книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Сергей Николаевич Синякин

Джинны пятой стихии

Художественные произведения

Евгений Лукин

Понерополь

Попытка утопии

Законность есть народное стесненье,

Гнуснейшее меж всеми преступленье. Алексей Константинович Толстой

1. Арина

«За пропаганду правды и добра – ответишь!»

На проседающих ногах Влас Чубарин подобрался поближе к синей эмалированной табличке, укреплённой на одиноко торчащем из асфальта полосатом штыре, и, не веря, перечёл грозное предупреждение. Нет, на чью-либо дурацкую шутку это совсем не походило. Явно заводская работа, в единственном экземпляре такое не изготавливают. Влас взглянул на основание штыря. Увиденное его не обрадовало: складывалось впечатление, что железку с табличкой установили ещё до того, как положили асфальт. Вновь возвёл очумелые глаза к тёмно-синему эмалированному прямоугольнику. Под основной надписью белела другая – помельче: «Отсутствие закона не освобождает от ответственности».

Резко обернулся, высматривая автобус, из которого его, бесцеремонно растолкав, высадили несколько минут назад, но того уже не было. Успел отъехать.

События вчерашнего вечера обнажались в памяти нехотя, как бы стыдясь самих себя. Родители увеялись на недельку в Пловдив, и одуревший от восхитительного чувства свободы Влас не нашел ничего лучшего, как учинить на опустевшей территории дружескую попойку. Впрочем, начиналось всё довольно прилично, даже интеллигентно. Спорили, правда, яростно, но только о высоком. – Да любое государство – от дьявола! – упорствовал Влас. – Обоснуй! – запальчиво требовал Павлик. – Мамой клянусь! – подсказывал смешливый Сашок. Приведенная Павликом девица скучала и налегала на коньяк.

– Да иди ты! – отмахнувшись от зубоскала, Влас повернулся к Павлику. – Доказать? Запросто! Третье искушение дьяволово! А? Когда дьявол Христу предлагал все царства и славу их… Поклонись, говорит, мне – и всё твоё будет! – Ну? – Что ну? Если предлагал, значит, чьи они, царства? – Да, может, он чужое предлагал! Нашёл кому верить! – Чужое – в смысле Божье? – Ну да… – А почему тогда Христос его не уличил? Сказал бы: «Что ж ты, козёл, чужое мне впариваешь? Это Отцу Моему принадлежит, а не тебе!»

– Н-ну… – Павлик замялся.

– Так он Ему какие царства впаривал? – пришёл на выручку Сашок. – Языческие!

– О! – воспрял Павлик. – Точно… Других тогда и не было!

Злорадно осклабившись, Влас вкусил коньяку и снял наручные часы (мешали жестикулировать).

– Так… Языческие… А чем языческое государство отличается от христианского? – И, не давая оппоненту вставить хотя бы слово: – Наверное, тем же, чем язычник от христианина? Так?

Павлик призадумался. Нутром он чуял грядущий подвох, но в чём этот подвох заключается, пока ещё не уловил.

– М-м… Ну допустим!

– Значит, христианским называется такое государство, которое живёт по Христу… Согласен? Та-ак… «Не убий!» А у каждой державы – армия! «Не укради!» А у каждой державы – наложка…

– Ну, налоги – это скорее вымогательство, чем кража, – недовольно заметил Павлик.

– Хорошо, пускай вымогательство… Дальше! «Не лжесвидетельствуй!» А политика? А пиар? А дипломатия? Врут и не краснеют!.. Что там ещё осталось? «Возлюби ближнего, как самого себя»? Ну покажи мне одну такую страну, чтобы возлюбила… Да хотя бы союзников своих! Но так же, как себя! А? Во-от… Стало быть, нет на свете христианских государств. Нет и не было! Называются христианскими, а по жизни – языческие… То есть от дьявола!

– А «не прелюбодействуй»? – с нездоровым интересом осведомился Сашок.

Девица очнулась, зрачки её открывшихся глаз расширились. Видимо, пыталась представить прелюбодеяние в межгосударственном масштабе.

– Да! Не прелюбодействуй и чти отца с матерью! Вот эти две заповеди, согласен, ни одна страна никогда не нарушит. Потому что не сумеет при всём желании. Отца-матери нет, гениталий – тоже…

– А Президент?

– В смысле – отец народа?

– Нет, во втором смысле…

И как могла столь глубокая, отчасти даже богословская полемика перейти после третьей бутылки в безобразную, бессмысленную драку?

Очнулся Влас под креслом. Подбородок саднило. Пышущий лоб овевало прохладой из окна, наполовину вывернутого из стены. Пол был покрыт скрипучим стеклянным крошевом, в которое обратились фужеры, тарелки, щегольские очки Павлика и наручные часы самого Власа. Голый стол пребывал в стоячем положении, но чувствовалось, что на ноги его подняли относительно недавно. По тёмной полированной столешнице пролегала ослепительная царапина.

И никого. Надо полагать, опомнились, ужаснулись содеянному – и бежали.

Но что такое был их ужас по сравнению с ужасом самого Власа, не в пример безбатюшным государствам панически чтившего отца и мать! Представив на секунду возвращение родителей из Пловдива, грешный отпрыск опять впал в беспамятство и выпал из него уже в тёмном гулком переулке, ведущем прямиком к сусловскому автовокзалу.

Дальнейшее восстановить не удалось.

Наверное, купил билет до Баклужино.

* * *

Влас Чубарин замычал и, открыв глаза, вновь увидел всё ту же устрашающую табличку. Не могло быть в Баклужино таких табличек! Такие таблички могли быть только в… Страшное слово вертелось в мозгу, но Влас не решался произнести его даже про себя.

Нетвёрдым шагом он вышел из-под огромного навеса, обрешёченного с изнанки чудовищными металлическими балками на столь же чудовищных болтах, и запрокинул страдальчески сморщенное лицо. По краю козырька выстроились богатырские объёмные буквы. То самое слово, которое он не осмеливался выговорить.

ПОНЕРОПОЛЬ.

Обмяк – и торопливо заковылял в сторону кассы.

– Сусловскими принимаете? – сиплым преступным голосом осведомился он.

– Да хоть тугриками, – последовал равнодушный ответ.

– А когда следующий на Баклужино?

Юная кассирша вскинула голову и уставилась на Власа.

– Привет! – сказала она. – Ты откуда такой?

Тот внутренне напрягся, с мукой припоминая, не было ли в последнее время какого-нибудь международного конфликта. Наверное, не было, раз автобусы ходят…

– Да вот… из Суслова…

– Второгодник… – с нежностью вымолвила она. – Ты географию в школе учил вообще? Отсюда в Баклужино – только через Лыцк, а они границу ещё год назад закрыли. Это тебе обратно надо. – Постучала по клавишам, бросила взгляд на монитор. – Есть места на шестичасовой. Берёшь?

Влас поспешно сунул руку в карман – и обомлел, не обнаружив там бумажника.

– Я подумаю… – ещё более сипло выдавил он и, отойдя на пяток шагов, проверил всё, что можно было проверить. Нету.

Украден. Ясное дело, украден. В Понерополе – да чтоб не украли? Поскуливая чуть ли не вслух – от отчаяния и от головной боли, Влас шаткой поступью пустился в обратный путь, к полосатому штырю с синей эмалированной табличкой. Обогнул бетонную опору – и не поверил глазам: бумажник преспокойно лежал на асфальте, никем пока не присвоенный. Правда, в нескольких метрах от него стояли двое местных и с презрительным видом поглядывали на оброненную вещь.

Ускорив шаг, насколько это было в его силах, Влас достиг едва не утраченной собственности, но нагнулся над нею слишком резко – в голову вступило, перед глазами заклубилась мгла, так что пальцы бедолага смыкал уже на ощупь. Превозмогая дурноту, медленно выпрямился. Мгла потихоньку рассеялась, снова явив злорадные физии обоих аборигенов. Один – сухощавый, пожилой, в мятых летних брюках и рубашке навыпуск. Правая кисть у него отсутствовала – ручонка завершалась лаконичным глянцевым скруглением. Второй – помоложе, покрепче: покатый лоб, плавно переходящий в затылок, ухватистые лапы (полный комплект), тенниска набита мускулами, как мешок картошкой. Возможно, отец и сын.

Оба, не скрывая ехидства, смотрели на Власа и, казалось, что-то предвкушали.

– Это моё… – пояснил он на всякий случай.

– Твоё-твоё… – ласково покивал пожилой.

Тот, что помоложе, гнусно ухмыльнулся.

Заподозрив неладное, Влас открыл бумажник. Деньги были на месте. Пересчитывать не стал. Испытывая сильнейшую неловкость, отправил бумажник в карман, опять взглянул на странную парочку и заметил, что лица обоих помаленьку утрачивают выражение превосходства, мало того, проступает на них беспокойство, даже растерянность. Заморгали, заозирались…

– Правда, что ль, его? – спросил молодой.

Непонимающе уставились друг на друга, затем на Власа – теперь уже с обидой и злобным изумлением.

– Ну я-то ладно, а ты-то… – недоумевая, выговорил тот, что с культяпкой.

– А что я? – вскинулся молодой. – Лежит на виду! Думал: нарочно…

Внезапно тот, что с культяпкой, уставился поверх плеча Власа, морщинистое лицо исказилось.

– Салочка! – сипло выдохнул инвалид.

Оба кинулись наутёк. Влас испуганно обернулся и вновь пережил приступ дурноты. Асфальтовое пространство дрогнуло, подёрнулось мутью. Что именно испугало аборигенов, осталось неизвестным. Вокзальный динамик оглушительно сыграл первые такты «Мурки», и женский голос объявил о скором отправлении очередного автобуса на Гоблино.

* * *

Вернувшись к стеклянному оконцу кассы, Влас обнаружил, что весёлая девчушка, обозвавшая его второгодником, сдаёт смену напарнице, надменной пергаментной особе предпенсионного возраста. Почему-то бросилось в глаза, что правая рука особы облачена в чёрную кожаную перчатку и что делá особа принимает одной левой. Протез? Странно… Не слишком ли много калек для одного автовокзала?

При виде Власа молоденькая кассирша заулыбалась и послала ему сквозь стекло не то приветственный, не то предостерегающий знак, словно бы потрогала кончиками растопыренных пальцев невидимую стену. Чубарин не понял. Кажется, ему не советовали приобретать билет.

Поколебавшись, отступил в сторонку. Через несколько минут появилась сдавшая смену девчушка. Подошла вплотную, оглядела бесцеремонно.

– Ну ясно, короче! – торжествующе объявила она. – Назюзюкался и влез не в тот автобус! А хорошо они с бумажником… Я аж залюбовалась…

– Билеты кончились?.. – обречённо спросил Влас.

– Да отправлю я тебя, отправлю! Чего переживаешь?

Влас взялся за горячий лоб, сглотнул. Мышление отказывало.

– Поняла, – весело сообщила кассирша. – Сейчас вылечим.

Подхватила под руку – и они куда-то пошли. Шли довольно долго. Пересекли площадь, где на невысоком пьедестале стоял некто бронзовый, слегка позеленевший, в античных доспехах. Из поясняющей надписи в одурманенном мозгу оттиснулись всего два слова: «основатель» и «Македонский». Потом возник скверик с фонтаном. Наконец Влас был усажен за столик в летнем кафе и на удивление быстро обслужен.

