Я приехал. Хрустел снегом – он здесь лежит давно, не то, что у нас. Пока шел к своему жилищу, и вовсе улыбался: наверное, на свете нет ничего прекраснее чувства новой жизни. Зарождающейся в твоем сердце, в эти самые минуты, когда выходишь с вокзала, садишься в первый попавшийся транспорт и едешь смотреть город. Такой ли он, каким тебе представлялся? А затем перекусываешь в случайной кафешке на конечной. Смотришь на время и понимаешь, что остался еще час-другой до осмотра новой квартиры – жилища, которое должно стать твоим другом, твоей защитой в этом новом, еще не изведанном городе, куда ты будешь возвращаться ежевечерне и проживать самые тяжелые мгновения своей жизни – наедине с самим собой, своими мыслями. Наверное, тебе это знакомо. Ты ведь тоже, ангел мой, возвращаешься.
И вот думаешь о том, что остается час-другой, и заказываешь водки – обязательно сто граммов, не больше. И огурчик соленый, лучше него к водочке никто не придумывал. Да и зачем придумывать что-то, когда все придумано. Лучше бы придумывали, как людям жить на Земле не страдая. Выпиваешь, закусываешь, морщишься от удовольствия, кивком головы благодаришь усталую женщину-продавца. И выходишь на холод, в куртке нараспашку, с этим неизменным, стершимся до дыр портфелем в одной руке и шапкой – в другой. Вдыхаешь этого – не воздуха даже, а первого мороза поздней осени. И города.
Ты делаешь в новом городе свой первый настоящий вдох, ты заявляешь ему: я приехал. Что будет дальше? Пока никто из вас не знает. Жизнь начинается. Подходишь к печатному киоску и просишь карту города. Холодными руками раскрываешь и ищешь в списке улиц ту единственную, как в списке людей – свою суженную. Спрашиваешь людей на остановке: как добраться? Едешь.
Вот так и я, приехал. Конечно, дом мой не в самом центре – здесь, как и везде, наверное, в центре понастроили таких домов, на которые и глаз поднять боишься, мимо проходя. А уж задуматься о том, чтобы в них жить! Но вокруг еще сохранились – да и не сказать, чтобы в малых количествах – деревянные домишки из одного или двух этажей. В каких-то больше удобств, в каких-то меньше, а какие-то и вовсе без удобств. Но я как увидел их – сразу влюбился. Мне главное, чтобы было тепло. Так и сказал по объявлению: чтобы мог, придя в дом, согреться. А остальное волнует мало.
Приехал и иду, топчу снег тяжелыми ботинками, а он хрустит и сверкает весь, как новогодний сахарный крендель – не знаю, поймешь ли ты, видела ли такие? Но вот в моем детстве их было полно. Надо же, ничего не было, а сахарные кренделя были. Сижу и усмехаюсь здесь, пока пишу тебе эту весточку. Вот жизнь-то была, любопытная штука. И снег такой, знаешь, пушистый, совсем как в том твоем письме – это именно он, который ты любишь. Который стелется хлопьями, укутывает, убаюкивает, ложится на ладони, на волосы, завораживает. И совершенно нет ветра. Ей-богу, если такая погода здесь будет все время, я быстро полюблю этот город! Романтика ведь, светлые надежды!
А то я с погодой теперь не в ладах. Удивительное дело, никогда не думал, что стану человеком, который будет ворчать на погоду: мол, дождь ему не так, снег ему не эдак. Всегда считал таких людей бессмысленными брюзгами. А сам-то далеко ушел? Раньше мне было наплевать, какое время года, я говорил так: главное не то, что на улице, главное то, что в душе. Теперь я понимаю: главное все-таки то, что на улице. Оттуда и то, что в душе. Это старость? Или одиночество? Когда наступает тяжелая зима, мне становится плохо, я представляю, сколько хмурых, беспросветных дней впереди, как будет холодно, грязно, неуютно везде, куда бы ни направился.
Сколько тяжелых и мрачных раздумий несет с собой эта зима, и все сложнее и сложнее проживать ее, кажется, что она все суровее, все дольше с каждым годом. В моей легкой и нежной юности я мнил себя поэтом, а поэт обязан любить осень. Это же пища поэта – тоска, увядание, грустные размышления.
А теперь я с каждым годом все сильнее влюбляюсь в лето: только в нем жизнь, все остальное создано лишь чтобы его ждать. Ну а зима? Она бывает красива моментами. Выходишь во двор, а там падает этот пушистый снег, небо все в звездах, кто-то слепил снеговика, и тот стоит посреди двора с ведром на голове, и смотрит на тебя. И все замирает, ты стоишь и думаешь: как жизнь прекрасна! Но это пара минут, не месяцы же!
Вообще, любопытно, что мы говорим о погоде. Никто, по-моему, так обстоятельно не обсуждает ее, как мы в наших письмах. А мне это нравится! Ни с кем так не хотелось обсуждать погоду, как с тобой, хрустальная моя. Сколько живого интереса к этой, казалось бы, безвыигрышной теме. И вправду, какое влияние оказывает погода на человеческую жизнь. Это же немыслимо.
Так вот, я живу теперь в двухэтажном доме. Деревянном. Местечко тихое, перекресток двух маленьких, еле заметных на карте улиц. Комната большая, светлая, два окна на одну сторону и еще одно – на другую. Батареи, конечно. Нет душа и ванны, да и горячей воды нет. Но все это так, пустяки. Неподалеку есть старая баня, я уже выяснил, там дешево вроде и чисто. Буду ходить туда. Всяко лучше, чем в типовой многоэтажке. Да и дешевле. Хозяйка – женщина, кажется, за пятьдесят. У нее такой колоритный говор, ты бы услышала – наверное, рассмеялась. Она говорит:
– Ну, плати по первым числам, не буду тебя беспокоить.
