже не в себе. Аньель болен, и его болезнь изменила его характер. Ты моя семья. Разве этого мало?

– Они говорят, что я должен умереть. Аньель прав. Я лицемер. Я не хотел проводить с ним время и боялся его, – всхлипнул Венсан. Его речь была сбивчивой и прерывистой.

Виктор прикрыл глаза, крепко обняв Венсана, и тихо сказал:

– Прими истину, что он теперь ненавидит всех.

Маркиз ничего не ответил. Слезы все еще катились по его щекам, но теперь он чувствовал слабость во всем теле. Он легко поцеловал Виктора и вновь положил голову ему на плечо.

– В этом никто не виноват. И в этом виноваты все.

Люмьер прислонился виском к его виску, понимая, что дальше будет только хуже. Гнев выжигал Аньеля изнутри, то теплящийся, как искры в углях, то разгорающийся до пожара ненависти и вражды.

Стремительно покинув театр, Аньель прошел вдоль по Боу-стрит мимо вереницы экипажей. Он чувствовал, как его бьет дрожь. Достав портсигар, де ла Круа зажег папиросу и сделал глубокую затяжку. Казалось, весь мир буквально перевернулся. Он привык считать, что отец не в себе. Иногда, когда он приезжал на лето в Пиенцу, тот неделями молчал, не покидая своей комнаты. Их разговоры всегда были короткими и несодержательными, а во взгляде Венсана в эти моменты читался такой страх граничащий с ужасом, что Аньель всерьез беспокоился за его сердце. Периодически юноше даже казалось, что он его вовсе не узнает. Ему было приятней думать таким образом, ведь это было не так больно. Но, как оказалось, все это время его водили за нос. Работа над декорациями, подобными тем, что он видел сегодня в театре, требовала кропотливого труда и сосредоточенности. Ведь каждая деталь была тщательно проработана и выполнена с большой искусностью. А значит все это время его отец вел совершенно сознательную жизнь. Все его слезы, истерики и приступы были обычным фарсом. Его лишь удивляло, как Виктор тринадцать лет мог делать вид, что Венсан действительно страдает от какого-то недуга.

– Он лжец и лицемер, – шепнул кто-то по-французски из-за его спины.

Аньель резко развернулся. С ним поравнялась нарядно одетая пара, которая вероятно только покинула театр. Джентельмен легко кивнул ему и они прошли мимо.

– Вы правильно поступили, месье де ла Круа, – произнес другой голос.

На секунду Аньель почувствовал страх. Он не мог понять, откуда звучат эти голоса. Папироса выпала из ослабевших пальцев, но он не обратил на это никакого внимания.

– Он вас обманывал. Все это время он лгал вам. Ему был противен собственный сын. Разве можно это простить? – спросил первый голос.

Аньель медленно покачал головой. Нет, определенно он не мог простить отца. Кому бы ни принадлежал этот голос, он был прав.

– Вы должны положить конец его лжи, – проговорил третий.

– Но как я могу? – спросил юноша, все еще растерянно оглядываясь по сторонам.

– Я уверен, вы найдете способ, – ответил первый.

В этот момент кто-то коснулся его плеча. Аньель медленно развернулся, стараясь совладать с противоречивыми чувствами. Перед ним стоял Чарльз. На его лице застыло обеспокоенное выражение.

– Вот ты где. Я везде тебя ищу, – произнес он, поправляя сползшие на кончик носа очки. – Все в порядке?

– Он не должен ничего заподозрить, – снова заговорил первый голос. – Пусть этот разговор будет тайной. Обдумайте наши слова, месье де ла Круа.

Аньель чуть улыбнулся. Он сдержанно посмотрел на Гэлбрейта и вновь достал портсигар.

– Холодает, не правда ли?

Чарльз машинально кивнул. Ожидая увидеть друга в гневе, он мысленно приготовил себя к худшему, но Аньель, казалось, был совершенно спокоен.

– Спасибо, что познакомил меня с месье Люмьером. Я давно об этом мечтал.

Де ла Круа сделал затяжку и откинул прядь волос со лба.

– Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем той жуткой сцены. Это было грубо с моей стороны.

Гэлбрейт слегка улыбнулся и пожал плечами:

– Главное, что все уже позади. Ты принесешь извинения?

Аньель с удивлением посмотрел на него и покачал головой.

– Это они должны извиниться передо мной. Пойдем, надо поймать кэб.

Чарльз рассеянно кивнул и вновь улыбнулся, надеясь, что Аньель не почувствует, какие противоречивые эмоции переполняли его в этот момент.

– Пойдем, – ответил он. – Это был долгий день.

Чарльз испытывал неоднозначные чувства. Аньель, с которым он познакомился в начале сентября совершенно отличался от того Аньеля, с которым он познакомился сегодня. Де ла Круа представлялся ему любознательным и милым юношей, очень красивым и воспитанным в лучших традициях французского высшего общества. Но то, что произошло, заставило его глубоко задуматься. Быть свидетелем семейно драмы – одно, и совсем другое быть человеком, которого ударили ни за что. Попытавшись сгладить ссору из-за того, что он невольно задел Аньеля разговором про его отца, он получил пощечину. Чарльз видел, как де ла Круа сдерживался, чтобы не разбить бокал и не воспользоваться именно им. Это пугало, и Чарльзу хотелось оставить Аньеля одного и пойти ночевать куда-нибудь в другое место, а лучше – поменять комнату в общежитии, но было это минутным желанием на эмоциях или же криком инстинкта самосохранения, Гэлбрейт пока не понял.

Послевкусие от изумительного представления в театре было испорчено всем тем, что произошло позже. Чарльз думал о том, сколько мистер Люмьер предложил в этот раз? Неужели ему, Чарльзу, теперь стоит не только присматривать за Аньелем и писать письма, но и пытаться сдерживать порывы гнева, которые были, как оказалось, внезапными и неуправляемыми, как гроза в летний знойный день? Гэлбрейт достал папиросы и закурил, остановившись на пару мгновений в переулке между домами. Им предстояло лечь спать в гостиничном номере, но Чарльзу желание оказаться под крышей и в теплой постели казалось чем-то из ряда вон выходящим, поскольку внутри Гэлбрейта все кричало о том, что этот день не мог кончиться настолько обыденно и правильно. И он предложил:

– Может, выпьем?

– В прошлый раз это закончилось не самым лучшим образом, – проговорил Аньель с явным сомнением.

– Ты имеешь ввиду поцелуй? – Чарльз внимательно на него посмотрел из-за стекол очков.

– Нет, поцелуй мне понравился, – улыбнулся он, – а вот то, как тебе было плохо на следующий день – нет.

– Можно просто так не напиваться. По порции скотча и пойдем спать? – Гэлбрейт видел в ту минуту перед собой именно того Аньеля. Того самого, с которым познакомился в начале сентября.

– Если ты настаиваешь. Но если завтра тебе будет плохо, то пеняй на себя. Помни, что я беспокоюсь о тебе, – весело произнес он и обнял Чарльза за плечи.

Чарльз чуть улыбнулся и кивнул. Они направились в ближайший приличный паб и оказались в том, где прекрасные юные и не очень особы практически в полуголом виде развлекали мужчин со сцены и в зале. Аньель заказал две порции скотча и они сели за столик в углу, откуда открывался прекрасный вид на все заведение. Сделав глоток обжигающей жидкости, он внимательно посмотрел на соседа.

– Ты очень бледен. Неужели постановка произвела на тебя столь неизгладимое впечатление?

– Я просто немного неважно себя чувствую. Наверное, просто устал. У меня сегодня с утра были занятия и я плохо спал ночью – заканчивал анализ произведений. – Это было чистейшей правдой, но с некоторыми попущениями.

– В таком случае тебе следует как можно лучше отдохнуть. – Аньель беззаботно улыбнулся и накрыл его ладонь своей.

– Пожалуй. – Чарли вернул улыбку и погладил руку Аньеля.

В это время на небольшой сцене появились девушки и музыканты, которые, как юноши могли понять, собирались играть и петь, развлекая гостей. На удивление мужчин в заведении было достаточно много. Через некоторое время и к ним подошла приятная особа, одетая лишь в корсет и нижние юбки. Она присела на соседний стул с Чарльзом и положила ладонь ему на бедро, поглаживая к паху.

– Скучаете, молодые люди? – Она очаровательно улыбнулась. Столь очаровательно, как умеют лишь проститутки.

Аньель нахмурился. Ему не понравилось то, как эта особа смотрела на Чарльза. Он почувствовал, как гнев вновь поднимается, подобно неукротимому огню, из недр его души.

– Нет, мы не скучаем, – произнес он вкрадчиво.

Гэлбрейт же поймал ее ладонь достаточно близко, чтобы прижать к одному из самых важных мест на теле мужчины.

