Обычно человеку требуется пережить какое-то роковое потрясение, чтобы сойти с ума. Нужен толчок невероятной силы, который мог бы пошатнуть и обрушить оплоты, на которых держится человеческий разум. Что-то трагичное, шокирующее, выбивающее землю из-под ног.
Но, как я понял, бывает и иначе.
Разум хрупок. И ему одинаково вредны потрясения и застои.
Я был укутан в тысячу слоёв. Я был хрустальной вазой, обёрнутой в газеты и простыни. Я был моллюском, надёжно защищённым своей раковиной. Я был. И теперь жалею, что так долго лелеял свой покой.
Мне придётся пройти долгий путь, чтобы вернуться туда, откуда я начал. Не знаю, получится ли. Но в любом случае считаю своим долгом рассказать, как всё было.
Поведать о сне, в котором пребывал мой разум, о сне, который породил моих чудовищ.
Глава 1. Русалка на ветвях
С Ленкой мы познакомились в самом начале учебного года. Я заблудился и опаздывал на пару, а она сидела на подоконнике в фойе, обхватив коленки руками. Маленькая и незаметная, как привидение. Я даже сначала прошёл мимо, но она громко кашлянула (специально или случайно?), и я обернулся.
– Привет, – осторожно произнёс я. – Не подскажешь, где кафедра истории?
Она посмотрела на меня очень серьёзно. Наверное, прикидывала, на каком факультете я могу учиться или сколько стоят мои шмотки. Я тоже успел рассмотреть её. Меня удивило, что она была не накрашена. Совсем. Знаете, девчонки часто мажут на лицо тонну всякой ерунды, чтобы выглядеть ненакрашенными, а у этой даже брови не были подведены. И волосы светлые, свои. Я в этом неплохо разбираюсь, у меня старшая сестра и довольно молодая мать, так что я хорошо знаю, как выглядят волосы у ненатуральных блондинок. А ещё меня поразили Ленкины глаза. Нет, не в том плане, что они были большие или какие-то необыкновенно красивые. Самые обычные, серо-болотные, но что-то в них цепляло, какая-то необъяснимая дьявольская искра.
Потом я, конечно, понял, что именно меня зацепило, но было уже слишком поздно.
– Вход на кафедру истории со двора. Ты не туда зашёл, – ответила она, рассмотрев меня с головы до ног и плавно сползла с подоконника. – Пошли, провожу, первокурсник.
Я не стал допытываться, откуда ей известно, что я первокурсник, но, кажется, слегка покраснел. Хотя, что тут допытываться? Наверняка история у всех начинается на первом курсе, а раз я не знаю, где кабинет, то и на пару иду впервые. Кто бы ещё мог заблудиться, как не новичок.
– Слава, – представился я, послушно шагая следом.
– Угу. Лена.
Мне стало немного обидно от того, с каким равнодушием она ответила. Обычно девушки испытывали куда большее воодушевление при знакомстве со мной.
– Искусствовед? – вдруг спросила она.
– Живописец.
Лена фыркнула, чем задела меня в очередной раз за нашу короткую встречу.
Мы вышли во двор (охранник резался в пасьянс на компьютере и даже не спросил нас, куда мы выходим, а может просто привык к тому, что студенты бегают туда-сюда), прошли ещё немного, и Ленка остановилась у пристройки со старой железной дверью.
– Пришли, живописец.
– Шутишь? Тут явно не учатся.
Она снова фыркнула. Как кошка, на которую брызнули водой.
– Слушай, а что ты себе воображал, когда поступал? Огромные аудитории со сценой или лектории с интерактивным оборудованием, как по телеку? Добро пожаловать в реальный мир, Слава-живописец.
Я вообще не понял, с чего она так обозлилась. Ленка круто развернулась и побежала обратно в главный корпус. Наверное, вспомнила, что и сама опаздывает. Я пожал плечами и толкнул железную дверь.
Не обманула, там действительно находилось учебное помещение. Я как можно незаметнее проскользнул вдоль стены и сел рядом с Мишкой, моим старым другом. Мишка лучезарно улыбнулся, как умеет улыбаться только он и с готовностью протянул мне листок бумаги в клетку.
– У меня есть, – отмахнулся я и достал собственную тетрадь.
– Как хочешь, – пожал плечами Мишка. – Слушай, ты где бродил?
– Долго искал кабинет.
Преподаватель наградил нас грозным взглядом поверх очков, и мы с Мишкой замолчали.
Вообще мы договаривались, что первые дни учёбы везде будем ходить вместе, чтобы быстрее привыкнуть к универу. Ну и вдвоём проще, как ни крути. Но в тот день Мишка предупредил, чтобы я шёл на первую пару без него. Он хотел познакомиться с девушкой, на которую пялился с самого первого дня учёбы. Ну, я не стал спорить: пускай подкатит к красотке.
Я смотрел на преподавателя. Странный он был какой-то мужик, но для историка, как по мне, в самый раз: в школе историю тоже вёл непонятный тип, так что я давно решил, что они все своеобразные. Лицо у него было гладкое, чуть отёчное, хотя сам не старый. Волосы редкие, зачёсанные назад. Очки круглые, в тонкой золотой оправе. Галстук с ананасами. Говорил сбивчиво, непонятно, как кролик из советского мультика про Винни-Пуха. Я красноречиво покосился на Мишку. Он всё понял и хрюкнул в кулак. Мы оба прыснули со смеха.
– Молодые люди! – повысил голос препод (я так и не знал, как его зовут, а он сам даже не потрудился написать своё имя на доске, как делали другие). – Соблюдайте, прошу же вас, тишину!
На нас обернулась половина аудитории – ну, знаете, такая себе привычка, непременно разглядывать тех, к кому относится замечание. Я сделал каменное лицо и уткнулся в свой конспект. Там было написано всего-то две жалкие строчки: как записывать, когда почти ни слова не разбираешь? Посмотрел в записи Мишки, а там вообще было пусто. Он зависал в мессенджере – наверное, раздобыл-таки номер той девчонки.
Я пожал плечами и достал карандаш. Рисовать на листках в клетку – не самая лучшая идея, но других с собой не было. Я подумал, что с завтрашнего дня начну носить в универ скетчбук – как же, живописец ведь, творческие люди просто обязаны рисовать всегда и везде.
Перед глазами всплыл образ Ленки, как сидела на подоконнике, совсем одна в огромном фойе. Я набросал её: стройную, маленькую, с длинными распущенными волосами. Хотел нарисовать и подоконник, и высокое окно, но что-то щёлкнуло в голове. Повёл линию по-другому. Нарисовал толстую узловатую ветку, дубовые листья, жёлуди и шершавый ствол. Начал заштриховывать.
– О, русалка на ветвях сидит! – шепнул Мишка, бесцеремонно заглядывая в листок. – Кто такая? Где подцепил?
– Не цеплял я никого, – буркнул в ответ. – Потом расскажу.
Мне не хотелось, чтобы препод-кролик сделал нам ещё одно замечание из-за болтовни. Кто его знает, какой он? Запомнит, потом завалит на зачёте. Нет уж, мне такого не надо. Я со школы привык быть в нормальных отношениях со всеми: и с учителями, и с учениками, и как-то не хотелось нарушать этот конформистский уютный порядочек. Я надеялся закончить универ так же легко, спокойно и гладко, как закончил школу. Пай-мальчик, ботан – как меня только не называли. Но я никогда не обижался, только пожимал плечами и улыбался. Чего толку обижаться, я-то знал, что всё делаю правильно. Родители радовались, как мне всё легко даётся, только Ирка, сестра, плевалась ядом. «Ты, Славка, валенок, – говорила Ирка. – Серая мышь. Закончишь школу на пятёрки, пойдёшь в элитный вуз, а толку-то? Ну, получишь диплом, а в жизни всё равно ничего не добьёшься. Ты как котёнок без когтей и зубов, а такие не выживают. Будешь вечно подстраиваться под других, а под себя подстроиться забудешь».
Честно, иногда я был с ней согласен. Но такие разговоры бесили. Мы с Иркой совсем не были похожи друг на друга. Лет с тринадцати она красила волосы в безумные цвета, только недавно остепенилась и остановилась на пепельном блонде. В школе дралась с пацанами, дерзила учителям, после девятого свинтила в колледж из-за ссоры с директором, в ВУЗ не пошла (чем шокировала родителей). Зато теперь неплохо зарабатывала, открыв интернет-магазин украшений. Мы с Иркой, в общем-то, ладили, несмотря на разногласия, и к её мнению я прислушивался, хоть и делал вид, что мне всё равно на неё.
Я так увлёкся, что стал добавлять на рисунок разные детали. Прорисовал кору дуба, прожилки на листьях, отблески на боках желудей. Над Ленкой тоже постарался: вырисовал волосы, но слишком приукрашать не стал, русалка ведь на то и русалка, чтобы ходить растрёпанной, и чтоб никаких тебе рыбьих хвостов! Ах, да, одежду я ей тоже рисовать не стал. Какая же нежить носит одежду?
Мишка присвистнул тихонько, снова заглянув в листок.
– Грудь побольше пририсуй!
– Иди ты, советчик. Так надо.
Закончив, я окинул своё творение критическим взглядом и остался доволен. Надо будет обязательно перерисовать этот сюжет, только уже нормально, маслом на холсте. Или углём, на худой конец. Подумал ещё, что круто бы пригласить Ленку попозировать и неожиданно для себя смутился.
Звонков здесь не было слышно, в пристройку для этого не подвели коммуникации. Пару отзанимались без перерыва, зато препод-кролик отпустил нас пораньше, сверившись по своим старомодным часам на коричневом ремешке. Я фыркнул: серьёзно, у него, кажется, даже телефона на столе не было. Мои одногруппники (большинство из которых я ещё не успел запомнить не то что по именам, но даже в лицо) загалдели, собрали вещи и, толкаясь, повалили прочь из аудитории. Мы с Мишкой наконец-то смогли поговорить в полный голос.
– Ну что там твоя рыженькая? – спросил я. – Дала телефон?
– Дала, куда ж денется? – улыбнулся Мишка. Он умел так улыбаться, что на щеках появлялись смазливые ямочки, и все девчонки от этого почему-то млели. – Наташкой зовут. – И запел шутливо: – Наа-таа-лии…
Я одобрительно хлопнул Мишку по плечу. Мы тоже вышли во двор, под тёплое солнце.
– Неаполитанская жёлтая, – заявил Мишка, щурясь на лучи.
– А по мне, ближе к золотистой тёмной.
– Повыпендривайся ещё.
Мы стали шутливо пихаться, подняли целую тучу противно скрипящей на зубах пыли и спугнули толстых голубей. Старшекурсники презрительно на нас косились, а нам было весело.
– Может, свалим? – предложил Мишка, когда мы навозились и прислонились спинами к нагретой кирпичной стене здания универа. Мы оба тяжело дышали и сплёвывали пыльную слюну. Я помотал головой.
