книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Тори Ру

Ноль

Ноль

Подол лимонно-желтого платья в белый горошек и панама в тон сливаются с ковром из одуванчиков, в который превратился в начале знойного июня луг за дачным домом. Я слышу встревоженный бабушкин голос:

– Соня! Соня!

Она мечется по заднему двору и заламывает в отчаянии руки, а мне, пятилетнему ребенку, затаившемуся в двадцати метрах, интересно следить за ее реакцией.

Бабушка всегда очень сильно обо мне беспокоится, даже слишком сильно – это я понимаю. Все из-за тети Сони, наверное. Но я ведь не делаю ничего плохого, просто пошла погулять. Зачем же так переживать?

Надо мной в чистом голубом небе плывут пушистые облака, рядом, тяжело перелетая от одуванчика к одуванчику, грозно жужжит толстый шмель, за рекой звонко лают собаки.

Бабушка сворачивает за дом и скрывается из виду, лишь ветер доносит ее крики со стороны улицы, а я загадочно улыбаюсь и пригибаюсь еще ниже к земле, упираюсь ладошками в ее теплые комья… Странное резкое шипение раздается из-под руки, отпрянув, я зажмуриваюсь – живой толстый шнурок, обвитый блестящей черной проволокой, застыл возле моих ног. От ужаса не могу пошевелиться.

– Это гадюка. Не дергайся. Она уползет… – тихо и быстро говорит кто-то у моего плеча, и маленькая пятерня с растопыренными пальцами зависает над ней в предостерегающем жесте.

Помедлив немного, змея и вправду скрывается в высокой траве.

– Ты Соня? Тебя ищут! – сообщает голос.

Поднимаю глаза и вижу бледного белокурого мальчика, похожего на прозрачное доброе привидение. Продолжаю дрожать от омерзения к ползучему гаду, но светлая улыбка и удивительные глаза моего спасителя прогоняют из головы все дурные мысли.

– Тс-с-с! Не выдавай меня! – прошу я.

– А что ты здесь делаешь?

– Хочу стать невидимкой…

– Ха! Я тоже хочу!

– Тогда садись рядом. У тебя все получится. На тебе ведь желтая майка!

Кивнув, мальчик быстро опускается на корточки.

– Откуда ты знал, что она не укусит?

– Змейки не нападают по собственной воле. Зря дачники убивают их. Лучше бы давали им уползти и спокойно жить…

Солнышко греет худые детские спины – прошло довольно много времени. Мы разговариваем о мультиках и игрушках, рвем цветы, и я смотрю, как ловко длинные пальцы мальчика сплетают гибкие, истекающие липким соком стебли в нарядный венок, улыбаюсь и чувствую себя просто замечательно. Мне надоела бабушка, с ней скучно. Я здесь всего три дня, а уже так хочу домой, к маме…

– Ты откуда? – спрашивает мальчик. – Ты новенькая?

– Да, я теперь тут всегда буду жить. С бабушкой, в Микрорайоне…

– А я живу совсем недалеко. На Заводской.

– Мне нельзя дружить с ребятами с Заводской. Бабушка запретила! Говорит, что они страшные! – Я кашляю в кулачок, а мальчик весело смеется:

– Я страшный?

– Не-е-ет…

Детская память не сохранила подробностей, картинки того дня, перемешавшись, сложились в новую, на которой кто-то из взрослых бесцеремонно хватает меня под руки, и бабушка кричит:

– Соня! Как ты могла?! Нельзя одной выходить из дома, ты забыла?

– Я не одна! – реву от обиды. – Мы играем тут с мальчиком!

– С каким еще мальчиком, Сонюшка? Нет здесь никого!

Воспоминания не стираются из памяти, особенно красочными становясь в моих снах.

Я так и не узнала имени того мальчика – он растворился в воздухе, пропал… Но ощущение покоя и свободы, никогда потом не повторившееся, навсегда осталось со мной. Как и взгляд не по годам усталых детских глаз маленького человека, спасшего меня в момент первой в жизни реальной опасности.

– Соня! Соня! – снова слышу я и возвращаюсь в действительность: раннее утро угрюмо смотрит в окна комнаты, бабушка, поглядывая на часы, одной рукой стаскивает с меня теплое одеяло. – Вставай. К доктору опоздаешь!

Один

Приятный сон не отпускает даже наяву, согревает и радует – в приподнятом настроении я собираюсь в городскую поликлинику. Бабушке нужно на работу, поэтому я поеду туда одна.

Азарт щекочет душу: возможность вот так выбраться в город представляется мне крайне редко, даже не верится, что бабушка на это решилась.

Она подозревает у меня наличие страшных болезней, страдает бессонницей и пьет успокоительные – все оттого, что за лето я сильно похудела. И я никогда не признаюсь ей в том, что не ем специально, что ее еда каждый раз становится поперек горла и оказывается выброшенной в унитаз.

– Сонюшка, как только доберешься, обязательно отзвонись! И после визита к врачу тоже! Незамедлительно! – напутствует бабушка из прихожей, откуда долетает тяжелый запах ее парадно-выходных духов. Хлопает дверь, в замке поворачивается ключ, квартира погружается в тишину.

– Угу… – отзываюсь я глухо и удрученно напяливаю на себя белую блузку и серую юбку, скрывающую колени.

* * *

– Алло? – бабушка дует в трубку и громко кричит: – Соня? Что сказал врач?

– Что со мной все в порядке! Направил на анализы и выписал витамины. Я резко выросла, потому и похудела! – торжественно вру, прогуливаясь по беленому больничному бордюру.

– Яблочек по пути купи! И сразу домой!

– Батарея садится! Прости! – отключаюсь и удовлетворенно прячу телефон в карман.

В отличном расположении духа сворачиваю к небольшому магазину, набираю в пакетик и взвешиваю зеленые яблоки – сама, без присмотра, совсем как взрослая. Здорово, что бабушка сегодня не смогла отпроситься с работы.

Ликуя, по центральной улице шагаю к остановке, и последний августовский день расцветает вокруг буйством слегка полинявших красок.

Завтра в школу. Меня ждет десятый класс. Мне шестнадцать, но бабушка напрочь отказывается помнить об этом.

* * *

Старенький пазик ползет по городу; в открытые форточки влетают сквозняки, из динамиков гремит песня, ставшая хитом задолго до моего рождения.

Позади остаются последние домики Центра, начинается промзона.

Наш городок мал: Центр, в котором расположены административные здания и несколько престижных сталинок, Микрорайон из десяти панельных пятиэтажек, домики Частного сектора, больница, два детских сада и две школы. Еще есть парк, церковь, библиотека, профлицей (он же, по старинке, ПТУ) и филиал областного университета. Градообразующее предприятие – трубопрокатный завод – много лет стояло в запустении и лишь недавно вполсилы заработало вновь.

А вот и Заводская улица – бараки без горячей воды и элементарного ремонта при заводе, где живет всякий сброд. Дальше будут вещевой рынок и вокзалы – авто- и железнодорожный. Город сам намекает жителям, что из него давно пора валить…

В моей школе учатся ребята из Микрорайона, Центра и Частного сектора – относительно обеспеченные и адекватные, а «заводские» – малочисленные местные отморозки – после девятого класса дружно идут в ПТУ получать специальности сварщиков и поваров, ведь школа дает только общее образование.

Но в этом году случилось ЧП городского масштаба: один из «заводских» изъявил желание учиться дальше. Завтра он придет в наш образцовый 10 «Б» класс. И все бы ничего, но этот умник – Урод.

Бабушка услышала страшную весть от бывших коллег еще в июле. И слегла с давлением. Весь месяц она писала жалобы в разные инстанции, пыталась воздействовать на нового директора, но успехом ее бурная деятельность не увенчалась. Оказывается, Урод хорошо учится, и школа не имеет права отказать ему в получении дальнейшего образования.

Громкий лязг раздается в салоне, мотор глохнет, заунывный голос певца смолкает, под потолком плывет черный дым.

– Приехали! Выходим! – орет водитель бубнящим бабушкам. – Ничего не знаю, ждите следующий рейс!

Вслед за возмущенными пассажирами я выхожу из автобуса.

То же яркое солнце запуталось в камуфляжной сетке зеленых листьев, тот же ветер треплет волосы, тот же запах пыли и скошенной травы наполняет легкие. Над макушками кривых деревьев возвышаются огромные трубы.

Заводская. Район, где мне строго-настрого запрещено бывать.

Слегка кружится голова, в груди разрастается жгучий интерес.

Престарелые «подруги по несчастью» в ожидании автобуса занимают лавочку на остановке, а я затаив дыхание решаю прогуляться. Совсем чуть-чуть.

Неподалеку виднеются ржавые ворота – вход в запущенный сквер или парк, а внутри – памятник рабочему в зарослях кустарников и выкрашенные синей краской скамейки. Оттуда доносятся веселые голоса.

– Пого танцуют так! – густым басом поучает кто-то; миновав куст сирени, замираю – огромный детина в кожаной куртке с заклепками, плотно прижав руки к телу, несколько раз подпрыгивает на месте. – А то, что ты изображаешь, – не канон! Ты трясешься, будто тебя током долбануло!

– Не колышет. У меня свой пого! – вальяжно отзывается парень в мешковатом пиджаке и вдруг выдает резкие, ломаные, ненормальные телодвижения.

В ужасе пячусь назад, проваливаюсь каблуком в трещину асфальта, пакет в руках надрывается, я всхлипываю.

Парень оборачивается и пристально смотрит мне в глаза.

Так и есть. Урод…

Отброс и изгой, который рыщет по окрестностям в компании не менее уродливого панка Воробья, одевается в черное – пальто с огромными плечами или уродский пиджак, стрижется под короткий ежик и носит в ухе женскую серьгу с кроваво-красным камнем. Когда он забредает в Микрорайон без Воробья – здоровенного двухметрового бугая, – его бьют. Когда он идет в магазин, ему не продают хлеб. Когда он заходит в автобус, его сторонятся. И поделом. Урод обязан страдать.

Но здесь и сейчас он почему-то раскован и весел… Он живет и радуется!

Сжимаю кулаки, возмущенно разглядываю кошмарное существо в нескольких метрах от меня – мозг заклинило от злости.

Фрукты из разорванного пакета раскатились по земле, один замер у носка пыльного тяжелого ботинка. Урод наклоняется, поднимает яблоко и черной тенью возникает рядом. Рука с жуткой татуировкой, похожая на костлявую руку смерти, подает его мне.

Надо бежать – в шаге стоит тот, на кого нельзя смотреть.

– А где спасибо? – нагло выглядывает из-за его плеча Воробей.

Урод все так же молча протягивает мне яблоко.

«…Пустое место. Ничто. Ноль, который не должен жить…»

Сжимаю губы и с омерзением бью по теплым пальцам.

– Засунь свою помощь себе в… Я – Соня Наумова!

Яблоко разбивается об асфальт, а я, собрав остатки сил, разворачиваюсь и гордо шествую к остановке. От ужаса меня подташнивает, но Урод и его дружок не идут за мной и ничего не кричат вслед.

* * *

В прохладе и тишине квартиры прихожу в себя, включаю телефон.

– Ба, я дома! – Слышу вздох облегчения и опережаю докучливые расспросы: – Задержалась потому, что долго не было транспорта.

Иду в ванную, до упора поворачиваю оба крана и прямо в юбке и нелепой белой блузке залезаю в воду, хватаю ртом воздух и погружаюсь в нее с головой. Плевать, что она холодная.

Полный ненависти взгляд пронзил насквозь и пригвоздил сердце – оно трепещет, как бабочка на иголке. Самое жуткое в Уроде – не наряд и странности, а то, что его лицо с острыми скулами и непроницаемые черные глаза давно нравятся мне…

Два

В светлой просторной кухне хрипит радио, колышутся занавески на окнах, на столе меня дожидаются чай и бутерброд на фарфоровой тарелке.

Первое сентября – в честь такого события бабушка с утра задержалась дома.

Мысленно прикидываю вес и калорийность завтрака и прихожу в ужас.

Вернув на плиту чайник, бабушка садится напротив и внимательно наблюдает за тем, как я ем. Она нервничает – это заметно по сжатым губам и подрагивающим пальцам рук, по неестественной бледности и порывистости ее движений. Похоже, от бутера мне не отвертеться – дышу носом, старательно пережевываю еду и запиваю чаем.

– Не вышло? – наконец подаю голос и сочувственно улыбаюсь.