– Сколько? – Чарльз улыбнулся.

– Договоримся. – Она широко улыбнулась ему в ответ, сжав плоть Гэлбрейта через одежду.

– Замечательно. Мы бы пока с удовольствием посмотрели выступление, если вы не против, мисс. Позволите угостить вас джином?

– Позволю.

– Тебе не кажется, что уже поздно? – как бы невзначай бросил Аньель, смотря в сторону. Его пальцы сжали ладонь Чарли с неожиданной силой.

– Поздно для чего? Сейчас едва одиннадцать. – Чарльз взял в другую руку бокал со скотчем и сделал глоток.

– Мне казалось, ты устал. – Аньель посмотрел на него в упор.

Чарльз смотрел на него в ответ. Потом он усмехнулся своим мыслям, отставил бокал со скотчем и повторил движение девушки: он погладил бедро Аньеля до паха и накрыл его член. Светлые глаза внимательно следили за де ла Круа из-за очков. Тот невольно вздрогнул от неожиданного прикосновения и закусил губу. Напряжение растекалось по телу холодной волной.

Придвинувшись ближе, Чарльз накрыл его шею ртом, начиная поглаживать Аньеля через брюки. То, что они сидели поодаль от всех, играло на руку. Де ла Круа закрыл глаза, внимая каждому движению Гэлбрейта. Он сам не понял в какой момент гнев превратился в желание, которое буквально разрывало его изнутри. Перехватив руку Чарльза, он изменил темп его движений. Гэлбрейт притянул его к себе еще ближе, чтобы завладеть его ртом для глубокого поцелуя, в котором нежность уступала похоти. Никто не обращал на них внимание, да и в таком заведение подобное скорее было привычным, хотя мужчины обычно собирались в специальных клубах. Гэлбрейт расстегнул брюки Аньеля и накрыл его член уже так.

– Я хочу завладеть тобой полностью, – горячо прошептал Аньель, перенимая инициативу в поцелуе.

Пока одна рука вовсю ласкала член Аньеля, вторая зарывалась в его волосы, сам Чарльз чувствовал, настолько твердой стала его собственная плоть, как стало жарко и дыхание буквально сперло в груди. Руки Аньеля принялись ласкать тело Чарльза. Он ощущал его жар под одеждой. Сначала инстинктивные и неумелые, постепенно его движения стали уверенней. Страсть затуманила его разум. Де ла Круа чувствовал, что готов взять Гэлбрейта прямо здесь, на столе.

– Молодые люди, – раздался чей-то строгий голос. – Здесь вам не клуб по интересам подобного рода. Могу я попросить вас либо прекратить, либо удалиться?

Чарльз оторвался от губ Аньеля и посмотрел на говорившего совершенно осоловело и непонимающе. Все происходившее его сильно дезориентировало. Аньель ничуть не смутился и, поспешно приведя себя в порядок, поднялся на ноги. Он что-то проговорил, а потом достал из кармана несколько купюр. Мужчина неодобрительно покачал головой, но ушел, вернувшись через минуту с ключом от комнаты.

– Пойдем, – шепнул Аньель на ухо Чарльзу.

Гэлбрейт поднялся, опрокинул в себя остатки скотча и отправился за Аньелем в то место, где были столь необходимые кровать, тишина и уединенность. Как только за ними закрылась дверь, Чарльз нашел себя прижатым к разгоряченному телу Аньеля, пока руки последнего сдирали с него пиджак и рубашку. Раздев Чарльза по пояс, он принялся покрывать его тело жаркими поцелуями. Аньель слышал, как участилось дыхание Гэлбрейта. Буквально сорвав с него брюки, Аньель огладил его обнаженную плоть. Чарльз было хотел спросить, что был ли Аньель уверен, что хочет этого, но почему-то не решился задать этот вопрос, вскоре оказавшись у стола. Гэлбрейт опирался на него ладонями, пока слышал, как де ла Круа расстегивал свои брюки. Его член дернулся в нетерпении. И хотя у Чарльза никогда не было подобного – с мужчиной – секса, он осознавал, как сильно ему хотелось. Гэлбрейт подозревал, что для Аньеля это был первый раз, а потому, несмотря на то, что ему хотелось скорее продолжить, он сказал:

– Тебе нужно чем-то увлажить член, иначе ты себе навредишь. Найди что-то. И меня тоже желательно.

Аньель на мгновение удалился и вернулся с вазелиновым маслом. Тщательно увлажнив им плоть, он развернул к себе Чарльза для нового страстного поцелуя, а затем вошел в него с неожиданным напором. Он чувствовал, как все его тело буквально содрогнулось от нового ощущения. Его разум вновь помутнел уступив место сумасшедшей страсти. Если на какое-то мгновение Чарльз хотел его остановить в побуждении лучших чувств и правильного поведения, Гэлбрейт, чье тело ни разу не было подчинено мужчиной, хрипло выдохнул и вцепился в столешницу. Ощущать член Аньеля внутри было больно. Рука де ла Круа накрыла его разгоряченную плоть, ритмично двигаясь. С губ Аньеля сорвался стон. Закрыв глаза, тот отдался чувствам. Темп его движений нарастал, постепенно достигая наивысшей точки. Когда все закончилось, он тяжело прислонился к деревянному краю столешницы и посмотрел на Чарльза. Чарльзу хватило сил только присесть на стоявший у стола стул и тяжело вздохнуть. Он кончил благодаря руке Аньеля. Сняв очки, тот вернул де ла Круа взгляд. Страсть, равно как и гнев, прошла, уступив место новому чувству. Аньель ощутил, как его захлестнула волна неконтролируемого страха. Он совершенно не понимал, почему поступил подобным образом, и чувствовал вину перед Чарльзом.

– Я сделал тебе больно? – спросил тот, с трудом заставляя звучать свой голос ровно.

– Сделал, но не слишком. По-другому и быть не могло. – Гэлбрейт потянулся к своему портсигару и закурил папиросу. Вторую он протянул Аньелю.

– Прошу, прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. – На глаза Аньеля навернулись слезы и ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не заплакать.

– Все в порядке, Аньель. Это ведь был просто секс. Со своими издержками.

Де ла Круа обхватил себя руками и посмотрел на Гэлбрейта.

– Ты мне очень нравишься.

– Ты мне тоже. – Чарльз чуть улыбнулся, а потом взял Аньеля за руку. – Послушай, – Гэлбрейт погладил его по ладони, – all Ding währt seine Zeit.¹

Де ла Круа слабо улыбнулся.

– Ты меня не возненавидишь?

– Нет, не возненавижу.

Окинув комнату взглядом, Аньель поморщился.

– Только посмотри, где мы оказались. Здесь довольно уныло, не находишь?

– Предлагаю как можно скорее отправиться в гостиницу. Я чертовски голоден и хочу забраться в постель.

– Абсолютно поддерживаю твое решение.

До отеля они добрались ближе к полуночи, заказав в номер ужин, которого хватило бы на четверых. Лондон накрыло дождливой темной ночью. Когда они вернулись в Кембридж, жизнь вернулась в свое привычное русло. Аньель больше не заговаривал о случившемся. Все свободное время он по-прежнему посвящал чтению, но теперь все чаще засиживался допоздна в библиотеке. Ему было стыдно перед Чарльзом, и он не знал, как может загладить свою вину.

В конце третьей недели ноября Аньель вновь получил письмо от доктора Мура. В нем сообщалось, что ровно в восемь часов вечера тридцатого ноября он будет ждать Аньеля у математического моста. В письме также была приписка с просьбой уничтожить его сразу же после прочтения и ни в коем случае никому не разглашать его содержимое. Это не только заинтриговало юношу, но и вызвало легкий страх. Возможно, доктор Мур каким-то образом узнал, что он поделился радостной новостью с соседом? Весь вечер он ломал голову над этой загадкой, но так и не нашел ответа. А для большей осторожности следующим вечером он сказал Чарльзу, что доктор отменил встречу. Чарльз немало этому удивился, но не сказал ничего, кроме:

– Думаю, ещё назначит.

Гэлбрейту не хотелось поднимать эту тему после того, как Аньель ударил его в театре.

– Мне сегодня нужно написать произведение на двести строчек, в котором необходимо использовать максимальное количество эпитетов, но при этом ни разу не повториться. Так что я надолго засяду за заданием, чувствую.

– Тогда я пойду в библиотеку, – заключил Аньель и, собрав тетради, поспешно удалился.

Все выходные они оба были слишком заняты домашним заданием, чтобы говорить, а когда началась новая неделя, Аньель понял, как он взволнован. Аппетит пропал вместе со сном и он никак не мог ни на чем сосредоточиться. К четвергу, де ла Круа выглядел более чем жалко, но был рад, что его терзаниям вскоре придет конец. Как только на часах пробило семь тридцать, он встал из-за стола и, сообщив Чарльзу, который только что вернулся, что собирается провести вечер за книгами, отправился на место встречи.