– Залпом! – скомандовала девчушка. – И закусывай давай!

Жизнь возвращалась. Целительный ветерок потрагивал лицо, поигрывал листвой вязов. За низкой вычурной оградой пролегала неширокая улица. На противоположной её стороне в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон не то музея, не то театрика. В центре фронтона белел овечий профиль Пушкина, а под ним – две постепенно проясняющиеся строки:

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман.

– Ну как? – с пониманием спросила кассирша. – Ожил? Или ещё заказать?

Влас осознал, что ведёт себя неприлично, и, сделав над собой усилие, перенёс взгляд с надписи на свою спасительницу. Мордашка у спасительницы была ничего, обаятельная, хотя и несколько скуластая. Степная.

– Спасибо, достаточно…

– Тебя как зовут?

– Влас. А тебя?

– Арина. Ты закусывай…

Улыбка у неё была – до ушей.

Само по себе воскрешение – никто не спорит – процесс приятный, если бы не одно прискорбное обстоятельство: вместе с жизнью возвращаются и проблемы. Разгромленная квартира, гнев вернувшихся из Пловдива родителей, нелепое бегство в зловещий таинственный Понерополь…

Влас отодвинул пластиковую тарелку и пригорюнился, заново осознавая все свои беды.

Арина вгляделась в его лицо и, полуобернувшись к стойке, вскинула указательный палец:

– Повторить!

Это было мудрое решение. В результате ощущение бытия осталось, а проблемы временно отступили. По крайней мере, домашние.

– Слушай… – Влас оглянулся, понизил голос. – А эта табличка на автовокзале…

Вздёрнула брови:

– Что за табличка? Почему не помню?

– Ну там… за пропаганду правды и добра… ответишь…

– А, эта… Да их у нас двенадцать штук! По числу платформ.

Влас помрачнел.

– А как ответишь?

– Не знаю. Никак, наверное…

– Почему никак?

– А не за что…

Повеяло пропагандой. Но, пожалуй, не той, за которую здесь отвечают. Случившееся внезапно предстало перед Власом во всей своей странности. С какой вообще стати она на него запала, эта Арина? Просто приглянулся? Уродом себя Влас не считал, но после пьянки, драки и тряского сна в автобусе первое впечатление он должен был на неё произвести скорее отталкивающее, нежели привлекательное. Может, служба такая? Может, им по должности положено приезжих обрабатывать? Вот, мол, мы какие хорошие…

Цитата на фронтоне приковывала взгляд.

Тогда другой, прямо противоположный вариант: вдруг они тут все невыездные? А он-то какой-никакой, а иностранец! Да, в этом случае поведение кассирши обретает смысл: быстренько окрутить, пока не перехватили, сменить подданство – и уехать подальше от грозных табличек! Хоть куда! Хоть в Суслов…

– Слушай… – выдавил он. – А эти двое… Ну, убежали которые… Чего они?

Арина засмеялась.

– Правильно убежали. Вовремя.

– А если б не убежали?

– Осалили бы обоих.

Осалили? Неведомый жаргонизм прозвучал настолько жутко, что Влас содрогнулся. Почему-то представилась ему свиная туша, обжигаемая паяльной лампой.

– Как это… – голос упал до шёпота.

– Так! Чтоб клювом не щёлкали.

– Так никто же не щёлкал, – растерянно сказал Влас. – Они ж, наверно, думали, что я нарочно им бумажник подбросил…

– Этот, что ли? – Арина полезла в сумочку и вынула оттуда потёртое изделие из натуральной кожи. Влас в изумлении взялся за карман. Пусто.

– Ничего себе… – пробормотал он, принимая из умелых рук собеседницы своё столь легко движимое имущество. – Как это ты?

– А так вот, – небрежно пояснила она. – Мелкую моторику у нас с детского сада развивают. Нет, конечно, карманная кража, по нашим временам, не профессия, но для общего образования…

– А кассирша – профессия?

Арина уставила на Власа серые дерзкие глаза.

– Да хороший ты мой! – восхитилась она. – Кассирша – это не профессия, это отмазка…

– То есть?

– Ну чтобы обмануть, надо же сначала честным прикинуться! Простой студенткой, простой кассиршей…

– И ты, значит, со мной сейчас прикидываешься?

Совсем рассмешил.

– Ой, не могу! С тобой-то чего прикидываться?

– Ну а вот, допустим, я хочу узнать, кем человек работает…

– Так и спрашивай: какая у тебя отмазка?

– Как же вы тут живёте? – жалобно сказал он.

Пожала плечиком.

– Да нормально живём… – покосилась на ошалелую физию собеседника, ухмыльнулась. – Историю в школе учил? При советской власти за спекуляцию в тюрьму сажали. Представил? Купил дёшево, продал дорого – и тебя за это закрывают года на три, а?

– Ну так… тогда же этот был… тоталитаризм…

– Ага! – весело согласилась Арина. – А потом свергли советскую власть, разрешили спекуляцию…

– Бизнес, – недовольно поправил Влас.

– Ну, бизнес! – с вызовом согласилась она. – А кражу почему-то не разрешили. И грабёж не разрешили. Справедливо это?

Вон их чему, оказывается, в школах-то учат…

– Нет, погоди! – возмутился он. – Тут разница! Вот ты говоришь: купил – продал… Но за свои же деньги покупал!

– А пистолет ты не за свои покупал? – не задумываясь, возразила бойкая Арина. – А инструменты для взлома – не за свои?.. Вот вы говорите: свобода (ничего подобного Влас не говорил)… Это у нас свобода! А у вас там в Суслове тоталитарный режим… Кстати! Бумажник-то свой забери…

И она опять достала из сумочки всё то же многострадальное портмоне.

Влас вспыхнул. Благодеяние благодеянием, а девчонка определенно зарывалась. Следовало срочно поставить её на место, тем более что самочувствие это уже позволяло. Сто граммов водки вернули Власу ту волшебную раскованность, в результате которой, возможно, и была разнесена вчера его квартира.

– Значит, за пропаганду добра, говоришь, отвечают… – медленно выговорил он. – А за само добро?

Задумалась на секунду.

– Да тоже, наверное…

– Та-ак… – Влас откинулся на спинку стула, на устах его играла уличающая улыбка. – И не боишься?

– Чего?

– Н-ну… – Он выразительным жестом обвел столик. – Добро ведь творишь…

– Ой! – Арина скроила пренебрежительную гримаску. – Отмáзок… – Она выразительно провела ребром ладони по горлу.

– Ну, например?

– Во-первых, я тебя спаиваю.

– Как это спаиваешь? Спасаешь!

– Одно другому не мешает, – отмахнулась Арина. – А во-вторых, ты ж не знаешь, что я насчёт тебя задумала…

Влас поперхнулся.

– Спокойно! – сказала она. – Я тоже ещё не знаю…

Приподнялась и с кем-то поздоровалась. Влас взглянул. За соседний столик присаживалась супружеская чета: оба чистенькие, седенькие, улыбчивые. Махонькие – как птички. Что-то в их облике показалось тревожно знакомым. Влас присмотрелся и внутренне охнул: вместо кисти правой руки у каждого имел место аккуратненький протезик.

2. Раздрай

Где-то поблизости некая мелкая бытовая электроника приглушённо пропиликала начало мелодии «По тундре, по железной дороге…» – и все, включая бармена и седенькую супружескую чету, не сговариваясь, схватились за сотовые телефоны. Выяснилось, однако, что звонили Арине. Чертыхаясь, она запустила руку в сумку, но, видимо, писклявое устройство заползло из вредности на самое дно кожаного чёрного мешка, поэтому содержимое его пришлось вытрясти прямо на стол. Посыпались со стуком ключи, мелочь, косметика, щётка для волос, смятые странного вида купюры, короткоствольный револьвер, смахивающий на девятимиллиметровый «Детектив спешиэл», россыпь патронов к нему и наконец сам телефон, вопящий во всё свое электронное горлышко: «По тундр-ре, по железной дор-роге…» – Да! – крикнула в трубку Арина.

Влас потянулся было к револьверу, но, перехватив недовольный взгляд своей новой знакомой, раздумал и взял патрон. – Да? – кричала тем временем Арина. – Поняла: грабят! И что?.. То ли связь была неважная, то ли собеседник глуховат.

– Так они всегда этого числа приходят – пора бы уж привыкнуть!.. Раньше никогда? Как это никогда?.. А! Вон когда… Ты бы ещё «до грехопадения» сказал! Ладно, короче. Сейчас приду разберусь…

Раздосадованная, она бросила телефон в сумку. Туда же полетели револьвер, щётка для волос и всё прочее, включая отобранный у Власа боеприпас.

– Зла не хватает! – сообщила она, поднимаясь и вскидывая на плечо ремешок сумки. – Дед – чисто дитё малое! Всё думает, что при старом режиме живёт… Знаешь что? Ты посиди здесь пока. Только не напивайся. Или пойди погуляй. Тогда на вокзале встретимся. – Помощь нужна? – тихо спросил он, встревоженный зловещими словами «грабят» и «разберусь».

Арина удивлённо взглянула на Власа. Потом, что-то, видать, вспомнив, сунула руку в сумку.

– Держи, расплатишься, – бросила она, кладя на стол широкую купюру цвета беж. – Ты ж свои-то ещё не менял… – И устремилась к выходу из скверика.

Влас проводил её ошарашенным взглядом, затем, когда провожать уже стало некого, взял купюру, осмотрел. С бумажки целился в него сосредоточенный снайпер. Левая половина лица киллера была деловита и беспощадна, правая – скрыта оптическим прицелом. «Один заказ, – содрогнувшись, прочёл Влас. – Подделывать можно. Попадаться – нельзя».

– Предъявите оружие… – равнодушно прозвучало за спиной. Чубарин едва не выронил зловещий денежный знак. Обернулся. Два мордоворота в одинаковых серых куртках, каждый с коротеньким автоматом, болтающимся у бедра, выжидающе созерцали приезжего. Глаза у обоих были не выразительнее давешнего патрона.

– Ка-кое оружие? – спросил окутанный страхом Влас.

– Желательно огнестрельное.

– У меня нет…

Этот невинный и честный ответ произвёл на подошедших неожиданно сильное впечатление: опешили, недоверчиво сдвинули брови.

– То есть как это нет?

Спасение явилось из-за соседнего столика.

– Э-э… молодые люди… – продребезжало оттуда, и мордовороты коротко взглянули на однорукого старичка. – Насколько я понимаю, – с благостной улыбкой известил он, – юноша только что прибыл из-за границы…

– Вот… – робко промолвил Влас, протягивая паспорт.

– А-а, Суслов… – смягчаясь, проворчал страж. – Так бы и сказал сразу…

Второй оживился.

– Слышь! – полюбопытствовал он. – А как вы там живёте вообще? В Суслове своём…

На левом отвороте его куртки серебрился значок в виде грозно вытаращенного глаза. У первого – тоже.

– Живём… – виновато выдавил Влас.

– Без оружия?!

– Ну так это… чтоб друг друга не убивали… не грабили…

На лицах обоих стражей сначала оттиснулось туповатое недоумение, потом оба взгоготнули.