– Ох, Соня, ну куда мы катимся? Уж если директор не может решить этот вопрос!.. – Бабушка долго смотрит в окно позади меня, сгорая от гнева и бессилия.

– Не переживай, я его не боюсь. Вот увидишь, все будет хорошо! – с жаром заверяю я, но поджилки трясутся, а бутерброд, так и не провалившийся в желудок, вызывает приступ тошноты.

– Я знаю. Ты у меня умная девочка, – сдержанно улыбается бабушка и сжимает губы в линию. – Бог им всем судья. Но это не помешает нашей цели, ведь так?

– Ну конечно! Буду налегать на математику как проклятая!.. Ладно, мне пора! – Я вскакиваю, целую бабушку в щеку, хватаю рюкзак и букет и выбегаю на улицу.

Поднимая фонтаны мутных брызг, по шоссе гремят грузовики, стая облезлых, похожих на зомби собак плетется вдоль забора к переполненным мусорным контейнерам.

Изнуряющую августовскую жару прогнал ночной ливень, от сырости форменная блузка под клетчатым шерстяным пиджаком вмиг прилипает к коже, по спине пробегает озноб. Еда распухает внутри, тошнота накатывает волнами. Юбка уже жмет в талии, еще немного, и бутерброд усвоится, калории вступят в химическую реакцию и отложатся жиром на боках.

В соседнем дворе я сворачиваю с проторенной дороги. Подвернув ногу, проклинаю массивную резиновую платформу, перехватываю удобнее обернутые шуршащей бумагой цветы и ныряю в дыру в заборе. Раздвигаю заросли высохшего репейника и оказываюсь на пустыре – открытом пространстве за пятиэтажками.

Оглядываюсь по сторонам – ветер треплет листья и гроздья сухих репьев, завывает в ржавых бочках, брошенных на краю оврага.

Здесь никого не бывает после всколыхнувшего городок ужасного происшествия: семнадцать лет назад орудовавший в окрестностях маньяк убил на этом месте девушку. Искусственные цветы неестественно ярким пятном выделяются на фоне грустного пейзажа.

В поисках уединенности я иногда и прихожу сюда.

Бросаю букет на траву, падаю на колени и заталкиваю руку глубоко в рот. До боли давлю на язык пальцами, и меня выворачивает – страшные булькающие звуки разносятся над пустырем. Пару минут пытаюсь отдышаться – горло саднит, дрожь проходит по телу, из глаз льются слезы. Я чувствую опустошение и облегчение. Приглаживаю волосы, поднимаю букет, встаю, отряхиваю юбку и собираюсь двигать к выходу, но взгляд замирает на темной размытой фигуре – от неожиданности я вздрагиваю. На ржавой бочке, напоминая огромную черную птицу, на корточках сидит Урод.

– Вот черт… – шепот срывается с моих губ.

Парень, не мигая, смотрит на меня.

– Ты в школу? – спокойным голосом с легкой издевкой спрашивает он. – Первый день, а уже тошнит?

Нельзя, чтобы он заметил мой испуг и замешательство – игнорирую его слова, распрямляю плечи и надменно улыбаюсь:

– Зачем ты поперся в десятый класс? Собрался в универ? Но ведь ты же тупой!

– Да ладно… Думаешь, только вам разрешено отсюда выбраться? – усмехается он.

В его тоне слышится вызов, и кровь в венах закипает от злости.

– Тебе не жить, ты в курсе? Я об этом позабочусь! – шиплю я.

Урод спрыгивает с бочки и вразвалочку подходит ко мне. Рука с мерзкой татуировкой достает из растянутого кармана телефон и подносит его к моим глазам.

– Ай! – издевается он. – Как страшно!

На разбитом экране воспроизводится запись того, чем я только что занималась.

– Давай. Валяй. И все это увидят. И спросят: «А что это с нашей Сонечкой? Неужто она беременна?..» – Урод ловит мой взгляд и жутко скалится.

Происходящее смахивает на кошмар. Удушающий жар разливается по щекам.

Не помня себя от стыда и ужаса, я ныряю в мокрые заросли и опрометью возвращаюсь в цивилизацию.

* * *

У школы толпа заспанной малышни и помятых недовольных старшеклассников обреченно взирает на крыльцо, ставшее на сегодня импровизированной сценой, – с него завуч бодро раздает напутствия ученикам.

Сбавляю скорость, нашариваю в рюкзаке зеркальце, разглядываю свою бледно-зеленую физиономию в отражении, поправляю потекший макияж и, натянув самую лучшую из улыбок, шагаю к своим.

Как же так вышло, что свидетелем моего тайного ритуала стал чертов Урод?.. Я дрожу.

Он видел меня именно в тот момент, когда я была собой.

– Вот черт! – шепчу я. – Вот черт…

Впервые в жизни репутация Сони – отличницы, активистки и примерной девочки – висит на волоске. Урод обязательно всем про меня расскажет – теперь у него есть шикарная возможность поквитаться.

На ходу успокаиваю себя и трясу головой: это чмо не посмеет раскрыть рот.

Еще издали замечаю Сашу Королева – самого обалденного мальчика в параллели – и направляюсь прямо к нему.

– Привет!

– София, сколько лет, сколько зим! – ослепительно улыбается он, и я чувствую легкое головокружение – естественную реакцию любой девочки на такого красавца.

Ему очень идут галстук и зауженный форменный пиджак, выгодно оттеняющий безмятежную синеву огромных глаз.

Я все жду, что он отметит, как сильно я преобразилась за лето, но он с большим интересом смотрит куда-то за мое плечо.

Саша…

У молодых мам, скучающих с колясками у подъездов, до сих пор принято ради развлечения подсаживать друг к другу младенцев разного пола и фантазировать вслух, что их дети вырастут и обязательно поженятся.

Это наша история: мы играли в одной песочнице, два года ходили в одну группу в детском саду, учимся в одном классе, а мама Саши – тетя Оля – дружна с моей бабушкой.

Он красивый, веселый и сильный, все детство мы были не разлей вода, казалось, что мое будущее давно предопределено… Но весной он начал встречаться с Наташей – худенькой глупой улыбчивой куклой из параллельного класса. Он просто забыл обо мне – перестал названивать в любое время дня и ночи, приходить в гости и приглашать к себе, мы перекидывались парой пустых фраз лишь в школе, а летом не виделись совсем.

Не знаю, что ранило сильнее – то, что Саша влюбился в другую, или то, что он перестал быть мне другом.

Тогда я решила стать лучше. И уже почти стала – минус десять килограммов и два размера. И вот я стою рядом с ним, а ему плевать.

По сердцу острым лезвием проходятся сожаление и боль. Печально играть роль лучшей подружки, когда дружбы-то давно нет.

– Ты что, плакала? – внезапно Саша включает режим защитника. Это сродни чуду, ведь в последнее время он тусуется только со своей девушкой и двумя дружками-одноклассниками, а моих проблем старается не замечать.

Грех не воспользоваться ситуацией:

– Да я сейчас Урода по дороге в школу видела…

– И? – Саша заводится, но обольщаться не стоит – это не из-за меня, он просто любит и постоянно ищет повод кому-нибудь навалять.

– Ничего. Просто испугалась. Не думаю, что он рискнет заявиться на линейку, – неожиданно для самой себя я иду на попятную.

В конце концов, у Урода есть козырь против меня. Да и вообще… Вчера и сегодня он не сделал мне ничего плохого.

– С чего такая уверенность? – допытывается Саша.

– Ну… он не в форме. Пиджак этот… Его не пустят дальше ворот! – Повожу плечами в бессознательной попытке избавиться от омерзения – поговаривают, что этот стремный мешковатый пиджак Урод и Воробей сняли на кладбище с разрытого трупа.

– Как заявится – огребет, – обещает Саша и, засунув руки в карманы брюк, рядом со мной плетется к толпе ребят.

Три

Никогда не понимала, на фига вообще нужен этот праздник – 1 сентября. Лучше бы вместо тупой скучной линейки дали ученикам возможность просто отдохнуть еще денек перед предстоящей каторгой.

Настроение на нуле – едва поравнявшись со своими, Саша бешеной гориллой ломится к Сене и Тимуру, будто вечером они вместе не протирали штаны на лавочке у подъезда, тут же к шумной компании подплывает расфуфыренная Наташа…

Солнце скрывается за тучей, вновь моросит дождь.

Паршивый день.

* * *

В темной прихожей сбрасываю тяжеленные туфли, вешаю на плечики пиджак, прохожу к себе – дома никого, бабушка еще не скоро вернется с работы. Это классно: можно посмотреть свежеозвученную серию новой дорамы, сделать маникюр, поваляться в кровати. И самое главное – можно не есть!

Когда придет бабушка, я бодро совру, что день был отличным, похвалю спущенный в унитаз ужин, поделюсь несуществующими хорошими новостями и, если повезет, слиняю в свою комнату.

Я люблю бабушку. Благодаря ей живу в тепле и уюте, словно цыпленок под крылом у наседки, но она не понимает, что девочке в шестнадцать лет нужно гулять вечерами со сверстниками, выбираться в Город – так местные называют наш областной центр – на концерты, набивать шишки и жить на всю катушку, а не сидеть возле нее и смотреть русские сериалы.

С недавних пор жизнь кажется мне невыносимо скучной и пустой…

С чувством превосходства пью холодную воду, и желудок перестает ныть. Затаив дыхание наношу на ногти нейтральный перламутровый лак, но жужжание телефона на тумбочке заставляет вздрогнуть и сделать неверный штрих.

«Мама» – высвечивается на экране.

Включаю громкую связь, тишину заполняет знакомый, преисполненный сожаления голос:

– Сонюшка, котенок, здравствуй! Как прошел первый день учебы?

Глаза щиплет, и я моргаю.

– Хорошо, ма!

– Слава богу! Я так переживаю…

Выдохнув, произношу как можно ровнее:

– Да не стоит. Что со мной может случиться? Все отлично!.. Как там Масик?

– Выпал еще один зуб! – смеется мама, а в моем горле вырастает скользкий ком.

Я скучаю по ней.

Мама живет в Городе – городе-миллионнике в двух часах езды на электричке. Там весело – есть кинотеатры, кафе, торговые центры, площади, фонтаны, университеты, аквапарки. Там живут совершенно другие люди. Люди, для которых открыты все пути…

Мое раннее детство прошло в нем.

С мамой мы виделись в прошлом году – бабушка позволила погостить у нее на осенних каникулах. Целую неделю я могла играть с Масиком – сводным братишкой Макаром, гулять по широким улицам, предаваться мечтам, которые почему-то не казались несбыточными, дышать свободой и быть счастливой.

Я бы хотела жить с мамой всегда, но, боюсь, моего предательства бабушка просто не вынесет.

– Как бабушка? – словно читая мысли, спрашивает мама.

– Давление скачет… Но вообще хорошо! – заверяю я.

Мы молчим, и только щелчки на линии говорят о том, что связь не прервалась.

– Тот мальчик все же будет учиться с вами? – осторожно интересуется она.

– Да. Но, думаю, вышибут его быстро.

– Н-да… – тянет мама задумчиво. – А Саша как поживает?

– Отлично…

Мы еще долго говорим ни о чем, просто чтобы слышать голос друг друга, и обе понимаем, что смысла в этом нет. Я первой решаюсь попрощаться и нажимаю на сброс.

«Тот мальчик, тот мальчик…»

Сегодня в классе все говорили лишь об Уроде: ребята пугали девчонок рассказами о том, что они со своим огромным другом на самом деле являются однополой парой (и поэтому вечно тусуются вместе), что они извращенцы, наркоманы, алкаши, сатанисты и психи, что один чел собственными глазами видел, как они целовались, а еще тот же чел клялся, что Урод однажды откусил голову живому голубю.

Но все и так знали, что новенький – ублюдок. Мальчишки с азартом потирали кулаки в предвкушении «теплого приема», девочки слезно просили не оставлять их одних и сочувственно оглядывались на меня.

Саша, покровительственно опустив на мое плечо надежную ладонь, заверил общественность, что лично проводит Соню Наумову до квартиры, но после классного часа в коридоре его поджидала Наташа.

– Слушай, Сонь, не подойдет он к тебе близко… Если что – сразу звони, – помялся он и отвалил.

Домой я возвращалась одна.

* * *

Урод появился на наших улицах два года назад – как только снюхался с Воробьем и заручился его поддержкой. До этого он никогда не высовывался из своего района.