Минуты, казалось, тянулись бесконечно. Аньель внимательно всматривался в лица прохожих, надеясь отыскать в них загадочного доктора, но мимо проходили лишь студенты. Когда пробило восемь, его забила дрожь. Он чувствовал, что его жизнь вот-вот изменится. Беспомощно оглядываясь по сторонам, юноша уже почти отчаялся, как вдруг из темноты он услышал голос:

– Я рад видеть вас, мистер де ла Круа. – Мужчина выступил из тени, держа над головой зонт. Не так давно кончился дождь. – Вы минута в минуту.

Мужчина появился перед ним, облаченный в длинное однобортное пальто. На вид доктору было лет тридцать от силы.

– Благодарю вас за оказанную честь, – ответил Аньель. – Я очень рад с вами познакомиться.

Кристиан протянул ему ладонь для рукопожатия.

– Взаимно. Кристиан Мур к вашим услугам.

Юноша на секунду замолчал, обдумывая, как продолжить разговор. Волнение постепенно начало отступать.

– Я принес тетради с исследованиями, о которых писал в письме. Конечно, моя теория требует значительных доработок, но я бы хотел услышать ваше мнение.

– Полагаю, нам стоит присесть в каком-то более сухом месте, иначе ваши тетради придут в негодность из-за дождя.

– Здесь неподалеку есть паб, – робко предложил Аньель.

– Пусть паб. Главное, чтобы никто не посмел нам помешать.

Кристиан выглядел молодо, но все в нем выдавало взрослого мужчину. Что-то в нем и вовсе отдалённо напоминало молодого Люмьера десятилетней давности.

Спустя десять минут они расположились за одним из столиков в том самом пабе, где не так давно Аньель провел полный волнений вечер с Чарли. Вокруг стоял оживленный гул, но это, казалось, нисколько не смущало доктора Мура. Он снял пальто и остался в чёрном пиджаке на темно-синюю рубашку. Удивительно, но глаза Кристиана были так похожи на глаза Люмьера. Совпадение было уникальным, и весь облик Мура располагал к себе лучше, чем все исследования и дипломы доктора. Аньель положил перед ним тетради и слабо улыбнулся. Давало знать о себе нервное напряжение, в котором он пребывал последние дни. Кристиан внимательно изучал его работы не менее двадцати минут, а потом ещё минут десять обдумывал. И только по истечении ещё пяти минут он, наконец, произнёс:

– Ваши наблюдения, анализ и исследования очень достойны, мистер де ла Круа. Я бы хотел работать с вами.

Аньель, который успел порядком измучить себя, не смог сдержать радостной улыбки.

– Благодарю вас, доктор. Когда мы сможем начать? Я бы хотел поближе познакомиться с вашей работой.

– Полагаю, не раньше конца первой недели декабря. Мне необходимо закончить иную работу, и тогда я смогу с вами встретиться вновь. Возможно, это произойдёт и раньше. Я сообщу. Дело в том, что каждый мой день расписан по минутам.

– Я понимаю, – кивнул Аньель, собирая свои записи, – в таком случае буду ждать от вас письма.

– Угостить вас скотчем? Вижу, вы несколько нервничаете.

Кристиан подозвал девушку и заказал две порции. Де ла Круа благодарно улыбнулся.

– Понимаете, в университете буквально каждый мой профессор сказал, что я занимаюсь сущей ерундой. Я беспокоился, что вы сочтете мои записи слишком поверхностными.

– Вам есть к чему стремиться. Но вам не много лет, а потому все впереди. – Мур улыбнулся до боли знакомой улыбкой. – Неужели вы сами додумались до таких мыслей?

– Не совсем, – честно признался Аньель. – Я взял за основу идею моего дяди о том, что расстройства психики могут быть связаны с неправильной работой головного мозга, и постарался развить ее как можно более полно. К сожалению, я не имел достаточно практического опыта, и поэтому ушел в построение гипотез. И я надеялся, что работа с практикующим алиентом позволит мне лучше понять и нащупать взаимосвязи.

– Ваш дядя – врач? Не слышал о подобных исследованиях, но теория совершенно не лишена смысла и может стать основой великого опыта изучения структуры мозга и его работы, его аномальной работы, если быть точным.

– Нет. Он скорее заинтересованная сторона. Мой отец страдает от болезни, – начал он, обдумывая, как лучше подать информацию в свете того, что он выяснил недавно. – Она поразила его еще до моего рождения, и всю свою жизнь я наблюдал за тем, как она разрушает его разум. Дядя все это время делал записи о его состоянии. Именно они и натолкнули меня на те мысли, которые я представил здесь.

Он положил руку на тетради и опустил глаза. Аньель чувствовал, что не говорит всей правды, но мог ли он признаться в том, что отец всю жизнь его обманывал? Это бы перечеркнуло полностью его работу.

– Я чувствую, что вы мне что-то не договариваете, мистер де ла Круа. – Кристиан сдержанно улыбнулся и сделал глоток скотча из уже принесенного бокала.

Аньель замялся и сделал большой глоток янтарного напитка.

– Недавно я узнал, что он хотя бы часть времени симулировал тяжелое состояние, чтобы не общаться со мной. Я не говорю, что он не болен, но картина его болезни слегка размыта.

– Жаль, что невозможно наблюдать вашего отца постоянно, чтобы точно понять, а к вам, видимо, он относится с некоторой осторожностью. – Тот сжал губы и покачал головой. – Хороший экземпляр, видимо, раз уж было возможно сделать столько наблюдений и записей.

– Я сам делал кое-какие записи на протяжении нескольких месяцев, – он открыл одну из тетрадей на нужном месте, – и постарался, чтобы они были как можно более подробными и непредвзятыми. Но вы правы, он боится меня. Я так и не смог построить с ним доверительных отношений.

– Видимо, кроме вашего дяди, никто не смог, – добавил Кристиан, прежде чем начать вчитываться в строчки.

Юноша лишь кивнул и беспомощно улыбнулся. Он чувствовал, что между ним и доктором Муром возникает понимание, которое прежде было у него лишь с Виктором. Эта мысль приятно согревала. Их встреча пролилась около двух часов, пока они обсуждали интересующие их темы. Прикончив по бокалу скотча, они вышли на улицу, где Кристиан предложил проводить Аньеля обратно до моста, где они встретились. Дождь перестал, но улицы уже давно опустели. Добравшись до общежития, де ла Круа на мгновение остановился и задумался. Ему отчаянно хотелось рассказать Чарли о встрече с доктором, но он поклялся сохранить встречу в тайне. Доктор Мур уверил его, что, поскольку его исследования носят сенсационный характер, их необходимо сохранять в тайне, а встречи с ним в людных местах впредь могут вызвать подозрения у тех, кто выступает против новых идей в их науке. Будущую встречу решено было провести в Лондоне подальше от любопытных глаз. Доктор Мур обещал сообщить о месте заранее в письме.

Когда Аньель вернулся в комнату, то встретил лишь пустоту и записку, что Чарльз ужинал с Изабеллой де Гау недалеко от университета, и что он придет не раньше, чем отбой. Аньель взглянул на часы. До отбоя оставалось не больше получаса. Он почувствовал, как стремительно портится его настроение. В душе вновь вспыхнуло неуправляемое пламя. Он сжал руку, в которой держал записку, с такой силой, что когда он раскрыл ладонь, то обнаружил четыре аккуратных ранки. Это разозлило его еще сильней. С низким рычанием, он принялся сбрасывать учебники Чарльза со стола. В этот момент ему хотелось устроить полный беспорядок, и он с трудом сдерживался, чтобы не сделать этого. Злость никак не утихала. Он чувствовал, как кружится и горит его голова.

– Он тоже вас предал, месье де ла Круа, – произнес один из знакомых голосов.

– Да, – согласился Аньель. Появление голоса не удивило его, ведь теперь он знал, что тот хочет ему помочь.

– Вы должны проучить Гэлбрейта. Вы должны постоять за себя.

– Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю вам.

Аньель не заметил, как дверь в комнату открылась и на пороге стоял Чарльз.

– С кем ты разговариваешь? Должно быть, мне послышалось, – Гэлбрейт неуверенно произнес последние слова и вошел в комнату. – Ты давно пришел? Изабелла дала мне журнал со статьями для тебя, где ты мог бы попробовать опубликовать свои исследования.

– Да так, ни с кем, – холодно ответил Аньель, не глядя на него. – Я думал, ты не придешь.