И смотрит на меня так косо:
– Деньги-то есть?
Да, говорю, есть немного. У меня самого, говорю, квартира сдается. В лучшем городе Земли. Она ахнула:
– Ах, вы оттуда. Ну, тогда все ясно. Я, – говорит, – спокойна. Ну а сами-то чем занимаетесь? – говорит.
Ну что мне ответить? Я простой учитель литературы, объясняю. Мне сорок лет.
– А сюда зачем приехал? – выпытывает она.
Зачем? Не знаю ведь сам, зачем приехал. В гороскопе прочитал: «в поисках счастья может объездить полмира». Так что ты права в своей догадке. Да и могла ли быть иная причина? А ты ведь веришь в гороскопы, помню, ты писала. Что они сулят тебе теперь?
Эта квартира – единственная моя возможность хоть как-то пожить. Все едут в мой родной город, а я в обратном направлении. Если где-то убывает, ведь должно и прибывать, верно? Да и родным его уже давно не назовешь, если вспомнить, каким смыслом наполняется всякий раз сердце, когда говоришь: «родные». Ну вот как ты моя родная, например. За время нашей переписки стала мне близка настолько, что ты уже частичка сердца моего, неотделимая, ставшая мной. А мой город?
Он это сердце только режет. Он ускользает от меня, не дает любить его таким, каким когда-то полюбился. Он совсем другой, он хохочет в лицо мне, когда я, безутешный, пытаюсь найти в нем черты того, милого. В котором прошло мое детство, которому я обещал быть верным. Я постиг немногое в жизни, и детей, учеников своих, стремился научить тому немногому, что нужно сохранить в этом городе, чтобы хоть как-то оставаться человеком. Но им не нужно и это. У них другие учителя, и они учат их жить в этом городе. Научили бы и меня, да поздно! Что, я в церковь пойду плясать? Или яйца гвоздем приколачивать?
Они забрали у меня мой город и живут в нем своей жизнью. Ну а я, знаешь, прости за бесцеремонность, могу прийти на самую главную площадь, встать, чтобы меня все видели, расстегнуть ширинку. Ты меня поняла, наверное. Только сначала журналистам напишу, пусть знают: будет политический перформанс.
Родная, я в этот же день стану самым честным, самым принципиальным человеком в городе. У меня интервью будут брать, на меня равняться. Чувственные барышни со старших курсов будут писать про меня речи. А многие захотят переспать со мной – ну а что? Я серьезно. Здесь только так можно стать креативным, как они говорят. А я не такой, я серый, я, в конце концов, рабочий. Чем это не протест в те времена, когда все ненавидят и презирают рабочих, заявить, бросить им: да, я рабочий. Учитель ведь рабочая профессия. Интеллигенция забивает гвозди в мошонки. Интеллигенция ходит в костюмах хомячков. Какое отношение я к ней имею? Никакого. Гори она огнем.
И, конечно, нужно уезжать. Ведь этот город рабочих не любит. А что ты видишь в нем, чего ждешь, что хочешь? Эх, бросила бы ты писать свои весточки и отправилась сюда, ко мне. Здесь хорошо! Я обещаю тебе, здесь все будет хорошо.
Но так и вижу, как ты смеешься: сколько людей рвутся в этот огромный город, делают все, на что только хватает сил, чтобы попасть сюда, зацепиться хоть за окраину, хоть за съемный угол в коридоре, хоть за конечную станцию пригородной электрички, а он уже родился в нем и бежит! Чудак-человек. Но не я один бегу. Ты же читаешь, как и я, все эти ленты. Ты видишь, что происходит такое, что хочется бежать безоглядно, закрыв руками уши и глаза.
Все эти новые умные с небритостью своей, велосипедами, гаджетами, кедами на босу ногу, фалафелями и смузи едут на острова, в экзотические государства, лежат там под пальмами и гневные заметки про свой город. Хоть бы они все уехали, что ли, – чуточку легче станет дышать. А я туда не поеду. Что я не видел там? Я всю жизнь читал Горького и Достоевского. А от них никуда не уедешь. Весь мой дауншифтинг – здесь, на автобусных конечных в незнакомом городе, в тишине чужого часового пояса. Россия для меня единственная в мире, ничего другого просто нет.
Здесь еще чувствую, как мое сердце бьется, здесь пока еще могу надеяться.
Жаль, я не очень люблю детей, тем более новых, да и людей вообще. Но я люблю литературу, и эта любовь помогает учить. Я просто не знаю, куда себя деть еще – с этой литературой. Кем работать? Так думал и раньше: на кого учиться? Что же я буду думать потом?
Прости, что пишу об этих печалях. Кто, как не ты, их поймет? А не поймет, так хотя бы прочтет и ответит. Например, что ничего не поняла. Я рад любому твоему ответу. Я привязался к тебе так, как некоторые говорят: привязался к жизни. Не понимаю смысла этих слов. Как можно привязаться к жизни? Бред какой-то. Пока ты живешь, ты и так привязан, ты рождаешься привязанным к ней. Что же представляют собой те, кто не привязан? Но когда получаю конверт с новой весточкой от тебя, кажется, начинаю понимать их значение. Твои письма привязывают меня к жизни, ты привязываешь к ней. Только запомни, что у меня теперь новый адрес, прошу!
Ах да, забыл: напротив моего дома – церковь. Каждое утро бьют колокола, так что жить я буду у Христа за пазухой. Встану, помолюсь, выпью кофе. И на работу. Я пока еще не был в школе, но по карте смотрел: здесь их несколько, рядом с домом. Должны взять: что у них, учителей литературы много? Вот уж не поверю.