– Ну вы мудрецы! – насмешливо протянул один. – Оружия людям не давать… Так это ж как раз грабь – не хочу!

* * *

«Да, попал… – растерянно думал Влас, глядя в широкие спины удаляющихся стражей. – Ещё, что ли, добавить?.. Нет, наверное, лучше не надо…»

Он встал, подошёл к стойке, над которой немедленно всплыл атлетический торс бармена в незапятнанно-белой рубашке и при галстуке, а то, что Влас поначалу принял за подтяжки, вблизи оказалось сбруей от наплечной кобуры. Из-под мышки виднелась тыльная часть рукоятки тяжеленного пистолета. А вот лицо бармена внимания как-то не приковывало.

«Один заказ… Интересно, сколько это будет в сусловских – один заказ? Наверное, много, если сказала: смотри не напейся…» – Я расплатиться… – пояснил Влас.

Коротко стриженная голова важно кивнула с высоты торса.

– А-а… М-м… Тут ещё на чашечку кофе хватит? С сахаром…

Бармен не выдержал и усмехнулся.

– Я принесу, – сообщил он, принимая купюру.

Влас хотел вернуться за свой столик, но был задержан седенькой улыбчивой четой.

– Да вы подсядьте к нам, юноша… Что вы там, право, в гордом одиночестве?

Влас подумал и подсел.

– Нуте-с, добро пожаловать в наши криминалитеты, – приветствовал его старичок. – Раздрай. Аверкий Проклович Раздрай, прошу любить и жаловать. А это супруга моя – Пелагея Кирилловна.

Влас представился. Бармен принес кофе и ворох сдачи.

– Итак, вы у нас впервые, – констатировал Аверкий Проклович, с любопытством разглядывая молоденького иностранца. – И каковы впечатления?

Влас откашлялся.

– Да я пока… присматриваюсь только…

Раздрай покивал.

– Замечательно, – одобрил он. – Я, кстати, смотритель местного краеведческого музея, так что пользуйтесь случаем…

– Тоже отмазка? – не подумавши брякнул Влас.

Старичок округлил глаза.

– О-о… – с уважением протянул он. – Да вы, я смотрю, на глазах в нашу жизнь врастаете… Совершенно верно, именно отмазка. И отмазка, я вам доложу, превосходная! Делаю вид, будто честно тружусь – комар носа не подточит… – Раздрай чуть подался к собеседнику и, лукаво подмигнув, понизил голос до шёпота. – Между нами говоря, личина-то приросла давно – в самом деле честно тружусь, однако поди докажи! А кроме того… – Дребезжащий старческий тенорок снова обрёл внятность. – Пенсия по инвалидности. Вот! – И смотритель музея чуть ли не с гордостью предъявил протез. – Всё это, молодой человек, избавляет меня от печальной, на мой взгляд, необходимости…

– Аверкий! – укоризненно прервала Пелагея Кирилловна. – У мальчика кофе стынет.

– Да-да, – спохватился супруг. – Простите…

Терпения его, однако, хватило только на то, чтобы дождаться, пока Влас сделает пару глотков.

– А позвольте полюбопытствовать, – живо продолжил он, стоило поставить чашку на блюдечко, – что о нас говорят в Суслове? Бранят небось?

– Да нет, не особенно так, чтобы… – выдавил интурист.

– Неужто хвалят?

Влас окончательно пришёл в замешательство. Во-первых, не хотелось никого обидеть ненароком, во-вторых, он и впрямь не знал, что ответить. Как ни странно, о ближайшем соседе сусловчане были осведомлены крайне скудно. Поговаривали, будто поначалу, то есть сразу после распада области на суверенные государства, в Понерополе царили законность и порядок, а потом к власти пришла преступная группировка. Однако так, согласитесь, можно выразиться о любой стране, пережившей внезапную смену политических ориентиров. Тут всё зависит от точки зрения.

Куда больше известно было об отношении к Понерополю прочих сопредельных держав. Лыцкая партиархия объявила бандитское государство врагом номер три. И естественно, что суверенной республике Баклужино, являвшейся для Лыцка врагом номер один, ничего не осталось, как признать Понерополь вторым своим союзником наравне с Соединёнными Штатами Америки.

Суслов, по обыкновению, придерживался нейтралитета и ни с кем ссориться не желал. Пресса безмолвствовала. То, что передавалось из уст в уста, доверия не внушало.

– М-м… – сказал Влас, чем привёл старичка в восторг.

– Что вам вообще известно о Понерополе? – задорно, чуть ли не задиристо осведомился тот. – С виду, согласитесь, провинция, а между тем один из древнейших городов Европы. Знаете, кем он был основан?

– Говорят, Александром Македонским, – осторожно сказал Влас, вспомнив бронзовый памятничек на площади. – Только это, по-моему, легенда…

– Конечно, легенда! – радостно вскричал старичок. – Какой Александр? При чём здесь Александр? Город основан Филиппом Македонским! Филиппом, запомните, юноша. Александр тогда ещё под стол пешком ходил… – Личико Раздрая внезапно заострилось. – Сложность в том, – озабоченно добавил он, – что на свете есть несколько Понерополей, и каждый, так сказать, претендует на подлинность. Мало того, есть вообще не Понерополи, которые тем не менее претендуют…

– Аверкий… – простонала Пелагея Кирилловна.

– Нет-нет… – вежливо запротестовал Влас. – Мне самому интересно…

– А интересно – спрашивайте.

Влас оглянулся. Оба давешних мордоворота маячили неподалёку от фонтана и со скукой выслушивали яростные оправдания некой дамы средних лет. Тоже, наверное, без оружия на улицу вышла.

– Кто они?

– Смотрящие, – пренебрежительно обронил Раздрай. – Они же салочки.

– Почему салочки?

– Сами сейчас увидите…

Влас снова уставился на троицу, причём очень вовремя. На его глазах задержанная злобно махнула рукой, признав, надо полагать, свою вину. Один из мордоворотов немедленно разоблачился и протянул ей куртку вместе с автоматом. Дама высказала напоследок ещё что-то нелицеприятное и с отвращением стала влезать в рукава.

– Так это… – зачарованно глядя на происходящее, заикнулся Влас.

– Совершенно верно! – подтвердил Аверкий Проклович. – Щёлкнул клювом – изволь принять робу, оружие и стать на стражу. А вы думали, легко поддерживать преступность на должном уровне?

Влас моргнул.

– То есть… не только за оружие?..

– За отсутствие оружия, – строго уточнил старичок. – Разумеется, не только.

– Скажем, мог украсть, не украл – и тебя за это…

– Вот именно!

– А если… все могли украсть – и украли?..

Раздрай запнулся, попытался представить.

– Эт-то, знаете ли… маловероятно… Ну не может же, согласитесь, так случиться, чтобы человек был виноват во всём! Хоть в чём-то он, да неповинен! Хоть в чём-то его, да уличишь! В супружеской неизмене, скажем… – При этих словах Аверкий Проклович приосанился и как бы невзначай бросил взгляд на Пелагею Кирилловну.

Тем временем дама и второй мордоворот, ведя неприязненную беседу, покинули сквер, а обезоруженный счастливец с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и двинулся к стойке.

– Сто грамм коньяка свободному человеку! – огласил он во всеуслышание ещё издали.

– Мои поздравления… – ухмыльнулся бармен, неспешно поворачиваясь к ряду бутылок и простирая длань.

– Нет, погодите… – опомнился Влас. – А вдруг это отмазка была? Вдруг я для виду клювом щёлкал?

– Может, и для виду… – согласился Раздрай. – Но смотрящего это, знаете, не впечатлит. Ему бы амуницию с автоматом сдать побыстрее…

Влас одним глотком допил остывший кофе и отставил чашку.

– Этак и за пять минут смениться можно!

– Э нет! – погрозив пальчиком, сказал старичок. – Тут как раз всё продумано… Если осалишь кого в течение первого часа, будь добр, составь отчёт с подробным изложением причин… который, кстати, обязательно будет опротестован… Оно кому-нибудь надо – с клептонадзором потом разбираться? Проще отгулять часок, а после уж можно и так… без отчёта…

– А у вас при себе оружие есть?

– Вот ещё! – поморщился Раздрай. – Тяжесть таскать…

– А привяжутся?

– Не привяжутся, – успокоил смотритель и с нежностью огладил свой протезик. – Мы ведь тоже государство, Влас, – виновато улыбнувшись, он добавил: – А государство без глупостей не живёт… Ну вот и надо этим пользоваться! Хотя… – Раздрай насупился, пожевал губами. – Наложка, честно говоря, достала… – посетовал он.

– Наложка? – поразился Влас. – А у вас-то тут какие налоги?

Раздрай чуть не подскочил.

– Какие? – оскорблённо вскричал он. – А на кражу налог? А на разбой? На аферу? На взлом? Да на взятку, наконец!.. Это у вас там за границей всё бесплатно, а у нас тут извольте платить!..

Похоже, старичок осерчал не на шутку. Хрупкий, взъерошенный, теперь он неуловимо напоминал не то Суворова, не то старого князя Болконского.

– Аверкий, Аверкий… – увещевала Пелагея Кирилловна. – Не кипятись…

Аверкий Проклович разгневанно оглядел столик и вдруг успокоился – так же стремительно, как и вспылил. Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, морщинистое личико его стало вдохновенным.

– «Воры взламывают сундуки, шарят по мешкам и вскрывают шкафы, – продекламировал он нараспев. – Чтобы уберечься от них, надо обвязывать всё верёвками, запирать на замки и засовы. У людей это называется предусмотрительностью… – Раздрай приостановился, помедлил и снова завёл, по-прежнему не открывая глаз: – Но если придёт Большой Вор… – в голосе смотрителя послышался священный трепет, – …он схватит сундук под мышку. Взвалит на спину шкаф. Подхватит мешки и убежит. Опасаясь лишь того, чтобы верёвки и запоры не оказались слабыми. Не развалились по дороге… – Смотритель позволил себе ещё одну паузу и с горечью завершил цитату из неведомого источника: – Оказывается, те, кого называли предусмотрительными, лишь собирали добро для Большого Вора…» – Он вскинул наконец веки и сухо пояснил: – В данном случае – для государства…

– Какая память… – тихонько проговорила Пелагея Кирилловна, зачарованно глядя на мужа.

– А-а… если не платить? Н-ну… налоги… – с запинкой спросил Влас.

Раздрай ответил загадочной улыбкой.

– Это от полиции можно укрыться, – назидательно молвил он. – А от своих не укроешься, нет… Так ведь и этого мало! Потерпевший обязательно даст знать в клептонадзор, будто кража (или там грабёж) были произведены не по понятиям, а то и вовсе непрофессионально… А как он ещё может отомстить? Только так! Дело передаётся из клептонадзора в арбитраж. На вас налагается одна пеня, другая, третья… И прибыль ваша съёживается до смешного – дай бог в убытке не оказаться! Вот и гадай, что выгоднее: честно жить или бесчестно… Впрочем, что же мы всё о грустном? – спохватился он. – Вернёмся к корням, к истокам… К тому же Филиппу Македонскому… Вы не против?