Однажды, в продуктовом магазине в Центре, я увидела двух мрачных типов, резко отличавшихся от основного народонаселения городка, залипла и споткнулась – так обжег меня мимолетный взгляд одного из них.

Мне тогда было четырнадцать.

Бледная бабушка выволокла меня на улицу и долго инструктировала:

– Соня, это – тот самый. Запомни его физиономию и никогда не подходи близко. Обнаглели! Кошмар! – задыхалась она. Кажется, в тот день ей даже пришлось вызывать скорую.

Урод и его семейка с самого рождения были для меня воплощением зла и мерзости…

Сохраняя абсолютную неподвижность, валяюсь на кровати. Дико хочется есть, рот наполнен слюной, но я борюсь с низменными порывами и выигрываю.

Сегодня я могла рассказать Саше об утреннем происшествии на пустыре, но не сделала этого. Почему?

Потому что у Урода есть на меня компромат.

Потому что почувствовала странное смятение, какое бывает, когда не можешь прихлопнуть слишком крупного паука или мышь – при всем ощущаемом омерзении ты осознаешь, что перед тобой живое существо…

Потому что я, вся такая чистая и правильная, взглянув в жуткие черные глаза, выжила… И страстно желаю еще раз заглянуть в них.

От почти преступной мысли в животе растекается тепло. Шумно вздыхаю и зажмуриваюсь.

Вряд ли о чем-то подобном когда-нибудь мечтала другая Соня. Соня, которая приходилась маме младшей сестрой. Семнадцать лет назад в этой комнате, на этой самой кровати другая девочка грезила о совсем другом будущем.

Она была круглой отличницей, встречалась с мальчиком, собиралась поступать на прикладную математику в престижный вуз в Городе. Но за два месяца до моего рождения ее зверски убили. На том самом пустыре.

Если верить рассказам мамы, именно с тех пор все в нашей образцово-показательной семье пошло наперекосяк: у деда съехала крыша, и по его настоянию меня тоже назвали Соней. Сам он так и не отошел от произошедшего – молча бродил по дому, целыми днями сидел за дочкиным столом, рассматривал ее фотографии.

Когда мне исполнилось пять лет, он умер. Тогда же окончательно распался мамин студенческий брак, отец смылся в неизвестном направлении, и бабушка забрала меня к себе – окружила заботой, пока мама в Городе пыталась устроить для нас нормальную жизнь.

Я должна была переехать к ней, но бабушка не позволила.

Наверное, мама страдала, но потом снова вышла замуж, родила Масика, похудела, помолодела и стала счастливой. Здесь она бывает наездами. И в глаза бабушке старается не смотреть.

Растопыриваю пальцы и дую на них – идеальный маникюр испортил смазанный лак на мизинце, но я даже не пытаюсь исправить это.

Итак, у бабушки есть только я – ее надежда и опора, смысл жизни, свет в оконце…

Казалось бы – причем здесь Урод?

Он – сынок того самого маньяка-убийцы.

Ребята ждали его появления в классе, как шоу – просьба классухи «не обострять отношений с новым мальчиком» прозвучала дико. Но мои слова, сказанные утром Саше, подтвердились – Урод, даже обзаведясь компроматом на меня, не собирался сегодня приходить в школу.

Четыре

Всю ночь не могу уснуть, сражаюсь с одеялом и наглыми глупыми мыслями и утром мечтаю лишь о чашке крепкого до густоты кофе, но бабушка ставит передо мной стакан молока и блинчики – один из семи видов ежедневного, повторяющегося из недели в неделю завтрака. Я не люблю молоко, но осушаю стакан в два глотка и зажимаю нос, чтобы оно хотя бы на время улеглось в желудке. Сегодняшнее меню – меньшее из зол. Овсянка – вот что я ненавижу до дрожи, но завтра буду с улыбкой и показным удовольствием есть и ее. Потому что знаю, кто предпочитал эту гребаную овсянку.

– Спасибо, бабуль, очень вкусно! – Мои глаза светятся тихим счастьем.

– Все, Соня, я убегаю. Не забывай звонить мне! – Бабушка поправляет очки и смотрит из прихожей с таким теплом, тревогой и благоговением, что я невольно отворачиваюсь.

* * *

Перед первым уроком школа напоминает курятник – в рекреациях и классах идет непрекращающаяся война за территорию и авторитет.

По коридору шагаю легко, будто лечу – парни и девчонки привычно замолкают, когда я вплываю в класс. Чувствую кожей направленные на меня взгляды – громкое обожание и тихую ненависть, но радостно приветствую всех:

– Привет, ребята! – горло все еще дерет от вызванной дома в ванной рвоты.

– Привет, София! – ослепительно улыбаясь, с третьей парты кивает Саша, и тупая боль снова отравляет душу. Когда-то он дарил искренние улыбки только мне, сейчас же их на меня не хватает, даже если поблизости нет его стервы Наташи.

– Здравствуй, Александр! – бодро отвечаю я, со вздохом облегчения и разочарования занимая свой стул – Урода в классе нет.

Я жду его появления, по венам бежит электрический ток, ставший причиной бессонницы и легкого недомогания. Кружится голова.

Первым уроком сегодня алгебра, а наша математичка, катаясь в отпуске на водных лыжах, заработала сложный перелом обеих ног и до сих пор находится на больничном.

Подстава… Эта учительница жалела меня и всегда завышала оценки, а вот назначенный на замену Венедикт Семенович – старый хрыч Веник – славится запредельным занудством и паскудным характером.

Обреченно наблюдаю, как он, стоя на цыпочках, дрожащей рукой выводит на доске номера задач для самостоятельной работы. Покончив с этим, Веник быстро ретируется к орущим семиклашкам – произошла накладка в расписании, и он разрывается между двумя кабинетами, почти впадая в истерику.

Как только за ним закрывается дверь, класс превращается в гудящий улей: над шуточками Саши смущенно хихикают влюбленные девчонки и громко ржут верные дружки.

В панике листаю учебник – я должна решить идиотскую самостоятельную на пять, но дела мои откровенно плохи. Точные науки – не мой конек. Это Соня в них шарила.

* * *

Часы над доской отсчитывают последние минуты урока, а пятая задача так и не поддалась решению. Идти на риск и просить помощи у соседки по парте – серой мышки Алены, я не могу: статус отличницы не позволяет.

Похоже, будет тройка. Значит, вечером меня ожидают тяжелый разговор с бабушкой, ее встревоженный, полный осуждения взгляд, вздохи, стоны, периодический мерный гул тонометра и шуршание упаковок с таблетками среди ночи…

Черт. Внутренности скручивает приступ внезапной изжоги.

Как же не хочется подрывать бабушкино доверие своей безалаберностью и никчемностью!

За окном начался дождь, порывы ветра ломают ветки, сизые голуби срываются с проводов и скрываются в чердачном окне под скатной крышей соседнего дома.

Отстойное время года в отстойном городишке, отстойное утро, отстойная жизнь.

Внезапный сквозняк шелестит тетрадными листками – резко распахивается дверь, и в класс вваливается Урод.

Он выглядит невменяемым – не знаю, по какой такой причине ему позволено быть здесь, ведь в десятом классе нашей школы подобной швали не место!

Новенький садится прямо на учительский стол, молча обводит взглядом притихших ребят и фокусируется на мне. Бледное лицо расплывается в жуткой, отмороженной улыбке.

Урод подносит ко рту руку и, с вызовом глядя мне в глаза, изображает рвотные позывы.

От шока у меня закладывает уши. Задыхаясь, я в ужасе наблюдаю за представлением – он высовывает язык, похабно проводит им между пальцами, подмигивает мне и снова оскаливается, передавая чистую разъедающую ненависть.

Урод рисуется, издевается, дает понять, что знает мой грязный секрет, что я бессильна.

Рассеянно моргаю, опускаю голову и деловито хватаюсь за ручку.

Его семейка превратила жизнь нашей семьи в ад, но ему, похоже, мало. В ад он вознамерился превратить еще и мою жизнь! Неужели он приперся сюда только ради этого?

От навернувшихся слез «иксы» и «игреки» пляшут в клеточках.

Класс сотрясает грохот упавшего стула – в два шага Саша подскакивает к Уроду и выволакивает его из кабинета, следом в коридор выбегают Сеня и Тимур.

Все ущербные личности в школе не понаслышке знают, что такое кулаки этой троицы – похоже, сейчас с ними познакомится и наш новый одноклассник. Странная смесь облегчения и сожаления снова теснится в груди.

Раздаются сдавленные смешки:

– Наумова, кажется, ты ему нравишься!..

– Что? Кому? – переспрашиваю, и Алена смеется:

– Уроду! Не Саше же…

– Не смешно!.. – огрызаюсь, и все разом затыкаются.

* * *

Урод возвращается только перед звонком: зажимая ладонью нос, он ухмыляется и вразвалочку проходит к пустому месту – последней парте в третьем ряду и стулу с отломанной спинкой.

Обжигающая чернота проникает в самые глубины моей души и перетряхивает их в момент, когда наши взгляды цепляются друг за друга. Роняю ручку и, мучительно краснея, лезу под стол. Я пялилась. Он заметил. Как это вообще могло со мной произойти?..

Пять

В любой человеческой общности существуют устоявшиеся нормы и правила, и индивиды просто следуют им, не задумываясь о том, что их можно нарушать.

Наша семья – я и бабушка – тоже общность. И в ней есть культ. Культ моей навсегда юной тети. Все в нашей семье ему подчинено: обстановка в доме не меняется, вещи убиенной в полном порядке висят в платяном шкафу по соседству с моими, ее тетрадки, учебники и сувениры пылятся на моих полках…

Из-за этого в детстве Саша до судорог боялся у нас ночевать.

Здесь не принято плакать, нужно излучать оптимизм и улыбаться, храня в душе священную скорбь. А вот я просто улыбаюсь. Я не застала свою тетушку и не понимаю, почему должна убиваться по тому, кого ни разу в жизни не видела, с кем не перемолвилась и парой фраз, по тому, кто ни разу мне не улыбнулся и не взглянул в глаза.

Из семейных преданий следует, что моя тезка и предшественница была сверхидеальной и сверхперспективной…

Это из-за нее я страдаю. И совсем, нисколечко не скорблю.

Хорошо, что бабушка не догадывается о моей темной стороне.

А я никогда не решусь признаться, что мечтаю поступить в театральное училище в Городе, вместо того чтобы учиться тут, в филиале математического вуза, что не шарю в математике, что хочу жить с мамой, что вечно думаю не о том и не о тех.

Этой ночью, например, я тоже много думала – анализировала, фантазировала, искала выход.

Урод дал понять, что я в его руках, что мне лучше не рыпаться. Черт возьми, он умный – сразу нейтрализовал именно меня, потому что в классе только я реально точу на него зуб.

А еще он, по-моему, симпатичный… Нет, он – псих и ублюдок, и то, что я чувствую к нему, здорово смахивает на стремительно развившийся стокгольмский синдром.

Хватит с нашей семьи жертв. Мне нужно опустить Урода с небес на землю, окунуть в привычную грязь, чтобы он не смел больше пренебрежительно относиться к школьной королеве.

…Но проклятая запись того, как я блюю в кустах, запросто поставит под сомнение любой статус и титул.

* * *

Жуткий, почти ноябрьский холод накрыл город. Кутаясь в плащ и борясь с потоком встречного ветра, ковыляю через пасмурную промозглую осень, но счастливая злорадная улыбка майским солнышком сияет на лице – уже утром, умываясь и разглядывая в зеркале странно золотистые локоны, я все же додумалась до блестящего решения всех своих проблем.

Даже если Урод разошлет всем эту чертову запись, он не победит. Я расплачусь при всех, затрясусь в праведном гневе, скажу, что в тот день сильно отравилась, а он, вместо того чтобы оказать помощь, просто снимал мои мучения и угрожал.

– Урод, что с него взять! – репетирую вслух речь, которую произнесу в классе.

Всего делов-то – мое слово против его слова. Потрясающий, гениальный выход!

Прямо сейчас я пойду к Саше и навру, что новенький приставал ко мне на Заводской, что он выхватил у меня пакет с яблоками и разорвал, что он обещал расправиться со мной, даже ударил и только чудо тогда спасло мою жизнь.

Ох, кажется, кое-кто сегодня недосчитается нескольких зубов…

Я со всех ног бегу к школе и направляюсь прямиком к скучающему на крыльце Саше – воплощению надежности и утраченных надежд.