– Почему? – удивился Чарльз. – Я же написал в записке. Мы ужинали, и она помогла мне узнать, есть ли какие-то возможности продвинуть тебя в работе. – Гэлбрейт сел на кровать и снял очки.

– Ты лжешь, – парировал Аньель. – Я знаю, чем обусловлен твой интерес.

– Почему я должен лгать? – Ни тени обиды не промелькнуло в голосе Чарльза, но вот изумления было хоть отбавляй.

– Я видел, как ты смотрел на нее. – Тот поморщился.

– Аньель. Она уже замужем. Никто не отправил бы ее учиться в мужское общество, будь она свободна. Это плохая репутация и вопрос о девственности. – Гэлбрейт вздохнул. – Да и ее отец, как коршун, следит за ней всюду, куда бы она ни пошла. Твоя ревность безосновательна.

– Я не ревную! – вспылил Аньель, подходя к Чарльзу. Его левая рука была в крови, а глаза безумно горели.

– Тогда почему ты мне выговариваешь? – парировал Чарльз.

– Я беспокоюсь за тебя, – произнес он чуть более сдержанно.

– Беспокоишься, что мной завладеет женщина? – Чарльз все еще сидел на кровати, но мог спокойно взять Аньеля за бедра. Он положил ладони на его пояс и, огладив поясницу, накрыл его ягодицы.

– Это небезопасно, – с сомнением ответил де ла Круа. Гнев постепенно уходил, уступая место совсем другому чувству. Подняв левую руку он удивленно посмотрел на уже запекшуюся кровь. По его лицу пробежала тень страха, и когда он вновь заговорил, его голос звучал обиженно и робко. – Я боюсь, что ты отвернешься от меня.

Чарльз обнял его за пояс.

– Не устраивай мне сцен ревности, Аньель.

Гэлбрейт привлек его к себе, усаживая на колени.

– Прости меня, я не знаю, что на меня нашло, – проговорил он тихо. – Иногда меня переполняет такой гнев, что я совсем не могу с ним совладать.

– Я понимаю. – Чарльз погладил его по щеке. – Ты выглядишь устало.

– Я могу тебе доверять? – спросил Аньель, проводя рукой по его волосам.

– А ты хочешь мне доверять? – прошептал Чарльз ему в губы.

Аньель легко поцеловал его и улыбнулся.

– Я встречался с Кристианом Муром. Этим вечером. Он согласился работать со мной, изучив мои записи.

– О. Могу тебя поздравить? – Чарльз вернул ему еще один короткий легкий поцелуй.

– Да. Он просил сохранять наши встречи в тайне, но я должен был тебе рассказать. Он потрясающий человек. Мы сразу же сошлись во мнениях, и к концу вечера мне казалось, что я знаю его всю жизнь.

– Это здорово. Мне стоит начать к нему ревновать в отместку за Изабеллу? – Чарльз усмехнулся.

Аньель устало рассмеялся и обнял его за плечи.

– Ты знаешь, они не правы. Ты меня не предавал, – произнес он сонно.

– Они? – Чарльз тихо переспросил, начав поглаживать Аньеля по волосам.

– Эти люди. Они говорят со мной по-французски, – произнес тот заплетающимся голосом. И прежде чем Чарльз успел что-то ответить, он заснул, положив голову ему на плечо. Гэлбрейт не успел удивиться тому, как быстро Аньель заснул в его руках, ведь все его мысли были заняты тем, что с де ла Круа кто-то говорил. Кто-то, кто не существовал. Это был плохой знак.

В субботу вечером после получения очередного письма Виктор не сразу поспешил поделиться новостями с Венсаном. Сперва он попросил его сесть и сел подле него сам. Люмьер глубоко вздохнул и посмотрел на де ла Круа, не решаясь сказать.

– Не томи меня, – не выдержав, с мольбой проговорил Венсан, касаясь его руки.

Понимая, что собираться с духом он будет долго, Виктор тихо сказал, взяв ладонь Венсана в свои пальцы:

– Он начал слышать голоса.

Маркиз побледнел и испустил тихий стон. В следующее мгновение он почувствовал, как отчаянно забилось его сердце. Он сжал руку Виктора и замотал головой.

– Я не хочу в это верить.

– Наша вера или безверие ничего не изменят. Все становится только хуже. И мы не в силах ему помочь. – Люмьер произнес эти слова с болью и сожалением.

– Неужели он потерян, – выдохнул Венсан, опуская голову на руки Виктора. Предыдущая выходка Аньеля дорого ему обошлась. Последние недели он был вынужден провести в постели, снедаемый лихорадкой под постоянный гул собственных голосов.

Виктор погладил Венсана по волосам, запустив пальцы в медные кудри.

– Как бы то ни было, сейчас ты должен прилечь. Я принесу тебе горячий отвар и сыграю тебе «Щелкунчика» Чайковского на скрипке. Как бы то ни было, ты должен позаботиться о себе. Иначе мы ему не поможем ничем.

Люмьер мягко перебирал его волосы, стараясь скрыть горечь в своем голосе.

– Помнишь, как кружатся снежинки в Рождество? Как они рассказывают истории…

Венсан осторожно поднял голову и измученно улыбнулся.

– Я видел, как они кружат в вальсе пока их никто не замечает, – мечтательно произнес маркиз.

– Пойдем, я сыграю тебе этот вальс этих самых снежинок, – Люмьер поднялся, подавая руки Венсану, – а потом мы ляжем с тобой спать и будем видеть прекрасные сны.

– Я так жалею, что не смог отправиться с тобой в Санкт-Петербург, – Венсан отозвался с горечью.

– Мы еще обязательно окажемся там вместе. Даю слово.

Виктор повел Венсана за собой в сторону спальни, где в тепле и уюте хотел скрыть Венсана от злой ночи и дурных вестей, преследовавших их с тех пор, как они пересекли границу Великобритании. 1) Всё соответствует своему времени.

Глава VI. Страсть

День в поместье в предместьях Лондона начался не просто с завтрака, который в этот день подали в постель – Люмьер простудился и решил лежать, чтобы все последующие дни его не выбило из привычной рабочей колеи, – а с чтения газет и отзывов на новую постановку в театре Ковент-гардена.

– Ты только послушай! «Несмотря на всю уникальность постановки и необычные решения, мистер Люмьер предполагает, что зрителям интересно видеть столь вульгарное поведение артистов на сцене в хореографических партиях, как если бы они заплатили за посещение кабаре, а не королевского театра»!

Он чихнул в носовой платок и коротко прокашлялся, скептически глядя на строчки, словно бы мог прожечь в газете дыру. Венсан бросил на него обеспокоенный взгляд и покачал головой.

– А здесь пишут, что постановка заставила говорить о себе весь Лондон, – он показал Виктору другую рецензию. – Любопытно, что автор даже написал о моих декорациях.

– Потому, что без твоих декораций и эскизов костюмов не получилось вообще ничего! – вставил свое слово Люмьер. – И я в этом абсолютно уверен. К тому же ты занимался всеми моими постановками, а я уж точно знаю толк в достойных мастерах своего дела.

Виктор чихнул еще раз и даже выругался. Это было уже седьмой раз за последние пять минут.

– А еще они пишут, что у меня нет таланта к танцам. У меня не таланта к танцам. К танцам. Венсан! – Он всплеснул руками. – И это пишет, что главное, журналист газетенки, который не имеет к искусству никакого отношения!

– Дай посмотреть, – попросил Венсан. Когда Виктор передал ему газету, он лишь пробежался глазами по строчкам, а потом поморщился и, скомкав страницу, положил рядом с собой.

– У тебя невероятный талант к танцам и музыке. Этот отзыв совершенно не стоил твоего внимания.

– Если уж копаются в моем белье, то пусть копаются до детских штанишек! – Виктор фыркнул и потянулся за чаем с чабрецом. Сделав хороший глоток, он продолжил: – А то как это получается! Они пишут, что я не умею ни танцевать, ни писать музыку, при этом спекулируют идеей, что я зажравшийся нувориш и французский железнодорожный магнат, который лезет не в свое дело. А то, что я двадцать три года жил, а двенадцать лет работал в оперном театре, конечно, в расчет не берут! – Люмьер отставил чашку и завернулся в одеяло. – Если они начнут говорить, что я старый, то я все их газеты просто напросто выкуплю и закрою.

Венсан тихо рассмеялся и легко поцеловал его в щеку.

– Они не посмеют. Иначе мне придется встать на твою защиту.

– Они умудрились проехаться по моему безбрачию. Это уже смешно. Не могут задеть меня, как бизнесмена, но пытаются, как постановщика? Смешно! Английская газета в своей сути просто… нелепа. – Люмьер усмехнулся и обнял Венсана.

– Но все же не стоит отрицать, что большинство отзывов были положительными. Твоя постановка оставила неизгладимый след на театральных подмостках Лондона, и я в этом более чем уверен.