– Нет…

– Тогда послушайте, что пишет Мишель Монтень, – старичок вновь откинулся на стуле, прикрыл глаза и принялся шпарить наизусть: – «Царь Филипп собрал однажды толпу самых дурных и неисправимых людей, каких только смог разыскать, и поселил их в построенном для них городе, которому присвоил соответствующее название – Понерополис». Город негодяев, – любезно перевёл он.

– Не далековато? – усомнился Влас. – Где Македония и где мы…

– Далековато, – согласился смотритель. – Так ведь и Сибирь далековата от Москвы, и Австралия от Лондона… Тем мудрее выглядит поступок Филиппа: если уж отселять, то куда-нибудь в Скифию… Однако я не закончил. «Полагаю, – пишет далее Монтень, – что и они (то есть мы) из самых своих пороков создали политическое объединение, а также целесообразно устроенное и справедливое общество…». Что, собственно, и видим, – торжествующе заключил Раздрай. Смолк, ожидая возражений.

Возражений не последовало.

– А вы думали, Влас, – несколько разочарованно вынужден был добавить он, – у нас тут всё новодел, лагерно-тюремная субкультура?.. Нет, молодой человек, традиции наши, представьте, уходят корнями в античность… Мы просто к ним вернулись…

Трудно сказать, что явилось тому причиной: парадоксальность суждений или же подавляющая эрудиция собеседника, но голова загудела вновь, и Влас почувствовал, что всё-таки без третьей стопки, пожалуй, не обойтись. Оглянулся на бармена. В глаза опять бросились ременчатая сбруя и рукоять пистолета под мышкой. Интересно, почему это все, которые не салочки, прячут оружие, а он напоказ выставляет?

Влас повернулся к Раздраю.

– А вот если я, положим, попробую уйти не расплатившись?

– Будь вы понерополец, – с безупречной вежливостью отозвался тот, – и представься вам такая возможность, вы бы просто обязаны были так поступить…

– А бармен?

– А бармен был бы обязан открыть огонь на поражение.

Сердце оборвалось.

– Что… в самом деле открыл бы? – пробормотал Влас.

– Вряд ли, – успокоил Раздрай. – Понятия у нас соблюдаются примерно так же, как у вас законы. Ну вот подстрелит он вас, не дай бог, – и придётся ему потом доказывать, что с его стороны не было попытки грабежа… Неудачной, обратите внимание, попытки! То есть облагающейся пенями…

– А если не докажет?

– Господи! Кому ж я тут всё рассказывал? Заплатит налог. А налог с уличного грабежа, повторяю, серьёзный. Куда серьёзнее, чем та сумма, на которую вы бы задарма попили-поели…

– А докажет?

– Докажет – тогда всё в порядке, и вы виноваты сами. Но ведь действительно, согласитесь, виноваты…

– Аверкий, – вмешалась Пелагея Кирилловна. – Прости, что прерываю… Сколько времени?

Влас машинально вздёрнул запястье горбиком, однако наручных часов, само собой, не обнаружил. Часы были растоптаны в крошку ещё вчера вечером.

Раздрай выхватил сотовый телефон, взглянул, охнул.

– Через десять минут начнётся… Вот это мы заболтались!

3. Руки

Да, скорее всего, третья стопка не повредила бы, но заказать её Влас не успел – растормошили, уговорили, подняли со стула и повлекли туда, где что-то вот-вот должно было начаться. Шёл, едва поспевая за шустрой супружеской парой. Вдобавок снова дал о себе знать похмельный синдром: пошатывало, подташнивало, угрюмое воображение норовило предъявить все неприятности, поджидавшие Власа в Суслове, куда в любом случае придётся вернуться. К счастью, говорливый Раздрай и на ходу не умолкал, что хоть как-то, да отвлекало.

– А я вам объясню, в чём дело, – возбуждённо журчал он. – Добро самодостаточно! В отличие от зла ему не нужна структура! Но если вдруг добро в оборонных или иных благих целях начинает выстраивать собственную систему, оно перестаёт отличаться от зла даже внешне… «Господи, о чём он вообще?»

– Словом, какой бы исходный материал вы ни взяли, в итоге у вас всё равно получится государство со всеми его прелестями…

«Ах вон он куда гнёт… Примерно о том же, помнится, толковали они вчера с Павликом и Сашком, пока заскучавшая девица налегала на коньяк… А вот запер ли Влас дверь, покидая разорённую квартиру? Будем надеяться, что запер…»

– Опаздываем! – встревоженно бросила Пелагея Кирилловна, и престарелые супруги устремились прямиком в самую гущу транспорта.

Когда-то здесь несомненно была «зебра» перехода, о чём свидетельствовали фрагменты белой краски на асфальте. Автомобилей в Понерополе насчитывалось, пожалуй, поменьше, чем в Суслове, но гнали они как попало. Не решившись повторить самоубийственный манёвр Аверкия Прокловича и Пелагеи Кирилловны, Влас задержался на кромке тротуара в надежде, что стеклянное бельмо на той стороне улицы когда-нибудь вспыхнет. Бесполезно. Светофор, надо полагать, ослеп давно и навеки.

Сделал первый шаг – и слева послышался визг тормозов. Потом ещё один. Потом ещё. Странно, однако матерными возгласами это почему-то не сопровождалось. Не исключено, что за невежливые выражения здесь тоже отвечают.

Пересёкши останки осевой линии, Влас почти уже обрёл уверенность – и тут его чуть не сбили. Должно быть, водитель решил не тормозить, а сманеврировать. С бьющимся сердцем Влас кое-как достиг тротуара. – Почему вдогон не стрелял? – буркнул кто-то неподалёку.

Обернувшись, увидел хилого очкарика в просторной куртке, с отворота которой на виновного таращился сердитый металлический глаз. Всё с тем же недовольным видом смотрящий, ни слова не говоря, сбросил ремень автомата с неширокого плеча, явно готовый расстаться с амуницией. Прощай, оружие.

– А надо было? – Влас нервно хихикнул.

– Слышь!.. – обиделся очкарик. – Вот только интуристом тут не прикидывайся! Это мы уже проходили… – Затем вроде бы усомнился и раздумал вылезать из рукавов. – А впрочем… – Быстро огляделся и понизил голос: – Можем и договориться… – совсем уже конфиденциально добавил он.

Кажется, Власа подбивали на какую-то сделку. Они отошли к облезлому стволу светофора, к которому приклёпана была табличка из нержавейки со следующими словами: «Так они ограничивали нашу свободу передвижения».

– Слышь, друг… – зашептал смотрящий. – Первокурсник я, в поликриминальном учусь, а завтра зачёт по гоп-стопу…

– И что? – оробело спросил Влас, тоже перейдя на шёпот.

– Жертва нужна. Первого встречного стопорить – сам понимаешь, неизвестно ещё, на кого нарвёшься… Денег дам. Половину – тебе, половину заберу обратно… когда грабить буду… Как, согласен?

– Да я вообще-то… в самом деле интурист… – промямлил Влас. – Утром прибыл…

Лицо за очками окаменело, стало беспощадным.

– Документы!

– Вот… – Влас достал и протянул паспорт.

Смотрящий бросил недоверчивый взгляд, принял книжицу, раскрыл, листнул, но, в отличие от давешних салочек, отнюдь не развеселился – приуныл. Потом скорбно принялся кивать.

– Да… – выдохнул он наконец. – Надо же! А я-то думал… Спасибо, что предупредил!

– А то бы что?

Глаза за линзами очков стали точными подобиями металлического ока на лацкане.

– То есть как «что»?! Иностранца грабануть! Это ж полная дисквалификация! Всё равно что ребёнка обидеть…

– Неужели бы отчислили?

– Со свистом!

Вернул документ, сокрушённо вздохнул ещё раз.

– Ну, привет Суслову. Трудно вам там, наверно, приходится…

С сочувствием похлопал по плечу и двинулся дальше, высматривая очередного кандидата в завтрашние жертвы. Некоторое время Влас озадаченно глядел в его сутулую спину, потом спрятал паспорт и осознал наконец, что, кажется, потерялся.

– Послушайте… – окликнул он.

Салочка обернулся.

– Тут где-то поблизости, говорят… что-то вот-вот должно начаться…

Очкастый страж беспредела нахмурился, припоминая. Затем лицо его прояснилось.

– А! Так это, наверно, у Фили… Там вроде правдолюбки митинг собирают…

– У Фили? – беспомощно повторил Влас. – У какого Фили?

Очкарик наконец-то улыбнулся. Всё-таки что ни говори, а наивные они, эти иностранцы!

– У Македонского, у какого ж ещё? Филя у нас один…

* * *

Митинг на площади шёл вовсю. Люди стояли плотно, пролезть в середину не представлялось возможным. Некто невидимый что-то вещал в микрофон – проникновенно, местами навзрыд. Далеко разнесённые динамики накладывали фразу на фразу и так перетасовывали слова, что понять, о чём речь, было весьма затруднительно. Вдалеке зеленел над головами пернатый шлем бронзового Фили.

Приглядываясь, Влас обошёл толпу. Ни Аверкия Прокловича, ни Пелагеи Кирилловны высмотреть не удалось, зато на глаза попался один из тех двоих аборигенов, что первыми встретились ему в Понерополе, а именно пожилой инвалид в мятых летних брюках и рубашке навыпуск.

Влас глядел и пытался мысленно влезть в его шкуру – там, на автовокзале, возле полосатого штыря с грозной табличкой. Не поднимешь оброненное – смотрящие засекут. А поднимешь – изволь делиться с государством, да и не известно ещё, что окажется больше: неправедная прибыль или сам налог со всякими там издержками… Кроме того, бумажник и впрямь могли не обронить, а именно подбросить…

Ничего себе свобода! Шаг влево, шаг вправо – стреляю! Не можешь быть свободным – научим, не хочешь – заставим…

В следующий миг Власа обдало со спины ознобом – прозрел интурист: такое впечатление, что на площади собрались одни калеки – у каждого отсутствовала правая рука. И как прикажете это понимать? Очкарик сказал: правдолюбки… Иными словами, те, кто любит правду… А за пропаганду правды и добра… Господи! Неужели вот так?!

Тогда почему Арина на его вопрос о мере ответственности легкомысленно отмахнулась: дескать, никого… никогда… ни за что… Врала?

И вот ещё что озадачивало: вроде бы митинг протеста, а физиономии у всех скорее праздничные. Собравшиеся возбуждённо шушукались, словно бы предвидя нечто забавное.

Со стороны переулка к Власу приближалась девушка, издали похожая на колобок, в расстёгнутой серой куртке и с крохотным автоматиком. Приблизившись, она скорее напомнила валун диаметром чуть меньше человеческого роста.

– Опоздал, правдолюбок? – с пониманием спросила смотрящая. – Ну теперь к микрофону не прорвёшься. Раньше надо было приходить…

А у самой в глазах светилось радостное: «А-а… вот кому я сейчас амуницию сдам…» – Скажите… – сипло взмолился Влас. – А почему они все безрукие? – Ух ты! – восхитилась она. – Из-за границы, что ль? Влас признался, что из-за границы.

– А как насчёт того, чтобы натурализоваться? – игриво осведомилась грандиозная дева. – У нас тут прикольно… – Н-нет… – выдавил он. – Я на один день сюда… Вечером обратно… – Жаль, – искренне огорчилась она. – И я, главное, не замужем! Жаль… Откуда-то взялась ещё одна салочка – только поменьше, постройнее.