– Доброе утро! – начинаю наш ежедневный ритуал и заглядываю в его глаза, но он только хмурится.

– Утро добрым не бывает, Сонь. – Саша исподлобья глядит в сторону ворот, и я оборачиваюсь.

Урод в форменном пиджаке, брюках и стремном черном пальто бодро чешет к школе в компании огромного, как бабушкин шкаф, Воробья.

– Нас вчера к директору из-за него вызывали… – цедит Саша. – Бить Уроду морду в стенах школы больше нельзя… Если будет ходить в крови или настучит, мы с пацанами вылетим следом за этим ушлепком. А сегодня вон – сюрприз, полюбуйся. Этот хрен его все утро сопровождает по району. Ну что это такое, а? Все равно я его достану, вот увидишь!

– Но вы же втроем, а их только двое… – с прискорбием осознавая, что мой гениальный план только что накрылся, брякаю я.

Саша смотрит на меня как на больную, но молчит.

* * *

В коридоре первого этажа царит шум: возгласы, вопли, дружный смех. Получив номерок, выхожу из раздевалки и наконец могу видеть причину всеобщего оживления… Девятиклассница, хромая девочка, страдающая детским церебральным параличом, изгой и извечный объект насмешек, под хохот и улюлюканье ребят пытается пройти к нужному кабинету. По ее пунцовым щекам катятся слезы, руки сжаты в кулаки.

Она перешла в нашу школу в прошлом марте и с тех пор каждый день попадала под пристальное внимание местных старожилов.

Я вижу, что на сей раз их так развеселило… Эта девочка всегда носила широкие брюки, а сегодня на ней школьная форма: пиджак и юбка выше колен. И искривленные болезнью ноги выставлены напоказ.

– Красотка! – громче всех глумится Саша. – Тебе идет!

– Так и ходи всегда! – блеют Сеня и Тимур. – Секси!

То, что происходит, не смешно. Но меня оно не касается.

– Вы дебилы, вы знаете? – тихо сообщаю Саше.

– Не без этого, – соглашается он. – Но скажи, София: она что, не видела, во что вырядилась?

– Так ведь с этого года форма обязательна для всех…

– Ну и что? – ржут ребята.

Для фриков наша школа является филиалом ада на земле – Саша и его друзья напрямую к этому причастны.

Мысленно благодарю Соню за то, что, вечно стараясь соответствовать ей, я не выросла уродкой и неудачницей. Удобнее перехватываю рюкзак и собираюсь свалить, но приступ головокружения заставляет меня на пару секунд привалиться плечом к стене.

Черный взгляд мелькает и застревает на задворках сознания странной неопределенной тревогой. Верчу головой, но нет, показалось – Урода нигде нет.

* * *

До звонка меня все раздражает: слишком яркие лампы под потолком, химичка «с приветом», Алена, ожесточенно набирающая кому-то сообщения под партой, дождь за окном…

План мести Уроду сорвался.

А я тупо хочу есть и сейчас готова сожрать что угодно.

Срочно нужно отвлечься – достаю из рюкзака минералку без газа, делаю несколько глотков. В этот момент раскрывается дверь, и в проеме возникает Урод.

Химичка тут же начинает орать:

– Молодой человек, почему в пальто? Немедленно снимите его и сдайте в гардероб!

На манер эксгибициониста Урод распахивает черные полы и нагло смотрит ей в лицо. Все застывают, маркер из рук училки со стуком падает на пол.

Моя челюсть от удивления падает примерно с таким же стуком – на Уроде форменная клетчатая юбка!

– Как это понимать, Лебедев? – химичка в шоке пятится к окну, ученик пожимает плечами:

– Соблюдаю ваши правила. Пришел учиться. В обязательной для всех школьной форме.

– Сразу после урока объясните это директору… – гневно повелевает учительница.

Я потрясенно мотаю головой: он реально больной. Неадекват. Он опасен для общества.

По классу проходит ропот – ребята клянутся Уроду, что достанут его и уроют, но тот лишь спокойно проходит к своей парте на отшибе.

* * *

До конца урока смотрю в учебник и в сотый раз читаю одну и ту же строчку. Странная тревога снова заставляет сердце биться чаще, порождает сомнения и превращается в больную нелогичную уверенность: кажется, я знаю, чью юбку нацепил на себя Урод.

И мне просто необходимо опровергнуть эту догадку.

Со звонком срываюсь с места и быстро направляюсь в столовку.

Девочка-инвалид стоит у подоконника и пьет сок.

На ней подвернутые форменные брюки…

В груди что-то вспыхивает молнией и тут же гаснет – это ничтожество оказалось единственным из всех нас, кто совершил ради этой измученной девочки добрый поступок.

Глаза щиплет, и я отступаю назад.

Неужели он – воплощение всего самого мерзкого, дурного и уродливого – оказался способным на это?

Шесть

Уже пятница, конец недели.

Урод приходит и уходит в сопровождении Воробья, на переменах чаще всего просто сидит за своей партой и не отсвечивает, лишь отмороженно скалится в ответ на угрозы ребят да очень правдоподобно изображает, что я для него – пустое место.

Саша злобно скрипит зубами, но плана, как достать и отмудохать нового одноклассника, еще не придумал: сосредоточиться ему здорово мешают Наташа, с которой он постоянно обжимается по углам, и различные школьные мероприятия – он слывет активистом.

А школа полнится слухами, они растут в геометрической прогрессии.

Говорят, у Урода странные замашки – люди видели, как он ходил по коридору в пальто, но без штанов, как он зашел в женский туалет и вышел оттуда уже в юбке!.. Теперь все точно знают, что он не той ориентации… А вот директор как-то слишком лояльно отреагировал на сенсацию – за дикую выходку Уроду ничего не было. Похоже, новый директор тоже извращенец – он простил ученика потому, что тот обслужил его прямо в кабинете.

– А почему для инвалидки сделали исключение – она теперь ходит в своем костюме, а не в дурацкой форме? – третий день ноют девчонки.

У меня трещит голова. Урод ни на секунду из нее не выходит.

Он присутствует в классе – что-то пишет в тетрадке или сидит, развалившись на стуле и задумчиво уставившись на учителя, а мое сердце бьется слишком часто, и в груди бушует ураган. Резкие движения, лишние неловкие жесты, пылающие уши и щеки – все оттого, что я нервничаю. Любопытство и новое тянущее чувство, похожее на ожидание, продолжают изводить меня.

Я в ужасе от себя самой.

Но мне плевать на предметы, плевать на слухи… Мне даже на Сашу плевать!

Кажется, вот так у людей сносит крышу.

* * *

Что я на самом деле знаю об Уроде?

Тетя Оля рассказывала, что он родился, когда его отец уже сидел в следственном изоляторе. Когда ребенку был год, неизвестные сожгли его дом во вполне благополучном Частном секторе, и престарелый дед и молодая мама с младенцем остались без крова. Дед давно умер, а Урод и его мать до сих пор ютятся в заводском бараке, жилье в котором им выделили тогда по линии соцзащиты.

Знаю, что отец моего ненавистного одноклассника умер в тюрьме, а с матерью до сих пор не здороваются на улицах. Поговаривают, что она не в себе, что подрабатывает кем придется и на эти деньги и какие-то пособия они и существуют. Знаю, что Урод тусуется только с Воробьем, от которого иногда огребают наши пижоны, забредшие в Заводской район. Знаю, что он часто мотается в Город, и… в общем-то, это все.

Ничего из того, за что я могла бы его ненавидеть.

Но ненавидеть стало традицией. Ненависть и презрение к этой семейке я впитала с первыми сказанными мне дедушкой и бабушкой словами, с их горем и скорбью, с тихой радостью, озарявшей их глаза в моменты, когда они смотрели в мои.

У меня с семейкой Урода свои счеты.

Пока мама пыталась привести в чувства бабушку и деда, а я сидела в Сашиной коляске под присмотром тети Оли, мой молодой и полный сил папочка, оставшийся в Городе, загулял. Из-за постигшего нас страшного горя мама и папа в конечном итоге развелись, и моя жизнь не сложилась так, как должна была сложиться.

Я могла бы быть вовсе не Соней. Мама никогда не хотела называть меня этим именем.

* * *

Нервный, вечно раздраженный Веник, похожий на маленькую злобную чихуахуа, швыряет мне под нос тетрадь с самостоятельной работой, и я медленно раскрываю ее. Предчувствие не обмануло: под задачами сияет досадный «трояк». Этот придурок Веня даже не принял во внимание мои прошлые заслуги… Алена с любопытством заглядывает за мою руку, и я тут же отгораживаюсь от нее локтем.

Я никчемная и глупая, сколько ни бейся и ни изображай из себя умницу. Пожалуй, ничего не стану рассказывать бабушке, а чертову тетрадь просто спрячу. А потом порву.

* * *

Шаркая по паркету массивными туфлями на платформе, патрулирую школу – мне постоянно нужно держать Урода в поле зрения, смотреть на него, не упускать из виду.

«Чтобы он никому не показал видео», – напоминаю себе о причинах подобного поведения.

Его нигде нет. Даже интересно, куда можно подеваться в нашем тесном храме науки?..

Хочется есть. Психанув, иду в столовку, но у раздаточного окна словно просыпаюсь – беру только томатный сок.

Я снова чувствую себя сильной – хожу с гордо поднятой головой и надменно улыбаюсь. Мне нравятся пустота в желудке, легкая горечь во рту и чувство превосходства над девочками, уминающими булочки с изюмом.

Мои метания по коридорам наконец вознаграждаются: на втором этаже Урод, засунув руки в карманы пиджака, с отсутствующим видом идет навстречу.

Я зажмуриваюсь. Но меня настигает Саша:

– Сонька! – орет он из-за спины. – Посторонись!

Он обгоняет меня, довольно сильно толкает Урода плечом и смывается. Явно не ожидавший подобного новичок отлетает к окну, свалив с подоконника и без того полуживой цветок в голубом плетеном горшке.

На грохот все оборачиваются, но никто не задерживает на упавшем ученике своего взгляда.

Непонятно, какая настройка сбилась во мне: для порядка завернув за угол, я останавливаюсь и затаив дыхание наблюдаю.

Урод опускается на колени, длинными пальцами сгребает землю с грязного пола, высыпает ее в цветочный горшок, водружает цветок обратно и задерживает над ним раскрытую ладонь «руки смерти». Я не могу пошевелиться до тех пор, пока не раздается лязг звонка. Урод ставит цветок на подоконник и быстро уходит.

* * *

Оставшиеся уроки тянулись медленно, сомнения зудели в душе – даже карандаш с треском переломился от нажима и закатился под парту, за что я удостоилась молчаливого осуждения русички.

Со звонком вылетаю в коридор и… в замешательстве разглядываю цветок, который еще утром был увядшим. Вижу ожившие сочные листья и проклюнувшийся бутон…

Двери опустевших кабинетов закрываются за последними вышедшими учениками. Урод, накинув пальто, вразвалочку направляется к пожарной лестнице. Собираюсь окликнуть его, но молчу – подружки Наташи, проходя мимо, подобострастно мне улыбаются.

Драгоценные секунды потеряны. Чертыхаясь, дергаю массивную дверь, и она, к удивлению, поддается, выбегаю вслед за Уродом на лестницу и, не сбавляя шага, кричу:

– Постой! Лебедев, стой! – Эхо отталкивается от обшарпанных стен и многократно усиливает мой голос.

Испачканная мелом спина замирает, ее обладатель обращает ко мне бледное лицо, угли черных глаз прожигают насквозь.

– Чего тебе? – хрипло спрашивает он и ухмыляется. Сердце уходит в пятки, я хватаюсь за перила.

– Цветок… тот цветок… зацвел! – Урод с недоумением смотрит на меня, и я понимаю, насколько глупо, должно быть, выгляжу.

– Ты больная? – интересуется он, и я пячусь назад. – Тебе срочно захотелось сообщить мне, что где-то зацвел какой-то цветок?

– Ты опрокинул его. Он был совсем сухой. А потом зацвел… – мямлю я. Урод раздражен так, что, кажется, может ударить.

Заметив мой испуг, он на миг закрывает глаза и устало вздыхает.

– Да, зацвел… Потому что на следующей перемене я его полил. Милосердие, детка… Хотя тут оно не в чести.

Он отступает на шаг, собирается уйти, и это повергает меня в ужас.

Он пошел на контакт… Нужно попробовать договориться, заручиться его молчанием.

В панике хватаю его за рукав и тут же отдергиваю руку.

– Слушай, то видео с пустыря… не мог бы ты его удалить? – Я игриво поднимаю бровь, но она дергается. – Пожалуйста…

– Ну уж нет! Это видео – гарантия, что ты со своим фан-клубом оставишь меня в покое! Мой билет в сказку, – грубо перебивает Урод и усмехается.

– А как насчет моих гарантий? – спрашиваю тихо. – Честно, зачем ты пришел в эту школу?

– Учиться. Это все. От тебя мне ничего не нужно, – быстро отвечает он.

От внезапной слабости подкашиваются колени – голодный обморок настигает меня в самый неподходящий момент. Я гляжу в темные глаза, и сознание размывается. Вероятно, нужно добавить в рацион больше калорийных продуктов… Стены шатаются и уплывают, а чудовищная дурнота подкатывает к голове. Я теряю равновесие, и последнее, что фиксирует зрение, – потрясающе реалистичный рисунок белых костей, проступивший поверх кожи на пальцах, крепко сжавших мою бледную руку.

* * *

В раздевалке напяливаю плащ и в прострации надолго зависаю у зеркала.

Я пришла в себя там же, на ступенях – забытье длилось недолго.

– Все в норме? – Черные глаза встревоженно и странно разглядывают мои, а я замечаю, что они и не черные вовсе. Они намного светлее…

– Да, – киваю я. Все действительно было хорошо.

– Ну и ладненько. – Урод поднимается на ноги, прячет руки в карманы, сбегает вниз по лестнице и, пнув носком ботинка ржавую железную дверь, растворяется в пелене мелкого сентябрьского дождя.

Чуть поодаль кучкуются ребята. Саша, мечтательно возведя к потолку ясные глаза, слушает грязные рассказы одноклассников: причмокивая, они спорят о разнице темпераментов блондинок и брюнеток. Всматриваюсь в зеркало – я брюнетка, волосы резко потемнели летом после восьмого класса, и бабушка сразу купила краску пшеничного оттенка.

– Ты уже взрослая, можешь изменить имидж! – пошутила она. – Сонечка ведь тоже была блондинкой.

Тогда я впервые осветлила волосы – пошла на это потому, что и так постоянно разочаровываю бабушку. Я темненькая, мой рост намного выше среднего, и худенькой меня не назовешь. Я ни капли не похожа на ту Соню. А ей так нужен кто-то, достойный ее преданной любви!

Но я хочу быть брюнеткой…

Мне стыдно: в последнее время я, задыхаясь в изоляции от одиночества, вдруг пересмотрела все свои приоритеты.

Урод тоже брюнет, хотя бреет голову почти под ноль.

У него красивые глаза. И теплая рука. Мне понравилось чувствовать ее на своей коже.

– Соня, прости! Кажется, мне нравится сын твоего убийцы… – в ужасе шепчу я в зеркало и вижу в нем только себя.

Семь

За окном качаются кроны пожелтевших берез, порывы ветра, сотрясая деревянные рамы, ломятся в комнату. Ставший привычным дождь сменило осеннее солнце – яркие лучи назойливо светят в глаза. Сладко потягиваюсь и, задержав дыхание, прислушиваюсь – на кухне тихо работает радио и льется вода. Бабушка дома.

Ногой выдвигаю из-под кровати весы, сбрасываю футболку, встаю на их стеклянную поверхность и с тревогой слежу за циферками на экране – ровно столько же, сколько и вчера…

Мое увлечение дисциплинирует – я повторяю ритуал несколько раз в день, и от заветных цифр зависит, буду я радоваться или же проклинать себя.

В телефоне установлены сразу три программы для подсчета потребленных калорий, я обожаю ту, что дает долгосрочный прогноз. Я стараюсь не есть, до последнего заглушаю голод литрами выпитой воды или кофе, тщательно взвешиваю яблоки, хлебцы, капусту, обезжиренный йогурт и вношу данные в счетчик. Моя норма – 1500 ккал в сутки, но вот уже месяц я укладываюсь в 600 и даже в 300. Болит голова, часто хочется прилечь, настроение ни к черту. Но я чувствую, что все делаю правильно. Наташа стройная. Соня тоже была стройной.

Но вчерашний обморок нехило меня испугал.

Снова откидываюсь на подушку и задыхаюсь от яркой картинки, выпавшей из прошедшего дня… Урод держит меня за руку, смотрит мне в глаза.

Я упала без чувств в его объятия и лежала у него на плече…

Интересно, а что он думает по этому поводу?

* * *

К завтраку появляюсь заторможенной и захмелевшей, бабушкины слова доходят с задержкой в пару секунд.

– Оля говорит, что вы с Сашенькой совсем перестали общаться? – тревожится она. – Почему?

– Ему неинтересно… – пожимаю плечами, косясь на завтрак – рассыпчатую гречку и кусочек подтаявшего масла сверху.

Но меня не воротит, желудок не превращается в камень, тошноты нет – я думаю совсем о другом. Беру ложку и принимаюсь за еду.

– Как же так, Соня? Вы же хорошо дружили! Завидный жених! – сокрушается бабушка, а я смеюсь:

– Какой еще жених, ба? Мне же еще рано о женихах думать?!

Бабушка глядит укоризненно, но через секунду тоже смеется:

– Рано… Но Сашу упускать никак нельзя!

В углах ее глаз появляются добрые морщинки, и я виновато отворачиваюсь – она не догадывается о спрятанной под матрасом тетрадке. И о диете. И о том, что в моем подточенном голодным психозом мозге только и мысли, что о порождении ее ночного кошмара.

Пока бабушка моет посуду, я удираю в комнату. Я не знаю веса съеденных продуктов, но исторгать их из себя прямо сейчас не хочется. Меня не тошнит. Вряд ли я сильно поправлюсь из-за какой-то там каши.

* * *

Полдня мы заняты генеральной уборкой, прерываемся лишь на обед, и я без зазрения совести съедаю суп.

По второму кругу прохаживаюсь по квартире с пылесосом, с тоской поглядываю на улицу. В груди вибрирует ток. Надоело быть музейным экспонатом, сидеть дома невыносимо. Хочется вырваться из-под стекла и бежать изо всех заметно прибавившихся сил… Куда? Все равно. Лишь бы теплая рука с нарисованными костями держала меня за руку.

Стук в дверь, неожиданный и абсолютно нетипичный для раннего вечера, приводит нас в замешательство.

Удивленно переглядываемся, и бабушка идет в прихожую. Раздается щелчок замка. Встав на цыпочки, я заглядываю за бабушкино плечо и вижу в проеме Сашу. Еще неделю назад я бы все отдала за то, чтобы он обо мне вспомнил, но сейчас чувствую только недоумение и странное разочарование.

– Здрасте, теть Галь! – чинно кивает Саша и машет мне: – Привет, Сонь! Что делаешь?

– Здравствуй, Сашенька! – Бабушка отступает от двери, и я, выходя на передний план, поясняю:

– Привет… У нас уборка.

– Не хочешь погулять? – как в недалеком, но почти забытом прошлом зовет Саша и улыбается бабушке: –Можно, теть Галь?

– Ну конечно! – сияет она.

Мой друг – единственный, с кем мне разрешено гулять по окрестностям. Бабушка доверяет ему и тете Оле и считает его «крайне положительным, обаятельным и добрым мальчиком».

Про него она тоже многого не знает.

* * *

Летом за домом ураган повалил дерево – оно так и лежит на месте своей кончины и медленно обрастает пустыми пивными бутылками, сигаретными пачками и прочим мусором.

Саша направляется к нему, я, перепрыгивая лужи, отстаю на пару метров.

Мой друг давно вырос, превратился в красивого парня: он клево одевается и модно стрижется, он умопомрачительно улыбается и в совершенстве освоил науку пускания пыли в глаза. Но он предал меня – сошелся с нынешними дружками, и я перестала видеть в нем принца. Едва ли принц будет похабно шутить, бить толпой слабых, лапать девчонок и выпивать.

Все наши общие интересы резко сошли на нет.

Он залезает на толстую ветку в метре от земли и подает мне руку:

– Давай!

Взбираюсь и сажусь рядом на сухую кору, молча разглядываю то синее полинявшее небо, то свои грязные туфли.

Мы сто лет не были наедине, и чудовищная неловкость сковывает плечи.

– Тебе не предлагаю! – кратко сообщает Саша, достает из-за пазухи фляжку, откручивает пробку и опрокидывает ее содержимое в рот. В воздухе зависает запах спиртного.

– А Наташа твоя где? – пытаюсь завести разговор.

Порыв ветра уносит с дорожки листья, над домом кружится стая встревоженных птиц, смутная тоска забивается под ребра.

– А, чтоб ее… – Смурной и нервный Саша прячет фляжку в карман. – С ней все. Гейм овер.

– Да ладно! Что случилось? – участливо спрашиваю я, подавляя злорадство.

Он бьет кулаком по стволу:

– Она мне как-то заявила, что татуху хочет сделать! Дура. Я ее целую неделю пас, но она все равно слиняла. И сделала! Сонь, ну что за фигня? Сегодня – татуха, завтра – панель… Я втащил ей за это. Не сильно, но она обиделась.

Ошарашенно поднимаю голову – тот, кто сидит рядом, похоже, бредит. Как мой друг мог стать таким?

– Вот это логика… – Я морщусь. – Ты мыслишь как гамадрил. Полегче на поворотах.

– А в чем я неправ? – искренне удивляется Саша и прищуривает слегка осоловелые глаза. – Вот ты никогда бы не поступила со мной так. Потому что ты чистая и верная.

Последние слова звучат тихо и вкрадчиво – его развезло, но я все равно пугаюсь до чертиков.

Тут же пытаюсь перевести зашедший не туда разговор в шутку:

– Саш, а ты, оказывается, помешан на контроле, – глупо хихикаю. – Не дай бог кому-то перечить тебе!..

– Да. Если узнаю, ноги повыдергаю! – пристально разглядывая мое лицо, перебивает он и снова лезет в карман за фляжкой.

Восемь

На улице снова зарядил дождь, в воздухе явственно чувствуется дыхание октября, по утрам все сложней заставлять себя выбираться из уюта теплого одеяла в холод и мрак выстуженной комнаты. Но по зову противно пищащего будильника нужно вставать и тащиться в ванную, превозмогая крупную дрожь, медленно чистить зубы, а потом, кутаясь в демисезонную куртку, плестись в школу, ненавидя весь мир.

В грязном дымном небе орут черные птицы – они кучкуются в стаи в радостном предвкушении свалить из этих проклятых мест.

Неделя в школе тянется адски долго – учителя и ученики с заспанными рожами уныло передвигаются по полутемным коридорам, на уроках зевают, ежатся и дремлют под мерное гудение люминесцентных ламп.

Все идет наперекосяк с самого понедельника: Наташа бледной тенью скользит через закоулки в окружении трех верных подруг, ее разбитая губа замазана красной помадой, но замаскировать ее полностью не получилось – она неестественно свисает и сочится кровью.

Глядя на это, я чувствую дикую злость, сострадание и солидарность, но подойти и сказать об этом однокласснице не осмеливаюсь.

Саша с верной свитой ходит по школе королем, с удвоенным энтузиазмом шутит с девчонками в классе, громко гогочет и издевается над малолетками, оккупировав подоконники у раздевалки.

Слишком часто я перехватываю его пристальный взгляд, и сердце уходит в пятки. Противно и страшно осознавать, что некогда лучшего друга я теперь попросту боюсь.

– Сонь, а Сонь! Давай в столовку сходим? – предлагает он время от времени.

– Саш, не могу, надо в библиотеку. У меня же доклад по истории в четверг! – деловито сообщаю, проходя мимо, и прибавляю шаг.

– Может, до Города на выхах доедем? В кино? – не отстает он.

– На выхах мы с бабушкой на рынок пойдем, а потом будем заготовки на зиму делать…

– Ну, как знаешь. Значит, в следующий раз! – Он улыбается искренне и по-доброму, но я помню его перекошенное лицо в момент, когда он распинался о контроле, сидя субботним вечером на злосчастном поваленном дереве.

Отмазки не всегда получаются складными, но мне не до их сочинения – мысли заполнены совершенно другим.

После голодного обморока чувствую себя необычно – все выходные с блаженной улыбкой я торопила время и почти наяву видела, как Урод, широко улыбаясь, в понедельник утром при всех припадает на одно колено и клянется мне в вечной чистой любви, а розовые толстые амурчики, кружа под потолком, осыпают нас лепестками роз…

Как можно было быть такой дурой?