– Да не, третий день всего. Рано валить. Давай уж хотя бы неделю отходим, всех преподов узнаем, а потом решим, что можно прогулять, а что лучше не стоит.
– У-у, ботан, – поддразнил меня Мишка.
Я снова пихнулся, но не зло. Мишкины подколы меня не раздражали, я ведь знал, что он никогда меня всерьёз не осуждал, наоборот, поддерживал во всём и соглашался со мной, хоть и мог поворчать.
Мы ведь с ним уже тысячу лет знакомы. С первого класса за одной партой сидели, и если я не приносил домой ничего, кроме пятёрок, то Мишка перебивался с двойки на тройку. Тогда его мать попросила меня за ним приглядывать, подтягивать, если придётся. И Мишка стал за мной тянуться. Получилось не сразу, но всё-таки получилось, и школу он закончил всего с парой четвёрок. Честно сказать, я гордился другом. И даже немного завидовал. Как-то подглядев, что я рисую, он тоже записался в художественный кружок. И, надо сказать, преуспел. При поступлении на живопись Мишка получил высший балл, тогда как я еле-еле дотянул до необходимого минимума – удар по самооценке для отличника, зато необходимый для развития холодный душ.
– Ну что, тогда в столовку? – спросил Мишка.
– О, да, пожрать бы неплохо, – согласился я.
– Или тебе мамка с собой обед в контейнере собрала? Как у всяких эмэрикэн стьюдентс.
Я снова толкнул гогочущего Мишку, отобрал у него сумку и бросился в корпус. Мишка с криками погнался за мной, студенты расступались и ржали над нами, беззаботными придурками.
Я вбежал в столовую и с размаху плюхнулся на скамейку. Мишка ввалился прямо за мной, сел рядом и стал отнимать свою сумку. Мы возились и дрались, пока нам не сделала замечание работница за витриной. Я отдал мишке сумку, мы успокоились и пошли выбирать, что сегодня взять поесть.
Тут никто не собирался нас бесплатно кормить, как в школе. На витрине стояли тарелки с салатами, супами и горячим, было ещё несколько сэндвичей, пирожки и булочки. Ну и чай-кофе, конечно. Мы встали в очередь. Мишка растерянно подсчитал мелочь, которую нашёл в кармане и почесал в затылке.
– Слушай, Леший, у меня только на пирожок с капустой хватает. А ты мою сумку украл и отдавать не хотел, так что с тебя компенсация за моральный ущерб.
– Чего ещё придумаешь?
Я поворчал для виду, но, конечно, согласился купить ему тарелку борща и котлеты с пюре. Не обеднею, друг дороже. К тому же, Мишка тоже частенько выручал, когда у меня кончались карманные деньги. Но это случалось, по правде сказать, редко.
Перед нами в очереди стояли девчонки, Мишка сначала пялился на них, но потерял к компании интерес, когда понял, что среди них нет рыжей нимфы Наташки. Я стрельнул в них быстрым взглядом. Ничего, симпатичные, но все похожие друг на друга: волосы с осветлёнными концами, модно подведённые брови, мягкие свитера и джинсы с высокой талией. Инстагёрлз, блин. Я сам удивился, что почувствовал разочарование, когда не увидел среди них Ленку-русалку. Девчонки купили салаты и питьевые йогурты. Ирка бы сказала, что они понтуются, в йогуртах один сахар и пустые калории, взяли бы лучше горячий суп. Я так явственно представил ворчание сестры, что громко усмехнулся.
– Чего смеёшься? – строго спросила работница за кассой. – Давай, заказывай. Не держи очередь.
Я быстро оглянулся. За нами с Миханом и правда выстроилось прилично студентов, и все они мрачно на нас поглядывали. Боялись не успеть сжевать свой обед за перемену. Я заказал два борща и две порции котлет, взял ещё два чая с лимоном и по сладкому батончику. Вышло дороговато, почти как в кафе. Я подумал, что надо будет посмотреть в интернете, нет ли поблизости от универа Макдоналдса или KFC, чтоб не каждый день тратиться на столовку. И ещё подумал о том, что надо бы найти несколько заказов, чтоб подзаработать немного денег и больше не жаться.
Мы забрали подогретую еду и вернулись за стол. Мишка тут же набросился на борщ, а я сначала решил зайти в инстаграм и сделать пост о том, что снова беру заказы. Я подрабатывал тем, что рисовал эскизы для татуировок, и благодаря сарафанному радио ко мне охотно обращались. Рисовал всякое: птиц и цветы для девушек, парням – корабли, черепа и диких зверей. Получалось неплохо, да и мне самому нравилось, особенно когда потом присылали фотки готовых татуировок. Гордость брала от того, что кто-то решился нанести мой рисунок на собственную кожу и проходить с ним до конца жизни. Казалось, будто это я сам буду в памяти людей столько, сколько они будут жить… Лирика, конечно, но я радовался.
Мишка наблюдал, как я набираю текст поста.
– А нарисуешь мне Наташку на плече? Но только чтоб смылась потом!
Я посмеялся.
– Ты и сам себе нарисуешь не хуже меня.
Мы поели, отнесли тарелки на специальный столик и пошли на следующую пару. Я, как идиот, крутил головой, в надежде увидеть Ленку, но она, видимо, не хотела обедать или пошла куда-то в другое место. Подумав это, я приободрился и тут же разозлился на себя. Ну что она мне сдалась, в самом деле? Обычная девчонка, таких в каждом универе завались. Настя, с которой я встречался в десятом классе, была намного красивее. Но что-то всё равно заставляло вспоминать, как Ленка сидела на подоконнике. Русалка на ветвях, точно Мишка подметил.
Английский и основы рисунка прошли быстро. Я старался запоминать одногруппников в лица и по именам и, вроде бы, у меня что-то получилось. По крайней мере, теперь точно мог не бояться поздороваться не с тем, столкнувшись в коридоре.
Когда мы вышли из универа, я пытался рассмотреть Ленку в толпе студентов, но у меня не вышло. Я только заметил, как похожая на неё девушка бежит к остановке, спеша к уже стоящему там автобусу. Как только успела отойти так далеко от универа? Девушка запрыгнула внутрь, автобус закрыл двери и покатился по дороге, а мы с Мишкой пошли дальше, к светофору.
Глава 2. Кошмар нашего времени
– Славушкин, вставай!
Мать, как всегда, не дала мне от души выспаться в субботу. И обязательно же, блин, так настырно врываться в мою комнату!
– Всего девять же, – проворчал я, накрывая голову подушкой.
Чёрт. Во-первых, надеюсь, не надо объяснять, как меня бесили «умненькие зайчики» и прочие похожие эпитеты. Во-вторых, я собирался протупить полдня дома, а не тащиться за багетами. Нет, не за хлебом, как некоторым могло показаться. Наша с Иркой мама держит лавочку с картинами в одном торговом центре. Выискивает художников, покупает их работы, оформляет на свой вкус в багет и продает раз в пять дороже. Если сделка получается супервыгодная, то художник получает ещё и проценты сверху стоимости. А багетную мастерскую она нашла на другом конце города, ближайшие к нам её почему-то не устраивали, ну или просто задирали цены.
– А ты сама почему не поедешь?
– Встречаюсь с партнёрами.
Мама ответила сухо, ей явно не понравилось моё сопротивление. Она грубовато потрепала меня по плечу и повторила тоном, не терпящим возражений:
– Всё, вставай.
– Ну а Ирка? – не сдавался я.
– Ира поехала на тренировку, ты что, забыл?
Грёбаная спортсменка. Специально свалила, лишь бы дома не припахали. Один я, выходит, ишак? Ну окей. Я подумал, что на обратном пути обязательно заеду в кондитерскую, награжу себя любимыми фисташковыми эклерами за мучения. Мама уехала, а я ещё валялся, бесконечно прокручивая ленты социальных сетей и оттягивая момент, когда придётся встать и потащиться на другой конец города за несчастными багетами. Не хотелось, блин. Инфантильные желания почему-то труднее всего перебороть, сколько бы лет тебе ни было.
Пока я, наконец, встал, сходил в душ и позавтракал, было уже глубоко за полдень. Я покормил Умку, нашего кота, в очередной раз проверил сообщения (после того объявления несколько человек попросили помочь с эскизами, и теперь мы переписывались, обсуждая детали), оделся и вышел на улицу.
День был пасмурный, небо – разведённый индиго, а Мишка сказал бы, что индантреновый синий. Мы постоянно играли в такие сравнения, кто точнее опишет какой-нибудь цвет названием краски. Поднялся осенний ветер, и с тополей у нашего дома уже облетали первые жёлтые листья. Мишка бы сказал: сиенна и умбра. Я застегнул худи до самого подбородка, затянул капюшон и, съёжившись, побрёл на остановку. Ехать далеко, на двух автобусах и ещё на маршрутке, хорошо, что проездной льготный. Можно было бы и на метро проехать половину пути, но я ненавидел его странный запах и шум, а ещё до метро тоже надо было на чём-то добраться, а потом опять на автобусе… Хрен с ним, с метро. Я засунул в уши наушники и включил любимых Deftones. С музыкой любая дорога легче.
Автобус пришёл почти пустой, кроме меня там была одна старушка с тележкой (что у них там в этих тележках? Кто знает, скажите, прошу!), девушка с ребёнком и дед в тёплой свалявшейся шапке, похожей на бок нечёсаного пуделя. Я сел в самом конце, у приоткрытого окна. Мне всегда нравилось, когда в машине или автобусе задувает свежий воздух, даже если на улице прохладно. Сел, достал блокнот и карандаш и стал делать наброски пассажиров. Особенно старался над дедом, мне понравилось, как его меховая шапка сочетается с кустистыми бровями и колючим свитером. Ехали долго, так что я успел сделать пару набросков улиц, пока автобус тарахтел на светофорах.
Зато второй автобус, на который я пересел поле этого, встал в страшную пробку, а на следующих остановках набилось немерено людей. Мне пришлось уступить место беременной, забиться в самый конец и терпеть, когда дверь била меня по заднице на остановках. Ко мне притиснулся какой-то мужик, от которого жутко воняло, и я старался дышать через раз, чтоб не стошнило. Конечно, тут ни о каком свежем воздухе речи не шло. Кому-то, как всегда, дуло, и тут все окна были наглухо закрыты.
Я стоял зажатый в толкучке ворчащих тел, не в состоянии даже протиснуть руку в карман, чтобы переключить песню. Естественно, порисовать тут тоже не удалось, и со скуки я считал белые машины, встречающиеся на пути.
Опять вспомнилась Ленка, и я даже разозлился на себя: ну с чего всё время в голову лезет? Ну не влюбился же я в неё, в самом деле. Я видел тысячи девчонок куда красивее неё, а влюблялся лишь пару раз. Я подумал, что раз она спросила, не искусствовед ли я, значит, может, сама учится на искусствоведа? Явно курс второй-третий, не первый, но и не старше третьего, выглядит совсем юной. Значит, можно посмотреть на первом этаже расписание искусствоведов и подождать её у нужного кабинета. А потом что? Что я ей скажу? Подумает, что клеюсь. Хотя, что в этом такого? Скажу, хотел поблагодарить за то, что проводила в тот раз на историю. Предложу угостить кофе. Не думаю, что откажется. Я же, в конце концов, не урод какой-нибудь. Хотя смотрела она на меня почти что с презрением…
С такими мыслями я вытолкнулся из второго автобуса на нужной остановке. Точнее, меня просто-напросто выпихнул напор человеческих тел, но я не сопротивлялся, мне и так было нужно пересаживаться на маршрутку. Я прошёл немного до остановки и встал под крышу. Начинал накрапывать дождь. Пока я мыкался по двум автобусам, уже начало постепенно темнеть. Воздух сделался мутно-серым от дождя, в пятиэтажке напротив остановки уютно светились окошки. Я немного залип на окна второго этажа: там девушка поливала цветы, и старенький тюль живописно качался в оранжевом свете. Я вообще любил наблюдать за людьми или просто разглядывать окна, особенно в старых трёх- и пятиэтажных домах. Какая-то особенная в них текла жизнь, или мне так казалось просто потому, что сам я никогда в таком доме не жил. Мы всю жизнь жили на шестнадцатом этаже, в просторной трёхкомнатной квартире с большой лоджией, а такие маленькие домишки, как этот, манили неизведанной романтикой.
Наконец, подъехала моя маршрутка. Все сидячие места оказались заняты, мне пришлось ехать стоя, а это, скажу я вам, то ещё удовольствие. Ну вы, наверное, и сами всё знаете: стоишь, неудобно скрючившись, втянув шею, чтобы не упираться головой в потолок. И хорошо, если дорога ровная, а если лежачие полицейские или ямы?
Я внимательно слушал остановки, которые объявлял механический голос, чтобы не проехать свою, и с ужасом представлял, как потащу обратно мамины картины, оформленные в багет. Оставалось надеяться, что люди в транспорте будут расступаться сами из одного чистого уважения к искусству.
Табло в маршрутке оказалось неисправно. Вместо нормальной даты показывало девятнадцатое января, и я вдруг разволновался. Что, если и остановки тоже неправильные объявляют? Я попытался выяснить у сидящей рядом бабульки, где тут поблизости багетная мастерская, но она так и не поняла, что я от неё хочу. Я забил и решил посмотреть по картам, где я сейчас нахожусь. Сунул руку в карман и почувствовал, как по спине прошёлся противный холодок. Телефона не было.
Я принялся в панике шарить по другим карманам, но там нашлись только ключи, проездной и плеер. Кошелька тоже не было. Я выругался. Чёртов бомж в автобусе, наверное, вытащил. В рюкзаке лежали блокнот и карандаш, на них никто не позарился. Я спросил, далеко ли до остановки «Биржа труда», но мне сказали, что я сел не на ту маршрутку, и биржа, а вместе с ней и мамины багеты остались чуть ли не на другом конце района.
Я, ругаясь как сапожник, вышел на следующей остановке. Ну а что делать, не ехать же неизвестно куда? Как назло, плеер у меня был доисторический, никакого интернета. Так я остался неизвестно где без телефона и без денег. Хорошо хоть проездной на целый месяц, катайся пока не стошнит.
Дождь пошёл ещё сильнее, а я, как назло, не взял зонт. Остановки тут были без крыш и скамеек, просто жёлтые таблички на столбах. О фонарях, кстати, скажу отдельно. Половина из них вовсе не работала, а другая половина светила так тускло, что до земли их свет почти не доходил. Да уж, хорошенькое у меня положение.
Одежда быстро промокла, за шиворот стекали холодные капли, и я удручённо подумал, что, наверное, теперь заболею и ещё долго не смогу встретиться с Ленкой. Я часто болел, чуть промочу ноги – и всё, здравствуй, участковый врач.
Самым очевидным было перейти на другую сторону улицы и найти там остановку моей маршрутки, которая доехала бы до остановки второго автобуса и вернуться домой так же, как приехал сюда. Но что-то пошло не так.
Дорогу-то я перешёл. В неположенном месте, потому что ни светофоров, ни пешеходных переходов тут не нашлось. Даже дорожной разметки не было, просто асфальт, смоченный дождём, с дрожащим отражением фонарей в лужах. Остановки на той стороне почему-то не было, наверное, спряталась за углом. Я побрёл дальше по улице, хлюпая водой в кроссовках. Мне вдруг жутко захотелось есть, я был зол и замёрз, короче, хреновей настроения не придумаешь. Остановка нашлась, когда я прошёл пару домов, но обнаружилась новая проблема. На жёлтой табличке значилось больше десяти маршрутов, а поскольку я сел не в ту маршрутку, то и не знал, какой у неё был номер. Как назло, прохожих не встречалось. Конечно, кто будет гулять в субботу под таким дождём? С работы и то никто не поедет. Я остановился под столбом и стал ждать.
Дождь стал совсем невыносимым, лез в нос и глаза, и я поднял над головой рюкзак, чтобы создать хоть какую-то защиту. И, блин, как назло ничего не ехало. Машины и те проезжали редко, а денег на попутку или такси я с собой не захватил. В голове прозвучал мамин голос: «Никогда не выходи из дома без налички, мало ли что случится…». Ну прости, мам. Такой вот я тупица. Я даже не мог узнать, какая маршрутка мне нужна. Половина моих сегодняшних бед из-за того, что у меня вытащили телефон. Вот он, кошмар двадцать первого века! Остаться в незнакомом районе без смартфона – что может быть хуже? Таким беспомощным я ещё никогда себя не ощущал. А ещё подумал, что мне достанется от отца. Потерял дорогой новенький смартфон, подаренный только летом, на день рождения. Как дитя малое, ей-богу.
Я не выдержал и решил пройтись пешком до следующей остановки, не забывая оглядываться и смотреть, не едет ли какой транспорт. По большому счёту, мне было уже всё равно, какая маршрутка придёт, я мог бы спросить у водителя, как добраться до дома или попросить у него карту города.
Вдалеке светофор мигал одним-единственным красным глазом. Вместе с то гаснущими, то зажигающимися фонарями это напоминало какой-то убогий фильм ужасов, где точно знаешь, что вот-вот на героя выпрыгнет какой-нибудь зомби или маньяк. От этой мысли мне стало скорее смешно, чем страшно, но всё равно в голову закралось что-то противное. Я стал вертеться по сторонам, надеясь встретить хоть одну живую душу, хоть кого-то, кто мог бы мне подсказать, куда я попал и как вернуться домой.
Мать, наверное, с ума сходила, думала, куда я пропал. Звонила, а там… Либо тишина, либо бомж ей отвечал. Да уж, подкинул я головную боль родителям. Стыдно.
Странно, я шёл и шёл, но никакой остановки больше не видел. А может, тут даже не было таблички на столбе, а местные просто уже знали и подходили к какому-то определённому месту? Подсказать было некому. Я слонялся совсем один, потерявшийся и продрогший, мокрый до костей и чувствовал, как уже начинает саднить в горле. Заколдованное, мать его, место!
Наконец я решил спрятаться в первом попавшемся подъезде, чтоб хоть немного обсохнуть, ну и позвонить в любую квартиру и попросить помощи. Если подумать, то это до ужаса глупо и обидно, вот так потеряться в родном городе, это в нашем-то веке, где вся информация человечества доступна в одном устройстве. Которое я, к несчастью, умудрился потерять.
Я прочитал вывеску на углу, запоминая адрес и хотел шмыгнуть в подъезд, но столкнулся с новой проблемой. Я думал, что в таких старых трёхэтажках обычные двери, а тут оказались с кодовым замком. Кода я, естественно, знать не мог.
На стене, рядом с дверью, я заметил что-то странное. Кто-то нарисовал огромное птичье крыло, настолько большое, что оно тянулось через стену дома и заходило в подъезд, ныряло в закрытую дверь, будто кто-то изобразил птицу, которой прищемило крылья. Я остановился, разглядывая крыло.
Рисовали явно не вандалы. Чувствовалось мастерство и рука опытного художника. Крыло будто бы принадлежало мёртвой вороне, потому что перья были чёрные, а кое-где их недоставало, обнажались кости и полусгнившая плоть.
В нескольких местах было видно, что крыло пытались закрасить, но… то ли передумывали и тщательно обходили его кистью, то ли… чёрт, это странно прозвучит, но оно будто само проступало сквозь слой краски. Я потряс головой. Да ну, бред. Даже бледнее не становилось, так не бывает.
Я бы ещё долго стоял и любовался, но вдруг мне улыбнулась удача. Дверь открылась изнутри, из подъезда вышел какой-то мужик в тёмной куртке, и я поспешил выставить ногу, чтобы дверь не захлопнулась. Мужик странно на меня посмотрел, но не стал ничего говорить. Да уж, я даже на грабителя не тянул: тощий, в мажорских брендовых шмотках, купленных на родительские деньги… От собственной лощёности стало тошно. Она была слишком чужой на фоне старых обшарпанных малоэтажек и особенно странно смотрелась рядом с изображением разлагающегося крыла на щербатой кирпичной стене.
Я протиснулся в подъезд и едва не застонал от облегчения. Тут было сухо и тепло, даже душновато, и мне в моём положении убогий подъезд показался чуть ли гостиничным номером класса люкс. Ладно, вру, не люкс, но на хороший эконом точно тянуло по ощущениям.
Лампочка мигала, как припадочная, и снова у меня возникли нелепые ассоциации с фильмом ужасов. Но тут, конечно, не могло быть никаких маньяков и уж тем более зомби. Таких подъездов по стране – несчитанное множество, и везде живут обычные люди, которым только и надо для счастья, чтоб была крыша над головой и горячий ужин на плите.
Я прислонился спиной к стенке и увидел, что крыло будто заходит в дверь и тянется дальше по подъездной стене, взбирается по лестнице и ведёт наверх. Не пытаясь сопротивляться любопытству, я поднялся на второй этаж. Крыло обрывалось у двери одной из квартир. Чем ближе к двери, тем реже были перья, чаще обнажались кости и потемневшее мясо. Кое-где художник даже изобразил мерзких белых червей, копошащихся в гнили. Меня передёрнуло. Кому понадобилось рисовать такую жуть, да ещё и так правдоподобно? Почему местные не закрасят его? Неужели им приятно каждый день ходить мимо этой гнили, пусть и нарисованной?
Мне стало мерзко, и я вернулся на первый этаж, к мигающей лампочке. Это крыло стало на меня давить, оно было повсюду, неестественно длинное, завивающееся лентой от второго этажа до самой улицы. Ну у какой птицы могли быть такие крылья? Внезапно мне показалось, что я даже чую сладковатый запах гниющего мяса. У меня закружилась голова, и я, нажав на задвижку, выскочил на улицу, снова под холодный дождь.