– Гля-а! – засмеялась она. – Люська инлоха подцепила! Ну на минуту оставить нельзя… Слышь, ты ей не верь! Окрутит – горя знать не будет. А я-то – иззавидуюсь… – Почему они все безрукие? – с отчаянием повторил Влас. – Почему все? – удивилась подошедшая. – А правдолюбки? – Где?

– Да их просто не видно отсюда, – объяснила она. – Возле Фили кучкуются, у микрофона. А пострадальцы как раз митинг срывать пришли…

Они стояли неподалёку от динамика, и речь того, кто рыдал в микрофон, звучала поотчётливее.

– …Сила правды… – удалось расслышать Власу, – …власть закона… торжество справедливости…

– Почему вы их не трогаете? – вырвалось у него.

– За что?

– Н-ну… за пропаганду… правды и добра…

Грандиозная дева пренебрежительно скривила рот и махнула свободной от автоматика рукой.

– Да врут всё… За что их трогать?

Кстати, автомат был как автомат, а автоматиком казался лишь в связи с огромными размерами придерживавшей его длани.

– Кто за то, чтобы законность и порядок к нам вернулись… – Незримый оратор повысил голос.

Толпа зашевелилась – все торопливо отстёгивали протезы.

– …Поднимите руки!

И над бесчисленными головами взмыли бесчисленные культи. Лишь вдали возле бронзового шлема Фили скудно произросла рощица неповреждённых рук. Секундная пауза – и всё потонуло в хохоте, визге и свисте.

Площадь колыхнулась и померкла.

* * *

К тому времени, когда Власа привели в чувство, митинг был уже сорван: однорукие пострадальцы разошлись, у подножия бронзового Фили хмурые правдолюбки сматывали провода и разбирали трибунку, по розовато-серой брусчатке шаркали мётлы. Сам Влас полусидел-полулежал в плетёном креслице под матерчатым навесом летнего кафе, а пудовая ладошка смотрящей бережно похлопывала по щекам. – Вроде очнулся… – услышал он. – Что ж вы все слабонервные такие?..

Слабонервным Влас не был. Видимо, сказались похмелье, недосып, многочисленные потрясения вчерашнего вечера и сегодняшнего утра, а жуткий лес воздетых культяпок явился лишь последней каплей. Теперь ко всему перечисленному добавился ещё и жгучий стыд.

– Дай ему выпить чего-нибудь! – предложила вторая салочка – та, что поменьше и постройней. В пострадавшего влили рюмку чего-то крепкого. – Спасибо… – просипел он, принимая более или менее достойную позу. – Может, в больничку?

– Нет… – Влас резко выдохнул, тряхнул головой. Последнее он сделал зря: опустевшая площадь дрогнула, но, слава богу, не расплылась – вновь обрела чёткость. – Что это было? – Митинг. – Да я понимаю, что митинг…

Грандиозная дева с сомнением потрогала плетёное креслице и, решившись, осторожно присела напротив. Напарница её, видя такое дело, тоже отодвинула кресло и плюхнулась третьей. Оба автомата со стуком легли на круглый стол. – Значит, так… – сказала грандиозная. – Для тех, кто не в курсе. Лет двадцать назад, когда область распалась, к власти у нас пришли правдолюбки…

– Кто они?

– Партия высшей справедливости. Обещали криминал уничтожить, коррупцию… Калёным железом выжечь. Ну и купился народ! Особенно понравилось, что за воровство будут руки рубить…

Вот оно что! Влас украдкой оглядел кафе. Свободных столиков не наблюдалось – за каждым сидело примерно по четыре понеропольца: все пожилые и все с протезами. Надо полагать, праздновали срыв митинга. На Власа поглядывали с любопытством…

– Короче, года не прошло – скинули козлов! – ликующе вместила весь рассказ в одну фразу вторая салочка.

– А теперь они, значит, снова?.. – окончательно прозревая, проговорил Влас. – В смысле – голову подымают…

Как выяснилось, к разговору их внимательно прислушивались.

– Да нет же! – вмешались с соседнего столика. – Тех правдолюбков мы ещё во время переворота поушибали. Это уже нынешнее поколение с ума сходит… – метнул взгляд на девушек, крякнул, поправился: – Н-ну… не все, конечно… Так а что с них взять? Они ж ничего этого не видели…

– Вы его, красавицы, – посоветовал кто-то, – к памятнику жертвам справедливости сводите. Оч-чень, знаете ли, впечатляет…

– Щаз всё бросим и сводим! – огрызнулась грандиозная. – Мы ж салочки!

– Ну так из нас кого-нибудь осаль и своди… Делов-то!

– Ага! Пострадальцев осаливать! Додумался…

Спор грозил перерасти в перепалку, когда под матерчатый навес ворвался взъерошенный озирающийся Раздрай.

– Вот вы где! – вскричал он, найдя глазами Власа. – А мы там с Пелагеей Кирилловной с ума сходим! Пропал человек…

* * *

Памятник жертвам справедливости и впрямь впечатлял: что-то вроде облицованного чёрной плиткой прямоугольного надгробия, из которого вздымались белые мраморные руки с выразительно скрюченными или, напротив, растопыренными пальцами. Влас попробовал сосчитать изваянные конечности – и сбился. Примерно столько же, сколько было воздето правдолюбками на митинге возле бронзового Фили. Во всяком случае, не больше.

«В борьбе с обезумевшим беспощадным добром, – гласила надпись на светлой табличке, – положили вы их на плаху». – Только правые рубили? – хрипло спросил Влас. – И только за кражу?

– В основном правые, – подтвердил Раздрай. – А вот что касается кражи… Нет. Разумеется, не только за кражу… За всё. Просто большинство правонарушений, сами понимаете, совершается рабочей, то есть правой, рукой… – Старческое личико внезапно выразило злорадство. – А со мной они промахнулись, – сообщил он как бы по секрету. – Я-то – левша, а они по привычке – правую…

– То есть… – Влас даже скривился от сочувствия. – Ваша тоже тут… захоронена?.. – Нет, что вы! Ничего тут не захоронено. Это не более чем мемориал… – Пелагея Кирилловна! – послышался женский возглас, и все трое обернулись. К памятнику спешила сильно взволнованная дама. – Пелагея Кирилловна! Как хорошо, что я вас встретила! Собиралась уже в школу идти выяснять… Что там мой Стёпа?

– Да как вам сказать… – Хрупкая седенькая Пелагея Кирилловна посуровела, строго вздёрнула клювик. – С наглостью и жестокостью у вашего ребенка всё обстоит благополучно. А чего ему катастрофически не хватает, так это трусоватости и угодливости…

Влас решил было, что супруга Раздрая иронизирует, но дама, к его удивлению, восприняла услышанное всерьёз и пригорюнилась.

– Это да… – пролепетала она. – Это я и сама замечаю… А вот насчёт успеваемости…

– Нет, – решительно прервала Пелагея Кирилловна. – Насчёт успеваемости я сейчас говорить не готова. Давайте встретимся завтра, пригласим хакера, медвежатника…

Мужчины отошли подальше, чтобы не мешать беседе.

– Она у вас что, учительница? – шепнул Влас Раздраю.

– Заслуженная, – с гордостью уточнил тот. Тоже шёпотом.

– А что преподаёт?

– Теорию музейной кражи.

– А вы – смотритель музея?!

Раздрай рассмеялся.

– Удачное сочетание, не правда ли? Почти стопроцентная гарантия, что уж краеведческий-то ограблен не будет… Хотя, между нами говоря, что там грабить? Щит Македонского? Так это муляж…

– Теория музейной кражи… – затосковав, повторил Влас. – А настоящие предметы? Физика, информатика…

– Ну а как же! – изумился Раздрай. – Вы что же, считаете, пришёл мальчонка на урок взлома – ему сразу фомку в руки и на практическое занятие? Не-ет… Сначала, мил человек, извольте физику освоить, механику, сопротивление материалов изучить. И лишь овладев теорией… А хакерство! Вы что же, не имея понятия об информатике, им займётесь?.. Да взять хотя бы Пелагеюшкин предмет! У вас, если не ошибаюсь, он называется искусствоведением… Вот вы, Влас, вроде бы недавно из школы… А сможете отличить фламандскую живопись от голландской?

Влас вынужден был признаться, что не сможет.

– Вот видите! А её выпускники – запросто… Кроме того, учтите разницу между вашей системой преподавания и нашей. Ваша-то как была оторвана от жизни, так и осталась. Ну выучатся ребятишки отличать голландцев от фламандцев. А зачем? Так, для общей эрудиции… А у нас-то – для дела!

– Погодите… – попросил Влас, берясь за страдальчески сморщенный лоб. – Хорошо… Допустим… А воспитание?

– Что воспитание?

– Ну вот… сейчас говорили… наглость, угодливость…

– А! Понял. Вас смущает, что вещи названы своими именами. Ну хорошо! Назовите наглость отсутствием комплексов, а угодливость – вежливостью. Суть явления не изменится, согласны?

– Нет, – упёрся Влас. – Не согласен.

Раздрая это ничуть не расстроило.

– Понимаю вас, – с сочувственной улыбкой молвил он. – Позитива хочется… Знакомое дело. Поэтому то, что раньше называлось совестью, теперь зовётся кризисом самооценки, не так ли?

– Знаете что, Аверкий Проклович! – в сердцах ответил Влас. – Я слышал, если человека сто тысяч раз назвать свиньёй, он станет на четвереньки и захрюкает…

Этот не совсем вежливый выпад восхитил Раздрая. Судя по всему, спорить Аверкий Проклович любил и умел.

– То есть вы полагаете, – вкрадчиво осведомился он, – что, переназови мы болонку бульдогом, она тут же прибавит в росте и весе?.. Впрочем… – Старичок задумался на секунду. – В том случае если её не просто переименуют, а ещё и переведут на бульдожий рацион… Да, тогда это, возможно, обретает смысл. Пусть не для самόй болонки, но хотя бы для того, кто этот рацион распределяет. Так что в чём-то вы, Влас, правы… Понерополь тоже ведь не в пустоте живёт. Находясь в окружении пресловутых цивилизованных государств, использующих ханжескую лексику, мы, сами понимаете, вынуждены им подражать. Называем общак социальным фондом, крышу – налоговой службой, рэкет – коммунальными платежами, лохов – народом… Так что, думаю, недалеко то время, когда и у нас вместо «Мурки» на автовокзале начнут исполнять…

Но Влас так и не узнал, что начнут исполнять на автовокзале вместо «Мурки», – к беседующим подошла Пелагея Кирилловна, закончившая разговор со Стёпиной мамой.

– Какие у вас планы? – прямо спросила она.

Раздрай вынул сотовый телефон, взглянул который час и болезненно скривился.

– Ой… – сказал он. – Мне ж через полчаса криспинаду принимать. Как некстати…

– Что-что принимать? – не расслышал Влас. – Лекарство?..

– Криспинаду, – повторил старичок. – Это, видите ли, жил в третьем веке такой римлянин Криспин. Однажды он украл шкуру, сшил из неё башмаки и бесплатно раздал бедным… То есть криспинада – это, грубо говоря, благотворительность за чужой счёт. У вас, насколько я помню, подобные приношения называются спонсорством… Пелагеюшка, как у тебя со временем?