За неделю новенький лишь раз вскользь обжег меня полным ненависти взглядом, и я снова перестала для него существовать.

У Урода и без меня хватает проблем: Саша и прихвостни постоянно его достают, но обходятся малой кровью: подло ставят подножки, исподтишка толкают плечами, орут вслед всякую чушь. Но вчера в слепой зоне видеокамер он получил от Саши кулаком под дых, от удара согнулся пополам и привалился к стене. Я видела, как парень пытался восстановить дыхание, судорожно вдыхал через рот и морщился, но на урок пришел как ни в чем не бывало.

Стоя за углом, я задыхалась вместе с ним…

– Зачем вы постоянно его бьете? – поинтересовалась я у Саши на следующей перемене и чуть не спалилась, но он лишь самодовольно ухмыльнулся.

– Для профилактики. Чтоб боялся! И чтоб сразу к себе на район валил, иначе будет хуже… Кстати, как насчет прогуляться вечером?

– Саш, сегодня не могу… – картинно вздохнув, я в ужасе сбежала.

* * *

Бабушка в прекрасном настроении – в детском саду, где она после выхода на пенсию работает вахтером, к ней подошла родительница – ее бывшая ученица:

– Катенька Иванова… Прекрасная девочка. Разговорились. Оказалось, что ее старшенькому нужен репетитор по математике. Так что, Соня, после работы и по выходным я теперь буду на пару часов ходить к ним! – радуется она. – Кстати, я по пути зашла в магазинчик и кое-что тебе купила. Иди, примерь.

С деланым интересом углубляюсь в бабушкину сумку, влезаю в очередную белую блузку, с ненастоящим восторгом улыбаюсь, глядя на себя в зеркало. Высокая стройная блондинка, правильная до блевоты, хлопает огромными серыми глазами в слегка замутненном отражении.

Хочется упасть в грязь и вываляться в ней, хочется сделать что-то нетипичное, сойти с ума, слететь с катушек, выйти за рамки. За рамки собственного тела.

Всю ночь в голове творится кавардак из разрозненных снов – поляна, покрытая ковром из одуванчиков, и ржавые перила пожарной лестницы, темные глаза маленького мальчика, усталые и взрослые, и обжигающий взгляд школьного изгоя, детская ладошка, застывшая над шипящей гадюкой, и татуированные пальцы, зависшие над полусухим цветком. Тепло, покой и доверие, лишь дважды случившиеся со мной наяву, бесчисленное количество раз повторяются во сне и улетают вместе с ним в холодную муть пятничного утра…

Просыпаюсь с будильником, ненавидя все и вся, осматриваю хмурую комнату, встаю, и нога задевает что-то под кроватью. Наклоняюсь и выдвигаю электронные весы – их гладкая поверхность покрыта слоем пыли.

На задворках сознания что-то зудит и никак не может оформиться в осознанную мысль. Уже неделю я ем без всяких проблем – немного, но регулярно. Это столь же естественно, как дышать. Я больше не допускаю мысли, что поступаю неправильно, и раскаяние не жжет душу после каждого приема пищи.

Это, черт возьми, странно!..

Черные глаза и теплая рука. Доверие и покой.

Урод…

Все наладилось сразу после того происшествия на лестнице!

Девять

Сегодня я не могу соответствовать светлому образу Сони – улыбаться и быть со всеми милой нет сил, нервы натянуты и скручены в тугой узел.

Дергаюсь и психую: Веник второй урок кряду скачет у доски и трясется от злобы, Саша все перемены хохмит и натужно смеется, Лебедев черным пятном застыл на периферии зрения и не дает покоя, но, чтобы посмотреть на него, обернуться придется слишком явно.

После занятий с грохотом вскакиваю, быстро иду к месту нашей прошлой встречи и прячусь за вентиляционной трубой. От напряжения стучат зубы.

Мне нужно многое выяснить у Урода, припереть его к стенке и не поддаться глупому чувству, от которого в его присутствии предательски слабеют колени. Или же признаться ему в нем и наконец освободиться…

Я знаю, что каждый день во избежание эксцессов он сматывается по пожарной лестнице – все уверены, что та давно не функционирует, поэтому и не пользуются ею. Но Урод сломал одну ржавую дужку, и огромный навесной замок теперь болтается на второй, целой, лишь создавая видимость того, что проход закрыт.

По традиции парень выходит из класса последним, накидывает на плечи пальто и рюкзак и, оглянувшись по сторонам, быстро скрывается за железной дверью.

Выбегаю за ним на лестницу и хватаю его за рукав.

– Лебедев, подожди.

Он выворачивает руку и прищуривается.

– Что опять? – По лицу скользит досада.

– Мне нужно с тобой поговорить! – задыхаясь от ужаса, выпаливаю я.

– Да, мне тоже, – вдруг тихо признается он, и у меня кружится голова. – Но не здесь. Давай на пустыре? Минут через десять?

– Конечно… – Я поспешно отступаю назад и прислоняюсь спиной к холодной стене.

* * *

Я лечу к пустырю как на крыльях, от волнения не чувствую ни ног, ни в груди сердца.

Отдышавшись и похлопав себя по щекам, ровно десять минут спустя осторожно раздвигаю заросли сухого бурьяна и тут же натыкаюсь на непроницаемую черноту. Подсознательно я мечтала об этом с момента, когда рука обладателя этих глаз держала мою руку, а по коже бежали мурашки…

Но Урод не один – упираясь спиной в плечо Воробья, он развалился на бочках и смотрит на меня как на сумасшедшую.

Занятная парочка – сын маньяка и огромный хмурый панк, мирно о чем-то беседовавшие, замолкают и переглядываются, для чего моему однокласснику пришлось запрокинуть голову. Эти двое очень странно выглядят – слишком интимно смотрятся поза и теплый восторженный взгляд грозного шкафоподобного верзилы, устремленный на Урода.

Они пьют пиво из банок.

Боль волной вскипает внутри: утром, планируя наш разговор по душам, я сорок минут сидела перед зеркалом, надеясь произвести впечатление.

А Урод просто забыл о назначенной встрече.

Разум, давно оставивший меня, медленно возвращается вслед за стыдом и злостью.

Одеревенев, заставляю себя развернуться и шагаю прочь, но слышу за спиной насмешливый голос:

– Выкладывай, принцесса, раз уж пришла! Пока мы тут грязными делами занимаемся…

– То есть выпиваем! – поясняет густой бас.

Соня бы убежала с пустыря, если бы второй шанс у нее был, но я останавливаюсь как вкопанная и распрямляю плечи. Оборачиваюсь – два самых стремных типа в городе криво ухмыляются; Урод впервые за долгое время выглядит расслабленным.

– При нем? – киваю на Воробья.

– А ему все пофиг – смеется Урод.

Он смеется…

Лебедев определенно мог бы стать самым симпатичным парнем в школе, если бы хоть раз там засмеялся.

Словно под гипнозом, подхожу ближе и неуверенно топчусь у бочек.

Воробей открывает и молча протягивает мне пивную банку, я растерянно принимаю ее из огромной ручищи. Урод не меняет своей позы и не двигается.

– Кстати, это – еще одна помешанная на мне девица. Между прочим, краса и гордость школы, – флегматично поясняет он другу. – А это Воробей.

– Помню я ее. Привет! – просто кивает Воробей и максимально осторожно, чтобы не уронить с плеча голову друга, снимает ноги в заляпанных ботинках с бочки напротив.

– Я? Помешана на тебе? – переспрашиваю, чтобы понять, не ослышалась ли. Толстые амурчики гнусно хихикают над рухнувшими мечтами, ненависть, сошедшая на нет под напором влюбленности, вновь добела раскаляется в мозгу.

– А разве не так? – насмешливо спрашивает Урод. – Или ты опять пришла умолять меня удалить то видео?

Быстро кошусь на Воробья, и мой одноклассник замечает:

– У меня нет от него тайн. Давай говори, чего хотела. Я тебя слушаю.

Язык онемел, злые слезы жгут глаза – этот парень снова унижает и провоцирует меня. Какая же я дура… Но если не выясню все прямо сейчас, бабушке точно придется вести меня к психиатру.

И я решаюсь:

– Это был ты? – получается слишком пискляво, но терять уже нечего. – Что ты сделал?

– Точно больная… – тяжело вздыхает Урод. – Это был я? Наверное… Я много где бываю! Что я сделал? Ну, например, покурил только что…

– Что ты сделал со мной?! – перебиваю его, и первые соленые капли устремляются вниз по щекам.

В последнее время я думала только о нем, ждала чего-то, сходила с ума… Зря. Боже, зря… Надо было слушать бабушку.

– С тобой я не делал ничего! – ржет он, а Воробей снисходительно скалится.

Он не нравится мне.

Меня воротит от Урода.

Я словно просыпаюсь. Какого черта я стою с ними и держу в руке это гребаное пиво? Какого черта я так раскисла перед главным городским ничтожеством?

Нисколько он не красивый – похож на психованного маньяка. Недалеко от папочки ушел.

Урод перехватывает мой взгляд.

– Ты хоть помнишь, кто я? – внезапно серьезно спрашивает он и подается вперед.

– Что?

– Как меня зовут? – повторяет парень.

Я растерянно верчу в руках скользкую холодную банку.

– Как меня зовут? – допытывается он, насквозь прожигая взглядом.

– Лебедев… Егор… – мямлю тихо.

Я. Произнесла. Его. Имя.

Одно из самых страшных ругательств для моей семьи.

– Надо же!.. – веселится Урод и тут же становится пугающе злым: – Не угадала. Я – никто. Пустое место. Ноль.

Он резко встает, с вызовом смотрит в упор, и заржавевшие колеса памяти со скрипом трогаются и разгоняются на полную мощь – я вспоминаю необычайно солнечный осенний день, паутинки, летящие по воздуху, шуршание кленовых листьев под красными яркими сапожками, зеленый шарф с бахромой. Бабушка встретила свою бывшую ученицу и ее сына, они о чем-то разговаривают на повышенных тонах, но мне неинтересно, ведь мальчик, поразительно знакомый, разглядывает меня невероятно красивыми, не по-детски серьезными глазами и улыбается:

– Привет, Соня!

Хочу улыбнуться в ответ, но бабушкина твердая рука одергивает меня.

– Галина Федоровна, за что? Объясните: за что? – где-то над головой плачет женщина, и стальной голос бабушки разрезает наступившую тишину:

– Не приближайтесь ко мне и к моей семье. Никогда. Ты – никто. Пустое место. Ноль. Ты всю жизнь будешь страдать!

– Я не знаю тебя! – повторяю вслед за бабушкой. – Ты – никто. Пустое место! Ноль.

Собрав побольше слюны, я шагаю вперед и плюю мальчику в лицо. Потому что бабушка плюет в лицо его матери.

А мальчик лишь молча сверлит меня черными угольками глаз…

Реальность подергивается и плывет.

– Тот мальчик… На лугу… Ты… – шепчу потрясенно.

– Ты о чем вообще? Крыша поехала, принцесса? Я всегда знал, что у вас вся семейка не в себе! – глумится Урод, холодно усмехается и снова садится на бочку.

Я шла сюда, чтобы вновь почувствовать теплые мурашки, что бежали по коже в его присутствии, но сейчас меня колотит. Ребята громко ржут надо мной.

Трясу головой – проклятое воспоминание затуманило мозг.

Тот робкий мальчик из сна был добрым. И этот мрачный парень никак не может им быть.

Гордость и выдрессированное годами омерзение к нему занимают привычное место в сердце.

– Я знаю, почему тебя называют Уродом… – шиплю, задыхаясь от горечи. Черные глаза больше не смеются – их взгляд застыл на моих и держит на прицеле.

Вполне возможно, что он прямо сейчас меня убьет – сомкнет длинные пальцы на шее и будет давить до тех пор, пока мое безвольное, никому не нужное тело не затихнет, а Воробей все это время будет стоять на стреме. А потом поможет другу закидать остывающий труп сухими ветвями и лопухами.

Страх проходит по спине липкими щупальцами.

Концентрирую внимание на несущественных деталях – нужно собраться, нужно сохранить лицо.

Я замечаю сережку с большим красным камнем, оттягивающую мочку левого уха Урода, и вздрагиваю – точно такая же лежит в бабушкиной шкатулке. Бабушка много лет хранит украшение под замком в своей комнате и не раз показывала мне его.

Моя тетя возвращалась через пустырь в праздничном настроении и сережках с рубинами, когда на нее напал маньяк. Но когда Соню обнаружили мертвой, сережек на ней уже не было. Одну позже изъяли у убийцы – она и стала главным доказательством вины. Ее пару так и не нашли…

А теперь Урод, совершенно не стесняясь, носит в ухе вторую серьгу убитой его отцом девушки, развлекается, живет, дышит, смотрит в глаза людям. И издевается надо мной.

– Тебя зовут Уродом за твое врожденное паскудство и отсутствие совести! – кричу я.

– Девочка, вали отсюда…

Он больше не глядит в мою сторону, потерял интерес – тянется губами к предложенной Воробьем пачке, из которой торчит сигарета.

Крупная дрожь пробирает до костей, но я не знаю, что стало ее причиной: омерзение к Уроду и его семейке… или ревность.

На меня больше не обращают внимания.

Я никому здесь не нужна.

Бросаю пивную банку в траву и ухожу. А прорвавшись сквозь заросли бурьяна, падаю на колени и реву навзрыд от чудовищного унижения и разочарования.

* * *

Но что-то не сходится.

Я думаю об этом через боль, от которой трудно дышать, и за ужином, и за непринужденной вечерней беседой с бабушкой, и ночью, глядя в темный потолок… Я не нахожу себе места все выходные и совершенно точно схожу с ума.

А в понедельник утром, ковыляя на уроки, застаю Урода за странным занятием – это порождение дьявола кормит бродячих котов за школой и гладит их полосатые спины.

Быстро прохожу мимо – он им улыбается.

Десять

В детстве, с ревом и жалобами прибежав к маме, жгучую боль из души можно было выплеснуть со слезами, а сейчас мне некому выговориться.

Да и о чем рассказывать? О том, что я общалась с Уродом? О том, что он был со мной жесток? О том, что я уверена в его потусторонних способностях?

«По тебе плачет дурка», – ответят мне. И будут правы.

Я стараюсь вернуться в реальность – привычную и безопасную, выбросить из головы глупости и прекратить страдать.

«Гордость – главное достоинство девушки!» – всегда поучала бабушка, и с этой аксиомой я вполне согласна.

Именно гордость позволяет мне входить в класс с высоко поднятой головой, счастливо улыбаться и звонко смеяться на переменах, старательно избегая того, кто сидит за последней партой в третьем ряду.

Ненавижу общаться с девочками – едва взглянув на меня, они вывешивают на лицах картонные улыбки, растерянно таращат глаза и молят Бога, чтобы я поскорее отвалила, хотя из их ртов при этом приторной патокой льется лесть… Но я специально тусуюсь с ними в школе – пусть Урод видит, что он меня не сломал. Пусть видит, что он – изгой и лузер, что так и не смог меня достать, что достоин лишь игнора и презрения.

Однако все это дается мне тяжело – злости нет.

Каждое слово Урода, сказанное на пустыре, прошлось по сердцу острым лезвием, но все, что я чувствую, – мучительный стыд за себя – глупого и жестокого ребенка, и – за бабушку. Ее как бывшего педагога, долгие годы учившего математике местных ребят, уважают и ценят в городе, она по-настоящему добра ко мне, но в том далеком дне моего детства бабушка была ужасной.

А подозрение, что мальчик из одуванчикового сна и другой – из осеннего воспоминания – все же имели одно и то же лицо, за несколько дней превратилось в нерушимую уверенность.

Как же я могла плюнуть в глаза спасшему меня ангелу, доброму привидению, светлому, чистому созданию? Выходит, я тоже причастна к тому, что из него вырос угрюмый, жестокий и злой Урод…

Меня грызет совесть. Так что в сторону Лебедева я не смотрю лишь потому, что смотреть на него не смею.

* * *

К моему ужасу, Саша все же нашел способ подобраться поближе: в среду вечером бабушке звонит тетя Оля и сообщает, что сын собрался к нам в гости:

– Галина Федоровна, Саня сейчас подойдет, отпустите Софию прогуляться? Он все переживает, что девочка загружена домашними делами и учебой… Вы не беспокойтесь, он ее потом до квартиры проводит.

Надо было видеть лицо бабушки… На радостях она даже забыла, что мой комендантский час, начинающийся в пять вечера, уже наступил.

И вот мы сидим в сквере на сдвинутых лавочках, октябрьский ветер пронизывает насквозь тонкую куртку, но последние лучи уходящего солнца тут же согревают спину.

Сеня и Тимур притащились с девчонками из девятого – счастливицами, чья очередь быть их девушками подошла как раз сегодня. Они уже вовсю целуются, а мы с Сашей лишь неловко соприкасаемся плечами и молча разглядываем трещины в асфальте.

Как только мой друг перестал быть мне другом, я словно с цепи сорвалась: у принцессы Сони посмели украсть любимую игрушку!.. Я была одержима мыслью вернуть его, мечтала, чтобы он смотрел на меня так, как он в ту пору смотрел на Наташу, злилась и психовала, и Вселенная, похоже, услышала мои мольбы.

– Не замерзла, Сонь? – подает голос Саша, и я поднимаю голову.

Взгляд пронзительно синих глаз наполнен таким теплом и преданностью, что мне становится дурно.

– Не-а… – отвечаю и быстро отворачиваюсь.

Над пожелтевшими деревьями в далекие страны безмятежно плывут облака… А здесь, под безбрежным чистым небом, чавкая и хрюкая, исступленно обжимаются две пары совершенно не заинтересованных друг в друге людей. Чтобы не видеть мерзкого зрелища, снова смотрю на Сашу.

Раньше мы часто оставались вдвоем в комнате, смотрели в потемках фильмы, тайком от родителей исследовали пустырь и овраги, ходили с классом в походы и ночевали в одной палатке, но мысль о том, что с ним можно поцеловаться, ни разу не посещала меня. На самом деле я никогда не мечтала о его губах.

– Что на каникулах будешь делать? – Саша снова «зондирует почву».

– Я к маме хочу, но бабушка вряд ли отпустит… А у нее репетиторство до самого Нового года. Так что придется неделю сидеть в четырех стенах.

– Эй, а я на что? – Он подталкивает меня плечом, и я тут же проклинаю себя за длинный язык.

– Ну да… Буду иметь в виду!.. – киваю и сразу меняю тему: – А как же Наташа? Не хочешь извиниться перед ней?

– Нет! – Саша хмурится и присматривается к ползущему по асфальту еще живому муравью.

Внезапно я чувствую тепло ладони, накрывшей мои пальцы, и холодный ужас обжигает грудь. Происходящее слишком странно и чужеродно – я резко отдергиваю руку и прячу в карман куртки.

Саша прочищает горло:

– Сонь, скажи: ты могла бы со мной встречаться? Чисто гипотетически? – спрашивает он вкрадчиво, и я замираю.

Готовый и заученный еще летом ответ на этот вопрос уже неактуален – в панике подыскиваю слова для нового и, кажется, близка к инфаркту.

– Саш, мы же друзья! – внушаю ему и натянуто улыбаюсь. – Как мы можем встречаться? Я даже не думала об этом никогда…

– Ну так подумай! – перебивает он, ухмыляясь, и эта ухмылка снова до чертиков пугает меня. – Кстати, че там Урод? Не достает?

– Нет! Мы так переживали на его счет, а он оказался безобидным. У бабушки, кажется, отлегло. Да и у меня – тоже. Я не в претензии к нему, можешь оставить его в покое… – Я излучаю энтузиазм, но сердце бешено колотится у горла.

– Ну-ну… – многозначительно тянет Саша, уставившись на мою руку. Поглубже просовываю ее в карман – лучше уж пусть пока побудет в нем.

Одиннадцать

Веник считает себя учителем от Бога – постоянно кичится тем, что у него нет любимчиков и есть принципы. А я считаю, что он – просто неудовлетворенный жизнью придурок, который работает в школе лишь с целью самоутвердиться и реализовать комплексы за счет бесправных учеников.

Я дико его раздражаю. Еще бы, ведь ростом он едва достает мне до плеча, другие учителя слезно просили его не портить мне оценки, в школе я на хорошем счету, а еще он однажды перехватил мой хмурый взгляд…

Ко всем проблемам добавилась еще одна огромная – теперь Веник каждый урок вызывает «лучшую ученицу Соню Наумову» к доске и упивается властью, глядя, как я «плаваю» в заданиях уровня «С».

Черт возьми, я стараюсь стать лучше, но не шарю в математике, сколько ни зубрю теоремы и формулы.

Словом, уроки алгебры и геометрии превратились в настоящий ад.

Найденные в интернете готовые решения – распечатанные и подложенные в учебник – спасали недолго: в одно из них вкралась досадная опечатка, и Веня только что подловил меня на обмане.

Лампы напряженно гудят под потолком, великие ученые укоризненно взирают со стен, весь класс молча пялится на шоу: Веник выхватывает учебник из моих рук, крючковатыми пальцами вытягивает припрятанную между страниц распечатку, рвет ее на мелкие кусочки и бросает мне в лицо.

Бумажки кружатся в воздухе, по затейливым траекториям приземляются на грязный паркет, оседают на волосах и ткани форменного пиджака.

Я стою лицом к классу и терплю из последних сил – плечи гордо расправлены, но щеки предательски горят.

– Вот истинное лицо мнимой отличницы! Давно пора развенчать этот миф, – каркает Веня голосом Гитлера, от него несет потом. – В классе есть действительно умные ученики, а вы лишь нечестно занимаете их место! Позор! Вам должно быть стыдно! Я бы на вашем месте просто умер от стыда!

Я ловлю злорадные ухмылки девчонок, наблюдающих, как раскачивается постамент под королевой, и умираю от головной боли. С молчаливым сочувствием Саша кивает мне и показывает «фак» Вениной сгорбленной спине.

Украдкой смотрю на Урода, но он, опустив лицо, старательно пририсовывает к неприличному изображению, что нацарапали на его парте Сеня и Тимур, нимб и крылышки. До меня и моего позора ему дела нет.

Звенит спасительный звонок, и Веня, вынужденный прервать экзекуцию, блеет:

– На следующем уроке проведу контрольную. Если не решите ее, Наумова, поставлю вопрос перед Марией Васильевной, вашим классным руководителем. Пусть вызывает родителей в школу.

* * *

С достоинством покидаю кабинет и решительно прохожу мимо лицемерных одноклассниц и их неискренних утешений. Я едва держусь на ногах от ужаса, слезы душат – не расплакаться при всех стоит огромных усилий.

Завернув за угол, хватаюсь за ржавую сломанную дужку железной двери, тяну ее на себя, выбегаю на пожарную лестницу и… оказываюсь в потустороннем мире, где спокойно и прохладно, пахнет старыми временами, краской, сигаретным дымом и плесенью; здесь тихо и нет лишних глаз.

Опускаюсь на пыльные ступени – черт с ней, с юбкой в яркую серо-синюю клеточку. Закрываюсь от дурацкого мира ладонями и в отчаянии принимаюсь реветь – сильно, навзрыд.

Будь проклят тот, кто придумал алгебру и геометрию. И тот, кто выдумал контрольные и сдвоенные уроки… И Соня со своей мечтой о матфаке – об этот камень я с пятого класса ломаю зубы. И Веник – зануда и наверняка импотент. И двуличные девчонки. И мой глупый, неразвитый мозг, не соответствующий говорящей фамилии!..

Бабушка не переживет, если узнает – она и так плохо спит и страдает от повышенного давления.

Я ною и всхлипываю, матерюсь и молюсь, бью себя по щекам и утираю сопли – десять минут перерыва подходят к концу.

Роюсь в рюкзаке в поисках зеркала, всматриваюсь в унылое отражение… Все поймут, что я плакала. Что ж, пусть порадуются. Пусть.

Сигаретами воняет слишком сильно, клубы сизого дыма проплывают перед глазами и устремляются к серому потолку. Еще одна подстава… Я нахожусь на лестнице не одна!..

Поднимаю голову и дергаюсь – в двух метрах от меня Урод отщелкивает в пролет окурок, закидывает в рот жвачку и молча проходит к выходу.

Медленно поднимаюсь, подпираю спиной стену, убираю со лба прилипшие пряди и пытаюсь дышать. Именно ОН стал свидетелем моей истерики! Но я чувствую облегчение, словно впервые за долгие годы нашелся кто-то, кто выслушал меня.

* * *

Под любопытствующее молчание и ободряющий вздох Алены возвращаюсь на свое место, вешаю рюкзак на крючок, достаю тетрадь и ручку. Веник с садистской улыбкой входит в класс и жестом разрешает всем сесть.

Доска позади него исписана черными закорючками контрольной работы – двумя вариантами трех заданий.

Обреченно понимаю, что сегодня мне снова придется плакать. Ведь последнюю задачу – только для тех, кто претендует на «отлично», – мне ни за что не решить.

Часы громко тикают, время, отведенное для урока, по капле ускользает, неумолимо приближая неотвратимый крах. Если бабушку вызовут в школу, случится катастрофа, о последствиях которой даже думать не хочется.

Две задачи я осилила, но нить решения третьей вьется и ускользает – пробую разные способы и подходы, но они ни к чему не ведут.

Ручка дрожит в пальцах, в висках пульсирует кровь, глаза ничего не видят от напряжения.

Позади слышится шум, поверх очков Веник глядит на его источник:

– Что, Лебедев?

– Выйти… – отвечает тот и под насмешки Саши и его прихвостней покидает кабинет.

Веня барабанит по столу маркером, призывая к порядку, вновь воцаряется тишина.

От провала меня отделяют пятнадцать минут. Стиснув зубы переворачиваю скомканный черновик и снова принимаюсь за решение.

Новенький возвращается – раздаются легкий скрип двери и шаги. Но они приближаются к моей парте.

– Урод, ты заблудился? – испуганно пищит Алена, и я отвлекаюсь от задачи.

В этот момент он, запнувшись о невидимое препятствие, валится между рядами, татуированная рука машинально сгребает со стола учебник, тетрадь, ручку, листки, телефон… Предметы с грохотом разлетаются по полу. Слишком близко сверкает рубином сережка, меня обдает теплом и запахом дыма с мятой. Черный взгляд цепляется за мой.

Взрыв хохота приводит меня в чувство.

Урод встает, отряхивает колени и, даже не потрудившись собрать с пола мои пожитки, проходит дальше и сворачивает к третьему ряду.

Удушливо покраснев, наклоняюсь, поднимаю и возвращаю на парту учебник и канцелярские принадлежности, раскрываю тетрадь, деловито ищу среди бесполезных бумажек черновик последнего варианта.

Желтый сложенный вчетверо листок выпадает из вороха. Разворачиваю его и подозрительно разглядываю – незнакомым ровным почерком на нем написано решение всех трех задач.

Неужели Урод подкинул его мне?..

Буквы слишком красивые. Но вполне могли выйти из-под его длинных пальцев.

Однако число в ответе второй задачи не сходится с моим. Ничего удивительного – Урод тупой. Или же слишком умный – снова собрался мне навредить, потому и подсунул вариант с ошибками. И думает, что я куплюсь?

Пробегаю глазами по своим аккуратным записям и застреваю на неверной цифре – по невнимательности я решила неправильно и вторую задачу. А вот Урод справился с ней идеально – хоть сто раз перепроверяй.

Кошусь на часы, на соседей по партам – отсмеявшись, они снова сосредоточились на контрольной.

Вздыхаю и на свой страх и риск переписываю ответы с листка в чистовик.

За две минуты до конца урока Веня, потирая руки, забирает у меня тетрадь, утыкается в нее носом, долго что-то выискивает в записях и кряхтит.

Я в оцепенении жду до тех пор, пока он сухо не произносит:

– Наумова? Вы наконец поумнели? Что ж, отлично. Вы меня удивили, но это – «пять».

Двенадцать

Мое шестнадцатое лето – сказочная пора любви, авантюр, развлечений и надежд – прошло в черте города, в четырех стенах Сониной комнаты.

Днем я смотрела сериалы, читала книги и отчаянно ждала, что Саша вспомнит обо мне, позвонит, заглянет в гости, вытащит погулять… Вечера проходили в звенящей тоске и мечтах о далеких краях, в которые мы направимся, если он когда-нибудь все же придет. Но он не приходил.

По ночам по шоссе пролетали мотоциклы и авто с сотрясающей салоны громкой музыкой, легкий ветер с реки задувал в открытую форточку веселые голоса, песни и смех… И я накрывала голову подушкой, чтобы не слышать, какой беспечной и счастливой могла бы быть. А по утрам все начиналось заново.

Стараниями бабушки я всегда свято верила, что сделана из золота и все в мире само падет к моим ногам.

Но Саша – единственный, кто всегда был рядом, – вдруг предпочел не меня.

Предательство грянуло громом среди ясного неба – с холодного истукана смылась фальшивая позолота, и я впервые поняла, что ничем не лучше других, а Наташе вообще проигрываю по всем статьям.

Думать об этом было больно, душа почернела и превратилась в тугой клубок шипящих гадюк. Она источала яд, бесшумно орала от одиночества, металась и мучилась в груди, мне нужно было наказать себя за никчемность, вернуть былую уверенность в себе, снова стать лучше всех… И выход – изнуряющая диета – нашелся.

Теперь я понимаю, что она могла меня доконать.

И организм включил защитный механизм: в один миг черные змеи уползли, их яд покинул кровь, тучи рассеялись, засияло солнце.

Я словно вернулась к исходной точке, и жизнь пошла по другому пути.

Причастен ли к этому Егор Лебедев? Нет. Не думаю. В том состоянии примерещиться могло всякое…

Зато он точно причастен к моей сегодняшней «пятерке». Облегчение, благодарность, счастье, ликование переполняют душу и проступают на лице стыдливым румянцем. Может, я и дура, но радуюсь вовсе не отличной оценке, а тому, что он первым сделал шаг навстречу.

Парень не смог пройти мимо моей беды, помог, значит, в его сердце нет ненависти.

Сижу как на иголках – мне необходимо его поблагодарить.

Кем бы он ни был. Кем бы ни была я…

Но возможность не представилась: сразу после алгебры Урод пропал. Под разными предлогами я несколько раз оглядывалась назад, он сидел, уткнувшись в телефон, а через пару секунд его место опустело, только рюкзак остался лежать на соседнем стуле.

Саша вернулся в кабинет чересчур счастливым – криво улыбался и переглядывался со своими шестерками, потирал кулак, озирался по сторонам. Узрев меня, он, к немому восторгу Алены, подвалил к нашей парте и остаток перемены распинался, что Веник доиграется – в скором будущем на него может упасть кирпич с крыши какой-нибудь пятиэтажки в Микрорайоне.

– Тише! – я пыталась его вразумить, но Саша довольно осклабился:

– Переживаешь за меня, да? – и подмигнул, будто у нас есть какая-то общая тайна.

Всю литературу проклинаю себя – возможно, я подаю Саше какие-то смешанные сигналы? Почему до него не доходит, что он не нравится мне как парень?

Мои мысли заняты не им…

Но кавалеры в городке почему-то уверены: раз девушка свободна, значит, к ней можно подкатить и увести силой, не спрашивая ее мнения.

Я хорошо знаю Сашу: он упертый и обидчивый, в детстве мне всегда приходилось уступать ему в играх и спорах. Мой друг детства легко увлекается, но быстро перегорает. Остается надеяться, что в скором времени его внимание переключится на кого-нибудь другого.

Русичка проходится по списку литературы, заданному к прочтению на каникулах, и моя соседка тут же вызывается зачитать доклад.

Делаю вид, что мне жарко – расстегиваю верхнюю пуговицу на блузке, распускаю волосы и снова собираю в хвост, попутно оглядываюсь – за последней партой в третьем ряду никого нет.

Но рюкзак на месте, значит, Урод не ушел из школы.

Честно пытаюсь слушать корявый пересказ «Мастера и Маргариты» в исполнении Алены, разглядываю затылок Саши, кошусь на загадочные рожи Сени и Тимура, и смутная тревога превращается в испуг.

Лебедев грохнулся возле моей парты, раскидал мои вещи и посмел не извиниться…

Поднимаю руку и прошусь выйти.

Оказавшись в коридоре, я сломя голову бегу к пожарной лестнице. Сердце выпрыгивает из груди, замирает и вновь разгоняется до бешеной скорости.

У меня есть десять минут, не больше. Хватаюсь за ржавую дужку, открываю железную дверь и застываю: Урод, запрокинув голову, сидит на бетонных ступенях и держится окровавленными пальцами за переносицу.

Мгновение я вижу перед собой мальчика из далекого несбыточного сна – ангельского, солнечного, одуванчикового… И в бессилии сжимаю кулаки.

– Кто? – шепчу тихо.

Урод поднимает глаза и усмехается:

– Тебе какая разница?..

Подхожу ближе, опускаюсь рядом с ним на колени и пытаюсь разглядеть степень нанесенных повреждений, но он отворачивается.

– Почему ты никогда не сопротивляешься? Дай сдачи хотя бы одному! – умоляю я в тихой истерике, физически ощущая, как от удара хрустят кости, щекочет в носу и ломит лоб.

– В уличной драке на Заводской я бы их завалил, – расслабленно отвечает парень. – Но здесь – нельзя. Они же побегут мамкам жаловаться… А я и без того маньяк и урод.

Глотаю горький ком, отгоняю воспоминания, в которых кричала ему в лицо ужасные слова.

Только сейчас до меня доходит, что так сильно пугает в Уроде непосвященных: ледяное спокойствие.

Его жизнь – кошмарный сон обывателя, из которого невозможно выбраться, разве что попытаться спиться или убить себя. А Лебедев упорно идет вперед по известному только ему пути и сохраняет при этом ледяное спокойствие…

Нашариваю в кармане бумажный носовой платок и протягиваю ему.

– Егор… – я уверенно произношу его имя. – Спасибо тебе. За алгебру.

– Пожалуйста, – он коротко мотает головой и отказывается от платка. – Но это было не ради тебя. Просто кто-то должен был наконец заткнуть этого гондона.

Обида царапает по сердцу, но я беру себя в руки:

– Все равно спасибо. Ты меня спас.

Урод неопределенно хмыкает, но не произносит ни слова. Мы молча сидим рядом – еще миллиметр, и плечи форменных пиджаков соприкоснутся.

Голова гудит, в ней кружится наполненный звездами космос…

Похоже, на пустыре он поставил верный диагноз: я действительно неравнодушна к нему. Не знаю, что со мной, но я бы хотела стать его девушкой. Или, если школьные слухи про них с Воробьем все же правдивы, быть для него хотя бы другом.

– Можно вопрос? – набираюсь смелости, и он кивает.

– Валяй…

– Ты правда предпочитаешь парней?

Съежившись, я жду, что меня пошлют или поднимут на смех, но он только пожимает плечами.

– Никого я не предпочитаю. Ни парней, ни девчонок.

– Но почему?!

– Я не люблю людей. Все они смотрят сквозь меня. Смотрят и не видят… – Он утирает пальцами кровь под носом и достает из лежащей рядом пачки сигарету. – Возвращайся, тебя будут искать.

– А ты? Сколько ты еще пробудешь здесь? – Я не хочу уходить, но ловлю быстрый, обжигающий злобой взгляд.

– Обо мне не беспокойся! – взвивается Урод. – Вообще не думай. Забудь!

Ну конечно: он не будет светиться, чтобы не подставлять Сашу и его прихвостней перед директором. А завтра скажет, что получил по морде не в стенах школы.

Я смотрю на его припухшую посиневшую переносицу, длинные пальцы и снова выступившую кровь, и слезы раскаяния давят на горло.

Виновата во всем я…

Он прав: мне нельзя к нему приближаться.

Медленно поднимаюсь на ноги, отряхиваю юбку и устремляюсь к выходу, но замираю у самой двери и, не оглядываясь, выпаливаю:

– Знаешь, Егор, меня тоже никто не видит. Все будто смотрят сквозь меня…

– Мне как-то пофиг… – раздается за спиной, и едкая фраза прерывается скрипом петель и стуком ржавой дужки.

Выхожу в пустой школьный коридор, дышу ртом, пытаясь справиться с коротким замыканием в мозгах.

Кажется, я безответно и намертво влюбилась в того, кем меня пугали в детстве. И очень хочу доказать ему свою преданность и любовь.

Тринадцать

В пятницу утром Урода встречают овациями, громче всех орут Сашины прихвостни, хотя их предводитель никак не выдает своей причастности к синякам и опухшему носу Лебедева.

Раскрыв рот, я в шоке пялюсь на разбитое лицо – последствия ударов стали явными, и Алена громко шепчет:

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.