Целую ладони твои. Жду весточки.
Ваня.
День первый
Упаковав письмо, или как он называл – весточку, в конверт, Иван Матвеевич запечатал его, прижал к сердцу и закрыл глаза. Затем положил конверт на письменный стол и подошел к окну – большому и широкому, с массивным подоконником. Учитель посмотрел на него, затем провел рукой – вроде чистый – уселся и стал рассматривать, что происходит на улице. Бородатый мужик с пакетом, набитым каким-то тряпьем, подгонял усталую собаку, две девочки в одинаковых розовых куртках и белых шапках, смеясь, перебегали дорогу – хотя необходимости торопиться не было, автомобили здесь проезжали редко. Крепкий парень в кожаной куртке, на вид совсем молодой, орал непотребности в трубку мобильного телефона. «Вот кого ты будешь учить», – подумал учитель, он встал, прошелся несколько раз по комнате и снова вернулся к конверту. Взял ручку и написал в углу конверта, там, где адрес, только немного ниже, цифры. Достал телефон и набрал их же в SMS. Подумав, отправил. Прошел на кухню, открыл дверцу холодильника и достал бутылку водки.
– Местная, нижегородская, – пробормотал учитель, осматривая бутылку. – Вот и попробую.
Он плеснул водку в стакан и выпил не закусывая. Из окна кухни открывался вид на забор – по соседству с домом намечалась стройка, но она еще не началась, а забором обнести успели.
– Уныло, – морщась от водки, произнес Иван Матвеевич. – Но ничего, мне же не на кухне жить.
Водка подняла настроение, добавила активности, желания что-то делать – собственно, ради этого он и пил. Через пару минут учитель уже выходил из подъезда и, сжимая конверт, бодро перепрыгивал лужи и грязь: асфальтированного тротуара перед домом не было, и, чтобы выйти на дорогу, нужно было постараться.
– Что же тут будет, когда дождь пойдет, – беззлобно ворчал учитель.
Преодолев грязь, он посмотрел в небо, чтобы узнать, не собирается ли взаправду пойти дождь, и тотчас обомлел. О небе пришлось забыть: из углового окна соседнего дома на него смотрел недобрым взглядом бритый парень – а может быть, и мужик. Он был раздет по пояс или вовсе раздет – этого нельзя было увидеть, глядя снизу на третий этаж. Но даже с такого расстояния учитель мог убедиться, что парень здоров как медведь, весит вдвое больше него и при случае сможет убить одним ударом: его руки огромны, а рот искривлен то ли усмешкой, то ли злобной гримасой. Парень смотрел на него в упор не отрываясь, и, дождавшись, когда учитель, смущенный, отведет взгляд и сделает вид как ни в чем не бывало, крикнул на всю их тихую улицу:
– Эй! – повинуясь голосу, Иван Матвеевич посмотрел вверх, но тут же отвел взгляд. – Ты зачем сюда приехал?
«Нельзя реагировать, нельзя», – бурчал учитель под нос, внезапно протрезвев и ускорив шаг. Для пущей, как ему казалось, убедительности он посмотрел на свои наручные часы. Но тут же осознал, каким нелепым вышло действие: парень захохотал, да так, что не мог остановиться. Смех был угрожающим: он раскатывался как гром на внезапно потемневшем над учителем небе. И в этом смехе Иван Матвеевич слышал отчетливо: встречу на улице – просто убью, даже спрашивать не стану. Все, что нужно, уже спросил. А ответ? Да зачем он, и так все ясно. Бродячий пес приехал не к тому хозяину, не знал, кто всем здесь заправляет.
Учитель шел по середине улицы, самой типичной для этого города – по таким, должно быть, бродил молодой Горький – окруженный маленькими покосившимися домами, он уже исчез из зоны видимости парня, а смех все еще громыхал над ним. Ему казалось, что этот смех схватил его за горло и больше никогда не отпустит. Учителю стало страшно, и он захотел бежать. Но вот забили в колокола служители церкви, приглашая всех жаждущих спасения на вечернюю службу, и громогласный бой заглушил казавшийся дьявольским смех.
– Бог со мной, – прошептал Иван Матвеевич. – Бог не даст мне пропасть.
Но, надеясь на Бога, он решил поискать и другие способы защиты. Первым и самым простым был звонок хозяйке квартиры. Узнав причину и услышав обреченность в голосе нового квартиранта, женщина рассмеялась:
– Так это же Витька. Он дурной. Башку ему года три назад проломили. Я скажу, чтобы тебя не трогали. Но здесь, конечно, он авторитет – а сложно ли, одни деды да бабки вокруг! Нормальные люди отсюда едут. Ну, ты извини, конечно. Это я не о тебе, – учитель не помнил, когда они перешли на ты, но ситуация заставила смолчать. – Скажу, не боись. Будешь родственник мой. Только не откуда ты приехал, упаси Господь. Из Ленинграда, например. Ну, или придумай сам, ты городов, наверное, много знаешь.
Последние слова не обнадеживали – из них было ясно, что учителю не избежать общения с Витькой, поэтому он решил разжиться оружием. Эта идея, конечно, не могла прийти ему в голову сама по себе, но в поисках еды и возможности отправить письмо он забрел в большой торговый центр в самом центре Нижнего, где, как ему представлялось, все это должно быть. Да и водочки не помешало хлопнуть после стресса. Или хотя бы пивка. Однако вместо опьянения Иван Матвеевич был второй раз за сегодняшний день отрезвлен. Копаясь в своих мыслях и бормоча что-то неразборчивое, он обнаружил себя между высоких стеклянных рядов с пистолетами и сам ахнул от неожиданности. Навстречу ему шел улыбчивый консультант, начиная традиционный для таких ситуаций разговор:
– Вам что-то подсказать? Заинтересовались?