– Боюсь, что тоже никак, – призналась она. – Урок.

– Вот ведь незадача! – огорчился Раздрай. – А что если так, Влас? Вы часика полтора погуляйте, а потом подходите ко мне в музей…

– А где он…

– Где находится? А вот как раз там, где мы с вами кофе пили. Ну, то зданьице с профилем Пушкина…

– Ах, это…

– Ну да! А я с огромным, кстати, удовольствием всё вам покажу и расскажу…

Оставшись у памятника в одиночестве, Влас достал бумажник и, поколебавшись, переместил его в задний карман брюк – уголком наружу. Судя по тому, что недавно проделывала с приезжим Арина, прятать деньги смысла не имело – напротив, следовало вызывающе выставлять их напоказ. Пусть вокруг думают, будто он нарочно…

Выходя с площади, оглянулся. Белые мраморные руки, воздетые над чёрной плитой, казалось, махали вслед. Скорее всего, оптический обман – просто самого Власа слегка ещё пошатывало.

4. Вован

Один. Слава богу, один. Арина, Раздрай, супруга его – люди, конечно, приятные, но обилие впечатлений подавляло. Необходимо было выпасть из общения и хотя бы попытаться осмыслить весь этот бред. К тому моменту, когда Влас Чубарин, покинув площадь имени Жертв Справедливости, выбрался на Хлопушинский проспект, способность рассуждать к нему почти уже вернулась.

Приятные… А почему они такие приятные? Сами утверждают, будто умение расположить к себе – не более чем способ влезть в душу, а стало быть, и в карман ближнего… Но это же глупость – предупреждать жертву о своих преступных замыслах! Или здесь расчёт на то, что жертва просто не поверит подобному признанию и сочтёт его шуткой?

Мелькнула и сгинула забавная мыслишка – чем хуже общество, тем лучше люди. Мозг просто не справлялся с накопленной информацией. И Влас побрёл по странному городу Понерополю, надолго останавливаясь перед рекламными плакатами. С одного из них глянул и прожёг интуриста большими выразительными глазами сердитый юноша с папиросой в правой руке. В нижней части щита располагались веером игральные карты. Шевелюра шулера (наверное, шулера) была слегка взлохмачена, на шее болтался огромный бант, а между картами и бантом белело следующее четверостишие:

И когда говорят мне, что труд и ещё и ещё,

будто хрен натирают на заржавленной тёрке,

я ласково спрашиваю, взяв за плечо:

«А вы прикупаете к пятёрке?»

Влас озадаченно хмыкнул и двинулся дальше.

Будь он мистик, возможно, решил бы, что вчерашний спор относительно сатанинской (языческой) сути любого государства не случайно закончился дракой и бегством в страну, до которой в своё время почему-то не добрался Лемюэль Гулливер. Такое впечатление, будто Богу надоели логические выверты Власа Чубарина и Он предпочёл разрушить их простым предъявлением фактов. Влас любил парадоксы. Но одно дело парадокс в устном виде и совсем другое, когда ты с ним сходишься, так сказать, лоб в лоб.

Обнажать язвы общества в дружеской компании, никто не спорит, дело приятное, озорное, ибо любая держава старается выглядеть физически здоровой и очень не любит разоблачений. Теперь же Власа угораздило столкнуться с общественной формацией, не просто обнажавшей собственные язвы, но ещё и делавшей это с гордостью!

И попробуй тут не растеряйся! Попробуй обличить порок, если он считается добродетелью! Это даже не Джельсомино в Стране лжецов – там всего-навсего переклеили ярлыки. Здесь же никто ничего не переклеивал – просто люди предпочли болезнь лечению.

Кстати, о лечении… Самое время вспомнить о тех случаях, когда лекарство оказывалось опаснее самого недуга… Тут ведь всё зависит от дозы…

Хм… Болезнь как форма жизни…

Размышляя в таком духе, Влас достиг второго рекламного щита. Плакат был, надо полагать, из той же серии, что и первый, – изображал опять-таки юношу, но совсем уже в ином роде: этакого паиньку с мечтательно-бездумным взглядом. Заботливо уложенные светлые локоны, в ребячески припухлых губах – мундштук пустой курительной трубки (очевидно, для красоты), на плече – трость с белым набалдашником. Однако доверять столь умилительной внешности, видимо, не стоило, потому что надпись на щите честно предостерегала: «Я такой же, как ты, хулиган».

Влас Чубарин огляделся, прислушался. Нигде ни криков о помощи, ни выстрелов на поражение по тем, кто попытался бы уйти из кафе, не расплатившись… Никто не предлагал перекинуться в картишки, поскольку-де одного партнёра не хватает… Прохожие ничем не отличались от сусловчан.

Здравый смысл подсказывал, что государство, сознательно насаждающее преступность, обречено изначально. Хотя… Смотря что считать преступностью и что здравым смыслом. Есть, например, страны, где разрешены азартные игры и проституция, где нет закона против наркомании. И ничего, живут…

Третий по счёту рекламный щит заставил Власа остолбенеть.

С плаката скорбно взирал молодой человек (чуть старше первых двух). Слегка вьющиеся волосы цвета спелого ореха ниспадают до плеч, лоб ясен и чист, на челе – терновый венец.

«Был сопричислен к разбойникам», – скупо гласила надпись.

Да они что тут, совсем с ума посходили?

Кого ж они, интересно, изобразят на следующем щите?

К великому его разочарованию, серия портретов кончилась – четвёртый плакат был без рисунка. «Лечим от правозависимости!» – значилось на нём аршинными буквами. Ниже – номер телефона. И всё.

* * *

Бумажник у него вынули прямо на проспекте, причём произведено это было настолько топорно, что Влас почувствовал. Движением, каким обычно прихлопывают севшего на ягодицу слепня, поймал преступную руку (та, правда, тут же выпустила добычу и вырвалась), обернулся. Глазам предстал громадный детина с пропорциями младенца: пухлый, щекастый, и голова голая. Вдобавок увесистое личико злоумышленника сияло поистине детской радостью. Так счастлив может быть лишь карапуз в песочнице, сию минуту присвоивший чужой совочек.

– Ага?! Замечтался, братан?.. – победно вскричал незнакомец, дразня Власа растопыренными пятернями. Как выяснилось, он ещё и пришепётывал слегка, и картавил. – Ну и что ты теперь?! Салочек кликнешь? В клептонадзор побежишь?..

Влас стоял столбом посреди тротуара, часто моргая, не зная, как себя вести и что, собственно говоря, происходит.

– Так тебя же там самого прищучат, – продолжал измываться странный воришка. – Клювом-то, считай, щёлкнул… Скажешь, нет? Влас нагнулся и подобрал бумажник.

– Сдвинулся совсем? – неуверенно упрекнул он, выпрямляясь. – Интуриста шмонать! Тебя ж дисквалифицируют на фиг!..

Честно сказать, бездарного карманника запросто можно было дисквалифицировать за один только внешний вид. В отличие от Арины и Раздрая, доверия он не внушал ни малейшего. Ну вот не чувствовалось в нём ни добропорядочности, ни безобидности – каждая черта (от стриженной наголо башки до золотой цепуры на бычачьей шее) заставляла насторожиться и заподозрить в недобрых умыслах. Услышав про интуриста, детина отшатнулся и приоткрыл рот.

– Земляк?.. – не веря счастью, выдохнул он. Далее с физией его приключился ряд волшебных изменений: казалось, ещё момент – и по выпуклой растроганной мордени потекут слёзы умиления. – Откуда? – Из Суслова… – А я из Баклужина! – А говоришь, земляк… Детина был вне себя от радости.

– Какая разница! Суслов, Баклужино… Хоть из Африки! Всё равно земляк… земеля… зёма… Каждое последующее слово шепелявилось нежнее предыдущего.

– Слушай… – чувствуя себя неловко, сказал Влас. – Чего мы так… посреди улицы? Вон скверик – пойдём, что ли, на лавочку присядем…

Он прямо-таки чуял нутром угрозу жизни, исходящую от гигантского дитяти с цацкой на шее. Младенцы, они ж не смыслят, что можно, что нельзя: потянется поиграть – и сломает.

– Нет! – вздрогнув, сказал земляк. – Ты чего? Там салочек полно! Давай лучше во двор куда-нибудь…

– А чего тебе салочки? – не понял Влас. – Они ж приезжих не трогают…

– Они-то не трогают… – как-то больно уж уклончиво согласился тот.

– Н-ну… хорошо… Давай во двор…

И они пошли широким тротуаром навстречу натянутому над проезжей частью баннеру, приглашавшему всех желающих на послезавтрашний финал соревнований по спортивному вскрытию банковских сейфов.

Поравнявшись с первой аркой, Влас свернул под низкие сыроватые своды, когда обнаружил вдруг, что спутник его исчез. Просто исчез, и всё. Сбитый с толку Влас возвратился на улицу. Пусто.

Чертовщина какая-то… Снова нырнул в туннельчик, выбрался во двор. Пока озирался, земеля возник снова – бесшумно ступая, вышел из арки.

– Извини… – сдавленно сказал он.

Двинулись к лавочкам возле детской площадки. Но тут дверь ближайшего к ним подъезда отворилась, и спутник Власа с удивительным для его комплекции проворством метнулся в сторону, присел за клумбой, благо цветы росли высоко и плотно. Тревога, судя по всему, оказалась ложной – из подъезда выпорхнула голенастая девчушка с матерчатой сумкой. Массивный зёма выпрямился, перевёл дух.

– Ты чего? – недоумевая, спросил Влас.

– Наследить успел… – гримасничая от унижения, признался тот.

– Так это тебя теперь, значит… – У Власа даже голос упал. – Клептонадзор ловит?

– Ага! Клептонадзор! – огрызнулся земляк. – Клептонадзор на заднице сидит по кабинетам – кляузы разбирает…

– А кто ж тогда?

– Да уж есть кому… – мрачно откликнулся он.

Оба присели на крайнюю лавочку.

– Вован, – шмыгнув носом, представился детина.

– Влас, – сказал Влас.

– А ты-то здесь чего?

Влас вспомнил, чего он здесь, и снова впал в тоску.

– Тоже, что ль, в бегах? – сочувственно осведомился Вован.

– В бегах, – уныло подтвердил Влас.

Вован крякнул и достал плоскую металлическую фляжку. Выпили по очереди, после чего окончательно ощутили себя родственными душами.

– А сюда почему?

– Не в тот автобус сел, – честно признался Влас.

– Умный… – с завистью промолвил Вован. – Рассеянный, а умный… А я вот нарочно, прикинь! – Он что было сил ударил кулаком по коленке и продолжал с надрывом: – Главное, предупреждали, предупреждали меня пацаны! Куда угодно, только не сюда… Не послушал! А чего, думаю, почему нет? У власти, говорят, преступная группировка, вместо законов – понятия… А самый кайф, что беглых не выдают! Вернее, как? – поправился он. – Политических – выдают, уголовных – хрен… А меня в Баклужине в розыск объявили… Куда ж, думаю, как не сюда!..