– Согласен-согласен, это было слишком ново и непривычно, и мы могли быть вовсе освистаны с потрохами, но королева высказала свое одобрение. Скупо, сухо, в двух словах, но, полагаю, что королевское: «Благодарю за вечер», выше любых похвал.

В этот момент слуга принес утреннюю почту. Виктора, как обычно, ждала пухлая пачка писем, которыми было решено заняться позже, а также было и одно письмо для Венсана. Это было столь удивительно, так как обычно всей корреспонденцией де ла Круа занимался Люмьер, что он со страхом посмотрел на Виктора, не решаясь вскрыть конверт.

– Открой, – Виктор улыбнулся, – не бойся. Думаю, там хорошие вести. – Люмьер даже отложил свои собственные конверты, смотря на Венсана.

С большой осторожностью разорвав конверт, он углубился в чтение. С каждой новой строчкой его лицо становилось все бледнее и бледнее. Перечитав письмо несколько раз, Венсан молча протянул его Виктору. Люмьер удивился, но принял его, принимаясь за чтение.

– Что мне делать, Виктор? – в ужасе прошептал Венсан после долгой паузы.

– Принять предложение и поразить весь свет? – Он широко улыбнулся. – Отличное предложение.

Венсан лег на бок, подтягивая колени к груди. В письме содержалось предложение организовать выставку его картин, но одним из обязательных условий было его присутствие на ее открытии. Работы Венсана вот уже почти двадцать лет пользовались большим спросом среди почитателей новых направлений живописи. Раз в несколько месяцев он писал своему представителю в Париж и посылал последние картины. Тот же устраивал выставки на свое усмотрение и договаривался с потенциальными покупателями. Однако за все время маркиз ни разу не посетил ни одной из них. Необходимость присутствовать в обществе пугала Венсана так сильно, что он был готов пойти на что угодно, лишь бы только избежать этой участи.

– Я пойду с тобой, если ты согласишься. Более того, если ты согласишься, на мой день рождения мы поедем в Санкт-Петербург. – Люмьер внимательно посмотрел на Венсана. – Соглашайся. Любой твой каприз, если ты ответишь положительно.

Тот измученно посмотрел на Виктора.

– Ты обещаешь быть со мной все время?

– С первой до последней секунды. Придется изображать из себя неприступность или напольную лампу, но, думаю, я справлюсь.

Венсан чуть улыбнулся.

– В таком случае мне стоит написать ответ.

– Просто напиши, что согласен, и можешь перевести все вопросы на своего секретаря. Я разберусь. – Тот погладил Венсана по волосам. – Ты мне скажи лишь одно. Аньелю стоит об этом знать?

– Он может узнать об этом из газет, – с сомнением произнес Венсан. – В любом случае, едва ли он захочет присутствовать. Ведь я для него не больше, чем обманщик.

– Я не буду ему писать и что-то сообщать. Он не написал мне ни разу за время, что отсутствовал в Париже, – произнес Виктор, не позволяя в голос проникнуть и капле сожаления. – Думаю, он будет не в восторге, вновь увидеть нас вместе. Может быть, мне стоит встретиться с ним лично…

– Я не перенесу еще одной встречи, подобной той, – тихо проговорил Венсан. Страх отступал и теперь он чувствовал усталость. – Хотя, быть может, он прав на мой счет.

– Нет. Аньель неправ, – жестко ответил Люмьер. – Ты был таким до его рождения и до твоей свадьбы с его матерью.

Венсан поднялся на локте и грустно посмотрел на Люмьера.

– Я чувствую стыд и вину. Весь последний месяц я думал об этом. Мальчик не виноват, что не любит меня.

– Но он не в праве вести себя подобным образом, словно его никто и никогда не воспитывал. – Виктор покачал головой.

Де ла Круа опустил глаза и вздохнул.

– Ты прав. Он стал совсем другим. Если ты встретишься с ним, то что ты ему скажешь?

– Зная меня как человека, ты должен понимать, что, если меня оттолкнуть, мое сердце ожесточится очень скоро, и я перестану чувствовать что-либо светлое в сторону другого. – Люмьер поджал губы. – Поэтому я не уверен, что именно я хотел бы ему сказать. И должен ли вообще я говорить хоть что-то.

Де ла Круа погладил его по руке и прислонился лбом к его плечу.

– Давай отложим этот разговор до лучших времен. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Со мной все будет в порядке, Венсан. – Виктор поцеловал его в кудрявую макушку и усмехнулся. – Мальчику не стоит со мной шутить. Последствия могут быть не самыми лучшими. Мне ничего не стоит забрать его из университета, запереть его насильно в особняке в Париже и заставить учиться дома. Но я не хочу развязывать войну с юным де ла Круа.

– Ему бы стоило тебя бояться, но, боюсь, когда он это поймет, будет уже слишком поздно, – серьезно ответил Венсан.

– Я свой выбор сделал. И я за него отвечаю.

Люмьер погладил Венсана по щеке.

Спустя две недели должно было состояться торжественное открытие выставки. Венсан отобрал две дюжины картин, которые нарисовал еще в Тоскане. Новость о том, что сам художник будет присутствовать на открытии, разлетелась за считанные часы, и весь Лондон только и говорил о предстоящем событии. Открытие должно было состояться в полдень. Еще накануне де ла Круа начал чувствовать сильное волнение и всю ночь не мог сомкнуть глаз. Голоса в голове настойчиво отговаривали его от этой затеи, и когда на горизонте забрезжили первые лучи холодного зимнего солнца, он разбудил Виктора.

– Я не смогу, – прошептал он, со страхом глядя на Люмьера.

Виктор проснулся, посмотрел на часы и сонно ответил:

– Все ты сможешь. Спи. Венсан, поздно, все уже утверждено.

Де ла Круа вздохнул и поднялся с кровати. Отойдя к окну, он мрачно посмотрел на голые деревья. Впервые за долгое время ему нестерпимо захотелось выкурить сигарету, но он знал, что Виктор не одобрит эту затею.

– Венсан, – Виктор сел на постели. – Вернись в кровать.

Де ла Круа обернулся и слабо улыбнулся.

– А вдруг там что-то случится, и весь Лондон узнает?

– Я буду с тобой каждую секунду этого вечера. Даже если что-то вдруг пойдет не так, я это улажу.

Венсан забрался на кровать и положил голову ему на плечо. По его щекам катились слезы.

– Все будет хорошо, – Люмьер погладил его по волосам, – я обещаю.

Де ла Круа кивнул и закрыл глаза. Он чувствовал, как по телу растекается усталость. Ему хотелось еще что-то возразить, но вместо этого он провалился в глубокий сон. Виктор еще некоторое время о чем-то думал, но потом его тоже утянуло в глубокий сон, и он не просыпался до утра, когда должны были начаться сборы перед тем, как они планировали отправиться в галерею.

Они прибыли за полчаса до начала. Венсан, облачённый в безупречный костюм с зачесанными назад кудрями, выглядел слегка уставшим, но полным молчаливой решимости. После краткой встречи с куратором и обменом рукопожатиями, он неспешно прошелся по залам. Когда он закончил, Виктор заметил, как загорелись его глаза. Казалось, весь его страх вмиг отступил, и сейчас он был просто художником.

– Мне так не хватает итальянского солнца, – шепнул ему Венсан. – Здесь совсем другой свет.

– Я был бы рад вернуться в Италию. – Виктор согласно кивнул. – И мы обязательно вернемся туда. Мне так тяжело переносить английский холод и сырость. – Люмьер поморщился. – Колено болит.

Виктор оглядел зал и в самом дальнем углу заприметил инструмент. Это был старинный клавесин.

– Он, вероятно, еще застал Моцарта.

Люмьер подошел к нему и осторожно откинул крышку. Венсан улыбнулся и взял его за руку. На часах пробило двенадцать. Когда напольные часы отзвонили, Виктор наиграл на старинном клавесине увертюру из того самого «Щелкунчика», которого они отправятся смотреть на день рождения Люмьера.

– Гости прибудут через пятнадцать минут. Их встретят с вином и шампанским внизу в холле, где они оставят свои вещи. В половину первого будет твоя приветственная речь.

Клавесин звучал достаточно жалко, но не совсем отвратительно. Люмьер закрыл крышку и усмехнулся своим мыслям.

– Если он придет, мне сообщат. Вход строго по именам и фамилиям, для отчетности так сказать.

Венсан кивнул. Он еще раз окинул взглядом картины и, убедившись, что все находится на своих местах, удовлетворенно улыбнулся.

– Я думаю, все пройдет хорошо. Кто бы мог подумать, за исключением твоих премьер, я не появлялся в свете восемнадцать лет.

– Полагаю, публика будет более чем поражена. – Виктор оперся на трость и приобнял Венсана за плечо. – Тебе не придется слишком долго говорить. Захочешь – вовсе откроем выставку, побудем на ней для приличия, а потом, объявив фуршет, уедем без лишнего внимания.

Де ла Круа согласно кивнул. Тем временем в зале начали появляться первые люди. Венсан смущенно их приветствовал и пожимал руки. Один пожилой джентельмен даже сказал, что в его коллекции есть не менее дюжины картин кисти Венсана. Это приятно удивило художника. Он знал, что продажи шли хорошо, но услышать об этом от настоящих почитателей его творчества ни шло ни в какое сравнение с сухими отчетами от его представителя. Виктор стоял рядом с Венсаном молчаливой тенью. Иногда Виктора узнавали, но это был скорее каждый десятый гость. Иногда его ладонь ложилась между лопаток де ла Круа в ободряющем жесте.

Когда пришло время выступать с речью, Венсан заметно напрягся. Окинув взглядом всех собравшихся, он облизнул пересохшие губы и, встав возле одной из картин – прекрасного пейзажа, изображающего кипарисовую аллею вблизи их лома в Пиенце – начал говорить.

– Дамы и господа. Мое имя Венсан де ла Круа, но вы все меня знаете под моим творческим псевдонимом Венсан Дюплесси. Я очень рад видеть всех вас на открытии моей выставки. Смею надеяться, что плоды моих трудов найдут отклик в ваших сердцах и согреют этот пасмурный день тосканским солнцем. Я… – сильный страх нахлынул на него мощной волной. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздух, казалось, не поступал в легкие. Венсан испуганно посмотрел на Виктора, – я буду рад ответить на любые ваши вопросы. Спасибо за внимание.

Все встретили слова Венсана с должным почтением, а потом принялись за осмотр экспозиции. Виктор же подошёл к Венсану и взял его под локоть.

– Со спокойной душой можно будет отправиться после вопросов, если таковые будут, домой. Ты молодец.

Венсан схватил его за руку и с ужасом посмотрел на него.

– Они все смотрели на меня. Они все поймут, – прошептал он, едва шевеля губами.

– Нет, все будет хорошо. – Люмьер отвёл его в сторону и взял за плечи. – Я тебе обещаю. Ты звучал очень уверенно. – Он погладил Венсана по уложенным волосам. – Правда, маркиз, вы были статны и убедительны.

Венсан тяжело вздохнул и бросил короткий взгляд на гостей, которые теперь увлеченно изучали его картины.

– У меня очень болит голова. Кажется, мне нужно подышать свежим воздухом.

– Пойдем.

Виктор взял маркиза под локоть и повёл в сторону балкона. Но не успели они оказаться за его дверьми, как к Виктору подошла женщина, которая, даже не здороваясь, сказала:

– Я вас помню! Вы Виктор Люмьер. Мальчишка, который двадцать лет назад стал любовником мистера Эрсана.

Люмьер же опешил и напрягся. Это слышали все гости. Венсан умоляюще посмотрел на него. Голова начинала кружиться все сильнее. Сказывалось напряжение, в котором он пребывал все эти дни.

– Я пойду, – прошептал маркиз. – Со мной ничего не случится.

Виктор отпустил его и позволил выйти одному. А потом повернулся к женщине, слушая её бесполезный трёп.

– Вот так вы сделали свое состояние. Избавились от Себастьяна Эрсана и завладели бумагами. Вас должны были посадить!

– Вас это не касается, – жёстко ответил Люмьер.

– Вы убийца, и сделали свое состояние на крови!

– Вы несёте чушь. Выведите, пожалуйста, эту женщину из зала, чтобы она не мешала никому наслаждаться искусством. – Люмьер сделал знак мужчине у дверей.

Оказавшись на балконе, Венсан попытался ослабить воротничок, но пальцы, казалось, совсем не слушались его. За считанные секунды, страх завладел им полностью. Он слышал, как отчаянно бьется его сердце. Гул из галереи практически не доносился до него, но ему казалось, что все внимание посетителей выставки было приковано к нему. О нем шептались и показывали пальцем. Опустившись на холодный пол, маркиз зажал уши руками и закрыл глаза. Так его и нашёл Виктор через несколько минут. Люмьер опустился перед ним на корточки, погладив Венсана по волосам, и стал звать:

– Посмотри на меня. Я здесь, Венсан, все хорошо.

Голоса в голове наперебой твердили ему, какой он никудышный художник и как всех подвел. Спустя несколько минут он все же открыл глаза и, увидев перед собой обеспокоенное лицо Виктора, горько расплакался.

– Они все поняли.

– Нет, нет. Никто тебя не видел. – Виктор опустился перед ним на колени, обнимая. – Это все голоса. Они говорили, да? Злые вещи.

Венсан кивнул.

– Я плохой художник, Виктор?

– Нет, Венсан, нет, не плохой. – Люмьер поцеловал его в лоб. – Нет, они врут. Голоса неправы.

Венсан обвил его шею руками и уткнулся носом в его плечо.

– Это было плохой затеей.

– Пусть они смотрят картины и наслаждаются закусками. Мы поедем домой. – Виктор обнимал его крепко, но бережно.

– Поиграешь мне вечером? – тихо спросил тот, когда они вновь оказались в шумном зале.

– Все, что захочешь. – Люмьер держал его за руку и не отпускал. Он первым обратился к публике: – К сожалению, мистер де ла Круа вынужден покинуть выставку с целью решения деловых вопросов, а потому мы просим вас наслаждаться как работами, так и закусками, подготовленными для вас в третьем зале. Благодарим вас за присутствие и внимание.

Среди гостей раздался недовольный ропот, но Виктор выглядел настолько сурово, что никто не посмел ему возразить. Венсан же опустил голову, избегая лишних взглядов. Он все еще чувствовал себя нехорошо и был рад, что эта пытка, наконец, закончилась.

– Мы примем все ваши вопросы и предложения по адресу, оставленному владельцу данных помещений. Каждый, кто напишет, получит личный ответ.

Виктор оглядел присутствующих, вежливо улыбнулся и повёл Венсана на выход.

– А вы, простите, кто? – обратился к нему некий мужчина. Виктор его не знал.

– Всего лишь директор художника.

– Чш, – одернула мужчину женщина, стоявшая за ним. – Это Виктор Люмьер. Самый богатый человек Франции и самая неизвестная личность последних десятков лет.

– Всего вам доброго, господа.

И они, наконец, шагнули прочь.

В это же самое время в обед в Кембридже Чарльз Гэлбрейт молча протянул Аньелю газету, а сам занялся своим пудингом. Пробежавшись по строчкам, Аньель неодобрительно посмотрел на соседа.

– Это совершенно немыслимо!

– Почему? – спросил Чарльз, едва проглотив десерт.

– Он никогда не появлялся в свете. Но, видимо, теперь, когда его болезнь оказалась обычным фарсом, он решил вести себя иначе.

– Ты несправедлив. Откуда ты знаешь? Может быть, это мистер Люмьер постарался.

– Я не склонен доверять им обоим, – процедил Аньель сквозь зубы.

Чарльз только пожал плечами, чтобы не вызвать очередную бурю гнева у Аньеля, и забрал газету.

– Я собираюсь написать ему письмо, – неожиданно заявил Аньель. – Он должен ответить за свои поступки.

– Подумай триста раз, прежде чем делать такие вещи.

Чарльз посмотрел на него с долей скепсиса.

– Я слышу в твоем голосе осуждение, – скривился тот.

– Да. Я осуждаю поспешные решения. – Чарльз нахмурился и поправил очки.

– Хорошо, я подумаю над твоими словами, – нехотя согласился де ла Круа.

– Сломать все можно в один момент. Построить новое – иногда невозможно.

Гэлбрейт тяжело вздохнул и сделал глоток чая.

– Все было сломано еще до моего рождения.

– Хочешь отказаться от них обоих? – внезапно добавил Гэлбрейт.

– Мне все сильнее кажется, что Виктор настроен против меня.

– Подумай о том, что если ты устроишь своему отцу разнос, Виктор Люмьер не пустит тебя на порог своего дома.

– Я не получил от него ни одного письма после премьеры. Думаю, он и так не особенно хочет меня видеть.

– Ты устроил им выговор и не извинился. Думаю, он ждёт извинений.

Аньель вздохнул.

– Думаешь, стоит? Даже если я не чувствую, что должен извиняться.

– Думаю, стоит. Один твой отец, а второй тебе, как дядя. Может быть, не стоит с ними ссориться, пока ты точно не будешь знать, что есть на то причины?

Аньель кивнул.

– Я напишу письмо сегодня же.

– Напиши, но только не перегибай. Конечно, ты можешь встретиться хотя бы с Люмьером лично. Насколько я знаю, его спектакль ещё идёт, и он, должно быть, в Лондоне.

Аньель ничего не ответил. После обеда, вернувшись в свою комнату, де ла Круа сел за письмо. Его переполняла обида. Ему хотелось написать обо всем, что он чувствует, но вместо этого молчаливо выводил строчки со словами извинений. На сочинение письма у него ушло несколько часов, и он решил передать его при личной встрече.

На следующий вечер Виктор вновь исполнял роль вампира в своей постановке в театре Ковент-гардена. Это были последние его выступления в этом месяце, и потом он планировал выйти на сцену лишь в феврале. Во второй раз постановка произвела на юношу даже большее впечатление, чем в первый. После спектакля Аньель постучался в дверь его гримерной, молча приготовившись к отказу.

– Войдите, – отозвался Люмьер. В его голосе не было ни ноты усталости.

– Я тебя не потревожу, Виктор? – спросил Аньель, приоткрывая дверь.

Люмьер удивился тому, что Аньель вдруг решил перед ним появится. Он ответил:

– Нет. Заходи.

Тот сам сидел перед трельяжем, уже наполовину раздетый, но все ещё изрядно накрашенный.

– Я бы хотел извиниться за свое прошлое поведение, – начал Аньель сразу. – И я написал письмо отцу.

– Тогда я тебя слушаю. Твои извинения, Аньель. – Виктор развернулся к нему.

– Я был неправ, когда говорил все те ужасные вещи. Мне очень стыдно перед отцом и тобой.

– Твои слова больно ранили нас обоих. – Люмьер вздохнул. – Я рад, что до тебя, наконец, дошло, что такое поведение никого не красит и несёт для нас большое огорчение.

– Как он? Я слышал, у него новая выставка, – в голосе Аньеля звучало искреннее беспокойство.

– Сперва, после твоих слов, он две недели пролежал в постели с лихорадкой. Сейчас ему лучше, он более или менее в себе. Выставка далась ему нелегко. Спустя полчаса после открытия мы уже были в отеле.

Аньель закрыл лицо руками проговорил упавшим голосом:

– Я совсем не хотел, чтобы это произошло.

– Ты был вне себя, так что я хотел бы верить, что это произошло непреднамеренно. – Виктор покачал головой. – Поэтому сперва твоё письмо прочитаю я и решу, должен ли твой отец его прочесть.

Аньель послушно кивнул и протянул ему конверт. Виктор открыл его и принялся за чтение. Удовлетворенно кивнув, он положил его обратно в конверт.

– Я передам его, – тот вынес вердикт.

Облегчённо вздохнув, Аньель спросил:

– Ты еще надолго в Лондоне?

– До Рождества, а потом мы с твоим отцом уезжаем в небольшое путешествие в Российскую Империю, в столицу. – Виктор стал снимать с себя рубашку. – Покажу ему балеты Чайковского. Я бы взял тебя с собой, но мы поедем на мой день рождения, а ты уже начнёшь учиться к тому моменту.

Аньель слушал слова Люмьера, понимающе кивая.

– Я очень соскучился по тебе. Давно хотел сказать.

– Я тоже скучаю по тебе, Аньель. Если ты сомневаешься, что я тебя не люблю, то ты ошибаешься. – Люмьер чуть улыбнулся. – Иди сюда. – Он привлёк юного графа де ла Круа для объятия.

– Я тоже тебя очень люблю, – произнес тот, обнимая Виктора обеими руками. – Ты занят сейчас?

– Не то чтобы. Думаю, пара свободных часов у меня есть. Мы можем пойти в какой-нибудь приличный ресторан. Сдаётся мне, ты не бываешь в дорогих местах со своими сокурсниками. – Виктор погладил его по волосам.

– Ты совершенно прав, – Аньель улыбнулся. – А как публика приняла отца?

– Положительно. Всё его картины были проданы ещё до выставки, а люди были бесконечно удивлены тому, что он вышел в свет. – Люмьер усмехнулся. – Правда, вот на меня на бросилась какая-то дикая женщина. Начала обвинять в грехах.

– Это что-то, о чем я должен знать? – с легкой улыбкой поинтересовался Аньель.

– Ещё в твоё детство весь Париж кричал о том, что я убийца и скрываюсь от правосудия. Меня хотели либо посадить, либо казнить. – Виктор пожал плечами. Люмьер все ещё поглаживал Аньеля по волосам, пока рассказывал. – Все заголовки газет вывели моё имя на первую полосу, и три года мыли мне кости.

– Какой кошмар! – ужаснулся Аньель. – Но ведь ты был невиновен?

– Ты думаешь, я мог убить человека, которого любил?

– Нет, – граф покачал головой. – А убийцу поймали?

– Нет, никогда так и не нашли. Меня оправдали не без помощи денег и твоей бабушки. Герцогиня помогла мне вернуться в Париж.

Аньель стыдливо улыбнулся, вспомнив, что так и не написал бабушке за последний месяц.

– Позволь, я оденусь и смою с себя облик нечисти, и тогда мы отправимся ужинать.

Виктор отстранился из объятий. Пока Люмьер приводил себя в порядок, Аньель расхаживал по комнате с весьма озабоченным видом. Осень оказалась столь насыщенной, что он совсем забыл о семье, и эта мысль удручала его.

Они оказались в роскошном ресторане где-то в центре Лондона. Виктор бросил вознице, чтобы их доставили в лучшее заведение, и уже через двадцать минут они заказывали изысканные блюда. Люмьер заказал для Аньеля вина, а для себя только лишь свежевыжатый сок. С блюдами, безусловно, они разошлись.

– Расскажи мне, понравилось ли тебе представление? Полагаю, ты пришел не просто так. Тебя бы не пустили.

– Даже больше, чем в первый раз! – восторженно ответил Аньель. – Я внимательно следил за всеми отзывами в прессе.

– И каким будет твой отзыв? Что ты думаешь про мое новаторство в театре? – Когда принесли заказ, Виктор с удовольствием сделал глоток прохладного апельсинового сока.

Аньель на секунду задумался.

– Меня поразило буквально все. Конечно, все твои постановки выше всех похвал, но это совершенно иной уровень. Я буквально погрузился в атмосферу с первой и до самой последней секунды.

– Я рад, что тебе все пришлось по вкусу. – Люмьер изогнул губы в улыбке. – И я рад, что ты пришел, Аньель.

– Извини, что избегал тебя, – де ла Круа опустил глаза, и в этот момент он был очень похож на Венсана.

– Но ведь теперь ты здесь. Сидишь передо мной. – Виктор все еще улыбался. Официант налил Аньелю вина в бокал, а потом поставил изумительные и ароматные блюда. Виктор протянул руку и коснулся ладони юного графа де ла Круа. – Я смотрю на тебя и мне кажется, ты хочешь что-то спросить. Я прав?

– Не совсем. У меня есть новость, которая может тебя обрадовать. – Аньель не смог сдержать улыбки. – Я нашел врача, который готов со мной заниматься теми исследованиями, которые начал ты.

– Даже так? – Виктор удивился, то ли в самом деле, то ли для вида. – И кто он?

– Доктор Кристиан Мур. Он занимается исследованиями в области психики. Практикующий врач. Я начну с ним работать на следующей неделе. – Глаза Аньеля буквально горели.

– Я нисколько не сомневался в тебе. – Люмьер взял его за руку.

– И я смогу помочь отцу, – граф улыбнулся.

Виктор кивнул и погладил его ладонь большим пальцем.

– Ты все сможешь, Аньель.

Де ла Круа отпил из своего бокала и посмотрел на Виктора.

– А что у тебя на уме? Новые постановки?

– Возможно. Пока не уверен. – Виктор повел бровью и усмехнулся. – Я только что открыл премьерный сезон в Лондоне. Думаю, спешить с чем-то новым пока не имеет смысла, но есть мысль стать официальным патроном Парижской оперы, чтобы мы могли развивать театр во Франции как можно более полно.

– Меньшего я от тебя и не ждал.

– Я начинал будучи простым танцовщиком, и мне очень помогли. – Люмьер задержал взгляд на лице Аньеля, а потом все-таки спросил: – Как твоя университетская жизнь? У тебя есть любовник? – внезапно спросил Виктор и почувствовал легкий привкус прошлого.

Аньель рассмеялся.

– Я первый на курсе, Виктор, и у меня нет времени на такую ерунду.

– Значит, ты свободен как ветер? – Прозрачные глаза, нисколько не изменившиеся за годы, смотрели на юного де ла Круа безотрывно.

– Сейчас как никогда я должен сосредоточиться на занятиях. Доктор Мур сказал, что мои исследования могут быть большим прорывом в сфере изучения душевных болезней. Я не могу упустить этот шанс.

Виктор понимающе кивнул. А после они занялись своим ужином. Мясо было лучшим, что Люмьер ел в Лондоне, помимо того, что готовилось у него дома.

Они разошлись ближе к часу ночи. Виктор проводил Аньеля до отеля, в котором тот остановился.

– Тебе хватает содержания? – спросил Люмьер напоследок.

– Да, спасибо, – улыбнулся Аньель. – Я весь в учебе, мне не на что тратить даже то содержание, которое у меня есть.

– Я доволен тем, как ты подошел к своему образованию. Но не забывай о своей семье. И обо мне.

– Я сегодня же напишу бабушке, – граф виновато улыбнулся.

– Напиши. – Виктор коснулся его щеки костяшками пальцев. – Уже поздно, ложись спать. Полагаю, увидимся на Рождество теперь?

– Обязательно. Я буду с нетерпением ждать.

Виктор поцеловал его в лоб и погладил по волосам.

– Иди. Добрых снов.

– Был очень рад с тобой удивиться, – сказал Аньель на прощание.

– Взаимно.

Проводив юного графа де ла Круа взглядом, когда тот вошел в двери отеля, Виктор некоторое время о чем-то раздумывал, а потом поймал экипаж, в котором ему предстояло вернуться до театра, где его ждал личный извозчик. В поместье Люмьер оказался только в третьем часу ночи. Впереди был день, полный забот, и ранний подъем в семь тридцать утра. Венсан еще не спал, когда он вернулся. Его мучил сильный страх.

– Я боялся, что ты не вернешься, – прошептал он, когда Люмьер зашел в комнату.

– Меня поймал после спектакля Аньель. Извинялся за то, что произошло в день премьеры. – Виктор бросил пиджак на кресло и сел на кровать рядом с Венсаном. – Иди ко мне, – Виктор раскрыл руки для объятий.

– И как он? – спросил маркиз, прижимаясь к Люмьеру всем телом.

Виктор обнял Венсана, устроив его голову у себя на плече.

– Кажется, адекватен. По крайней мере со мной он разговаривал очень спокойно и привычно. Написал тебе письмо с извинениями. Я отдам его завтра.

– Это звучит хорошо, – вздохнул Венсан. – Могу я прочитать сейчас?

– Мне кажется, тебе лучше лечь спать. И мне тоже.

Некоторое время они сидели так, пока Виктор поглаживал де ла Круа по спине.

Венсан больше ничего не ответил. Постепенно волнение уходило. Где-то на грани его сознания забрезжила мысль о том, что может быть все их опасения были ошибочны и Аньеля еще можно спасти. Люмьер укачивал Венсана в своих объятиях, пока тот не успокоился совсем. У Виктора не хватило сил добраться до ванной комнаты, а потому он полностью разделся и забрался в кровать следом за де ла Круа. Почувствовав, как Венсан прижался к его обнаженной спине, обняв его за пояс, Люмьер заснул моментально, только и успев подумать, что завтрашний день будет непростым.

Через несколько дней Аньель получил еще одно письмо от доктора Мура. Они должны были встретиться у Британского музея в субботу в полдень. Как и прежние письма, это он сжег сразу же после прочтения. Сказав Чарльзу, что у него неотложные дела, которые займут все выходные, он первым поездом добрался до вокзала Кингс-Кросс и решил пройтись до места встречи пешком. Несмотря на то, что близилось Рождество, на улице не было холодно. Снег еще не выпал, но было довольно ветрено. Аньель неспешно прошелся вдоль ярких витрин магазинов. Учеба настолько его увлекла, что он совершенно забыл о подарках. Дав себе обещание, что обязательно займется их выбором после встречи с Кристианом, он принялся ждать.

Доктор Мур появился в строго обозначенное время. В руках он держал трость, очень похожую на ту, что в последнее время использовал Люмьер, когда у него болело колено. Поравнявшись с Аньелем, тот произнес:

– Добрый день, Аньель. Рад видеть вас.

В своих речах он был учтив и лаконичен, как если бы был не доктором, а дипломатом. Всё в нем было таинственно и загадочно, хотя подобные эпитеты сродни фарсу и банальности, но Кристиан представлял собой интересного молодого мужчину энного возраста, когда возраст ещё не отразился на лице, а в глазах мудрость всех прожитых лет. Стоило бы сказать, что глаза его были прозрачные, как два холодных светло-зелёных кварца, но и это описание было бы слишком слащавым и комичным. Узкий подбородок и чуть искривленный нос, высокие скулы, словно бы очерченные под костью насыщенной серой тенью, выступающие на лице, создавали впечатление строгости, но при этом определённой утонченности. Не было никаких сомнений, что мужчина знал, как он хорош собой. Его голос был спокойным и ровным, а походка неспешной, с лёгким флером чинности. Кристиан был весь из себя джентльмен. Он не носил кольца и изображал равнодушие, видя перед собой и юношей и дам, заинтересованный лишь в мыслях де ла Круа.

– В письме вы высказались неопределенно на счет того, что мы сегодня будем делать, – начал Аньель. – И я нашел небольшую квартиру в Челси, как вы и просили. Внес оплату на несколько месяцев вперед, так что нас никто не побеспокоит.

– Сегодня мы с вами обсудим вашу теорию более полно. С аргументами. Запишем её более кратко, но существенно, проведём анализ собранных вами данных и напишем первичные выводы. А также постараемся обсудить методы лечения.

Кристиан чуть улыбнулся.

– Я не то чтобы приветствую изложение мыслей на бумаге. Мне это всегда казалось сомнительным и рискованным.

– Вы подозреваете, что за нами могут следить? – резко спросил Аньель.

– Я подозреваю всех и во всем. Никому нельзя доверять.

– Как же мы будем публиковать результаты наших исследований? – де ла Круа был в замешательстве.

– Полагаю, что под псевдонимом. Но решим по ситуации. Нынешнее отношение к подобным исследованиям если не равнодушное, то негативное. Не стоит лезть на рожон.

Аньель чуть склонил голову. Он понимал.

– Полагаю, я не должен никому говорить ни слова о том, чем мы занимаемся?

– Вы ведь уже не выполнили мою прежнюю просьбу. – Кристиан внимательно посмотрел в лицо де ла Круа. – Могу ли я вновь просить вас все держать в тайне?

Аньель побледнел.

– Но как вы узнали?

– Вся правда человека в его поведении. – Доктор ухмыльнулся. Они направились вниз по дороге. – Так могу ли я вам доверять, Аньель?

– Этого больше не повторится. Клянусь вам, что не скажу ни одной душе о наших с вами занятиях.

– Даже Чарльзу? Мальчик так добр к вам. Возможно, даже влюблен. – Кристиан сдерживал смех.

– Вы следили за мной? – удивленно спросил де ла Круа. В его голове совершенно не укладывалось, что за ним могла вестись слежка.

– Серьёзные дела ведутся серьёзно.

– Я признаю, что совершил ошибки. Но отныне я не скажу ничего ни одной душе.

Доктор смотрел на него прищурившись.

– Поверю на этот раз.

Аньель посмотрел на него виновато.

– Я сделаю что угодно, чтобы заслужить ваше доверие, – произнес тот, чувствую как сильно забилось его сердце.

Кристиан поднял руку и погладил его по волосам.

– Хорошо.

Прикосновение Кристиана было столь неожиданным, что он ощутил легкое покалывание в пальцах. Судорожно вздохнув, он попытался улыбнуться доктору.

Можно ли было объяснить, почему человек, который жил в гуще событий Лондона, мог быть таким знакомым с одной стороны, а с другой абсолютно неизвестным?

Они направились в сторону съёмной квартиры, о которой говорил Аньель. По пути де ла Круа украдкой рассматривал Кристиана. В их прошлую встречу они сидели в полутемном пабе и он был столь взволнован, что не заметил, насколько красив был его учитель. В каждой его черте, в каждом его жесте было нечто очень знакомое и пленяющее. Вот только Аньель не мог сказать, что именно. Холодные светлые глаза посмотрели на Аньеля. Взгляд у Кристиана был пронизывающий, рассматривающий словно изнутри.

Когда они были неподалеку от места назначения, Аньель неожиданно спросил:

– А как часто вы берете себе учеников?

– Нечасто. Нынешние юноши умом не блещут. Взгляните на своих сокурсников. Вы лучший.

– Быть лучшим из тех, кто недостаточно умен, плохой результат, – задумчиво проговорил Аньель. – Я бы хотел быть лучшим из лучших.

– Столько лучших не найти. Круг узок, все знакомы, новых лиц не наблюдается годами.

– Быть может этот вопрос бестактен с моей стороны, но мне все-таки интересно как вы обо мне узнали. Я точно не посылал вам письма.

– Узнаете, – просто ответил Кристиан.