– Ой, нет, что вы, – смутился учитель, косо поглядывая на пистолеты. – Хотя…
Он вспомнил обнаженный торс Витьки, его смех, несущийся по улице и слова хозяйки, что придется что-то объяснить.
– Мне нужно будет человеку объяснить, – пробормотал учитель.
– Простите, что?
– Нет, нет, это я так. Но вообще интересно, у вас тут интересно.
– Для объяснений, – улыбнулся продавец, начиная соображать, с кем имеет дело, – Наши пистолеты не подойдут. Они для игр, спортивных соревнований. Ну, вы, должно быть, знаете.
– Да, да, конечно, – поспешил согласиться учитель, снял свои толстые очки и начал протирать платком. – То есть стрелять ими бесполезно?
– Абсолютно, – подтвердил продавец. – Никакого эффекта это не произведет. Разве что недоумение.
– Хорошо, – проговорил Иван Матвеевич. – Мне нужно для самозащиты, знаете.
– Для самозащиты вежливая, интеллигентная улыбка.
– Что вы сказали?
– Шучу, конечно. Пройдемте со мной, – продавец ухватил его за локоть. – Травматическими пистолетами, как вы, наверное, уже догадались, мы не торгуем. Но обратите внимание на эти ножи. Очень много вариантов складных ножей, на любой вкус – от очень известных марок до авторских работ – сделаны с настоящей любовью, в единственном экземпляре.
– Ножи? С любовью? – переспросил учитель.
– Да, – ответил консультант. – Только я вам их, скорее всего, не продам. Вы вызываете у меня подозрение. В этих толстых, вопиюще старомодных очках, с каким-то нелепым портфелем, в куртке болотного цвета, – он оглядел Ивана Матвеевича с ног до головы. – Похожи на какого-то маньяка, ей-богу. Вы чем занимаетесь по жизни?
– Я? – учителю стало неуютно. – Я преподаватель литературы. Да, простой преподаватель литературы.
– Тогда тем более, – покачал головой продавец. – Что может быть опаснее вооруженного преподавателя литературы?
– Да много что, если честно, – оживился Иван Матвеевич. Он хотел было рассказать ему о своем страхе, но спохватился и выпалил: – Знаете, что. Продайте мне его, пожалуйста, а я уж как-нибудь разберусь.
– Ну и какой же нож вам приглянулся, преподаватель литературы? – спросил продавец.
– Этот, – он ткнул пальцем в первый попавшийся нож.
– Неплохой выбор, – произнес продавец, доставая нож. – Клинок листовидной формы, 80 миллиметров, толщиной три с половиной. Полуторная заточка, цельнометаллическая рукоятка симметричной формы. Верхний выступ, как вы видите, служит удобным упором для руки, а также им удобно открывать бутылки, – тут он подмигнул учителю. – А вам это наверняка пригодится.
– Тяжелый? – спросил учитель.
– Несмотря на цельнометаллическую конструкцию и повышенную прочность клинка и замка, нож весит всего 150 граммов, что вполне приемлемо для повседневного ношения, согласитесь?
– Соглашусь, – вздохнул учитель, доставая кошелек. Хотя он мало что понял из короткой речи продавца.
– Ну, так признавайтесь, преподаватель литературы, – спросил продавец, пробивая чек. – Что вы собрались им делать?
– Цветы срезать, – почему-то ответил Иван Матвеевич и сам удивился собственным словам. Ему вдруг вспомнилось, как во времена школьной молодости он прогуливался по парку со свой первой возлюбленной – девица была старше него на несколько лет и уже обучалась в университете – с маленьким складным ножиком в кармане, который ему подарил кто-то из родственников. Его переполняли чувства, и, проходя мимо клумбы, он вдруг решил сделать своей спутнице подарок. С радостным криком он забрался в самый центр клумбы и начал срезать цветы, пока не набрал приличный букет. Прохожие с удивлением смотрели на молодого человека, а девица ругалась и призывала прекратить.
– Дурак ты, – сказала она в сердцах, – не можешь купить букет – так хотя бы не кривляйся.
Отдала ему букет и ушла, и больше будущий учитель ее никогда не видел. Тогда он с горя выбросил ножик, который посчитал причиной всех несчастий – в ту же урну, что и срезанные цветы, символически расставаясь с прошлым.
– Спасибо, – коротко сказал Иван Матвеевич и положил нож в карман.
– Удачи, – ответил продавец.
Покинув магазин, учитель начал было погружаться в собственные мысли, как он привык это делать, но увидел автомат для приема платежей.
– Хм, интересно, может здесь? – пробормотал он, нагнулся над экраном автомата и начал рассматривать значки и логотипы. – Не то, не то. МТС, «Мегафон». Так, а это что? Вот! Вест, вест… Тьфу ты. Вест – это же запад. Не могли даже это, исконно русское слово не испоганить. Черти, – тем не менее, он обрадовался и начал судорожно копаться в кошельке, извлек оттуда несколько мятых купюр и дрожащий рукой вставил в отверстие для приема денег. И по внешним признакам, и по внутренним ощущениям ему было пора выпить. – Тлетворное влияние запада, – проворчал он и сам же посмеялся над собственными словами.