С пухлых губ нечаянно спрыгнуло неприличное слово. Вован испуганно захлопнул рот, глянул через одно плечо, через другое. Но подслушивать было некому. Да, наверное, давешняя догадка, осенившая Власа, когда он перебегал улицу, пришлась в точку: за словесные излишества здесь, скорее всего, отвечают.

– За что в розыск?

Замкнулся Вован, насупился.

– Да за всё сразу… – нехотя отозвался он.

– А чем здесь конкретно плохо? – прямо спросил Влас. – Ни ментовки, ни…

Так и не успев произвести очередной глоток, уголовный эмигрант повернулся к земеле и злобно вылупил глаза.

– В том-то вся и хрень! – придушенно рявкнул он. – Отбора нет! Понимаешь? Отбора!.. Откуда тут реальные пацаны возьмутся? По ящику вон однажды показывали: выбили в тундре всех волков, и что ж ты думаешь? Тут же олени дохнуть начали! А почему?.. Да потому что волки – они ж крутых не режут… Крутого оленя ещё попробуй догони! Вот так-то вот… Зря, что ли, ментов волками кличут?

– Позорными… – хихикнув, уточнил Влас.

– Да хоть бы и позорными! Волк он и есть волк… Санитар леса!

– А мент, значит, санитар преступного мира?

– Допёрло, да? Сам прикинь! В нормальных странах как? Если ты дурак, если отморозок – заметут ведь… Не сегодня, так завтра – заметут!.. А лохи наши? – вопросил Вован, страшно тараща глаза. – Им, что ли, скажешь, не хочется банк грабануть, соседа замочить? Ещё как хочется… А страшно! Потому что ментовка рядом! Вот и сидят, пришипившись… Ты понял, какой у нас отбор? Жёсткий! Правильный! А тут… – Хлебнул из фляжечки, малость поуспокоился. – Ничего не боятся! Риск ушёл, азарт… У, козлы! Всё загубили! Нет им за это прощения… – глуховато закончил он. – Нет и не будет…

– Ностальгия одолела? – осторожно пошутил Влас, принимая протянутую фляжечку. – Кстати! – сообразил он вдруг. – А правда, ментовка-то здесь куда делась?

– А ты что, не знаешь? – удивился Вован.

– Нет…

Подался поближе, зашептал:

– Хотели её после переворота просто ликвидировать… А менты, слышь, чего удумали: мы, говорят, организованная преступная группировка! Можем, говорят, доказательства предъявить… А чего, нет, скажешь? У них там что ни дело, то доказательство…

– Да в общем… – Влас поскрёб за ухом. – Чего тут доказывать? Так оно и есть…

– Вот! Трогать их, короче, не стали, зато издали указ об отделении полиции от государства… Ну и всё! Поначалу, говорят, одна из самых авторитетных группировок была…

– Поначалу? А потом?

– Ну, потом… Потом начали они промеж собой разбираться, подробились на мелкие банды… Тоже, короче, на нет сошли!

Влас озадаченно уставился на стволик горлышка с внешней резьбой, так и не донесённый до рта. Сделал над собой усилие, глотнул, вернул фляжечку. Бренди было неплохое, правда, малость сладковатое. «Краденое слаще», – услужливо всплыло в мозгу.

– Конечно… – пробубнил Вован, став ещё сильнее похожим на обиженного губошлёпого младенца. – Если бы меня вот так тоже с детства натаскивали… Боксом когда-нибудь занимался? – неожиданно спросил он.

– Н-нет…

– А я вот занимался… – доверительно сообщил Вован и в доказательство произвёл по воздуху короткий хук с левой (в правой была фляжечка). – Покрутился-покрутился в любителях, думаю: чего ж я бесплатно-то кулаками тычу? Решил в профессионалы продвинуться… Знаешь, какая разница? Небо и земля! В первом же раунде челюсть сломали… – болезненно сморщась, тронул полым металлом левую щёку. – Вот и здесь так же… – сокрушённо добавил он.

– Слушай… – Влас преодолел наконец смущение и рискнул задать давно уже крутившийся в голове вопрос. – Но ты ведь не карманник, так?

Вован поглядел на него с недоумением.

– Ну!.. – надменно подтвердил он.

– А сегодня-то чего ж?

Тот нахмурился, крякнул.

– Да понимаешь… Достало меня это всё! До того народ довели, что на скамейку деньги положи – не возьмут, испугаются. А тут ты идёшь – все сбережения наружу… Ну я и… – Вован встряхнул с досадой опустевшую ёмкость и, обиженно сопя, принялся завинчивать крышечку. – Тунеядцы, дармоеды… – гневно пробурлил он. – Учили их, учили, а они… Ишь! Высшее криминальное у него… Ну образование… А что толку, если он высшее криминальное получил, а работать по специальности не хочет?! – Спрятал фляжку, угрюмо подвигал подбородком. – Процента два населения честно воруют, а остальные… – безнадёжно махнул рукой. – Баннер на улице видел?

– Это который… финал по взлому сейфов?

– А?! – вскричал Вован. – Ничего себе, да? И если бы только по взлому! Тут у них по всему соревнования проходят… Игрушки им, понимаешь…

– Зато от государства поддержка… – ещё более неловко пошутил Влас, чем сильно уязвил Вована.

– Государство? – жутко просипел тот. – Да оно до чего коснётся – всё на корню загубит! Пока с криминалом боролось – процветал криминал! А как насаждать принялось – всё вразнос пошло… Нет, ну это ж надо было придумать, чтобы конкретные пацаны под администрацией ходили! Так ведь хуже, братан, хуже: из самих пацанов администрацию сделали!..

От возмущения у Вована перемкнуло связки, и он вынужден был замолчать. В наступившей тишине во двор откуда-то издалека забрёл неспешный колокольный звон.

– Погоди-ка! – всполошился Влас. – А церковь?

Вован прочистил горло, вернув себе отчасти дар речи.

– Что церковь?..

– Церковь-то в Понерополе как уцелела? Её ж тоже прикрыть должны были… за пропаганду правды и добра…

– Н-ну… – огромное дитя тревожно задумалось. – Наверное, как и менты, отмазались… Дескать, никакой пропаганды… Обман, дескать, опиум для народа…

Осёкся, выпрямился, суетливо перепрятал фляжечку из бокового кармана во внутренний, а там и вовсе за пазуху. Видя его беспокойство, вскинул голову и Влас.

Причиной тревоги оказалась всё та же девчушка с матерчатой сумкой, направлявшаяся через двор прямиком к расположившимся на лавке взрослым дяденькам.

– Вставай, пошли отсюда! – испуганно выдохнул Вован. Вскочил, сдёрнул собеседника со скамейки. – Точняк говорю, салочки навели! Всем уже про меня раззвонили…

– Погоди… – бормотал увлекаемый за руку Влас, пытаясь оглянуться на голенастую пигалицу. – А что она тебе может сделать?

– Откуда я знаю!..

Они проскочили противоположную арку и оказались на параллельной проспекту неширокой улочке.

– Молодой человек… – раздался рядом визглявый старушечий голос.

Земляки обернулись. Перед ними с просительной умильной улыбкой опиралась на палочку архаически одетая бабушка, этакая старая барыня на вате: шляпка, ридикюль, жакет и всё прочее в том же роде.

– Молодой человек, – великосветски проблеяла реликтовая старушенция, вцепляясь в локоть Вована. – Будьте столь любезны, помогите мне перейти дорогу…

Того прошиб цыганский пот.

– Так машин же… – беспомощно начал он.

– А вдруг появятся? – кокетливо возразила она.

При этих её словах в младенческом лице Вована проступила обречённость.

– Да… – хрипло сказал он. – Да, конечно…

И они двинулись на ту сторону. Влас смотрел им вослед. Со спины парочка выглядела весьма забавно: огромный неуклюжий Вован и хрупкая старушка с палочкой. Один из двадцать первого века, другая – из начала двадцатого. Шли бок о бок и, кажется, даже о чём-то тихо переговаривались. Ни одной машины на проезжей части так и не возникло.

– Спасибо, молодой человек! Дальше я сама…

Старушка с палочкой поковыляла прочь, а Вован пустился в обратный путь. Что-то было неладно с земляком. Так ходят по минному полю: опустевшие глаза, серое лицо и ожидание смерти на каждом шагу.

– Ушла?.. – беззвучно спросил он, достигнув тротуара, причём обернуться так и не решился.

Влас взглянул. Нелепой старомодной шляпки нигде видно не было. Странно. Вроде далеко уковылять не могла.

– Ушла… – подтвердил он, тоже невольно понизив голос. – Что это было?

– Ограбление, – сипло сказал Вован.

– Да ладно, брось… – не поверил Влас.

– Бросишь тут… – последовал злобный ответ. – Когда ствол к рёбрам приставят…

– Так она со стволом была?!

– Ну!..

– Это что же… ты её сейчас вёл, а у самого – ствол у рёбер?

– Ну!..

– А что взяла?

– Фляжку…

– Фляжку?!

– Ты понял, что творят? – Вован задыхался от бессилия. – На пару сработали. Пацанка нас с лавки спугнула, а эта рухлядь уже здесь ждала… У, Ш-ш-шапокляк!.. Точняк говорю, салочки навели…

– Но их же за это дисквалифицируют обеих!.. Ты ж иностранец!..

– Иностранец, – безобразно скривив рот, то ли согласился, то ли передразнил Вован. – А знаешь, как тут с иностранцами? Пока ты лох, тебя не трогают… А начал жить по понятиям – всё! Считай, своим стал…

– Вроде как статуса лишился?.. – сообразил Влас.

– Ну! Играться начинают! Как кошка с мышкой… И знаешь, что обидно? По мелочи шелушат! Нет чтобы сразу всё забрать…

– Фляжка-то ей зачем? – Влас оторопело вытянул шею, ещё надеясь высмотреть на той стороне престарелую разбойницу.

– На комод поставит! – буркнул ограбленный. – Трофей, блин… Хорошо хоть допить успели… Упс!..

Удивлённый этим внезапным возгласом, Влас обернулся, но Вована уже нигде не было, Вован исчез. Должно быть, вновь учуял приближающуюся опасность. Влас постоял, подождал, когда соплеменник вернётся, но так и не дождался.

5. Проспект

В нагрудном кармане внезапно ожил чудом не разрядившийся за ночь сотовый телефон. Не иначе родители из Пловдива! Номер, правда, обозначился незнакомый, но это как раз естественно – купили, скорее всего, за границей новую симку, чтобы зря деньги не жечь… Понерополь со всеми его нелепостями, Вован, Раздрай, зловещие старушки со стволами – всё отступило вмиг далеко-далеко, зато разнесённая вдребезги квартира придвинулась вплотную. – Да?.. – помертвевшим голосом вымолвил блудный сын.

– Ну ты как там без меня?.. – услышал он в ответ задорный девичий голос. – Не окрутили ещё?

И Влас Чубарин обомлел от счастья – ни дать ни взять приговорённый, которому объявили, что казнь отсрочена. – Арина?.. – переспросил он. – Как же ты…

– Как номер вычислила? – Она прыснула. – Девять сусловских симок на весь Понерополь – чего ж не вычислить!.. А что за блондинка с тобой на фотке? – Н-на… ка-кой… – В телефоне у тебя фотка.