Мне навстречу шёл тот самый мужик, который выходил из подъезда. Он нёс пакет с продуктами, и я буквально кинулся незнакомцу под ноги.
– Извините! – крикнул я почти жалобно. – Где здесь остановка? Я заблудился, мне нужно домой.
– Да уж, ты явно неместный. Как к нам занесло, парниша?
Я поведал ему свою душещипательную историю. Мужик посмеялся надо мной, качнул головой в сторону и повёл куда-то. Я послушно шёл за ним. Выбора у меня не было.
– Голодный? – спросил мужик.
– Угу, – буркнул я.
Он протянул мне пакетик чипсов. Невесть что, но я вцепился в угощение, как утопающий – в спасательный круг. Мужик снова хохотнул, видя, с каким наслаждением я запихиваю в рот сухие картофельные ломтики. Дождь успокоился, мужик довёл меня до остановки и показал по картам в своём телефоне, как мне добраться до дома. Я поблагодарил его так горячо, как только смог. Он ушёл, а я остался ждать маршрутку. Потом я подумал, что надо было спросить у него номер и скинуть потом хотя бы пятьсот рублей в знак благодарности. Не догадался. Говорю же, тупица.
Конечно, уже было бессмысленно тащиться в багетную мастерскую. Я предчувствовал, какой нагоняй ждёт меня дома, но всё равно расплылся в улыбке, когда устроился на мягком сиденье в тёплой безлюдной маршрутке.
Тогда мне казалось, что моё бессмысленное путешествие подошло к концу, и что я больше никогда не увижу дом с птичьим крылом.
Как же я ошибался.
Глава 3. Чёрная живопись
Всё оказалось не так страшно. Мать и отец действительно волновались, но я, оказывается, отсутствовал не так долго, как мне самому показалось. Конечно, мама расстроилась, что я не забрал работы из мастерской, а отец поворчал по поводу телефона, но обещал дать деньги на новый, с тем условием, что я в течение пары месяцев всё верну.
Я кайфовал, отмокая в горячей ванне и даже дерзнул использовать одну из Иркиных пенных бомбочек. Бомбочка, к моей досаде, окрасила воду в фуксиевый цвет, ещё и блёсточки какие-то там плавали, прилипая к телу. Я понадеялся, что к понедельнику они отмоются и я не пойду в универ блестящим единорогом.
В ванну я захватил планшет. Оказалось, мне писал Мишка – хвалился, что рыженькая Натали согласилась пойти с ним в кафешку. Пришло несколько сообщений от заказчиков. К моей радости, я со всеми договорился, значит, довольно скоро смогу отдать отцу долг.
Всё было хорошо, я и думать забыл о своём неприятном путешествии и подъезде с крылом. Ночью спал как убитый, и если мне что-то приснилось, то я этого не запомнил.
***
Я хотел купить новый мобильник сразу, в понедельник, но замотался и не успел. На учёбу носил планшет и ловил дохловатый университетский вай-фай, не справляющийся с потоком любителей халявы.
Как и хотел, я посмотрел расписание искусствоведов, подежурил после первой пары у кабинета английского, но Ленку в толпе студентов не заметил. Значит, ошибся с курсом. Мишка десятый раз за день рассказывал, как они с Наташкой пили сидр в кафе, а я вкратце сообщил, что заблудился в каком-то стрёмном райончике. Про гнилое крыло размером в два этажа почему-то промолчал.
Мы так и забыли посмотреть Макдональдс на карте, поэтому обедать пошли в столовку. В этот раз с деньгами у обоих было туго, поэтому и я, и Мишка купили только по пирожку и принялись мрачно жевать.
– Славка-живописец, ты что сухомятничаешь?
От этого насмешливого голоса я подскочил на стуле. Лена! Я обернулся и улыбнулся, как последний дебил.
– Привет! А я тебя ищу… Ой, то есть, не видел тебя давно.
Ленка сощурила свои серо-болотные глаза и посмотрела на Мишку.
– Ищет, говорит?
Мишка вскинул руки ладонями вверх.
– Ничего не знаю, может, ищет, а может, и нет.
Ленка фыркнула и пошла к витрине. Мишка тут же склонился ко мне и быстро зашептал:
– Что, это и есть твоя русалка? Ничего такая, симпатичная. Не упускай её из виду, старик.
Мне на миг показалось, что его голос звучал странно, словно телевизор с помехами. Я тряхнул головой и хмыкнул что-то невразумительное. Почему-то не хотелось говорить с Мишкой о Ленке до тех пор, пока я сам не определился, как я к ней отношусь. С одной стороны, меня бесило её снисхождение и издевательский прищур, но с другой к ней почему-то тянуло. Так, как меня тянуло в подъезд с нарисованным чёрным крылом.
Лена вернулась с тремя тарелками грибного супа.
– Не обольщайтесь, будете должны, – сообщила она, ставя тарелки перед нами с Мишкой. – И не привыкайте. Это только сегодня я такая добрая. Обычно – сучка сучкой.
– Спасибо, русалочка! – воскликнул Мишка и набросился на суп так, будто его три дня не кормили.
Ленка не стала спрашивать, почему он так её назвал, просто молча принялась за свою порцию супа.
Я закатал рукава повыше и заметил, что Ленка как-то подозрительно смотрит на моё предплечье.
Я ничего не понял, но проследил за её взглядом и почувствовал, как щёки начинают пылать. На коже всё-таки остались предательские розовые разводы и блёстки от Иркиной бомбочки.
Мишка буквально давился смехом, но продолжал хлебать свой суп, фыркая. Я наступил ему на ногу, чтоб заткнулся.
– Это Иркино. Сестры, – пробормотал я.
Ленка хмыкнула.
– Да ладно тебе, Славка. Живописцы – люди творческие, вам позволительно чудить.
Она быстро доела суп и встала отнести пустую тарелку. За наш стол она так и не вернулась, а я корил себя за то, что так и не спросил, в какой группе она учится и во сколько у неё сегодня заканчиваются пары. Корил и… одновременно радовался. Почему-то меня очень взволновало, как внезапно она нас нашла и как неожиданно исчезла. А ещё – как непринуждённо подсела и стала болтать с двумя почти не знакомыми парнями.
– Видел бы ты себя, – бросил Мишка. Я встрепенулся, будто вырванный из полудрёмы. – Дебильная рожа. Ну точно, Леснов, ты влюбился.
– Много ты понимаешь, – огрызнулся я.
Но спорить не стал.
***
Преподаватель по истории искусств понравился мне, пожалуй, больше других. Знаете, как расположить к себе студентов? На первых же занятиях провозгласите, что учебники вам не нужны. «Отбросьте в сторону ненужные книги, ведь всё, что может представлять собой ценность, у вас в головах, а не на страницах».
Демьян Андреевич так и поступил. Сразу заявил, что нам не придётся брать учебник в библиотеке, но лучше бы прикупить несколько других книг, которые мы изучим дома.
Мишка сразу сдулся, когда услышал, что читать всё-таки придётся. Ну, не всё же кисти краской марать. Демьян Андреевич начал свою лекцию с того, что попросил вспомнить, кто из великих распрощался с рассудком во имя искусства. Почему-то сразу назвали Гоголя, По и Булгакова. Живописцы, блин, а вспоминают писателей. К тому же, я не был уверен, насколько всё сказанное о них – правда. По-моему, они просто слишком увлеклись алкоголем и веществами. Да и вообще, эта тема начинала меня бесить, а рейтинг Демьяна Андреевича в моей голове резко пополз вниз. Какой-то бред. Мы что, будем ставить диагнозы гениям? Или преподу нужно как-то самоутвердиться? Я стал недовольно щёлкать автоматической ручкой. Мишка на меня шикнул.
– Кто хочет дополнить список? – спросил Демьян Андреевич, записав все три фамилии маркером на белой доске. Он повернулся к аудитории, сверля студентов маленькими цепкими глазами. Все как-то сжались, будто это был не вопрос, а приказ выйти на расстрел. Никогда не понимал, чего все так боятся отвечать? Наверное, за это-то меня и прозвали в школе ботаном.
Демьян Андреевич посмотрел прямо на меня.
– Как ваша фамилия? – спросил, указывая на меня маркером.
– Леснов.
– Скажите мне, а заодно и вашим одногруппникам, Леснов. Можете ли вы вспомнить музыканта, художника или поэта, кого общество современников посчитало безумцем? Хоть кого-то, чьё искусство стало таким самобытным, что казалось… ненормальным?
Я задумался. Как назло, ничего на ум не шло. Но я что-то слышал о чёрной живописи Гойи.
– Не знаете, Леснов?
– Гойя, – буркнул я вполголоса.
– Повторите, пожалуйста, так, чтобы все услышали.
Ага, любимая фраза учителей. Наряду с «А голову ты дома не забыл?» и «Я вам не мешаю?».
– Франсиско Гойя, – повторил я громче и привстал с места, чтобы меня было видно. Демьян Андреевич почесал подбородок колпачком маркера, но имя живописца всё-таки вписал на доску.
– А теперь, – сказал он, усаживаясь за свой стол, – объясните, Леснов. Почему же вы причислили Гойю к безумцам?
– Чёрная живопись, – проговорил я не слишком уверенно.
Стоит ли говорить, что вся группа снова повернулась ко мне? Под этими взглядами я почувствовал себя идиотом, который выкрикивает ответ, не убедившись в его верности. Почувствовал себя выпендрёжником. Что ж, не новое чувство.
– И что же вы можете нам рассказать о чёрной живописи Гойи?
Я совсем смутился, потому что почти ничего не знал о том, что говорил. Так, слышал что-то краем уха, но не вдавался в подробности. Я увидел, что Мишка тут же полез в телефон, чтобы спасти моё шаткое положение. Я положил ладонь на его конспект, показывая, что не стоит. Мы же не на экзамене. Ничего страшного не случится, если я не смогу ответить.
– Он писал… страшные вещи. На стенах. Возможно, у него помутился рассудок после вторжения Наполеона в Испанию и расстрелов мирных граждан.
Демьян Андреевич сделал мне знак садиться.
– Мы говорим о тех, кого свела с ума собственная деятельность. Искусство, раз уж наш предмет его касается. Война и искусство – не одно и то же, Леснов. Или вы можете со мной поспорить?
Я совершенно не понимал, чего он от меня хочет и к чему клонит, нравится ему мой ответ или нет.
– Нет, – буркнул я, уже жалея, что открыл рот.
– Не думайте, Леснов, что я хочу вас завалить. Просто интересно. Всегда интересно побеседовать с умным человеком. – Демьян Андреевич склонился над журналом группы и нашёл мою фамилию. – М – это Михаил?
– Мстислав, – отозвался я.
– Прекрасное имя. Вот что, Мстислав. Я рад, что вы заговорили о Гойе. Но расстроен, что заговорили о том, в чём мало смыслите. Подготовьте к следующему занятию доклад о чёрной живописи Гойи, мы с удовольствием послушаем.
Он улыбнулся мне – наверное, эта улыбка должна была ободрить меня, но я, наоборот, приуныл. Мишка сочувствующе похлопал меня по плечу и зашептал:
– Ну вот, довыпендривался, ботан? Теперь придётся отдуваться.
Я ничего не ответил. Мне не казалось таким уж сложным заданием подготовить доклад, просто не хотелось выступать перед всей группой. Хотя, всегда можно прогулять… Чёрт, что это со мной? Уже начинаю думать, как свинтить с пар, хотя сам убеждал Мишку, что не стоит этого делать.
Демьян Андреевич провёл свою лекцию до конца – довольно интересную, между прочим, хоть я и рисовал всю пару в скетчбуке, стараясь не встречаться с преподом взглядами и не нарываться снова.
– А теперь – домашнее задание, – громко произнёс он, когда до звонка осталось минут пять. Я невольно оторвался от блокнота, и Демьян Андреевич перехватил мой взгляд, будто только и ждал, когда я отвлекусь. – Да, Леснов, вас это тоже касается. Сделаете два задания, засчитаю вам контрольную точку. Задание необычное. Я попрошу вас сходить погулять. Пройдитесь по городу, наверняка заметите много интересного. И, поскольку вы живописцы, попрошу вас зарисовать что-то, что вам больше всего запомнится. Памятник, красивое здание, что угодно, лишь бы представляло культурную ценность. Зарисуйте и расскажите, чем вас привлёк этот объект. Уверен, получится очень информативный семинар.
– Я знаю, что нарисую! – сообщил Мишка, когда мы вышли из аудитории. – Фонтан на площади, там, в центре, помнишь? Там русалки держат чашу в виде ракушки, а из неё бьют струи.
– Да помню я.
Наверное, я слегка обиделся на Мишку за то, что он первый вспомнил про тот фонтан, а самому мне ничего не шло в голову.
Я решил, что успею придумать. В групповой чат уже приходили сообщения, где все забивали выбранные городские постройки. Мне не хотелось рисовать какую-нибудь банальщину вроде вокзала или театра, надо было найти что-то действительно интересное и порыться в интернете, чтобы выступить достойно. Хотя кого я обманываю? Снова собирался выпендриться.
***
Дома всё было хорошо. Ну, как хорошо. Любой нормальный человек сказал бы, что у нас бардак и сумасшедший дом, но мне нравилось, я привык.
Мать забрала те самые картины, за которыми я так и не доехал и зачем-то приволокла их домой. Весь коридор был заставлен холстами с психоделическими кровавыми маками, бешено-фиолетовым виноградом и шизоидно-шафрановыми подсолнухами. Я вошёл и тут же споткнулся о свои новые кроссовки. Кто-то поставил их прямо на проходе, так, что не включив свет и не заметишь. Ирка что-то вопила, я слышал её беспокойные шаги в комнате.
– Ма-ам, – позвал я, разуваясь. – Чего тут мои кроссы делают?
– А ты понюхай, – бодро отозвалась мать из кухни.
Я сразу заподозрил неладное, поднял осторожно один кроссовок и сразу понял, в чём дело.
– Умка! Ах ты, скотина!
Кот, услышав своё имя, выскочил мне навстречу и довольно замурчал, обтираясь об ноги.
– Сволочь мохнатая, зачем кроссовки обоссал?
Я замочил несчастные кроссы в тазу, вымыл руки и завалился на кухню. Пахло котлетами, индюшачьими с брокколи. Значит, у матери снова пошёл заскок насчёт полезной пищи.
– Осень, надо налегать на витамины, – пояснила мать, накладывая мне морковный салат. Я пожал плечами, особо и не возражая. – Ирочка, кушать иди!
Ирка прибежала и плюхнулась за стол, злая и растрёпанная.
– Чего? – спросил я.
– Китайцы уроды, – буркнула она, расковыривая свою котлету. – На картинке одно, а прислали другое.
– Так не в первый же раз такой косяк, – вспомнил я.
– Угу. Но пусть не думают, бабки я с них всё-таки стащу.
Иркин «бизнес» был бесхитростен. Заказывала побрякушки из Китая за копейки, а продавала по нормальной цене. Навешивала бирки из модного крафта, клеила наклейки с акварельными цветочками и названием своего магазинчика – «Айриш крим». Выкладывала на сайт и ждала продаж. Дела шли нормально, у неё покупали те, кто не был готов ждать свои посылки месяцами. Да и Ирка не дура, не заказывала ерунду, подбирала качественные вещи. В её комнату страшно было заглянуть, всюду коробки с товаром и упаковкой. Родители намекали, что ей неплохо было бы снять помещение для небольшого склада, а самой – переехать, но Ирка мастерски делала вид, что не понимает намёков. Я не сразу поверил в её предпринимательские способности, а оказалось, зря. Сестра оказалась неплохим дельцом, и даже отец со временем перестал на неё ворчать.
– А чего ты картины домой привезла, мам? – спросил я, быстро разделавшись с первой котлетой.
– Торговый центр закрыли на два дня, у них какие-то проблемы с пожарной безопасностью, – всплеснула руками мать. Она у нас с Иркой была красивая, стройная и моложавая, незнакомые люди часто думали, что она наша старшая сестра. – А в мастерской очень просили забрать, чтоб место не занимали. Я и так задержала их.
Мама укоризненно посмотрела на меня, но я по Иркиному примеру сделал вид, что не понял намёка. Ну что я, разве виноват, что у меня телефон вытащили?
Я поел и застирал свои несчастные кроссовки. Умка ненавидел новую обувь, дуралей мохнатый. Вечно метил и жевал шнурки, пока обувь от долгой носки не впитывала человеческий (или от действий Умки – кошачий) запах.
Отец вернулся, как всегда, поздно. Я успел нарисовать и отослать пару заказов, бесцельно позависать в соцсетях и раз десять проверить сообщения, в тайне надеясь, что, может, мне напишет Ленка. Мы с отцом поужинали, поговорили немного, а потом я решил заглянуть к Ирке в комнату, спросить, как там дела. Постучался, она буркнула в ответ. Я прошёл в комнату, заставленную коробками. Ирка, скрючившись, сидела у компа, а специальная лампа для растений, подвешенная на окне, бросала на неё чудной фиолетово-пунцовый свет. Краплак? Бордо? Карминовый? Что-то среднее.
– Ну что, как там твои китайцы?
– Ничего, – ответила сестра, жуя бутерброд и не отрываясь от компьютера. У неё была открыта вкладка с электронной почтой – наверное, как раз вела деловую переписку. Сколько там у них, интересно, времени? Не поздновато?
– Упёрлись?
– Да не, вроде адекватные, хоть и хитрые, гады. Тут знаешь, как бывает, прокатывает с кем-то. Но не со мной. – Она широко ухмыльнулась, посмотрев на меня через плечо. – Потому я и держусь на плаву. И зарабатываю на кофий с эклерчиками.
– А покажи, что прислали хоть.
Ирка с готовностью встала и достала мне из коробки несколько прозрачных пластиковых пакетиков с металлическими брошками. Я повернул их на свет. Брошки в виде маски чумного доктора – ну, такое себе украшение. Сделаны они были топорно, это даже я, не большой специалист по женским украшениям, заметил.
– А такие должны быть, – сообщила Ирка и развернула монитор так, чтобы я видел картинку с похожими брошками. Похожими, да только совсем не такими, как пришли.
– Ну да, на фотке посимпатичнее, – согласился я.
– Ещё б. О! Согласились. Деньги вернут.
Ирка просияла, бойко набирая ответное сообщение. А я всё крутил странные брошки в руках, недоумевая.
– Слушай, а такое вообще кто-нибудь носит? Непонятные какие-то.
– Я не заказываю тот товар, который не могла бы продать, – ответила Ирка голосом Крёстного отца. – Носят, ещё как. А что?
– Ну, не знаю. Я думал, девушки любят другие украшения. Какие-нибудь бабочки, цветы…
Ирка презрительно фыркнула и отобрала у меня броши-маски.
– Ничего ты, Славка, не понимаешь. А ещё человек искусства! Не все девчонки такие, как твоя бывшая Юленька. Или как там её звали? Есть те, кому осточертели твои бабочки-цветочки. Вот и ищут чего-то необычного, аутентичного. А я с радостью им это продаю.
– Ну хватит! – взбесился я. Меня раздражало, когда Ирка вспоминала Юлю – девушку, с которой я встречался всего-то пару месяцев и расстался больше двух лет назад, ещё до Насти. Юля правда была такой типичной пай-девочкой. Идеальная пара для меня, пай-мальчика. Но даже для неё я оказался слишком скучным, она бросила меня ради Кости из параллельного класса. Он играл на гитаре и был, наверное, классным. По сравнению со мной. Мне немного взгрустнулось.
– Ладно, всё, – отмахнулась Ирка. – У тебя-то как?
– Нормально.
Тут мне пришло кое-что в голову. Очередная глупость, если быть точным.
– Слушай, Ир, а можно все твои цацки посмотреть?
Сказал и покраснел. Всегда ненавидел, как быстро я краснею.
– А тебе зачем? Сам носить будешь?
– Да не. Мамке подарю что-нибудь, – соврал я.
Ирка хмыкнула, конечно же, мигом распознав мою ложь. Но надо отдать ей должное, не стала допытываться, поняла, что не хочу пока признаваться. Она прошла к стеллажу, где в специальной коробке хранила все образцы и с гордым видом вывалила всё содержимое на диван.
– Ну, выбирай маме подарок.
Я принялся копаться в разноцветных пакетиках. Кольца, серёжки, броши, разные подвески на шею. Были и странные вещи, о предназначении которых я мог только гадать. Блестящие и не очень, со стеклянными камушками и без. Стандартные цветы-бабочки, как я выразился, и разная необычная хрень вроде пучеглазых рыб, птичьих черепов и даже шутов в осторверхих колпаках. Я повертел в руках одну рыбу с матово-кобальтовым телом и бронзовыми плавниками. Близко, но не то…
– Ир, а у тебя нет чего-то вроде… Рыбьего хвоста? Или чешуйки?
– Распили рыбину пополам, будет тебе хвост, – пожала плечами сестра. – Только заплатишь за целую. А зачем тебе она? Мать же не рыба по гороскопу.
– Мне точно нужен рыбий хвост, – уверенно повторил я. – Сможешь достать?
Ирка взяла у меня рыбину из рук, повертела и задумчиво закусила губу.
– Вроде видела что-то такое. Только по-моему, там русалка была. Подойдёт?
Я расплылся в глупой улыбке.
– Подойдёт.
Ирка потрепала меня по волосам и снова ничего не спросила. В такие мгновения я понимал, как сильно люблю свою сестру.
Да, вы уже поняли: я снова думал о Ленке. И ругал себя, конечно. Ну как можно выбрать украшение для девушки, о которой ты совсем ничего не знаешь? Ни фамилии, ни курса, ни её увлечений. И с чего я взял, что ей понравится побрякушка с русалкой? Но что-то подсказывало, что она не станет носить ни серьги с розами, ни колечки с ромашками. Ей подошло бы что-то совершенно необычное. Такое, как она сама.
С глупыми мыслями о Ленке я принял душ и залез в постель. Умка дрых в ногах. Любил, гад, спать у меня. Я не стал его сгонять, уже простил за испорченные кроссовки.
Я погасил свет, позалипал немного в соцсети через планшет и лёг спать. Как только закрыл глаза, почему-то вспомнил Демьяна Андреевича и его задание. Точнее, два задания. Мысленно сделал себе «зарубку»: почитать завтра про Гойю. И мысли скакнули на общее задание для всей группы. Да вы и сами знаете, как это бывает: только ляжешь, и всплывает всё, что за день было. Если увлечься и начинать перебирать каждое событие, то можно долго проваляться без сна. Я стал думать, что бы такое найти в городе. Произведение, блин, искусства. Как там он сказал? Что-то интересное? Да уж, интересного у нас немного. Конечно, задание наверняка рассчитано на смекалку или что-то вроде того, но только хочется ли студентам мозги сушить? Я перевернулся на другой бок. Подумаю завтра.
И вдруг перед глазами всплыла другая картина. Неестественно длинное крыло с чёрными перьями и гниющим мясом. Я открыл глаза и уставился в темноту перед собой. Точно же! Крыло было нарисовано вполне прилично, потянет на то самое произведение искусства. Это определённо необычно, можно не бояться, что кто-то ещё захочет про него рассказать. Все наверняка выберут старинные кованные ворота у монастыря, храм, театр или фонтан, как Мишка. Полуразложившаяся птица никому не понравится. Или, может, только тем, кто носит украшения в виде маски чумного доктора.
Я поворочался с боку на бок. Умка убежал, недовольный моим шевелением и перелёг на кресло, заваленное моей одеждой.
Сон, как назло, теперь не шёл. В памяти возникали детали того крыла. Скрупулёзно прорисованные перья. Голые сероватые кости. Омерзительные черви в тёмном мясе. Устав ворочаться, я встал и распахнул окно. Свежий воздух заструился по телу, забрался под майку, и по спине побежали мурашки. Далеко внизу мирно горели фонари, ярко и ровно, совсем не так, как на той улице, где я искал остановку.
Возвращаться в кровать не хотелось. Я зажёг лампу и подошёл к мольберту, на котором был закреплён холст на подрамнике. Я подготовил его для учебного этюда, но решил использовать для другого.
Выдавил краску на деревянную палитру, подготовил кисти. Подумал немного и стал наносить краску широкими свободными мазками. Вот так. Перо, другое. Тут, по-моему, обнажились кости. Это перо выпало и летело по стене. Первое – совсем чёрное. Другое немного буроватое. А может, мне так показалось в неровном свете. Тут, у кости, ещё осталось немного гнилой плоти. Нарисовал её несколькими красно-бурыми пятнами.
Я рисовал долго и исступленно, так и не закрыв окно, чтобы запах краски выветривался быстрее. Наконец образ крыла стал расплываться. Глаза слипались. Я понял, как устал и повалился на кровать прямо поверх одеяла.
Глава 4. Обратно
Первым, что я увидел, проснувшись, был холст со страшными невнятными мазками. Я поморщился от холода (окно ведь не закрыл вечером) и от того уродства, что создала моя рука в непонятно откуда нахлынувшей ночной горячке.
Включил планшет. На экране светилось уведомление: Мишка написал ВКонтакте. Я зашёл прочитать.
«Привет, приболел. В универ не приду, не жди».
Настроение стало ещё хуже. Не хотелось торчать на парах одному, ну да ладно. Я ответил:
«Чё с тобой?»
Мишка не спал. Тут же появилась надпись в углу: «Михаил печатает сообщение».
Планшет квакнул.
«Походу траванулся шавухой».
«Ясно. Лечись».
Что ж, это похоже на Мишку. Ничему его жизнь не учит, а я ведь предупреждал насчёт того подозрительного ларька.
Я отложил планшет, закрыл окно и медленно, почти крадучись подобрался к холсту. Ну и мазня.
Ночью мне казалось, что я пишу что-то близкое к гениальному. По крайней мере, что-то очень похожее на оригинал. На деле оказалось, я намазал несколько странных грязных полос, а между ними накапал красным и серым. Даже не концептуально. Шизоидно.
Я разозлился и размахнулся на холст мастихином. Крыло прочертил разрез, похожий на рану. Дальше я стал рвать холст руками и успокоился только тогда, когда на подрамнике остались лишь мелкие ошмётки по краям. В ушах шумело. Почему-то я взбесился и не мог успокоиться. Скомкал лоскуты холста и выкинул в окно. Только потом, остыв, подумал, что можно было бы загрунтовать неудавшееся крыло и использовать холст снова.
– Слав, что там такое? – послышался за дверью голос матери.
Я оделся и пришёл на кухню. Умка выскочил из комнаты следом за мной и сейчас уминал свои «аппетитные кусочки в густом соусе». Я получил от мамы тарелку с горячими блинчиками, но думал только об одном. Почему я не смог нарисовать чёртово крыло? Я же рисую с трёх лет. И чёртовых птиц перерисовал с хренову тучу. Так что случилось? Света не хватило? Или устал? Да нет, я часто рисовал при лампе. Моя работа была похожа на рисунок ребёнка, едва взявшего кисть в руки. И, знаете, это сильно меня задело. Вроде как самооценка упала. И тогда меня осенило. Ну конечно, если я так оплошал и нарисовал фигню, как ребёнок, то и продолжу как ребёнок. Не получилось по памяти – напишу по фотографии. Срисую.
Почему-то мне упорно захотелось доказать что-то самому себе. Нарисовать это грёбаное крыло так, как это сделал гениальный уличный художник.
Я быстро доел блины, залпом выпил кофе и сделал вид, что спешу на учёбу. Сбегал за рюкзаком и взял из тумбы деньги, одолженные отцом на телефон. Выбежал из дома и бросился к ближайшему салону связи. Выбрал смартфон – не такой, какой у меня был, а попроще. К тому же, у меня остались деньги, а значит, появилась возможность взять такси и не таскаться по автобусам через весь город.
Как видите, наш с Мишкой план не прогуливать учёбу с треском провалился.
Я нажал кнопку приложения вызова такси и вышел к дороге. От нетерпения ноги сами собой постукивали по асфальту, но на счастье, уже через минуту напротив меня остановилась жёлтая «шкода».
Таксист удивился, услышав адрес.
– Чего ты там забыл, парень? Район не самый благополучный, а ты заявишься туда весь такой чистенький. Как бы не случилось с тобой чего.
Таксист бросил на меня взгляд, который он сам, наверное, находил участливым. Мне стало не по себе, но всё равно я был уверен, что должен попасть к дому с птицей.
– Нет, – мотнул головой. – Мне точно туда надо. Тётка у меня там живёт. Проведать хочу.
Таксист пожал плечами и нажал на газ. Первые минут пятнадцать я узнавал дорогу, по которой ехал на двадцать восьмом автобусе, а потом машина повернула и покатила через центр. Так, конечно, будет быстрее. Я прислонился виском к прохладному стеклу и попробовал сделать несколько фото на новый смартфон. Получилось, вроде, сносно. Точно сумею отснять крыло со всех ракурсов.
Из магнитолы играла жутчайшая хрень. Знаете, одна из тех песен, которые вдруг оккупируют на пару месяцев все радиостанции, а потом, изнасиловав всем мозги, так же внезапно пропадают. Никогда не понимал, кто такое слушает? Зато водителю нравилось, он даже подпевал себе под нос – вот и ответ на мой давний вопрос.
Мы встали в пробке. Широкий проспект так часто расчертили светофорами, будто каждый из них приносил мэру лишний миллион в карман. Машин скопилось много, и далеко не все успевали проскочить, пока горит зелёный. Пытка модными хитами продолжалась.
Наконец мы кое-как проехали через центр (я посмотрел на добрую половину тех городских достопримечательностей, которые, держу пари, изобразят мои одногруппники для Демьяна Андреевича) и свернули в старые районы, состоящие их тех самых малоэтажек, в окна которых я так любил заглядывать.
– Ну, вот и дом твоей тёти, – хмыкнул таксист и посмотрел на меня как-то странно. – Точно здесь?
Я почти что задремал и встрепенулся, когда машина затормозила. Взволнованно огляделся. В солнечном свете улица выглядела куда менее зловещей, чем дождливым вечером, и я даже не сразу узнал места. Приглядевшись, наконец увидел уродливый чёрный росчерк, проходящий по телу одного из домов. Я радостно кивнул, сунул водителю деньги и выскочил из машины, прочь от навязчиво стучащей магнитолы.
Я сразу бросился к дому с крылом. Кровь зашумела в ушах, когда я остановился у подъезда. Мою грудь распирало какое-то необъяснимое чувство тревоги, смешанной с восторгом. Будто я обрёл что-то, что давно потерял, но не понимал, как сильно страдаю без этого.
Слегка подрагивающими руками я вытащил новенький телефон и нажал значок камеры. Снял сначала с расстояния, чтобы каждое перо вошло в кадр. Потом начал фотографировать по частям, отдельно щёлкал крупными планами детали. Подумал, что, наверное, странно выгляжу со стороны. Будто следователь, снимающий место преступления. Или маньяк с мутными мотивами. Даже останавливался и осматривался пару раз: не наблюдает ли кто-то за мной? Вдруг полицию вызовут, попробуй, объясни потом, что я тут делаю и какой у меня интерес.
Под тёплым сентябрьским солнцем я даже вспотел и снял ветровку, обвязал рукавами вокруг пояса. Делая снимки нарисованного крыла, я то радовался, то дрожал от странного, накатывающего волнами нетерпения. Сам над собой посмеялся: ну точно маньяк! Я немного подумал и сфотографировал ещё те места, где изображение будто проступало сквозь казённую краску, которой его пытались замазать.
Фотографий мне показалось мало. Я сунул телефон в карман джинсов и достал блокнот с карандашом. Наверное, я неправильно выразился. Восемьдесят с лишним фотографий одного единственного подъезда – это очень даже много, но мне всё равно чего-то не хватало. Не хватало уверенности в себе. После ночной мазни у меня поубавилось спеси. Хотелось вновь ощутить себя на что-то способным. Я не привык отступать, и если что-то не получилось с первого раза, то я буду бодаться до тех пор, пока не выйдет по-моему.
Я снова отошёл на несколько шагов и начал быстро водить карандашом по бумаге цвета яичной скорлупы, постоянно сверяясь с оригиналом и вымеряя карандашом пропорции. Вроде, выходило неплохо. Во всяком случае, несравненно лучше, чем ночью. Отдельно нарисовал несколько перьев, чтобы запомнить, как неизвестный уличный художник изобразил их фактуру и переливы света.
Закончив и ещё раз сравнив оригинал и мою интерпретацию, я немного успокоился. И тут же пожалел, что не могу войти внутрь и сделать фото тех рисунков, которые тянутся до второго этажа. Может, подождать, когда кто-нибудь выйдет? В тот раз ведь повезло.
Я сел прямо на землю и прислонился спиной к стене. Повернул голову набок и провёл пальцами по рисунку, повторяя очертания перьев. Краска лежала на кирпиче чуть выпукло, шершаво, я ощущал кончиками пальцев крошечные борозды от жёсткой кисти, которой художник наносил мазки. И снова подумал: кто? Зачем? Для чего? Почему не павлин, не попугай, например, которые были нарисованы на стенах детской поликлиники? Почему мёртвый ворон? И ворон ли? Я закрыл глаза, представляя, как крыло уходит за дверь, тянется по стенам подъезда. Представил, что крыло – это моя рука, лежащая на стене дома, а когда вспомнил про червей, мне вдруг стало щекотно и я открыл глаза.
Нет уж, так не пойдёт. Чего я себе навоображал? Бред какой-то. Я встал, стыдливо отряхнул джинсы и украдкой огляделся, надеясь, что никто не видел, как я сидел тут и водил руками по рисунку.
Как назло, никто не входил и не выходил. Я прислушивался, но даже с первого этажа не доносилось ни единого шороха, будто в доме и не жил никто. Мишка, наверное, на моём месте постучал бы в окно и спросил бы код от подъезда. Но я позорным образом трусил. Точнее, испытывал неловкость. Да и беспокоить жильцов не хотел. Сам я бы ни за что не подсказал незнакомцу, требующему код от двери. Сделал бы вид, что никого нет дома.
Я снова достал телефон и посмотрел на часы. Пары скоро закончатся, надо бы двигать домой, чтоб никто не понял, что я прогуливал. Посчитал, сколько осталось денег. Хватит, чтобы обратно тоже поехать на такси. Но подумал, что надо всё-таки разведать насчёт автобусов. И тут же спросил себя: а зачем? Разве я собираюсь сюда возвращаться? Фотки есть, наброски есть, хватит, чтобы выполнить задание. И новая мысль пришла вслед за предыдущей: а для задания ли я снимал и рисовал?
Я поспешил перейти дорогу, пока другие странности не полезли в голову. Бросил последний взгляд на чёрное крыло и в очередной раз ощутил холодок в позвоночнике. Да ну, надо валить отсюда, пока не нарвался на неприятности. Таксист ведь не просто так сказал, что это стрёмный район. Хотя при свете ничего так, выглядит вполне мирным.
Вызвал такси. Забавно, но приехал тот же дядька. Снова посмотрел на меня странно, как на больного или на сумасшедшего. Я попросил выключить мясорубку для мозгов. Обратно доехали в тишине. И без пробок.
***
Из дома я сразу написал Мишке. Он вроде бы оклемался, завтра собирался в универ. Спросил, что было на парах. И тут я задумался. Написать о том, что не ходил? Мишка спросит, где я был и что делал. Обидится, что не зашёл к нему. Почему-то мне не хотелось рассказывать ему правду. Мы тысячу лет дружили, но этот поступок мне и самому казался странным. Как рассказать другу? «Я ездил к чёрту на куличики фоткать нарисованную дохлую птицу»? Да ну. Соврать? Тоже не хотелось. Я решил нагнать туману и написать что-то расплывчатое:
«Помогал матери».
Ну а что, нарисовано-то было просто блестяще. Если бы найти этого художника и уломать его сотрудничать с мамой, было бы здорово.
Ирка громко разговаривала с кем-то по телефону в своей комнате. Отца, как обычно, не было. Мамы тоже. Я покормил Умку, закрылся у себя и натянул чистый загрунтованный холст на подрамник. Спешил, пока образ не ускользнул. Развёл краску. Закрепил на подставке телефон с открытой фотографией, ещё раз просмотрел наброски в блокноте. Разложил кисти. Обмакнул в краску и сделал первые мазки.
Я быстро вошёл в раж. Всегда радуюсь, когда так бывает. Кто-то называет это состояние вдохновением, да только я не верю ни в каких крылатых муз, которые прилетают и становятся за плечом. Я называю это потоком. Из космоса, из самого себя – откуда хотите. Он захлёстывает с головой, и ты не успеваешь даже решить, стоит туда нырять или нет. Затягивает омутом, а когда выплывешь – через минуту или через пять часов – не знаешь сам.
Так и получилось. Поток нашёл меня. Можно часами искать то самое «вдохновение» и не находить. А можно научить себя вызывать этот поток тогда, когда нужно тебе. Я научился. И гордился этим умением.
Я так хотел скорее написать это крыло, что даже забыл про обед. А ведь после утренних блинчиков с кофе я совсем ничего не ел.
Кисть плясала по холсту почти независимо от меня, подчиняясь каким-то неведомым вибрациям. Потоку. Мне показалось, что даже если бы я закрыл глаза, кисть продолжила бы рисовать чёрное крыло исполинской мёртвой птицы.
Мазок, другой. Немного индиго, немного умбры – для глубины оттенков. Это только со стороны кажется, будто чёрный – это просто чёрный. На самом деле всё не так. Возьмите обычную чёрную краску и получите грязно-серый, тусклый и неинтересный цвет. Смешайте несколько других тёмных цветов: индиго, фиолетовый, изумрудный – и получите совсем другой чёрный. Богатый. Переливающийся. Глубокий. Не погасший уголь, извалянный в пыли, а бездонную тьму ночи. Черноту сна без сновидений. Глубину… смерти.
Душный запах масляной краски заполнил комнату, но я не мог отвлечься, чтобы открыть окно. Я боялся спугнуть поток. Боялся вынырнуть и не нырнуть в то самое. В одну реку нельзя войти дважды, помните? Я не сразу понял значение этой пословицы. Кажется, по-настоящему понял только сейчас.
Крыло вырисовывалось, наполнялось глубиной, обрастало деталями. Распласталось чёрным веером по холсту, в точности такое, какое было на фотографиях. Я осторожно прорезал мастихином тоненькие прожилки в перьях, пока краска не высохла и бросился рисовать дальше. Рисовать то, чего не было на фото.
Не знаю, сколько прошло времени. Я не считал минуты. Очнулся только тогда, когда услышал щёлканье ключа в двери. Очнулся и посмотрел на холст так, словно видел его впервые. Короткие волоски на затылке встали дыбом.
Кажется, я немного увлёкся.
Когда я смотрел на холст в последний раз, я видел лишь крыло с просветами костей. А теперь на холсте распростёрлась целая птица.
Мёртвая.
С пустыми глазницами. В них копошились белые черви.
Разверстая грудь зияла несвежей бурой плотью.
У плеч совсем не осталось перьев – только серые кости.
Я сглотнул и отступил назад. Перед глазами рябило от долгого напряжения. Нестерпимо воняло краской. Джинсы и рубашка были безнадёжно испачканы маслом. Я медленно поднёс руки к лицу и едва не закричал.
Вместо пальцев у меня были кости с остатками плоти. Совсем как у пролежавшего несколько недель мертвеца.
Я моргнул, и наваждение исчезло. Мне стало так легко, что я рассмеялся. Ну и идиот! На какой-то страшный миг я правда подумал, что стал мёртвым, как моя птица. Конечно, такого не бывает.
Я провёл ладонью по лицу, встряхнулся и открыл окно. Ветер развеял запах краски, освежил меня, и я уже с холодной головой взглянул на холст.
Недурно. Весьма недурно.
Конечно, я увлёкся и нарисовал не то, что хотел. Но мёртвая птица вышла впечатляюще реалистичной. Интересно, кто это? Ворон? Грач? Орёл? Я никогда не был силён в орнитологии.
На всякий случай я ещё раз посмотрел на свои руки и, убедившись, что на костях есть живая плоть и розовая кожа, с чувством мрачного удовлетворения вышел из комнаты.
Глава 5. Не смотри в глаза
Неделя пролетела быстро. Про Ленку я думал нечасто, но спать стал плохо. Снился дом с крылом.
Я спрятал холст с мёртвой птицей подальше и не доставал его до вторника. На скорую руку наклепал презентацию из своих фоток. И, конечно, распечатал доклад о чёрной живописи Гойи.
Честно, было жутковато читать про то, как некогда придворный живописец запирается в своём доме и расписывает его страшными картинами человеческих пороков. Но я впечатлился.
Демьян Андреевич начал спрашивать по алфавиту. Мишка выступил в числе первых – Баркин же. Показал свой фонтан. Демьян Андреевич спросил, почему Мишка выбрал именно его. По-моему, ответ был очевиден по фотографиям, на которых русалки представали в весьма пикантных ракурсах.
В остальном было всё, как я предугадал. Рассказывали про театр, про музей, про мэрию, памятники и даже про мост. Скукота. Но чем ближе преподаватель подбирался к первой букве моей фамилии, тем сильнее я волновался. Прятал глаза, чтобы не встречаться с Демьяном Андреевичем взглядами.
– Да чего ты ссышь, Леший? – зашептал довольный Мишка, получивший свою пятёрку. – Это не страшно. Сам слышал, он не зверствует, нормальный мужик.
Конечно, я показал Мишке свою птицу. И рассказал про дом. Он как-то не очень воодушевился. Посмотрел на меня сочувствующе, но спорить со мной не стал. Сказал, что, видимо, чего-то не понимает.
– Леснов, давайте, – проговорил Демьян Андреевич.
Я взял флешку с презентацией, картину с птицей и вышел к доске. Злился на себя за то, что сердце предательски громко стучало. Как школьник, блин, урок не выучивший. И чего так волнуюсь? Я ведь готов к занятию. Но противный червячок точил: сделал бы как все, не мандражило бы сейчас. Рассказал бы про грёбаный мост. А то выпендриться решил. Как всегда.
Сунул флешку в разъём ноутбука. Пока загружалось, закрепил картину на мольбрте. По аудитории прокатился шепоток, но я и бровью не повёл. Конечно, моя дохлая птица круче ваших театров. На задних партах кто-то заржал.
– Ты увидел дохлую ворону?
– Главная достопримечательность нашей дыры!
Демьян Андреевич молча осмотрел мою работу и сел за свободную первую парту в ожидании презентации и рассказа.
Я нажал мышкой на иконку презентации. На экране появились слайды, и я похолодел.
Они все были пустые.
Что за хрень?! Я точно помнил, как вставлял фотки, снятые на телефон! Может, с флешкой глюк? Я извинился и перезапустил программу. То же самое. Ничего не понятно…
– Что такое, Леснов? Вы не готовы?
– Я готовился. У меня есть презентация, – пробубнил я, снова и снова перезагружая файл.
– Так покажите нам её. Мы ждём.
Я мысленно клял флешку, презентацию и Демьяна Андреевича вместе взятых. Наконец пришлось сдаться. Я достал из кармана телефон, чтоб хотя бы просто фотки вывести на проектор, но и тут обломался. Из восьмидесяти фотографий почему-то ни одна не открылась. «Файл повреждён». Я тупо пялился на экран, не понимая, что с ними произошло. Залез в папку с недавно удалёнными – пусто. Я беспомощно уставился на препода.
– Мстислав, если вы не готовы к занятию, расскажите хотя бы про Гойю. Хоть это вы подготовили?
– Я всё делал! – почти выкрикнул я. – Не понимаю, почему так вышло! Куда они делись?
Одногруппники снова заржали. Я зло зыркнул на них. Громче всех хохотал противный полноватый блондин – Петька Акинин. И Люда Марьянова. Я им это припомню.
– Хорошо. – Демьян Андреевич, кажется, начал терять терпение. – Расскажите, почему вы показываете нам мёртвую птицу. Работа, бесспорно, выдающаяся. Покажите её преподавателю по живописи. Но я просил от вас несколько другого. Жаль, что приходится в вас разочаровываться, Леснов.
– Я увидел её на доме. В старом районе. Кто-то нарисовал крыло прямо на фасаде. Огромное чёрное крыло мёртвой птицы. Это смотрится… эпично.
У меня пересохло во рту. Чушь какая! Сегодня явно не мой день. Даже с тупым заданием ничего не клеится. Хотя я готовился к нему за неделю! Вон красный от смеха Акинин наверняка наклепал всё в последний день! Да его быстрая акварелька с театром ни в какое сравнение не идёт с моей птицей!
– Простите, Леснов, – покачал головой Демьян Андреевич, и мне стало совсем паршиво. – Уличное граффити не может считаться высоким искусством. Даже если бы у вас была такая же блестящая презентация, как ваш этюд, я не мог бы поставить вам высший балл. Но у вас ещё доклад про Гойю, да? Выступите, и я, так и быть, поставлю вам четыре. Но о засчитанной контрольной точке уже не может идти речи, сами понимаете.
Я приоткрыл рот. Так он хочет мне тройку влепить? Он что, совсем ничего не понимает? Как можно заподозрить меня во лжи? Я же даже выгляжу как типичный ботан, идеально готовый к любому уроку! Я волком зыркнул в лицо Демьяна Андреевича и застыл. Всего на секунду, но я увидел это.
Вместо глаз – чёрные дыры. Зубы не прикрыты губами, их не держат дёсны. На месте носа провал. Лоб – белый и гладкий, не затянутый кожей. Нет ни волос, ни бровей, ни ушей, один голый череп…
Я сорвал с мольберта свою картину, трёхногий мольберт покачнулся и со стуком упал на пол. В два шага я подскочил к своему месту, схватил сумку и вылетел из аудитории.
Сердце стучало так, словно хотело вылезти через рот.
Я забежал в туалет и сунул голову под струю холодной воды. Постепенно в мозгах прояснилось, и я застонал от собственного идиотизма. Ну что за придурок! Что на меня нашло? Четвёрка – нормальная оценка. Комплекс отличника, блин, взыграл. Но, чёрт возьми, обидно ведь!
Стало стыдно. Как теперь идти на следующую пару по истории искусств? Забить и делать вид, что ничего не было? Повёл себя как капризная девчонка. Тошно от себя.
Я написал Мишке в мессенджере: «Встретимся в столовой». Не хотелось возвращаться к аудитории и ждать его там. Не хотелось встречаться с теми, кто угорал над моей работой.
Занял укромный стол в столовой и положил перед собой свою птицу, чтобы аккуратно убрать в пакет. Невольно залюбовался. Как про такое говорят? Эстетика отвратительного? Пожалуй, да. Есть в этом особенная красота. Я подумал, что можно будет предложить кому-нибудь похожий эскиз для татуировки. Игорь должен набить это в лучшем виде.
– Чего это у тебя?
Я вздрогнул, набросил пакет на холст и только тогда поднял голову. Глуповато улыбнулся.
– Лена! Привет. А ты что не на паре?
– Тот же вопрос тебе, – хмыкнула она и поставила рядом со мной свой стакан с кофе. Со скрежетом подтащила стул и села. – Я первая спросила.
Я смутился. Конечно, она была не похожа на многих других девушек, но я не мог ей рассказать всё как есть. Вдруг подумает, что я психованный? Я постарался взять себя в руки и улыбнулся как можно более раскованно.
– Прогуливаю пару. Довольна?
Она чуть заметно нахмурилась.
– Вот уж никогда бы не подумала, что ты прогульщик.
– С кем не бывает. Мне стало скучно. Я слишком хорош, чтобы просиживать штаны на лекциях.
– Но не боишься просидеть свои модные джинсы в столовой.
– Так же, как и ты. Твоя очередь отвечать.
Ленка хитро сощурилась и заправила длинные волосы за уши. Простой жест, но мне понравилось смотреть, как она это делает. У неё были изящные запястья и маленькие аккуратные уши с простыми серебряными серёжками-гвоздиками. Я вспомнил про русалку, которую заказал для неё у Ирки.
– Я тоже прогуливаю. Раз ты хочешь поиграть во врунов, то я в деле.
Невыносимая девчонка! Но мне, чёрт возьми, нравилось просто слушать её. Я решил немного поддаться. Ну и поныть захотелось. Выставить себя несправедливо осуждённым. Ах, да. Повыпендриваться.
– Андреич пытался меня завалить. Я хлопнул дверью и сбежал.
Она изумлённо подняла брови и шумно хлебнула из стаканчика.
– Первый месяц учёбы, а ты уже воюешь с Зибровым? Мощно, Славка.
– Ничего я не воюю. Справедливости хочу.
– Экий революционер.
Сказала так насмешливо, что у меня разом всё из головы вылетело. Прозвенел звонок, и уже через полминуты в столовую влетел Мишка, а за ним и добрая половина универа. Ленка, узнав Мишку, вежливо встала из-за стола, а мой оклик утонул в шуме десятков голосов. Я снова ничего про неё не узнал.
– Да не плачь ты, я выцыганил у него четвёрку для тебя! Мамой клялся, что ты готовился в поте лица, только палёная флешка дала сбой.
Я усмехнулся. Хороший он парень, Мишка. Не зря мой друг столько лет.
– Ладно, – смягчился я. – С меня пирожок.
– С мясом! Не дешманский.
Я улыбнулся и пошёл к витринам.
Когда стоя в очереди я обернулся, то на сотую долю секунды мне показалось, что вместо глаз у Мишки – тёмные провалы. Но в этот раз наваждение исчезло так быстро, что я не успел даже испугаться.
Глава 6. Вечеринка
Я стал плохо засыпать. Раньше тоже довольно часто было такое, что в неподходящий момент в голову начинали лезть непрошенные мысли, но сейчас это стало прямо каким-то чёртовым наваждением. От бессонницы портилось настроение, а когда я злился и нервничал, то о сне вообще можно было забыть. Даже любимая кровать казалась неудобной, я не знал, как пристроить шею, чтобы не затекала и куда деть руки.
В тот вечер я лёг пораньше, надеясь скорее заснуть, но в итоге лежал без сна, безучастно наблюдая за ползущим по небу самолётом через неаккуратно зашторенное окно. Вдруг телефон призывно тренькнул – я даже слегка вздрогнул от неожиданности. Протянул руку, взглянул на экран и глупо открыл рот.
Сообщение ВКонтакте от Елены Старицыной. Ленка! А я, болван такой, даже не догадался поискать её в социальных сетях! А ещё считал себя продвинутым инстаграмщиком. Хотя, как бы я её нашёл? Даже фамилии не знал. Но, с другой стороны, она-то меня нашла.
Я быстро разблокировал мобильник и нажал на сообщение.
«Привет, Славка-живописец. Мы собираемся группой на вечеринку. Пойдёшь со мной?»
Быстро кинул ей заявку в друзья – такую удачу нельзя упускать, иначе я её не найду. Отметил сообщение прочитанным и без раздумий написал:
«Привет! Пойду».
И только потом подумал: что я там буду делать? Наверняка какая-нибудь обычная вписка с палёной водкой и дебильной музыкой. Они учатся вместе, все друг друга знают, зачем я туда припрусь? Отравиться хреновым бухлом не очень-то хочется. Мне хватило выпускного. И снова стало стыдно от своих домыслов. Ленка – нормальная девчонка. Вряд ли пьяные вписки входят в круг её интересов. Я уже согласился, так чего ворчу? В крайнем случае, всегда смогу уйти, если станет скучно.
– Чего так рано закрылся? Можно? – прозвучал голос Ирки, приглушённый дверью.
– Входи, – отозвался я.
Сестра протиснулась в мою комнату, держа в руках какую-то коробочку. Я лениво спустил ноги на пол, сел на кровати, облокотившись спиной о стену и дотянулся до кнопки включения ночника.
– Чего рожа такая кислая? – спросила Ирка и села на компьютерный стул. – Вот, держи. Пришла твоя русалка.
Я взял протянутую мне коробочку и осторожно заглянул внутрь.
На подушечке из какой-то белой блестящей ткани лежал… кулон в виде самой настоящей русалки. Конечно, не той, что у Пушкина на ветвях сидит, это скорее была сирена, но большинство людей при слове «русалка» представят именно такую мадам: длинноволосую, с рыбьим хвостом и половинками ракушек вместо лифчика. Я провёл пальцем по хвосту. Надо же, чешуйки не только переливались на свету, они ещё и на ощупь были ребристые, как настоящие. И никаких пошлых стразиков и позолоты: всё было довольно сдержанно, но в то же время красиво. Я широко улыбнулся.
– Отлично. Спасибо, Ирка! Не наезжай на своих китайцев, они у тебя молодцы.
Ирка хмыкнула.
– Ещё б не молодцы. Я намекнула им, что после страшненьких чумных докторов им придётся попотеть, чтобы вернуть доверие такого капризного заказчика. Припугнула рашан мафиози.
– Сколько с меня?
Ирка отмахнулась.
– Закажешь мне роллов. И бутылку вишнёвого пива.
На том и договорились.
Я ждал, не напишет ли Лена ещё что-нибудь, но она молчала, хотя была в сети, а я не решался написать первым. Подумал, что всё равно ей придётся сообщить мне подробности о предстоящей вечеринке: ну там, место, время, всё такое. Интересно, можно будет пригласить Мишку? Пусть зовёт свою рыжулю. Или нет… Будет мешать, потом распустит слухи. Я тут же разозлился на себя за то, что плохо подумал о лучшем друге. Решил, что подожду до следующего Ленкиного сообщения.