– Вот теперь все хорошо, – сказал сам себе, отходя от автомата и повертел головой в поисках алкогольного маркета или хотя бы магазина «Продукты». Но в разные стороны от него уходили казавшиеся бесконечными ряды брендовой одежды и дорогой косметики, и даже на карте торгового центра, которую он долго изучал, ни одного магазина, где хотя бы гипотетически мог продаваться алкоголь, не обнаружилось. Закончив изучать карту, учитель вдруг обратил внимание, что его правая рука лежит в кармане, крепко схватив нож. Это осознание словно ударило током, учитель разжал руку, выпустив нож, и резко выдернул.
Уже на выходе из торгового центра он обнаружил синий почтовый ящик и с удовлетворением опустил письмо. Первый день в новом городе был прожит не зря. Сделаны все дела, и еще оставалось время, чтобы попить водки и подумать о смысле, а то и бесполезности – все зависело от количества выпитого – своего существования. Иван Матвеевич присел на лавочку неподалеку от церкви, как будто утонувшую в ветвях массивных деревьев и щедро осыпанную сухими листьями, чтобы встретить здесь вечер, но вспомнил о Витьке и тревожно оглянулся. Нет, лавочка не была видна из того дома, но учитель рассудил, что рисковать не стоит, хлебнул из горла водки и отправился домой.
День второй
Уснуть на новом месте было тяжело. Всю ночь учитель ворочался, просыпался, тревожно всматривался в тишину, вставал, бродил по комнате и вновь ложился.
– Сон алкоголика, – бормотал он, закутываясь в одеяло, но через пару минут сбрасывая его. В какой-то момент решил подойти к окну, взглянуть на укутанные ночью купола церкви и несколько раз перекреститься. Вроде бы полегчало.
Под утро Ивану Матвеевичу приснился странный сон. Как будто он стоял в коридоре какой-то незнакомой квартиры, затопленной водой. Воды было выше, чем по колено, и странная, понятная только во сне логика подсказывала, что вода пребывает. Навстречу ему вышел мужчина в домашнем халате и очках с позолоченной оправой. У него были редкие усики и жиденькая бородка, он вышел из комнаты, заглянуть в которую Ивану Матвеевичу никак не удавалось, и направился, преодолевая сопротивление воды, к учителю. Мужчина не смотрел на него и, лишь когда подошел к нему почти вплотную, поднял взгляд, и учитель невольно отшатнулся.
– Стой, дурак, – прошептал он себе. – Здесь же вода.
Во взгляде мужчины не было ничего страшного, не было даже удивительного. Это был обыкновенный взгляд человека, достигшего возраста тридцати лет. В нем отражался холодным огоньком груз знаний о жизни, накопленных за годы молодости, смешанный с усталостью и надеждами, что предстоящие годы от тридцати до сорока – это и есть настоящая жизнь во всей ее полноте. Что все эти знания, которые вызывали раньше тревогу, сейчас начнут приносить прибыль: страдания сменятся удовольствиями, беспокойства – уверенностью и уютом. Во взгляде читалось свершившееся буквально вчера расставание с иллюзиями, и радость от него, и чувство очищения, и ожидание того, что в жизни теперь будет меньше смысла, но больше счастья. Иной человек бы просто отметил, что взгляд был открытым, спокойным и доброжелательным, но Ивану Матвеевичу хватило доли секунды, чтобы понять о нем все. Мужчина напомнил учителю его самого – только лет десять назад. Учитель, конечно, знал то, что незнакомцу только предстоит выяснить: и последующие десять лет не принесут ему успокоения, а разница только в том, что по прошествии их уже не будет этой надежды. Правда, будет другая. Но ее бы незнакомец все равно не понял, да и рано было понимать. Учитель жил от надежды к надежде, он знал, о чем речь.
– Как замечательно, что вы приехали, – сказал мужчина, протягивая руку.
После этих слов ни о каком сне можно было не мечтать. Словно ужаленный, Иван Матвеевич подскочил на кровати и потянулся к бутылке, предусмотрительно оставленной на полу. На этот раз он непредусмотрительно отхлебнул больше, чем обычно, и чуть не поперхнулся. Проснувшись окончательно, подошел к окну и долго всматривался в тишину улицы, стены церкви напротив и забор перед ней, мусор, подгоняемый ветром. Медленно рассветало.
Иван Матвеевич постоял немного возле одного окна и подошел к другому. Оттуда открывался другой вид: на худые заборы, которые скрывали покосившиеся деревянные одноэтажки. Хотя что там было скрывать: бедность и уныние живущих там людей не скроешь. «Доживающих», – подумал учитель. Отчего-то ему казалось, что в таких жилищах могут жить только старики, такие же дряхлые, как их дома.
В здоровом и сознательном возрасте ни один человек не мог приехать и поселиться здесь добровольно. Кроме него. Эта мысль согревала учителя, нашептывала о его какой-никакой, а все-таки уникальности, оригинальности: ему сорок лет, а он все еще живет наперекор правилам однообразного мира. А может, грела и вовсе не мысль, а водка, которая уже мягко обволакивала его живот и мозг. «Надо же в школу идти, знакомиться». Он открыл форточку, впустил в квартиру свежий утренний воздух.
В новом жилище учителя, неприхотливого и непритязательного в жизни, напрягало только одно. Да и то напрягало время от времени – когда он хотел посмотреть в окно, выходившее на хилые дома. Это была пристройка к его дому, закрывавшая практически половину широкого окна. Приходилось смотреть на подгнивающее дерево, грязь и насекомых в проеме между стеклом и стеной пристройки. «Зачем ее построили? – икая, думал учитель. – Сарай, что ли, какой-то? И кто ей пользуется?» Да, по внешнему виду пристройка напоминала именно старый сарай. Ветхая дверь была заперта на ржавый замок – глядя на него, учитель сделал вывод, что туда давно не заглядывали. Получится ли открыть этот замок, если он такой ржавый? Да и вообще, к чему было ставить этот дурацкий сарай вплотную к дому, тем более к окну?
– Тебе-то что? – устало сказал Иван Матвеевич и бросил взгляд на конверт на подоконнике. Это была весточка, полученная еще до отъезда. Он зачитал ее до дыр в дороге, несколько раз перечел в новой квартире и знал уже наизусть, но, увидев снова, не смог удержаться, раскрыл конверт и извлек заветный лист. Письмо было напечатано, хотя свои он писал всегда от руки.
– Пока она еще напишет новую! – вздохнул учитель и приступил к чтению.
«Дорогой мой! Наверное, ты поступаешь правильно. Понять твою логику для такого человека, как я, видимо, невозможно. Что поделаешь, я земна. Мне нужен город – комфорт, мне нужны отношения без заморочек. Нужна возможность жить и чувствовать, что живешь. А сегодня это можно только здесь. Не знаю, что должно произойти, чтобы уехать отсюда, как вообще нужно думать и как понимать жизнь. Вас – тех, кто родился здесь, не понять, вы всё видите с какой-то другой стороны.
Пусть тебе и приятно, когда я признаю твою уникальность, но она совсем не в том, что ты не видишь в упор прелесть Москвы. Да и не в том, что ты ищешь счастья. Счастья ищут все, каждый человек только этим и занят – постоянно ищет счастья. Вот и я пишу это письмо, а сама думаю о своем счастье – когда оно настанет, а главное, каким будет. Если в поисках своего счастья ты уезжаешь за тридевять земель, то как тебя можно судить? Ради счастья можно делать все.
У тебя понятная и честная профессия. Учи детей. Но она требует отречения. Что может она принести тебе, тем более в сорок лет, в провинции? Я помню свою учительницу литературы. Она учила нас понимать друг друга, видеть людей и их намерения. Она любила книги, но мне кажется, литературу нельзя преподавать как любовь к книгам. Литература – это мотивация людей, это то, что движет их поступками, учит, чего ожидать в той, большой жизни, в которую тебя выставит однажды, как на мороз, школа.
У нас была такая игра: класс разделялся на футуристов, символистов и кто там еще был, не помню. В футуристы пошли прогрессивные парни и творческие девочки. Они и сами писали стихи, играли в группах, ходили по клубам, употребляли наркотики. В общем, элита, творческая интеллигенция. Сами нарисовали плакаты, перемешивали Маяковского и Хлебникова с собственными произведениями, кричали что-то, были разодеты в длинные шарфы.
Их мало кто слушал. Когда в школе были субботники, и все убирали мусор и помогали сажать деревца, футуристы стояли рядом, засунув руки в карманы, и щурясь наблюдали за снующим пролетариатом. Они наотрез отказались работать руками и смеялись в лицо учителю. “Интеллигенция, мля”, – говорили про них наши рабочие парни. Символистами, а точнее символистками стали романтичные девочки, которые сами писали стихи, но другие – про дым из-под ресниц, про кровь-любовь и “ты с другою ходишь”. Многие из них были по-настоящему красивы, но, признаться, глупы.
Наверное, они и сами понимали это. До настоящих символистов им было далеко, но их это не волновало: нам наплевать, какой там ямб, говорили они, мы чувствуем сердцем: этот стих про меня. Ну а в третью группу – как же их звали, этих? Ну, ты знаешь – пошли все те, кто сейчас стал офисным планктоном: все скучные, серые мыши, некрасивые девочки, ботаники и мальчики, которым откровенно поэзия была побоку, и им просто нужно было куда-то примкнуть. А мне никто из них не нравился, да и стихи не нравились. Я выбрала Есенина. Не за его поэзию, а за его жизнь. Когда подошла моя очередь выступать, я сказала: “Представляю Сергея Есенина, который ни с кем из вас не водился, и будь он сейчас здесь, а не я, он бы тоже не примкнул бы ни к одной кучке, а выступал отдельно. Кучки бессильны, а личность – всесильна”.
Может, я тогда неверно понимала Есенина, но для меня идеалом так и остался тот, виртуальный Есенин. К сожалению, я не такая. Я знаю, чего хочу – да, я недавно здесь, но я не буду же всю жизнь писать эти весточки! – знаю, что не взорву мир, не стану посреди толпы и не крикну, что вот она я, что вы мне не нравитесь, и я вас всех сделаю ценой своего таланта и железной воли. Нет, я это не смогу, потому что знаю: ни таланта, ни чудовищной воли у меня нет. Но из того, на что способна, я выжму максимум. Мне не нужен для этого мужчина; да, ты, наверное, расстроишься, ты же подкатываешь ко мне. Ты пишешь неплохо, но что с того? Ты разве Есенин?
А мне дороже всего в жизни свобода. Свобода – это способность дышать, когда ты это умеешь, у тебя не отнять это умение. Ты никогда не сможешь полюбить что-то другое, если ты влюблен в свободу. Я здесь немножко завидую тебе: у тебя свободы в избытке. Вот так бросать все, уезжать в глубокую провинцию, начинать полностью новую жизнь может, наверное, только абсолютно свободный человек. Ты больше свободен.
Я сижу в этом городе и пишу письма, а по вечерам думаю о будущем и смотрю в окно двора, там вспыхивают и гаснут фары, и возвращаются домой те, кто уже стал здесь своим – возвращаются, улыбаясь. А утром снова пишу. И потом, задумываясь о тебе снова, я перестаю завидовать твоей свободе. Знаешь, почему? Она непродуктивна. Тебе не хватает силы. А там, где есть свобода, сила обязательна. Свобода без силы – это просто болтание в проруби. Извини уж. Не желаю тебе этого. Просто говорю, как есть. Из-за моей прямолинейности от меня уходил не один мужчина. Но мне моя прямолинейность дороже – я так и говорила.
Тебе нужно обрести силу, иначе что твоя свобода? Сюда, в этот город едут сильные, а кто едет отсюда? Сила, свобода и счастье – вот что здесь главное. Огромный город живет этим. Если ты уезжаешь отсюда – значит, тебе не хватает свободы, не хватает силы, не хватает счастья. Я знаю, что ты несчастлив, как ни скрывай это, иначе зачем ты писал бы мне? Ты несчастлив потому, что тебе не хватает условий. Ты пишешь, что все перетерпишь. Терпение, переживание невзгод – это не сила. Сила – это нетерпение. Когда ты не можешь смириться с тем, как живешь, и ломаешь свою жизнь, взрываешь, как бомба, и создаешь новую реальность.
Скажу по секрету, хотя ты наверняка это слышал: мужчинам, способным на это, и достаются такие женщины, как я. Скорее так: именно таким мужчинам вообще достаются женщины. И даже – считай, что я шепчу тебе на ушко, по секрету – ты можешь быть учителем литературы. А ты то спрашиваешь, красивая ли я, то просишь фоточку, то отвешиваешь необязательные комплименты – зачем, если ты даже меня не видел? Но я отвечу: да, красивая. Если тебе действительно это так важно знать, если ты не хочешь получать весточки от некрасивой женщины и тратить на них свое время. Скажу тебе больше: я как раз такая, о которых пишут в Интернете – тебе покажется глупым, ну и ладно – меня трудно найти, легко потерять, но невозможно забыть».
На этих словах учитель поморщился: «Все-таки, это было не обязательно».
«Знаю, – как будто ответила его собеседница. – Но, что поделаешь, если в этой банальной и такой популярной форме выражено все, что надо. Зачем придумывать что-то еще?
Учи мужчин понимать женщин, а женщин понимать мужчин. Учи понимать, в какой стороне искать счастье, и учи искать дорогу к нему, а если дороги нет – так прокладывать. Да и учись потихоньку сам, хотя как-то странно мне, незнакомке, объяснять это взрослому человеку. Просто пойми: а зачем вообще нужна твоя литература, если не за этим?
Отвечаю на твой последний вопрос. Писать, конечно же, буду. Сообщи новый адрес – и нет проблем. Просто, может, письмо будет идти дольше. Ну а так – все то же самое.
Хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Такой неуверенный, запутавшийся, но ты все-таки симпатичен мне. Да и жизнь тебя сейчас будет проверять: готовься к стрессам и неожиданностям. На новом месте всегда так. Будет непросто. Так что тебе понадобится удача, которой и желаю.
Обнимаю тебя».
Иван Матвеевич ошалело смотрел на последнюю строчку и не мог оторваться. В голове как будто что-то перемкнуло. Он вдруг понял, что ответил ей так, как будто вообще не читал письма. Что ей с того, что он закусывал огурчиком, ходил по снегу?
– Я отвечал не ей, а на свое, как будто и не видел, что она пишет, – проговорил он медленно. Водка ударила в голову, и он принялся искать бумагу, переворошил содержимое шкафов, пары собственных, еще не разобранных сумок, с которыми приехал, но бумаги нигде не оказалось. Зато оставалась водка, и учитель, терзаемый осознанием неправильного ответа, решил допить ее до конца.
– Не пойду сегодня в школу, – сказал он вслух, медленно, делая акцент на каждом слове, и тут же пьяно рассмеялся двусмысленности. – Слишком много событий за одно короткое утро.
Через час он ехал в автобусе, обозревая из окна город. Увиденное не впечатляло. Нижний Новгород был небогат, центр стоял в запустении – исторические здания то тут, то там были обнесены заборами, но никакого ремонта за ними не наблюдалось, скорее это была подготовка к сносу. Даже набережная не производила впечатления: река в городе как будто существовала отдельно, не нужная никому.
К берегам были пришвартованы обшарпанные катерки: похоже, в последний рейс они выходили многие годы назад. Спуск к реке с обоих берегов был завален мусором, да и в самой воде его хватало. Отъезжая от центра, автобус заворачивал в квартал старых, потрепанных жизнью деревянных домов вроде тех, на которые учитель смотрел из окна и в котором сам теперь проживал, а дальше начинались унылые массивы спальных районов: многоэтажки, сетевые универсамы, уродливые стеклянные торговые ряды, склады, обитые сайдингом, огороженные платные парковки и ржавые, оставшиеся еще с советских времен низенькие гаражи.
«Может, я сел не в тот автобус?» – думал учитель и выпрыгивал из задних дверей за пару остановок до конечной, не желая продолжать маршрут. Его уже мутило от водки, и чувствовал он себя неважно. Желания пить больше не было, и на смену пришло резкое и непреодолимое желание спать. Он прислонился к гаражу, осмотрелся по сторонам, не идет ли кто – люди были, но вдалеке, – и сунул два пальца в рот. Выпитое утром и съеденное предыдущим вечером, смешавшись в сплошной вонючий поток, устремилось наружу, заливая стену гаража и ботинки Ивана Матвеевича.
«На свободу», – почему-то подумал учитель. Ему хотелось отвлечься, не концентрировать внимание на том, что делает – это же так скверно! – но не получалось. Прочищая желудок, сложно думать о чем-то другом. Отплевываясь и тихо ругаясь, учитель побрел на остановку, чтобы сесть на другой автобус и снова отправиться в центр. Светило солнце, день был в самом разгаре.
«Тепло», – сказал учитель радостно, а люди на остановке брезгливо смотрели и отворачивались от него. Молодая мать схватила за руку дочку-подростка и строго сказала: «Отойди от пьяницы». «Интересно, – подумал Иван Матвеевич, присаживаясь на освободившуюся железную лавку. – Что бы она сказала, узнав, что я приехал учить ее дочь?» Дальше этой мысли ему думать не хотелось, да и не моглось: сначала он уронил голову набок, а затем и всем телом плюхнулся на лавку и прекратил что-либо слышать, видеть и понимать. И так до самого вечера.
Когда он очнулся, было уже темно. Смутно разглядев людей, отшатнувшихся от его ожившего тела, вскочил, подняв из лужи портфель, и бормоча «Извините, извините», поспешил уйти. «Всё потом, сначала выпить!» В первом попавшемся магазине, как ни странно, не оказалось водки. Он взял две банки самого крепкого и дешевого пива, одну выпил несколькими глотками, не отходя от магазина, вторую только открыл, отхлебнул и поплелся к автобусам.
Прохладным вечером да после банки крепкого поездка в автобусе казалась прекрасным приключением, которое он предвкушал, выбирая маршруты. Изо рта текла слюна, толстые очки странно покосились, от безнадежно испачканной одежды попахивало. В какой-то момент Иван Матвеевич стал сам себе противен, но сделал еще пару глотков пива, и ощущение прошло.
Подошедший автобус приветливо приглашал войти внутрь, погреться в тепле, полюбоваться видами города, расположившись на любом удобном месте: ярко освещенный салон был пуст. Спустя пару остановок сюда набьются люди, но он успеет выбрать место. Впрочем, что тут выбирать: конечно, это будет место за кабиной водителя, переднее, его любимое.
Учитель плюхнулся на сиденье, улыбнулся и устремил взгляд в окно. В окне он увидел себя и салон автобуса, во тьме было невозможно рассмотреть, где он сейчас проезжает, но что-то подсказывало учителю, что там нет ничего интересного. А когда будет, ему об этом объявит водитель. «Смешно? – подумал учитель и внезапно начал икать. – Еще как. А вот ехать бы и ехать на первом сиденье полупустого вечернего автобуса, в легком опьянении после одной бутылки пива, по городам и деревенькам, переулочкам и площадям. Так бы и всю жизнь», – от наслаждения он даже зажмурился. Но объявление, сделанное водителем, заставило вздрогнуть: «Кладбище».
– Неудивительно, что никто не заходит, – пробормотал стремительно пьянеющий учитель и снова взглянул в окно. Автобус действительно проезжал мимо кладбища, за невысоким забором виднелись темные кресты. Иван Матвеевич сделал большой глоток пива, и его вновь потянуло на мысли: «Наверняка, обычное кладбище. На могильных плитах лица одухотворенные, смотрящие куда-то вдаль или внутрь себя. Либо полет мысли, либо самокопание. Сколько я таких видел. Никогда – крайние формы эмоций: недовольство или радостный смех. А на деле? Была такая тетка лет пятидесяти, начальницей какого-нибудь отдела, жрала мясо и жирными руками переключала каналы. Была любительницей “Смехопанорамы” Петросяна. А фотография взята двадцатилетней давности, когда она позировала подруге, впервые приехав в Ленинград. Мы помним тебя такой».
Учитель обратил внимание, что автобус давно проехал кладбище, а за время раздумий в салон набилось прилично людей. Возле него стояли женщины неопределенного возраста и неодобрительно косились то на учителя, то на пиво в его руке. Ему они тоже не нравились. Изображая брезгливость, он отвернулся к окну.
– Уступи место ребеночку, – сурово сказала женщина.
Иван Матвеевич снова повернул голову и увидел мальчика рядом с соседним сиденьем. Мальчик был совсем маленький, но учитель не умел определять возраст таких детей: казалось, ребенок только научился не падать, и вот уже стоял в переполненном автобусе. «Общение с детьми – это наука, талант, призвание, – думал всегда учитель. – Оно недоступно людям, отягощенным раздумьями о судьбах мира».
– Да, конечно, – он поднялся.
Мама посадила ребенка на сиденье и встала рядом, оттолкнув учителя и даже не сказав спасибо. Но сам мальчик не отрывал от учителя глаз – настолько долго, что тому стало не по себе. Иван Матвеевич сделал последние глотки пива и положил опустошенную емкость в карман.
«Когда маленький ребенок смотрит вам в глаза – он знает о вас все. Он знает, куда вы едете. Он знает, что вы делали каким-нибудь летом какого-то года. Он знает, какой след вы оставите в истории мира. Все ваши сильные и слабые стороны, потаенные мечты и невысказанные терзания. Он читает вас, и, прочитав, отворачивается – вы больше не интересны ему, он больше на вас не взглянет».
Так и произошло. Прочитав учителя, мальчик отвел взгляд и оживленно заговорил мамой, Ивану Матвеевичу же сделалось совсем неуютно, да и пиво закончилось, и он подошел к двери. Автобус остановился, но дверь не спешила открываться.
– Через переднюю не выходим, – крикнул водитель.
– Тьфу ты, – выругался учитель и, расталкивая женщин, поспешил к средним дверям автобуса и успел выскочить, когда они уже закрывались. Проводил транспорт взглядом и осмотрелся: где же он вышел? Напротив, через дорогу, похоже, простирался большой парк – по крайней мере, учитель не видел, где бы он заканчивался. В нескольких шагах – магазин «Продукты». То, что надо.