Ой, мама! Стало быть, они тут не только по чужим карманам шарят. По чужим телефонам – тоже…

– Это… м-м… – в панике произнёс Влас, чувствуя себя раздетым донага. – Одноклассница…

– Ну, одноклассница – ладно, – подумав, милостиво разрешила Арина. – Одноклассница – это святое… Чем занимаешься? – Вот… земляка встретил… – Вована, что ли? Влас остолбенел. Арина рассмеялась.

– Скажи, клоун, да? Второй день всех развлекает… Приехал! В Тулу со своим самоваром… Ты смотри, – озабоченно предупредила она. – Начнёт на дело звать – ни-ни!.. – Да он уже… сбежал куда-то… – Вот и хорошо, что сбежал. Планы у тебя какие? В двух словах Влас передал свой разговор с Раздраем.

– Так ты уже с Проклычем познакомиться успел? – В голосе Арины зазвучали уважительные нотки. – Ну правильно… Они ж в прошлый раз с Пелагеей Кирилловной за соседним столиком сидели. Классный старикан! Когда, ты говоришь, вы встречаетесь? Через час? Слушай, я тогда, если получится, тоже в музей забегу… Ты сейчас где?

Влас отступил на пару шагов к поребрику, высматривая табличку на стене дома.

– Бени Крика, четыре.

– А, так это рядом с проспектом! Значит, так. Выйдешь к перекрёстку, – не допускающим возражений тоном определила Арина дальнейший жизненный путь Власа. – Там справа будет заведеньице. Деньги не все пропил? Вот и славно. Приведёшь себя в порядок. А то разит, как от бомжа…

– Ладно, – буркнул Влас. Выслушивать о себе такое было не слишком приятно, однако что тут возразишь!

– Держись там! – пожелала напоследок Арина. – Будут дамы приставать – не поддавайся!

Власу мигом припомнились игривые поползновения грандиозной девы в куртке и с автоматом, а также двусмысленные подначки её стройной напарницы.

– А что… часто пристают?

Арина всхохотнула.

– Ну а как же! У нас тут каждый дурачок на вес золота! До встречи, короче…

Скажи такое Власу кто-нибудь другой, без обиды бы не обошлось, а вот Арине почему-то всё уже сходило с рук. Любая бестактность в её устах звучала столь беззаботно и легкомысленно, что сердиться не имело смысла.

Влас посмотрел, сколько осталось заряда, и, ошалело покрутив головой, спрятал телефон. Ещё раз оглядел округу. Похоже, Вован и впрямь исчез надолго, если не навсегда.

* * *

Выйдя на перекрёсток, замялся. Ни парикмахерской, ни химчистки нигде не обнаружилось. По правую руку только одно заведеньице, но называлось оно «Уничтожаем улики». В дверном проёме, прислонясь к косяку, стояла и величественно курила тонкую длинную сигарету роковая дама с чувственным ртом.

– Правильно, правильно, молодой человек, – ободрила она, видя колебания Власа. – Судя по вашему внешнему виду, вам сюда… Драка? Похмелье? Супружеская измена? – Всё сразу, – признался Влас. – Кроме супружеской измены, конечно… Она загадочно усмехнулась и погасила сигарету. – Как знать, как знать…

Через каких-нибудь пятнадцать минут Влас не просто почувствовал себя другим человеком – он стал им.

– Совсем иное дело! – по достоинству оценила свою работу роковая дама, обходя клиента со всех сторон и пристально его оглядывая. – Папиллярные линии поправлять будем? – Зачем? – А, ну да… – согласилась она. – Действительно, зачем?..

– Скажите, – отважился он. – А с настоящими… я имею в виду, с серьёзными преступлениями… часто обращаются?

– Всё реже и реже, – меланхолически отозвалась она. – Но я не жалуюсь, работы хватает… Много вызовов. В основном уборка помещений… После нас ведь – ни отпечатков, ни потожировых…

– Не обидно?

Пренебрежительно повела тонко вычерченной бровью.

– Обидно, конечно… Ну да что делать! Времена меняются – уж не знаю, к лучшему ли, к худшему… Взломщик думает не столько о взломе, сколько о том, какой процент в случае удачи придётся отчислить в профсоюз, какой в клептонадзор… То же самое и с форточниками, и с аферистами… Предпочитают жить на отмазку.

– А что, обязательно надо состоять в профсоюзе?

– Если жизнь дорога – обязательно.

Влас хотел сочувственно покивать, как вспомнил вдруг, что и в Суслове бывшие бандиты охраняют банки, а бывшие хакеры отвечают за неприкосновенность электронных баз…

– Вы ведь иностранец, не так ли?

– А что, видно?

– Невооружённым глазом, – заверила она. – Я для вас, сами видите, старовата, так что мой совет будет совершенно бескорыстен. Осторожнее с местными девушками. Белый секс…

– Это как?

– Ну… дамы приглашают кавалеров… Словом, держитесь построже.

– Почему?

– Потому что бесплатный секс бывает только в мужеловке. А в школах у нас преподают методику семейных дрязг…

– Ничего себе! – поразился Влас.

– Да, представьте… Как обмануть супруга, как найти заначку, как изменить и не попасться… А иностранцы – это ж идеальные мужья! Они как дети! Малые наивные дети…

В памяти немедленно всплыл недавний разговор по телефону с Ариной. А ведь и впрямь бойкая кассирша уже вовсю распоряжалась Власом Чубариным, как законным супругом. Ладно, будем осторожнее.

– Удачи вам, молодой человек…

* * *

Такое впечатление, будто не только Власа, а весь Хлопушинский проспект умыли, побрили, подстригли, избавили от пятен. Листва стала зеленее, солнышко – ярче.

Белый секс… И захотелось вдруг белого секса. Собственно, почему бы и нет? Если даже вывалившись с похмелья из утреннего автобуса, беглец произвёл такое впечатление на здешних невест, то теперь, благоухающий и ухоженный, он должен был стать для них неотразимо притягательной приманкой.

Методика семейных дрязг, говорите? А до семейных дрязг и не дойдёт – вечером он всё равно уезжает.

Кстати, Арина собиралась забежать через час в музей. Арина… А ведь хороша Арина-то! Фигурка точёная, личико обаятельное… Да и, кроме того, сама первая начала… Замечательно! А пока суд да дело, прогуляемся по Хлопушинскому проспекту.

С прохладой во рту и заряженным телефоном в кармане Влас Чубарин двинулся обратным путём, предвкушая грядущие приключения и рассматривая всё те же рекламные щиты, но уже с изнанки. Сначала на него трагически уставился похмельный красавец с высоко взбитой шапкой волос и больными тенями у глаз. «Я пригвождён к трактирной стойке, – прочёл Влас. – Я пьян давно. Мне всё равно».

«А вот пить надо меньше… – предостерёг себя праздный гуляка. – А то что-то я здесь… В кафешке – стольник… Потом на митинге – грамм пятьдесят… Да ещё и с Вованом из фляжечки… Так и на девушек сил не хватит…»

Перед следующим портретом пришлось приостановиться, поразмыслить. На тёмном фоне был запечатлён сребробородый патриарх: тонкие резные черты лица, строгий взгляд. Казалось бы, чтό такого предосудительного мог изречь сей величественный старец? Тем более обескураживающе смотрелась приведённая ниже цитата: «Не за то москаля бьют, что крадёт, а за то, чтобы концы прятал!»

Москаля? В Суслове так называли обычно приезжих из Москвы, но здесь, надо полагать, слову придавался более широкий смысл.

Затем внимание Власа привлёк симпатичный магазинчик под вывеской «Скупка краденого». Просто и мило. Зайти, что ли?..

Поколебался и зашёл.

Магазинчик как магазинчик. В основном сувениры, хотя стояли там и предметы мебели, и бытовая техника, и даже несколько разнокалиберных сейфов. Стоило звякнуть дверному колокольчику, к посетителю устремился молоденький улыбчивый служитель.

– Добрый день! Хотите что-то приобрести?

– Да вот… – смешался Влас. – Краденого бы чего-нибудь…

Улыбка несколько поблёкла.

– А, понимаю, – протянул служитель, чем-то неуловимо напоминавший того бармена, что обслуживал Власа в кафешке у фонтана. Хотя почему неуловимо? Очень даже уловимо: белая рубашка с коротким чёрным галстуком, наплечная кобура со сбруей и торчащая из-под мышки рукоять пистолета. – Вы, очевидно, турист? Хотели бы что-нибудь на память о Понерополе?

– Д-да…

– Тогда вам лучше заглянуть в «Хабар» – это в двух кварталах отсюда… Специализированный мини-маркет, как раз для туристов. А мы в основном население обслуживаем…

– Но… на вывеске-то у вас… «Скупка краденого»!

– Да, – с достоинством подтвердил служитель. – В том числе и краденого! Скупка, продажа… Но, видите ли… – Приветливое лицо его малость омрачилось. – В последние дни товары поступают с перебоями. Это бывает… иногда… Понимаете, поставщики работают индивидуально…

– Позвольте! – ошеломлённо сказал Влас и обвёл широким жестом окружающее изобилие. – А это всё откуда?

– От торговых фирм.

– То есть приобретено легально?

– Разумеется. Почему это вас смущает? Кража у нас тоже легальна.

– Я понимаю… Однако, если нет ничего ворованного… Получается, у вас тут честный бизнес – и всё?!

Молодой человек улыбнулся ему, как ребёнку.

– Да чем же вам бизнес хуже кражи? – спросил он, позабавленный, видать, наивностью посетителя. – Бизнес, если хотите знать, высшая, наиболее цивилизованная форма криминала! Кража, разбой, грабёж – всё это, строго говоря, лишь грубые попытки того же бизнеса…

Воспитанный в иных традициях Влас дёрнулся было возразить, но потом решил, что не стоит лезть в чужой монастырь со своим уставом. Не Суслов, чай, – Понерополь.

– Стало быть, ничего предложить не можете…

Служитель замер. Кажется, его осенило.

– Слушайте! – воскликнул он шёпотом, таинственно округляя глаза. – Буквально перед вами дама одна кое-что сдала… Подождите минутку. Я сейчас…

Исчез из виду и тут же появился вновь.

– Вот, – сказал он, предъявляя сувенир. – По-моему, именно то, что вам нужно. Миленькая вещица, сто процентов краденая. Сейчас выпишем справочку о происхождении товара… Берёте?

– Беру, – промолвил Влас, неотрывно глядя на то, что ему предлагали приобрести. – Только, знаете… В графе о происхождении лучше напишите «грабёж», а не «кража»…

Это была плоская фляжечка Вована.

* * *

Он брёл Хлопушинским проспектом, размышляя над словами Аверкия Прокловича о том, что государство без глупостей не живёт.

Да, наверное, всякой державе Бог судил совершить строго определённое количество нелепостей. Диву порой даёшься: вроде бы и народ уже весь под корень спился, и власть прогнила, а страна стоит себе и не рушится. Стало быть, не вся ещё дурь исчерпана. А бывает и наоборот: вроде бы и броня крепка, и танки быстры, но вот, глядишь, отчинил кто-нибудь ту крохотную последнюю бестолковщину – и где он, Вавилон? Где она, Ниневия?

В обломках. Жуткое зрелище. