Море волновалось; в этих местах оно волновалось всегда. И утром, и днем и вечером, и ночью.
Волны набегали издали, рождаясь незаметно где-то у тускловатого горизонта. Приближаясь, меняли цвет – из густого ультрамаринового становились зеленоватыми – и делались все смелей. В десятке метров поднимались так, что с гребней срывались белые буруны. У самого берега обрушивались пенисто, сразу делались прозрачными и растекались по песку, подбегали с видом доброй собаки, желающей лизнуть ноги. Не добежав несколько шагов, откатывались назад, чтобы через несколько секунд повторить все опять.
Опять, опять и опять.
А она стояла, стояла и стояла.
Точно ждала, когда волна решится всерьез и коснется ее сланцев.
2
Звонцов любил море во всех проявлениях, хоть и провел жизнь глубоко на континенте.
Он любил вид постоянно меняющейся воды, любил запах соленых волн, особенно любил шум прибоя.
Когда-то давным-давно – в прошлом веке и еще более прошлой жизни – они с женой испытали медовый месяц в Латвии. Отдыхали в местечке Юрмала: целыми днями гуляли вдоль побережья, общались с местными жителями, лакомились трехцветным желе в бесчисленных уютных кафетериях – возвращаясь в пансионат лишь для сна. Их корпус стоял у самого моря, отделенный лишь узкой дубовой рощей. По ночам, когда затихало все ненужное, Звонцов слышал мерный шелест недалеких волн. Порой Балтика штормила всерьез – тогда шелест превращался в мощный гул, напоминавший… напоминавший шум неспокойного моря, который нельзя было сравнить ни с чем. А с раннего утра отдыхающие высыпали на берег – бродили по мокрому песку, заглядывали друг другу под ноги и ворошили палками плети остро пахнущих водорослей, выискивая свежие кусочки янтаря.
С тех пор переменилось всё, причем далеко не в лучшую сторону.
Ушла жена, выросли несчастливые дети, а Латвия сделалась такой, что попасть туда стало труднее, чем в Америку во времена «железногозанавеса».
Сохранилось лишь воспоминание о шуме моря, напоминающего о себе всякий раз, когда Звонцов просыпался среди ночи и, млея от предощущения бесконечного по жизни счастья, прислушивался к тихому дыханию на соседней подушке.
Эти доносящиеся из прошлого звуки не утратили притягательности даже на пятом его десятке: отправляясь в Турцию, он всегда выбирал отель первой линии, а на месте всеми способами добывал номер, выходящий на прибой: ему органически требовался шум, идущий от далекого горизонта.
Но в этот раз все не заладилось с самого начала.
Отель стоял у берега, и поселили Звонцова в крайний номер. Но корпус выходил на море глухим торцом, а пластиковые окна – которые невозможно было открыть ночью из-за жаркой духоты – не хотели пропускать посторонних звуков.
Поэтому каждое утро Звонцов вставал ни свет ни заря и до завтрака, состоявшего у него из трех чашек крепчайшего кофе и нескольких колечек с кунжутным семенем, шел на пляж, еще не испорченный назойливым присутствием туристов.
Садился на ближайший к кромке лежак – холодный и влажный, стоящий в ниточку с соседними – и слушал, слушал, слушал свой любимый шум.
Именно в такие минуты он заметил эту самую девочку.
3
Увидев в первый раз – невысокую и неподвижную, стоящую спиной к пляжу на границе мокрого песка – Звонцов принял ее за маленькую взрослую женщину. И подумал, что не он один испытывает страсть к прибрежному уединению.
Но потом, с неясной целью рассматривая незнакомку, отметил ее кричащие оранжевые сланцы со стразами, непривлекательно короткие шорты – без меры отделанные завязками и молниями, еле держащиеся на том месте, которое еще не сделалось по-настоящему выпуклым – несерьезный хвостик темно-русых волос, схваченный пышной резинкой голубого цвета…
Незнакомое существо женского пола было школьницей, хотя и последних классов.
Правда, стояла девочка не по-детски.
Спокойно и сосредоточенно, скрестив руки на не видной ему груди.
А спина ее, перечеркнутая веревочкой купального лифчика, выражала вполне взрослую тоску.
Звонцов подумал именно о тоске.
Всю жизнь в нем боролись два совершенно разных человека. Один импульсивный, даже экзальтированный, тонко чувствующий и способный на неожиданные поступки. Второй – суховатый, почти педантичный, постоянно видящий первого со стороны и усмехающийся над каждой его неудачной попыткой. В молодости верх брал первый; нынче властвовал второй. Но, умный априорно, смягчился и даже почти перестал смеяться.
Не испытывая больше Шекспировских страстей, Звонцов принимал таковые у других.
Только очень ограниченный индивидуум мог считать, будто сильные эмоции являются прерогативой взрослых. Все обстояло как раз наоборот: взрослому человеку полагалось жить ощущениями, молодому и тем более юному – чувствами.
А душу, открытую чувствам, ранили элементарные вещи.
Эта девочка тоже была человеком со всей глубиной – и какая-нибудь вчерашняя размолвка с мальчишкой на турецкой дискотеке могла ввергнуть ее в бездонную пучину переживаний.
Но через день или два он узнал, что дискотек в их семейном отеле не бывает, ближайшая из всех находится в Аланье, и она сугубо взрослая, куда детей не пускают.
А девочка в оранжевых сланцах и белых шортиках с красным поясом неизменно появлялась у моря в пустынные утренние часы.
Казалось, она не сходила с места – стояла тут круглые сутки, только днем делалась незаметной среди суеты.
С окончания завтрака до начала ужина на пляже роились тучи нереально красивых девчонок всех возрастов: стройных, тонких, длинноногих, с развевающимися по ветру белокурыми волосами. Звонцов не обращал на них внимания; каждая казалась ему куклой, набитой опилками и увенчанной фарфоровой головой, словно Толстовская Мальвина.
А вот эта утренняя – неизящно сложенная, не имевшая в себе ничего, способного зажечь хоть на секунду – неизменно притягивала взгляд.
Своей недвижностью она напоминала кариатиду.
Хотя, конечно, сравнение страдало неточностью. Кариатиды – гипсовые, грудастые, косоглазые и по-турецки неуклюжие – поддерживали портик псевдороманской ротонды, которая украшала террасу их отеля около входа в ресторан.
Девочка ничего не поддерживала, лишь смотрела за горизонт, словно скульптура с корабельного ростра.
Но и эта аналогия не проходила.
Ростральные женщины были устремлены вперед, навстречу волнам и приключениям в духе романов Жюля Верна.
Эта же просто стояла, никуда не стремясь, как героиня драматической повести – жена рыбака, ушедшего в море перед штормом.
Но и рыбацкие жены, стоя там молчаливой толпой на берегу, позами своими выражали надежду, которая не умирала до последней минуты.
А от девочкиной фигуры веяло такой безысходностью, точно она уже загодя похоронила всех близких.
И, возможно, даже саму себя.
4
Прибой тихо шумел, перекатывая гальку и выравнивая песок. Над морем вспыхивали чайки, но их тонкие голоса не портили гармонии, а лишь добавляли к ней свою особенную ноту.
Звонцов сверился с часами.
До начала завтрака оставалось сорок минут. И даже он, любивший занять один из самых популярных маленьких столиков на открытой и по-утреннему тенистой галерее, мог наслаждаться покоем безлюдного пляжа еще целых полчаса.
Опустившись на лежак, он расслабился и закрыл глаза.
Море шумело и шумело и несло его куда-то в ненастояще счастливое далёко…
–…Мама!..
– Мама!!..
– Папа!!.. Папа!!!..
– Дарина!..
– Даниил!..
– Игнат!!..
– Егор!!!..
Он встряхнул головой, не сразу возвращаясь сюда.
Поднялся в вертикальное положение, оглянулся,
За его спиной, сдвинув пластмассовую пляжную мебель в подобие общих нар, раскладывало пожитки шумное семейство. Пузатый безволосый мужчина с золотой цепью на шее, не по годам толстая женщина в слишком тесном купальном костюме, пара раскормленных мальчишек. Судя по молочно белой коже – вновь прибывшие, спешащие урвать от пляжа все возможное и потому решившие пожертвовать утренней едой.
Звонцов без охоты встал с успевшего нагреться лежака.
Но вместо того, чтобы возвращаться в отель и сидеть перед закрытой дверью ресторана, прошел к морю и остановился у кромки недалеко от девочки.
Не специально: так получилось, та была прямо перед ним.
Все ненужное осталось где-то позади него; в нескольких шагах, но все-таки позади.
Он пригладил не требовавший того ежик волос и расправил плечи. Зачем – Звонцов и сам не знал. Низачем, просто по привычке всегда быть подтянутым.
Девочка в оранжевых сланцах стояла почти рядом, песок у ее ног то темнел от набегавшей воды, то снова светлел и казался почти сухим.
– А у моря, у синего моря,
Со мною ты, рядом со мною…
Он вдруг запел.
Громко и отчетливо.
Неизвестно зачем, но так, чтобы слышала эта девочка – которая наверняка не только не знала сентиментального старого фокстрота, но даже не ведала о том, что это именно фокстрот, а не какой-нибудь абалдонский рок?
Слух у Звонцова имелся. Правда, только внутренний: он понимал музыку от бытового романса до классики, узнавал в любом исполнении и даже по фрагментам, но дальше этого дело не шло. Однако голос имел от природы сильный, а потом хорошо поставленный, потому петь любил, хоть и фальшивил.
Отпуск выпадал всегда на лето и длился почти два месяца, с начала июля до последних чисел августа. Но всякий приезд к морю означал особое состояние – предчувствие чего-то, давно известного, но неизменно радующего. И ввергал Звонцова в приподнято-возвышенное состояние, когда все – по словам мудрого старого Хэма, хоть и в ином контексте – становилось почти таким, каким было прежде.
И сейчас ему тоже хотелось поделиться радостью и сделать чуть-чуть счастливее весь мир.
Ну если не совсем весь, то хотя бы ее – не по-детски печальную, оказавшуюся в двух шагах.
Звонцову сделалось так хорошо от теплых намерений – захлестнувших, как прибойная волна – что он даже забыл слова, что случалось очень редко.
И завершил куплет водевильным образом, без смысла слов, но с соблюдением ритма:
– Трам-тата-там, тара-тата та-та там,
И прибой, и мы с тобой…
Девочка опять взглянула на него – без малого двухметроворостого мужчину, распевающего рядом с ней на практически пустом пляже – он не успел рассмотреть черты, но все-таки заметил, как губы ее дрогнули в улыбке.
И отвернувшись, снова уставилась в даль.
Звонцов невольно взглянул туда же: возможно, она видела нечто, чего он не замечал. Рассмотреть ничего не удалось, море у горизонта делалось темно-синим, а еще не налитое солнцем небо казалось сероватым, было лишь слегка тронуто очертаниями дальних облаков. Правда, среди волн краснел шарик буя, ограничивавшего акваторию – но он покачивался слева, а девочка смотрела прямо перед собой.
В сущее никуда.
– Ты что там высматриваешь каждое утро? – не выдержал он. – У меня зрение, как у орла, и то ничего не вижу.
– Омск, – ответила девочка, не поворачивая головы.
– Что?! – он не разобрал слова.
– Омск, – повторила она. – Город такой есть. Меня оттуда привезли.
– Так ты не туда смотришь, – возразил Звонцов.
– А разве он не за морем? Я думала…
– За морем – Африка. Египет и все прочее. Ну, еще Кипр на полпути. А Омск у тебя за спиной.
Он говорил неторопливо и серьезно, точно беседа имела какой-то смысл.
Девочка продолжала глядеть за море, но по всему было видно, что слушает она внимательно.
– Но даже если обернешься, все равно ничего не увидишь. За нами Турция. Сплошные каменные горы и немножко сосен на склонах. Ни проехать, ни пройти.
– Да? – она все-таки повернулась к нему. – А откуда вы знаете? Вы там ходили?
– Нет конечно, – Звонцов усмехнулся. – Я не горный турист. С самолета все, как на ладони, когда подлетаешь к Анталье. Ты разве не видела?
– Нет, мне страшно было. Я вообще трусиха, а на самолете в первый раз. Всю дорогу с закрытыми глазами, не смотрела никуда. А перед посадкой меня тошнило так, что мама не горюй…
– Ну-ну…
Он вздохнул, помолчал и спросил из вежливости:
– А на кой тебе сдался твой Омск? В Турцию прилетела, так отдыхай на всю катушку!
Девочка передернула прямыми плечами и Звонцов понял что, кажется, спросил что-то ненужное.
Они постояли еще некоторое время, слушая шум моря, протяжный зов чаек и вопли семейства толстяков.
– Ты на завтрак не идешь? – желая сгладить внезапную неловкость, сказал он. – А то все лучшие места займут и все самое вкусное расхватают!
– Не расхватают и не займут, – возразила она безразличным голосом. – Моя бабуля вперед всех к раздаче пробьется, лучший стол застолбит и нанесет целую кучу на свой вкус. Скользкую яичницу, вонючие сосиски, еще всякую дрянь…
Звонцов приложил ладонь к виску и поклонился с шутливой почтительностью:
– Тебе везет. Мне тут никто ничего не займет и не принесет. Так что, с вашего позволения, я пойду. Удачи тебе, наблюдательница!
– И вам того же, – ответила девочка, отворачиваясь к морю.
5
На следующее утро никто не нарушал Звонцовского блаженства.
Вчерашнего семейства хватило на один день. Все сразу или обгорели, или перекупались, или объелись – или случилось сразу и то, и другое, и третье.
Во всяком случае, он опять наслаждался морским шумом, не оскверненным ничьими выкриками. Не то лежал, не то сидел, откинувшись на спинку, вытянувшись во весь рост и смотрел на море… точнее, на девочку, занимавшую привычное место у кромки прибоя.
Звонцов и сам не знал, зачем смотрит. Он никогда не испытывал тяги к существам женского пола, годящимся в дочери, а в последнее время и вообще почти избавился от природного томления. На отдыхе ни с кем не сближался и даже не знакомился, предпочитая всему прочему спокойный сон, хорошую еду, морские купания и вечерние прогулки в одиночестве. Но что-то невнятное притягивало мысли к этой девочке, высматривающей свой город за морем вместо того, чтобы предаваться в этом земном раю безудержному веселью своего возраста.
Он гладил взглядом грустную фигурку на фоне бегущих волн и не удивился, когда девочка обернулась. И – по-прежнему находясь в невнятно благодушном настроении – дружелюбно помахал рукой.
Не отвечая жестом, она направилась к нему.
А он смотрел, как при каждом шаге на ее плоском животе взблескивает синяя стекляшка.
– Дяденька! – сказала она, приблизившись. – Можно с вами поговорить?
– Конечно, – он невольно улыбнулся, хотя ничего такого не ожидал. – Садись!
И поднялся, принимая приличное для разговора положение.
Девочка опустилась на край соседнего лежака и зажала ладони между коленок. Посидела немного, с преувеличенным вниманием рассматривая черные пластиковые розы, украшавшие переднюю часть ее оранжевых сланцев. Затем подняла к нему глаза – оказавшиеся большими, зеленовато-карими, в не по-детски темных ободках.
– Дяденька, вы мне не дадите позвонить по вашему мобильнику?
– В Омск? – глупо спросил Звонцов, будто это имело значение.
– Ну да, – она чуть покраснела. – Далеко, конечно…
– Не дальше конца света, – он возразил убежденно. – И, насколько я представляю, хороший город.
– Жить можно, – ответила девочка. – Если осторожно.
И замолчала, ожидая продолжения.
– Не в том дело, далеко – не далеко. Я б хоть в Австралию дал позвонить. Но у меня нет с собой телефона.
– Как «нет»?! – в девочкиных глазах вспыхнуло неподдельное изумление. – Но как вы без него живете?!!
– А зачем он мне? – он пожал плечами. – На отдыхе.
– Ну как зачем?! Звонить всяким родным друзьям. Вы же тут вроде один, без семейства?
– Нет у меня ни друзей, ни родных.
Звонцов ответил почти строчкой из старого романса, не задумавшись, откуда неизвестная девочка знает про одиночество его отдыха.
– Семьи нет, а друзья… Есть конечно кое-какие, но не настолько такие, чтобы не обойтись без них две недели на Средиземном море.
И, пытаясь поймать ее руку, случайно схватил модную веревочку, торчащую из шорт. Жест получился столь недвусмысленным, что он невольно оглянулся, хотя вблизи никого не было.
А девочка усмехнулась, успев схватить спадающий поясок, и опять села – теперь уже рядом, невинно коснувшись теплым бедром его ноги. Хотя при Звонцовском сложении на свободное место без тесноты уместились бы две таких девочки… или даже целых три.
– Извини меня, старого дурака, брякнул не думая… Извини, не хотел тебя обидеть.
– Вы вовсе не старый и вроде бы не дурак.
Она закинула руки за голову, выпятилась так и сяк, потом подтянула резинку на волосах.
– Я понимаю, что тебе надо позвонить своему парню во что бы то ни стало…
–…Парню, да… – подтвердила она с какой-то насмешливой грустью.
–…Это можно и без мобильника.
– А как? Из номера? Я не могу. Потом счет придет, меня бабуля сожрет без костей.
– Зачем из номера? Здесь на каждом углу переговорные пункты. Выйти из отеля и позвонить куда надо.
– А вы знаете эти пункты?
Огромные глаза вспыхнули, и даже черные тени вокруг них перестали казаться удручающими.
– Конечно знаю. Не звонил, но по городу гуляю и местность изучил. Ближайший за углом, от ворот две минуты.
– Но у меня денег нет, – лицо девочки снова погасло. – Мне мамой с отцом давать не велено. В лавочках бабуля сама за все расплачивается,
– Я тебе дам денег, – сказал Звонцов.
Нежадный от природы, он ощутил желание помочь этой не по годам грустной девочке в решении какой-то серьезной проблемы.
– Вы? Мне ?! Дадите?!!
Девочкины глаза заняли пол-лица.
– Ну да. Я. Тебе, – он улыбнулся. – Не обеднею, а люди должны друг другу помогать в мелочах.
– Нифигасебе мелочи… – она покачала головой. – Мои предки так бы не сказали.
– Зато я сказал. Могу прямо сейчас дать, с собой есть. Сколько тебе?
– Спасибо вам… Но я никуда не пойду. Я турок боюсь.
– Это верно, – Звонцов кивнул. – В твоем возрасте и с твоей красотой…
– Скажете тоже – «красотой»… – перебила девочка. – Что я – дура из сарая, в зеркало не смотрюсь?
В последнем она была права: при всем желании красивыми нельзя было назвать ни ее лицо, ни тело; даже бугорки коричневого купальника с лиловыми разводами были расставлены слишком широко и торчали скорее жалобно, чем привлекательно. Но Звонцов знал, что природа редко открывает своих истинные намерения, и эта девочка через пару лет может расцвести не на шутку. Поэтому он посмотрел на нее и повторил с нажимом:
– В твоем возрасте и с твоей красотой ходить одной за территорию не следует. Мы отправимся вместе.
– Вы что – со мной звонить пойдете?!
– Пойду, какие проблемы? Мне все равно тут делать нечего.
– Правда-правда?
– Правда-правда. Иначе бы не предложил..
– Ой… ну вы вообще… – девочка посмотрела на него, словно оценивая. – За что вы хотите мне помочь?
– Ни за что, – просто ответил он. – Сил нет смотреть, как ты тут каждый день выпрашиваешь у моря погоды. Прямо сегодня и пойдем. Какая в твоем Омске разница с Москвой? Два часа?
– Три.
– Значит, с местным – шесть. Тебе когда лучше звонить – вечером?
– Да без разницы. Если… – девочка запнулась, не находя нужного слова. – Если он трубку возьмет, то все равно когда. А если нет, подавно по барабану.
– Можем после завтрака и двинуться.
– После завтрака не выйдет. Меня бабуля стережет от и до, на пляж поведет под конвоем. Мог только после обеда.
– Значит, после обеда она тебя уже не стережет? – не удержался Звонцов.
– Стережет круглые сутки, как пес без цепи. За ворота одну не выпускает, здесь разговаривать ни с кем не дает. Я только и отвоевала себе полчаса у моря постоять, пока она на завтрак умывается. И то, увидела сейчас нас с вами на одном топчане – убила бы обоих одним ударом. Но после обеда спит, как дубина.
– Дубина только бока ломает, – поправил он. – А спит, наверное, колода.
– Ну колода, без разницы. Падает на два часа, кувалдой не разбудишь. Вот тогда я могу с вами в город.
– А ты почему не спишь? – Звонцов спросил невольно; сам он с недавних пор тоже полюбил спать после обеда.
– А мне лень спать, – не задумываясь, ответила девочка. – Устала.
– Отлично!
Он кивнул, не подумав о том, как может быть лень спать.
– Когда бабуля уснет, ты за мной зайди. Я живу в старом корпусе, второй этаж, номер седьмой, ближний к морю. Постучишься в дверь.
Девочка улыбнулась – молча и благодарно.
– Ну ладно, если так, – он поднялся, собираясь на завтрак. – Все тайны Мадридского двора обговорили. Жду тебя после обеда. В ресторане и на пляже мы с тобой не знакомы.
– А мы и так не знакомы, – они хихикнула. – Меня, кстати, Саша зовут. А вас?
– Виктор, – ответил он.
Коротко, как в давние времена, когда в каждом отпуске знакомился с новой женщиной. Хотя те знакомства, необременительные и ни к чему не обязывавшие, оставляли в душе сущее ничто.
– А по отчеству?
– Николаевич, – он вздохнул. – Замучило меня это отчество, всю жизнь никто по имени не зовет.
– А вы кто? Директор банка?
Саша взглянула с интересом.
– Нет, – Звонцов усмехнулся. – А что?
– Да ничего. Просто у нас в классе есть мальчик, Игорь Агеев. В коттедже живут и четыре кондиционера. У него отец в каком-то банке начальник кредитного отдела. Агеев говорил, его отца даже родственники только по отчеству называют.
– Нет, я не директор. И даже не начальник кредитного отдела. Куда там? Я простой профессор. Московский университет… ну неважно какой, сейчас их много, ты все рвано не знаешь. Кафедра… тоже неинтересно. Занимаюсь литературой.
Он сам не знал, зачем выложил свои регалии – тем более, что вряд ли они могли впечатлить современного подростка. Но тут же понял, что в последнем ошибся.
– Неслабо!
Девочка подкинула ногой свой радикальный сланец и ловко подцепила обратно прямо в воздухе.
– Литературный профессор из Москвы поведет меня к турецким туркам звонить в Омск, который лежит не за морем…
6
Снова увидел Сашу он во время обеда, когда сидел над чашкой любимого турецкого супа из протертой чечевицы. Девочка – в желтой майке, но в тех же шортах – шагала за очень мощной и очень мрачной пожилой женщиной, рассекавшей полуголую толпу с напором ледокола. Проходя мимо, девочка улыбнулась из-за бабушкиного плеча – он заговорщическим жестом приподнял ладонь над столом.
Вернувшись в номер, Звонцов побрился во второй раз – что никогда не мешало при его густой растительности, но чем он давно пренебрегал – принял внеплановый душ, пригладил ежик и надел свежую гавайскую рубашку. Он сам не знал, зачем так делал – скорее всего, по профессиональной привычке всегда выглядеть хорошо, когда предстояло какое-то важное дело.
А дело предстояло важное; проблемы девочки явно были нешуточны, хотя их можно было решить без проблем.
Стук прозвучал осторожно, но настойчиво – он подумал, что пришла горничная с уборкой.
– Идемте! – сказала девочка, не проходя в номер. – Я свободна, как рыба об лед!
– Уснула твоя бабуля?
– Все окей! – Саша просияла. – Храпит замертво. Время пошло. Хотя как вы отсчитаете, у вас же мобильника нет?
– У меня есть простые часы, – Звонцов тоже улыбнулся. – Не волнуйся.
– Ну так пошли? – повторила она, играя сланцем.
– Пошли, да. Только…
Он замолчал, рассматривая ее яркую и невероятно безвкусную футболку, с которой кривлялся обшитый натуральной шерстью монстр из мультфильма.
– Что «только»? У вас дела появились?
– Да нет, какие у меня тут дела… Бабуля твоя не проснется?
– Да вроде раньше не просыпалась. Мне-то днем не спится, я иногда после обеда обратно к морю сруливала. Потом возвращалась без проблем.
– А если ее кто-нибудь разбудит? Убираться придут?
– Не придет никто. В нашем корпусе убираются после завтрака. Ну если на крайний случай какой-нибудь дурак номер перепутает, заломится и ее сумеет разбудить, я скажу типа в лавочку спускалась, на крем для загара приценивалась, старый кончается уже. Так мы пойдем?
– Пойдем, конечно. Но зачем ты эту…
Звонцов едва не сказал «эту гадость», но вовремя осекся, боясь обидеть свою гостью.
–…Эту футболку нацепила?
– Правда, классная? Я ее специально одела…
– Не Одела, а НАдела, – машинально поправил он. – По-русски так говорят. Ты одеваешься, надев футболку.
– Правда, что ли? Ну да, вы профессор, вам видней… Ну в общем, надела, чтобы вам понравиться!
Профессор промолчал, не решившись уточнить, для чего Саше требовалось обязательно ему нравиться, но она пояснила:
– А то испугалась, что если не понравлюсь, вы со мной в город идти передумаете.
– Не передумаю, я своих слов не меняю. Но надела ее ты зря.
– А что – не нравлюсь? А вот так…
Саша подняла руки над головой.
– Нравишься, нравишься, – соврал он. – И еще как… Только такой штуки, кажется, во всем отеле ни у кого нет.
– И не может быть, – она удовлетворенно кивнула. – Вещь исключительная. Я ее из Омска привезла. Мама на отдых купила, натуральная Франция.
– Вот именно, что натуральная… – Звонцов вздохнул. – Бабуля наверняка все твои тряпочки знает?
– А то! Даже сколько у меня… ну этих самых… на каждый день осталось в пачке.
– Так вот. Местные турки не такие дураки, какими их принято считать. Они ничего не говорят, но все видят. Если твоя бабуля проснется и ринется тебя искать, ей сразу скажут, что ты в своей неподражаемой футболке вышла за ворота с сомнительным мужиком…
– И никакой вы не сомнительный! – возразила девочка. – Стала бы я к сомнительному в номер стучаться, даже по своему делу.
– Ну неважно. Все равно. Ты говоришь, она бы нас убила на одном топчане. А тут ушли вдвоем черт-те куда. Представляешь, какой будет скандал? Нам с тобой это нужно?
– Не нужно, да, – Саша с сожалением кивнула. – Дура я, однозначно. Зачем эту красоту напялила? И что теперь делать? Идти переодеться – но в самом деле, вдруг бабуля проснется ни с того ни сего? Это ведь всегда так: когда не надо, все путем, а когда надо – фэйсом об тэйбл…
– Именно так. Мы с тобой идем на запретное дело и лишняя предосторожность не помешает. Надень-ка ты сверху мою футболку «ПегасТуристикс». Она большая, и на нее никто не взглянет.
– Классно! – девочка вспыхнула. – Всю жизнь о том мечтала! И зачем сверху, когда можно просто так? Это вообще меня воткнет конкретно!
– Можно и просто так, если хочешь.
Звонцов пожал плечами, в желании не показалось ничего из ряда вон выходящего.
– Она, правда, надёванная, но для одного раза пойдет. Потом душ примешь, и все.
– Давайте ее скорей! – Саша воскликнула так, будто он предложил ей на два часа платиновое колье с бриллиантами.
Футболка с туристическим Пегасом лежала в чемодане сверху, в куче использованных вещей.
– Держи, – сказал он. – Вот тебе маскировочная одежда.
И повернулся к двери.
– А вы куда? – недоуменно спросила девочка. – Я счас в один миг переоденусь!
– Так переодевайся, я в коридоре подожду.
– Зачем в коридоре? Отвернулись бы здесь, и все дела.
Не отвечая, Звонцов вышел из номера.
– А могли бы даже и не отворачиваться! – звонко донеслось вслед.
7
Когда Саша распахнула дверь, он невольно присвистнул.
Футболка, длинная даже ему, доставала ей почти до колен и девочка сделалась неузнаваемой.
Казалось, на ней надето простое и вызывающее платье.
– Как я вам?
Она повернулась влево, потом вправо, поддернула обновку повыше, выставила голую ногу.
– Ты что, шорты свои тоже сняла? – не выдержал он.
– Нет, просто подтянула. Там такая модель – шнурками из них трусы можно сделать. Хотите посмотреть?
Он отвернулся, не желая видеть лишнего.
– Так мы идем?
– Идем, – он кивнул. – Надеюсь, по сланцам тебя не опознают?
– Да ни в жизнь! Они из местной лавки, в таких пол-отеля ходит, как инкубаторские!
– Ну так мы пойдем, или как? – на этот раз спросил Звонцов.
– Еще пять секунд, – ответила Саша, вертясь у комода перед огромным зеркалом. – Я на себя не насмотрелась!
– Ну, насмотрись, если так, – он усмехнулся. – Пять секунд ничего не изменят.
И подумал, что эта девочка ведет себя, как настоящая взрослая женщина – в переговорный пункт за ближайшим углом собирается, как на светский раут.
–…Я, наверно, шорты и правда сниму нафиг. Все эти молнии наружу торчат, как у лохушки помоечной. Как вы думаете, профессор?
– Как скажете, товарищ майор, – ответил Звонцов, принимая тон. – Вы замполит, вам видней.
И снова вышел из номера.
Кто-то другой, взрослый и очень рассудительный, на его месте потерял бы терпение, но ему было просто смешно. Некрасивая девчонка в ужасных шортах и еще более чудовищных сланцах казалась ему по-своему забавной.
По коридору мимо него прошли две женщины – припозднившиеся с обеда, неторопливые и донельзя благопристойные.
Профессор невольно посмотрел им вслед, и у него свело челюсти от скуки.
–…Я готова!!!
Дверь с грохотом распахнулась, в проеме стояла Саша.
– Теперь лучше?
– Ну… Как тебе сказать…
В контрсвете Звонцов видел лишь Сашин силуэт.
– Идите сюда, посмотрите!
Девочка словно читала его мысли. Он шагнул к ней.
– Ваша футболка для меня пошита!
Саша крутилась перед ним и надо было быть не взрослым профессором, а мальчишкой-второклассником, чтобы не понять, что кроме футболки с «Пегасом» на ней не осталось ничего вообще.
– Ну ты даешь…
Он, кажется, слегка покраснел, хотя тому не было причин.
– Ну типа того, – кивнула девочка, проследив за его взглядом и тоже слегка порозовев. – Но ведь если я на улице вниз головой не встану, никто ничего и не узнает, да?
– Не узнает, да, – он кивнул. – И даже не додумается.
– А вставать ли на голову – я все-таки подумаю, – добавила она. – Догоняйте, профессор.
Старый корпус не был оборудован прокси-картами, Звонцов не с первой попытки вставил ключ в экономном полусвете коридора. Справившись, он повернулся к выходу на лестницу.
Саша шла не спеша, пританцовывая и играя маленькой веселой попкой; его старая футболка скорее раздевала ее, нежели делала наоборот.
Догоняя ее, профессор ненужно думал, что ни одна из этих добропорядочных кошелок, что лежали сейчас в своем номере, переваривая сосиски с «пастой», ни за что бы не пошла в город с такими подробностями.
И тем более, не подчеркнула бы их ему.
8
Переговорный пункт находился в нескольких шагах от ворот.
– Вам сразу платить или по факту? – спросил Звонцов у веселого молодого турка, сидящего за стойкой, оклеенной банкнотами всех стран.
– Как хотеть!
Парень протянул руку к магнитоле, убавил громкость сладкой песни, бросил взгляд на молчаливо стоящую Сашу, подмигнул и улыбнулся.
– Можна купить один минуты, два минута, три минут… Можна твоя дочка пусть говорит сколько хотел, потом весь счет разом. Вы же не сбежишь не заплатила, так?
– Не сбегу, – подтвердил Звонцов и обернулся к девочке. – Иди общайся со своим парнем хоть до морковкина заговенья. В смысле пока твоя бабуля не проснется. Я на улице подожду, смущать не буду.
Коротко кивнув, девочка проскользнула в кабинку.
Звонцов вышел, спрятался под ажурную тень уличной пальмы и приготовился ждать.
Саша появилась на удивление быстро – ему показалось, что не прошло даже минуты. Пунцовая, она пошла мимо и остановилась, лишь когда он поймал ее за руку.
– Подожди меня тут, – приказал он. – Никуда не уходи. Я быстро.
Не сказав ни слова, она отвернулась к глухой стене соседнего отеля.
Звонцов расплатился с хозяином заведения – что заняло времени больше, нежели разговор с Омском, поскольку у стойки вдруг образовалась очередь из желающих куда-то звонить – и снова выскользнул в наполненный солнцем зной.
Девочка стояла в той же позе – как по утрам перед морем, только смотрела сейчас не в синюю даль, а в неровно побеленную стенку.
– Идем, – позвал он, тронув ее плечо.
Вздрогнув, Саша обернулась. И Звонцов понял, что краснота ее не от духоты: по кругленькому лицу катились крупные слезы.
Увидев это, он ощутил внезапный прилив ненависти к тому мозгляку, который сначала задурил голову некрасивой девчонке, а потом довел ее до истерики за несколько секунд разговора. Но ничего не сказал, помня реакцию на безобидные слова. А просто взял за мелко вздрагивающие плечи и привлек к себе.
Саша судорожно прижалась лицом к его великолепной гавайской рубашке.
– Ну ладно, ладно, – Звонцов погладил ее по голове. – Не плачь, не порти глаза. Может, у него сегодня плохое настроение. Завтра придем еще раз, позвонишь, все уладится.
– Не уладится, – глухо пробормотала она. – Ни завтра, ни вообще.
Он пожал плечами, не зная, какими еще словами утешить девчонку. А потом предложил, осененный единственно верной – как ему казалось – идеей:
– Времени у нас вагон. Пойдем мороженого поедим! В отеле оно никакое, а в городе должно быть вкусное.
Саша вытерла глаза кулаком.
– Ты мороженое наверняка любишь?
– Люблю, да, – она шмыгнула носом. – Только лучше…
– Что – лучше? – он улыбнулся, поняв правильность хода.
– Если вам денег на меня не жалко…
– Да хоть луну с неба, лишь бы ты не плакала! Что хочешь?
Видя результат, Звонцов испытывал нешуточный приступ великодушия; ему было до невозможности жалко эту девочку с недостойным парнем, суровой бабушкой и родителями, не позволившими взять на отдых мобильный телефон.
– Если можно… купите мне, пожалуйста, рахат-лукума. Мороженое и у нас в Омске клёвое, а восточных сладостей нет. По дороге из аэропорта в какой-то супермаркет завозили, я попробовала – вкусно, жуть! А бабуля жидит, говорит баловство это, питаться надо макаронами, которых в отеле навалом.
Он хотел возразить, что в отельном ресторане много человеческой еды: от тушеных кальмаров до жаркого из почек, а макароны за границей набирает только тот кто в жизни не ел ничего слаще брюквы – но промолчал, подумав что гастрономические вкусы девочкиной семьи не входят в его компетенцию.
Поэтому просто взял Сашу за руку и сказал:
– Идем. Я тут неподалеку видел хороший магазинчик.
9
Скамейку под полосатым тентом овевал ветерок с моря. Было хорошо, почти не жарко и очень уютно.
Саша поглощала рахат-лукум всех найденных цветов: красный, зеленый, желтый, белый… А Звонцов сидел, наблюдал, видел ее лицо и был так счастлив, как уже давно разучился бывать.
– Все, хватит, – заявила наконец она, одну за другой отправив в урну четыре пустых коробки. – Сейчас лопну, вам зашивать придется.
– Сейчас не лопайся, – серьезно возразил Звонцов. – Тут остался целый штабель. Возьмешь с собой – когда съешь, я тебе еще куплю.
– Как я их возьму? – девочка мгновенно погрустнела. – Бабуля же…
– Ох, извини… – он вздохнул. – Не подумал. Придется нести обратно в магазин, не то ты в самом деле лопнешь. А у меня нитки только белые, выйдет неизящно.
– Не надо назад, – Саша встряхнула волосами. – У вас ведь холодильник в номере есть?
– Да, минибар. А что?
– Заберите себе. Пусть у вас лежат. А я буду заглядывать и погрызать помаленьку… вы ведь меня пустите?
– Пущу конечно, – ответил он, хотя еще секунду назад не думал ни о чем подобном. – Куда я денусь, если уже сказал «А»…
Саша благодарно улыбнулась и взяла его руку – левую, на которой сверкал стальной браслет часов.
– Сколько таймОв там у нас осталось?
– Если верить пленному… – Звонцов посмотрел на табло и замолчал, не умея сразу справляться с цифрами без перевода на язык стрелок. – Если верить пленному – почти час.
– А какому пленному? – девочка уставилась с неподдельным интересом. – Мы что – уже кого-то поймали? Я как-то и не заметила.
– Да нет, это из одного фильма, который я любил в твоем возрасте, – усмехнулся он. – Мы никого не ловим, это нас может поймать твоя грозная бабуля. Но время пока терпит.
– Ну если терпит, то давайте еще чуть-чуть тут посидим, а? – сказала Саша. – Так хорошо, не хочу никуда возвращаться.
И не дожидаясь ответа, прижалась к нему плечом.
Звонцов ничего не сказал, только обнял ее свободной рукой и закрыл глаза.
10
– Саша! Ты куда? Стой!
Они шли через двор отеля, без проблем миновав охрану – долговязый отец со стопкой разноцветных коробок подмышкой и дочка в тунике с крылатым конем на груди.
– Ты что – решила обрадовать бабулю, явиться в моей футболке?
– Бли-и-ин… – девочка засмеялась по-детски. – Совсем забыла. В вашем пегасе хорошо, как ни в жизнь. Ночью бы не снимала! Умереть – не встать.
– Я тебе его влёгкую подарю, – ответил Звонцов, невольно подлаживаясь под ее тон. – Да только как ты объяснишь?
– Никак, – она вздохнула. – И не влёгкую. Пойдемте к вам, надену обратно свое барахло.
И пошла вперед него к старому корпусу, померкнув и даже ссутулясь.
А Звонцов шагал следом, удивляясь быстроте, с какой менялись Сашины настроения.
Она молчала всю дорогу через двор и по двум лестницам; без слов шмыгнула в номер, молча прикрыла дверь, оставив его в коридоре – пустом и послеобеденно безлюдном.
Но через несколько минут выпорхнула опять веселая, поражая весь мир американским монстром.
– Можно, я еще одну штучку съем? На дорожку? Миндальный, самый вкусный…
– Принести тебе завтра на пляж хоть одну упаковку? – предложил он, распечатав нужную коробку и поставив остальные под ноги. – Подкрепишься перед яичницами?
– Не-а… на пляж не надо, – промычала она, сунув в рот сразу четыре белых кубика и выудив еще два. – Там все не то. Буду есть только с вами вдвоем, мне так нравится.
– Ну смотри… Ступай, не дай бог твоя бабуля проснется!
– Иду, бегу уже…
Саша посмотрела снизу вверх, прожевала остатки лукума и сказала очень тихо:
– Спасибо вам!
– За что?.. – спросил Звонцов, вспомнив неудачный девочкин разговор и ее слезы у белой стены.
– За все, – кратко ответила она.
Вспыхнула, повернулась и побежала прочь.
Он смотрел вслед, пока Сашина фигурка не скрылась за поворотом к лестнице.
Потом поднял с полу чуть размякшие коробки с рахат-лукумом, вошел в номер, открыл дверцу пустого минибара.
Спрятал припасы, взглянул на часы, размышляя, что предпринять: идти на пляж или включить кондиционер и еще поваляться в постели.
И только взглянув на кровать, увидел, что поверх блестящего, украшенного лилиями турецкого покрывала лежит аккуратно расправленная футболка с логотипом турфирмы.
Звонцов взял ее, чтоб куда-нибудь переложить – футболка пахла Сашей.
Он повесил ее на спинку стула проветриться.
Потом сбросил с себя одежду и растянулся на кровати, все-таки решив подремать.
11
Утром Звонцов от самого входа на пляж высматривал знакомую фигурку.
Увидев ее на прежнем месте – на краю, чуть правее далекого красного буйка – припустил почти бегом: до такой степени ему захотелось подойти, завязать легкий разговор, спросить про последствия вчерашнего рахат-лукума, предложить еще одну вылазку в город…
Но не дойдя до девочки нескольких метров, он обо что-то споткнулся. Точнее, ощутил удар в спину, едва не поваливший вперед.
Обернувшись, он наткнулся на тяжелый взгляд пожилой женщины. Величественная, в черном платье, напоминающая какой-то фантастический обугленный айсберг, она сидела на лежаке, стоявшем напротив Саши и держала под прицелом всех, кто попадал в недопустимый сектор.
Ему стало не по себе, как не бывало давно. Хотя вчера он не делал ничего плохого, лишь сводил девочку позвонить в Омск да накормил ее рахат-лукумом. Но Сашина бабушка глядела так злобно, точно знала о профессоре нечто такое, что даже не шевелилось в его собственных мыслях.
Мгновенно сориентировавшись, Звонцов нагнулся, подобрал с песка камешек, поднес к глазам, обтер о футболку и с преувеличенной бережностью спрятал в карман шорт.
Спектакль удался: старуха равнодушно взглянула на него и повернулась в сторону дорожки, услышав голоса каких-то любителей раннего плаванья.
Вздохнув с облегчением: подставлять девочку ему не хотелось даже в том случае, если строгие меры в отношении ее были продиктованы необходимостью – он охлопал себе карманы и пошел к выходу.
Миновав Сашину бабушку, которая смотрела уже направо: поскольку оттуда с подносом свежих булочек на голове приближался приземистый усатый турок, целый день курсирующий по побережью – Звонцов остановился и посмотрел назад.
Девочка почувствовала взгляд, обернулась, улыбнулась жалобно и повела плечами, словно говоря, что в жизни случаются неприятности.
Он коротко кивнул и зашагал дальше, с неожиданной досадой думая, что при таком раскладе она вряд придет после обеда.
12
– Ждали меня, да? Рубашка на вас опять новая!
– Ждал, – признался Звонцов.
И почувствовал, что слегка краснеет; он действительно ждал с самого утра, хотя и не признавался себе в том.
– А рубашка… Вчерашнюю залил кофе, – все-таки соврал он. – Пришлось застирать, еще не высохла.
Он и сам не знал, зачем оправдывается перед девочкой – как не знал и цели, с которой достал из чемодана очередную свежую рубашку. Одну из большой стопки, какую он до сих пор брал в отпуск по инерции прошлых лет. Хотя в последние времена обходился несколькими футболками, не желая красоваться ни перед кем и не замечая зеркал.
– А я вот тоже желтенькую одела… То есть надела, прошу прощения!
Саша подбоченилась. Постояла несколько секунд, потом прошлась по номеру – сделала два шага оранжевыми сланцами от двери к окну и еще два обратно, от окна к двери. Майка кислотного цвета была подвернута снизу до такой степени, что прикрывала лишь самые необходимые места… на которых, кажется, на этот раз не было купальника. А синяя стекляшка в пупке сияла, как на подносе.
– Я, если честно, опасался, что ты не придешь.
За него говорил кто-то другой – какой-то парень, хоть и не из Омска.
– Твоя бабуля, похоже, решила ужесточить меру пресечения?
– Как раз наоборот!
Девочка, отступила от зеркала и попыталась поднять свое одеяние еще выше.
– Вы меня вчера так рахат-лукумом напотчевали… Я была счастливая, как автобус!..
– Почему «автобус»? Разве он может быть счастливым?
– И еще как! Окна большие, фары сверкают… Ну так вот. Я даже вечерний скандал бабуле не стала устраивать!
– Так ты что? – не удержался Звонцов. – Ей скандалы устраиваешь?
– Естественно, – невозмутимо кивнула Саша. – Если я ее не буду в тонусе держать она меня задавит насмерть вообще.
– Ну ты даешь… – он вздохнул.
– Иногда, да. Так вот, я такая веселая вчера была. Она, наверно, подумала, что я с кем-то познакомилась…
Саша замолчала, повернувшись перед зеркалом в профиль и выпятив грудь.
Завернутая желтая майка сделала ее вдвое больше.
– Я на самом деле познакомилась. С вами.
Она бросила косой лукавый взгляд.
– Но бабуля решила другое. С парнем каким-нибудь или вовсе с турком из местных… Ну в общем, с утра было как всегда, а потом она приперлась на пляж, думала застукает меня.
– Так не застукала? – уточнил он, вспомнив свой утренний бенефис.
– Нет, куда ей! Вы так здорово сыграли, будто мобильник посеяли, я даже за вас порадовалась. А бабуля увидела, что я там ни с кем не разговариваю, просто стою у моря, как влюбленный паровоз. Совершенно успокоилась и решила, что я тут одним махом поумнела.
– Так ты в самом деле поумнела? Рахат-лукум помог?
– Не знаю, – беспечно ответила Саша.
Повернулась к зеркалу лицом и поправила свою стекляшку.
– Какая разница вообще? Главное другое!
– Что именно? – Звонцов невольно глядел на нее.
И улыбался, как полный дурак.
– А то, что я у нее выломила каждый день после обеда ходить в фитнес-центр.
– Слушай, а я и не знал, что в этом отеле есть фитнес-центр! Хотя мне-то это все равно.
– И дальше не знайте! Его все равно, что нет – половина тренажеров сломаны, кондиционер никогда не включают.
– Но ты все-таки будешь туда ходить. Зачем?
Несмотря на очевидную мудрость, рожденную возрастом и опытом, он, кажется, так и не научился понимать женскую логику.
– Даже не подумаю! Я бабуле наврала, чтобы время освободить и не дрожать каждую минуту, как заячьи уши.
– А… зачем тебе свободное время? – спросил он.
И почувствовал, что этим вопросом решается что-то важное, хоть и не озвученное вслух.
– Как «зачем»?!
Саша повернулась к нему.
– С вами общаться! Или… вы против и чем-то другим заняты?
– Нет, я не против.
Звонцов кашлянул, пытаясь скрыть радость в голосе.
Которая взялась не пойми откуда.
– И ни чем не занят.
Девочка улыбнулась.
– Точнее, не так. Я занят, и очень серьезно.
Она молчала, ожидая продолжения.
– Я занят тобой. Не знаю, что там у тебя случилось, это не мое дело. Но тебе нужна помощь, которой неоткуда получить. Не знаю, получится ли у меня, но я стараюсь, как могу.
– Уже получается… – очень тихо ответила Саша.
Шагнула к Звонцову, взяла его руку и прижалась к ней щекой.
Он такого не ожидал – хотя ничего иного ожидаться и не могло.
– Ну будет тебе… будет… – пробормотал он, сердясь на себя за такое развитие событий. – Все хорошо. Звонить сегодня пойдем?
– Звонить…
Девочка отпрянула, посмотрела в угол потолка.
– Сегодня нет. Там у него… ну неважно. Можно, я просто рахат-лукума у вас пожую?
– А почему нельзя?
Он пожал плечами, в очередной раз поняв, что у Саши все не так просто, как казалось.
– Для тебя покупано. Открывай бар, доставай, распечатывай.
– Вот это жизнь! – опять повеселев, она схватилась за ручку холодильника.
И тотчас раздался стук в дверь.
– Вы кого-то ждете? – шепотом спросила Саша, округлив глаза.
– Тебя уже дождался, больше никого.
Стук повторился.
– Бабуля пронюхала…
Она поднесла ладони к щекам.
–…Сейчас будет кирдец котенку…
– Откуда ей знать, что ты именно тут? – спросил Звонцов.
Улыбаясь легко, но внезапному визитеру не радуясь.
– Нас тут нет… – продышала Саша.
В дверь постучали еще раз, потом в замке заскрежетало, хотя тот не был заперт.
– Это горничная!
Он вскочил с кровати, на которой сидел по причине отсутствия места.
Шагнув к двери, приоткрыл щелочку, показал турчанке часы и поднял палец. Она кивнула с улыбкой и покатила дальше свою тележку со швабрами.
– Отбой воздушной тревоги, – сказал он, вернувшись к Саше. – Тут убирают, когда бог на душу положит. То после завтрака, то в обед, то вообще перед ужином.
– Уффф… – она опустилась на стул, где на спинке так и висела его нестиранная футболка. – А я уж перетрусилась не на шутку.
– Она пошла в соседний номер. Но сюда все равно вернется. Покоя не даст, да и вряд ли хорошо, если тебя тут застанет.
– Я тоже так думаю, – Саша кивнула со взрослым видом. – Хотя мы ничего такого не делаем. Ни такого, ни вообще.
– Пойдем на улицу, – предложил Звонцов, не заостряя внимания на «такого» – «не такого». – Не звонить, просто погулять. На скамейке посидим, где тебе вчера понравилось?
– А коробку с лукумом с собой возьмем, да?
– Зачем с собой?
Он улыбнулся, счастливый донельзя.
И даже не удивленный, что для счастья требовалось так мало: найти человека, которому он мог принести реальную пользу.
– Магазин навряд закрылся, купим еще. Этот пусть лежит про запас.
Саша просияла. Потом уставилась на свои сланцы и проговорила, не глядя на него:
– А можно, я опять вашего «Пегаса» надену?
– Можно, – Звонцов кивнул. – Валяй, как хочешь. Снимай свои ослепительные наряды, надевай мой старый пегас. Все для тебя – и любовь, и мечты! Жду в коридоре.
13
Наутро, встав в постели, с удовольствием умывшись и одевшись, он встал перед зеркалом и впервые за невесть какое время посмотрел на себя.
Над комодом возвышался брутальный мужчина, который весьма понравился профессору Звонцову.
Точнее, не брутальный, этого качества в нем не имелось никогда, а экспрессивный. Сжатый в кулак, но готовый хоть сей же час отдать в достойные руки всю свою энергию.
Чем-то имманентным, глубоко внутренним – а не только могучим ростом, благородной осанкой, сдержанной прической и выразительными чертами умного лица – напоминающий почти списанного ныне со счетов поэта Владимира Маяковского.
Без всяких намеков на судьбу, а общей аурой облика.
Подмигнув титану рубленых строк, Звонцов поспешил к морю.
Саша ждала его на прежнем месте – именно ждала, поскольку обернулась, не дав пройти последний десяток шагов.
Поблизости никого не виднелось; суровая бабушка пребывала в счастливом неведении относительно своей внучки.
Они до самого завтрака стояли рядышком у кромки прибоя и разговаривали на разные темы: от выяснения причины, по которой утренний турок носил свои булочки не в сумках, а на голове, до обсуждения достопримечательностей далекого Омска, известных Звонцову лишь понаслышке, а Саше неизвестных вовсе.
После обеда, законно прикрывшись фитнес-центром, девочка, пришла к нему – не дожидаясь визита горничной, они отправились за территорию.
Навестили магазин с восточными сладостями, потом сидели на той же скамейке. Болтали о всякой всячине и обнимались с целомудренной нежностью, хотя на этот раз для утешений поводов не имелось.
И так прошло несколько дней, слившихся в один, повторяющийся вновь и вновь.
Общение с девочкой не надоедало Звонцову. Напротив, он находил в себе какую-то неожиданную радость от того, что может привнести в ее очевидно не очень солнечную жизнь хотя бы кратковременный свет. Этот свет отражался в нем самом – так, как не отражался уже давно.
Профессор умел и любил общаться с молодежью. Со своими студентами… а еще больше со студентками. Да, со студентками особенно, он не стеснялся признаться в том самому себе, поскольку не видел в том ничего из ряда вон выходящего, пока дело не выходило из границ. Он был нормальным мужчиной со всеми нормальными – хоть и профессионально загнанными в подсознание – желаниями. Ну если не желаниями, то хотя бы откликами. Тем более, что ему было не восемьдесят лет, а почти вдвое меньше. Споря с коллегами, он всегда утверждал, что общение мужчины с женщиной, даже если этот мужчина – преподаватель, а эта женщина – девчонка и вчерашняя школьница, имеет под собой чувственную основу. И что противоестественно, когда этой основы нет.
Разумеется, сейчас пришел не тот случай. Саша была не вчерашней, а нынешней школьницей; до поры предощущения себя женщиной ей еще оставалось года два. Но рядом с ним она оживала, и Звонцову хватало этого ощущения.
Которое казалось отцовским, даром что по стечению обстоятельств к своей настоящей дочери ему ничего подобного испытать не довелось.
Впрочем, он не задумывался о причинах своей радости; он просто гулял с девочкой по городу и кормил ее рахат-лукумом.
Не задумываясь ни о чем, даже не считая дней до конца отпуска.
14
– У нас припасы остались? – спросила Саша, войдя в номер и упав на стул.
– Куда бы они делись? – вопросом на вопрос ответил Звонцов.
Сразу поняв, что она имеет в виду и с неожиданным удовольствием отметив, что девочка сказала «у нас», хотя это не имело никакого смысла.
– Давайте сегодня никуда не пойдем, а тут у вас посидим?
– Тебе надоело гулять вокруг отеля?
– Да не надоело ни капли. Просто от жары утомилась. На пляже пережарилась, как каракатица. В столовке Ташкент, в комнате еще хуже.
– В ресторане да, – он кивнул. – Турки экономят энергию, кондиционеры не включают. Но в номере какие проблемы? Вам что – на ресепшн не выдали пульт? Или не умеете пользоваться?
– Все выдали и все умею, чего там уметь? Бабуля пульт сразу забрала и от меня куда-то спрятала.
– Зачем?! Чем твоей инфернальной бабуле не угодил простой турецкий пульт?
– Затем, – Саша вздохнула. – Она тоже экономит.
– В каком смысле «экономит»? У вас номер оплачен заранее! При покупке путевки. От первого дня до последнего, по системе «все включено».
– Я ей то же самое сказала. Язык обломила повторять. Но она себе вдолбила, будто потом ей турки счет выставят. За свет, за воду, еще фик знает за что.
– Ну это вообще какой-то бред !
– Вся моя жизнь один сплошной бред… – девочка грустно взмахнула рукой. – А с бабулей говорить – как об стенку головой. Ее даже мама боится, про отца уж молчу.
– Да… Сказал бы я, что о том думаю, да лучше промолчу.
Звонцов взял с комода свой пульт.
– Ну ладно, я-то не об стенку и вовсе не головой. Включаем – охлаждайся и наслаждайся. Только смотри не замерзни под струей!
– Я не собираюсь под струей париться, – возразила Саша. – Давайте в угол направим, пусть воздух сам охлаждается. И можно я на кровать плюхнусь, чтобы сразу все тридцать три удовольствия?
– Плюхайся, кто тебе запрещает? Телевизор включить? Небось, бабуля тоже не дает?
– Нет, дает. Она сама его включает. Без новостей обо всяких дебилах дня не проживет, каждый вечер сядет и в очко лупится, пока не посинеет. Только я этот телевизор в гробу видела, нафиг он мне сдался? Мне с вами интересно. И ничего больше мне не надо. Ничего и… никого.
При последних словах девочка порозовела.
Звонцов постарался этого не заметить и полез в минибар за рахат-лукумом.
– У вас, кстати, сегодня уже убирались? Или опять ждем воздушной тревоги?
– Убирались. Во время обеда, как мне кажется. Так что не бойся вражеского вторжения.
– А я и не боюсь, – Саша состроила умильную гримаску. – В тот раз мы просто ее не ждали, вот и вышла картина Репина «Приплыли». А так я бы просто на балкон убежала и там спряталась, его не моют. Она же не час тут стала бы возиться? У нас комната большая, и то за пять минут убирают. А в вашей – два раза шваброй ширкнуть!
Звонцов с улыбкой смотрел на нее – раскинувшуюся по диагонали его на узкой кровати, маленькую и нескладную, но до невозможности милую…
–…Но все-таки хорошо, когда никто нам ни в чем никак не помешает, правда? – подытожила девочка. – И можно делать что хочется и как хочется? Будем есть и наслаждаться жизнью.
И, дрыгнув ногами, отправила свои сланцы в угол – оба сразу, громовым дуплетом.
– Правда, – согласился он и поставил на тумбочку сразу всю стопку.
15
– До чего ж ты хороша, – сказал Звонцов через несколько минут, заполненных вздохами и чмоками поедаемого рахат-лукума. – Как чумичка, ей-богу!
– «Чумичка» – это такая чукча, да? Которая только что из чума вылезла?
Саша сделала узкие глаза и потянулась всем телом.
– Нет, такой ковшик, которым черпают все, что попало.
– Но я же не что попало, я всего-то четыре коробочки в себя и отправила!
– Не похоже. В себя ты отправила максимум три, остальное – на себя!
– Ой, правда, что ли?
Девочка сползла с кровати и потянулась к зеркалу.
– Ну и как? – усмехнулся он. – Видела бы тебя твоя бабуля!
Саша со всех сторон рассматривала свое лицо, перепачканное сахарной пудрой.
– Ладно, не вертись, я тебя сейчас вытру!
Звонцов сходил в санузел, снял с крючка свежее полотенце, намочил край, вернулся и принялся стирать белую пыль с ее щек. Девочка хихикала, не скрывая удовольствия, а он – как оказалось! – не умел ухаживать за детьми. И Сашина хитрая рожица от всех стараний делалась только грязнее и грязнее.
– Нет, – он в сердцах бросил полотенце на кровать. – Ничего у меня не выходит, хоть и профессор. Еще хуже стало. Иди сама умойся.
Саша кивнула и прошлепала в санузел.
Зашумела вода, раздался довольный возглас, потом в дверном проеме возникла она сама.
Звонцов отвернулся: кислотно-желтая футболка была мокрой до пояса и облепила тело, не игнорируя деталей.
– Ты зачем так сделала? – сказал он, глядя в сторону. – На тебя смотреть невозможно, неужели не понимаешь! В конце концов, ты не первоклассница, а я не твой отец!
– Низачем и не сделала. Само так вышло.
– Прямо-таки и само? Футболка твоя сама в воду прыгнула и все прочее тоже сама сотворила?
– Ну не совсем сама, – девочка явно усмехнулась. – Я умываться стала и вся облилась до нитки. У вас кран какой-то кривой.
– Кран у меня прямее всех прямых!
Звонцов обернулся к ней, стараясь не глядеть на все, что просвечивало.
– Не в кране дело… Ладно, бери своего любимого пегаса, иди в ванную, переоденься. Эту футболку повесим на балкон, там сейчас Египетская жара, высохнет за полчаса, а время у нас есть.
– Будет сделано!
Саша сорвала со стула Звонцовскую футболку, козырнула ладошкой и снова скрылась.
Он по привычке расправил смятое покрывало, выровнял на тумбочке пустые коробки.
Из санузла донесся глухой шум, сразу перешедший в отчетливый грохот.
– Я свою футболку сняла, а вашу взяла и на пол уронила. А там лужа откуда-то взялась. Теперь пегас мокрый, я вас в нем вообще насквозь засмущаю!
– Ну, Александра, ты сегодня… – пробормотал он почти с восхищением. – С цепи сорвалась. Кто бы мог подумать! Я тебя не узнаю!
– Так это я только начала, – невозмутимо парировала она. – То ли еще будет, когда примусь всерьез хулиганничать! Сама не знаю, что в следующий момент выкину. Я ведь такая!
– Горе ты луковое! – ответил он. – Ладно, пегаса тоже отправим на балкон. Возьми банное полотенце, его сегодня сменили, я еще не пользовался. Завернись, и все дела!
Он сказал это и тут же подумал, что стоило бросить Саше из-за двери одну из своих рубашек, но…
– А раз полотенце даете взять, то можно я у вас душ приму до комплекта?
Девочка задала вопрос столь невинным тоном, что он не смог возразить, а лишь спросил:
– Что, бабуля твоя и воду экономит? Запрещает мыться?
– Нет, только ворчит, не может же она ее перекрыть! Просто у нас душ какой-то тупой, а у вас посмотреть одно удовольствие!
– Мойся, если хочешь! Гель и шампунь вчера новые поставили. Фен на стене вроде работает.
– Только вы не уходите никуда, а то мне одной страшно! Не бойтесь, я к вам голая не выскочу!
– Я с тобой уже вообще ничего не боюсь, – устало ответил Звонцов. – Но ты…
– А вы не дадите мне еще чуть-чуть лукума? – перебила Саша. – Сжую, пока не отмылась начисто. Сама уже в ванне стою, вылезать боюсь – опять что-нибудь уроню, пролью, или вовсе разобью.
– Как я тебе его дам?!
Все казалось просто смешным.
– Ты же наверняка там без футболки!
– Без ничего! – радостно подтвердила девочка. – Так вы зажмурьтесь и суньте коробку в дверь, я уж сама захвачу сколько сумею!
16
Звонцов лежал на кровати – не усталый, но расслабленный всей этой суетой.
Саша сидела перед ним на стуле.
Посвежевшая и похорошевшая, с распущенными волосами, обернутая белым махровым полотенцем, скрадывающим силуэт и придающим шарм ее фигуре.
Красовалась, положив ногу на ногу, поблескивая плоской коленкой и покачивая в воздухе ступней.
А он смотрел на нее, словно увидев заново. Девочка, к которой он уже привык за эти дни почти как к дочери – в меру взбалмошной, в меру серьезной и без меры жизнерадостной, несмотря на имманентную грусть – сейчас опять напоминала маленькую женщину. Взявшуюся невесть откуда и невесть как попавшую в его номер и в его жизнь.
– Смотрите и удивляетесь, какая я уродина, да? – девочка по-своему истолковала его взгляд. – Сама знаю. Ну что поделать, обделил бог внешностью…
– Смотрю и тобой любуюсь. Чистенькой, – возразил он. – И никакая не уродина, с чего ты взяла?
– С того и взяла и с сего – я что, в зеркало не смотрюсь?
Саша подняла руки.
– Одни глаза у меня и есть, а больше ничего вообще. Волосы, как пакля. Уши, как у буратины…
– Во-первых, у Буратино были не уши, а нос, который у тебя в полном порядке. Уши – у Чебурашки, – серьезно сказал Звонцов. – Во-вторых, с ушами твоими тоже все нормально, ты же не тюлень, чтобы быть без ушей! Если уж совсем не нравятся, так не собирай волосы, распускай, как сейчас. Или прическу сделай – они у тебя вовсе не как пакля, а вполне нормальные.
–…Шея короткая, плечи как у борца сумо, спина широкая, талии нет и не будет…
– Талия дело наживное. Позанимаешься как следует, появится всерьез!
– А то я не занималась! Мускулы появляются, где не надо, а больше ничего… Титьки у подмышек растут, никаким лифчиком вместе не соберешь…
Звонцов промолчал, не комментируя все, что Саша уже показывала ему сквозь желтую футболку.
–…Ноги на пять сантиметров короче, чем надо, и толстые, как колонны…
– Ну уж это ты брось, что ты в ногах понимаешь?! – он не выдержал. – Разве в длине дело? Не всем нужны лыжные палки, вставленные прямо в уши. У тебя икры исключительные! Красивые, как не знаю что!
Видя, что девочка смотрит с непониманием, он невольно встал с кровати, взял ее за щиколотку, вытянул ногу горизонтально и приподнял другой рукой то место, которое в Сашиной фигуре было действительно… если не единственно привлекательным.
– Ой, что вы делаете? – заверещала она. – Я щекотки боюсь!
– Извини, погорячился! – он снова сел на постель. – Но поверь знатоку… в прошлом знатоку, в нынешнем ценителю! Знаешь, сколько разных ног я видел в жизни и до сих пор вижу каждый день? Такая форма икры встречается у одной женщины из ста! Если не из тысячи, и ее никакими фитнесами не накачаешь!
– Так это вы понимаете! Знаток, ценитель и вообще профессор, – грустно улыбнулась девочка. – А всем нужны куклы Синди.
– Далась эта кукла! Кукла и есть кукла, а ты – человек!
–…Отец меня вообще свиноматкой обзывает.
– Дурак твой отец, если девочке говорит такие вещи! – вырвалось у Звонцова. – Извини, конечно!
– Не извиняйтесь. Он и есть дурак! С какого бы перепугу я выросла, как селебрити…
– Как кто?!
– Ну, как типа звезда. Топ-модель. Если сам кривоногий метр без кепки, мама уже на свадебной фотографии поперек себя шире, а бабулю мою вы имели счастье видеть. И кормили меня всю жизнь по утрам холодным творогом, водой разведенным…
Она вздохнула и поправила сползающее полотенце.
–…Одним уже с рождения все дано, другим фик с маком…
Звонцов ничего не ответил, в очередной раз поразившись перепадам уже не Сашиного настроения, а самого ее взгляда на жизнь, сейчас казавшегося не по годам серьезным и печальным.
–…Вот вам и вся моя красота неземная.
– Красота – вещь относительная, – твердо сказал он. – И состоит не из ушей, не из… как ты говоришь, титек, и даже не из ног. Красота – не то, что видно в зеркале, а как ты видишься окружающим.
– А что, я не вижу, как они меня видят?
– Подожди, не перебивай, я договорю! – профессор поднял ладонь. – Не смотри на тех, кто тебя не видит, на них вообще… рукой махнуть, мягко говоря. Не ценят и не надо, пусть заводят себе кукол. Но поверь, ты в тысячу раз лучше любой модели! Хоть с «топом», хоть с притопом. У них только внешность, и та по стандарту. Они просто красивые. А ты – живая. Каждую минуту разная. Как то самое море, у которого любишь стоять. Ты сама себя не видишь и не ценишь!
– Мне такого никогда никто не говорил… – сказала она, глядя мимо него. – Никто и никогда.
– Я говорю! – ответил Звонцов. – Я. Здесь и сейчас.
Он встал с кровати, отошел к двери и протянул руки – что делал всегда, пытаясь донести до студентов какую-нибудь особо патетическую мысль.
– Ты как весенний цветок среди старых листьев! Как ветерок с моря! Как ручеек, который падает с камешка на камешек! Как капелька ртути! Как солнечный зайчик – перепрыгиваешь туда и сюда и никогда не стоишь на одном месте…
С головой уйдя в волшебный мир слов, он всю жизнь провел среди литературных образов, мыслил образами, выражал ими свои ощущения. И сейчас говорил слова, которые отдавали бы фальшью в устах иного человека, но у него звучали искренне, честно и убедительно
Саша слушала, и по лицу ее медленно разливалась улыбка.
– Извини за высокие звуки, – он вздохнул. – Но других просто не нашлось.
Потом подошел к девочке, наклонился и поцеловал в макушку, сладко пахнущую турецким шампунем.
– Время поджимает, кстати, – сказал Звонцов. – Твоя футболка наверняка высохла, а нам через пять минут пора собираться.
– Пора, да, – согласилась девочка. – Вы в коридор или сегодня просто в ванне спрячетесь?
– Как обычно, – ответил он.
17
– Ну и как сегодня твое море? – спросил он, подойдя к Саше на следующее утро. – Не обмелело, не убежало, синица его не подожгла?
– Нет, никуда не делось и никто его не поджег, – серьезно ответила она. – Синее и зеленое, глубокое и на своем месте. И я на своем и вы тоже.
Звонцов стоял за ее спиной, наслаждаясь и морем и самой минутой.
– Я нынче море первый раз в жизни увидела, даже не знала, какое оно есть. Весь день стояла бы и смотрела, да только набегут после завтрака ханурики дешевые, будет не то что смотреть, яблоком некуда плюнуть!
– Это да. Но сейчас-то мы с тобой стоим вдвоем и смотрим, сколько угодно.
– А я, между прочим, когда маленькая была, воды боялась – жуть…
– Так ты и сейчас не так уж чтобы сильно большая, – сказал Звонцов.
И поправил синюю резинку, вечно сползающую к середине ее хвостика.
– Нет, теперь я и смотрю и плаваю до моржовой кожи, хоть в море, хоть в реке, хоть в пруде и все прочее. А раньше, помню – увижу, как в ванне вода уходит, и кажется, что меня саму сейчас в трубу засосет и куда-то понесет …
– До чего же ты смешная, – с невольной улыбкой он положил руки ей на плечи. – С тобой не соскучишься, хоть сутки напролет слушай.
– Ну такая вот есть как есть.
Звонцов поднял глаза. Красный буек колебался на дальней волне, словно пытаясь от чего-то предостеречь.
–…Так бы и убила его, – сказала она, тоже посмотрев в даль.
– Зачем? – он встрепенулся. – Чем он тебе мешает? Болтается и болтается, никого не трогает, а с ним веселее.
– Да не его, а его, – Саша с досадой дернула плечом.
И тут же опустила ладонь на его пальцы, не давая убрать руку.
– Ну, а он причем? – возразил Звонцов, поняв объект. – Ты же ему сколько дней не звонила! Он, наверное, уже пришел в себя, исправился и раскаялся! Пойдем сегодня, поговоришь еще раз, все будет хорошо.
–…Сама не знаю, что мне надо, – не слушая, продолжала девочка. – Там то к нему была готова среди ночи бежать, то от него. Хоть в Африку, хоть в Египет… Здесь то страдаю до самого синего моря, то забыть хочу, как сладкий сон. И если бы…
Она замолчала, прижавшись к нему спиной.
– То ненавижу ее, то люблю… «Отчего же?» – ты спросишь,
– продекламировал Звонцов.
– Сам я не знаю, но так чувствую я и томлюсь…
– Круто сказано! – Саша посмотрела на него, запрокинув лицо. – В точку! Ставлю лайк. Только почему «ее», а не «его»?
– Так это не я сказал. Один умный поэт.
– Пушкин, да?
– Нет, не Пушкин, другой.
– А, Лермонтов! – догадалась девочка. – Ясно. Теперь узнала.
– И не Лермонтов, – он подавил улыбку. – Катулл.
– Катул? А кто это? Какой-то современный, в школе не проходят?
– Не совсем современный. Точнее, совсем не. Античный. Древнеримский, умер за полвека до нашей эры.
– Нифига себе!
Девочка повернулась к нему.
– Это сколько лет назад он такие стихи про меня сочинил?!
– Ужас как много, – Звонцов улыбнулся открыто. – Не про тебя, а про себя самого.
– Здорово…
Саша нагнулась, увидев под ногами раковину с высунувшимся моллюском – подняла с песка, размахнулась и бросила подальше в море.
–…А как будто вчера сказал. Или даже сегодня.
– Именно так, – кивнул он. – Прошло двадцать веков. В те времена не знали пороха, сегодня без сотового полчаса не прожить. А природа человека не изменилась. Та же любовь. Те же эмоции и те же страдания.
– А что… любовь это обязательно страдания? – спросила она.
– Не обязательно, но почти всегда, – он кивнул, неожиданно для себя. – Вырастешь, Саша – узнаешь…
– Вас жена бросила, да? – в девочкином голосе прозвучала участливая нотка. – Я сразу поняла, когда вас в первый раз увидела.
– Трудно сказать, кто кого бросил, – невольно ответил он. – Оба хороши, если честно. Но я – гораздо больше. А вообще все это было давно и неправда. И не со мной.
– Значит, бросила! – удовлетворенно сказала Саша. – А вот я бы вас не бросила ни в жизнь, пусть бы меня хоть на куски распотрошили!
– Спасибо тебе, дорогая – за то, что ты есть на Земле!
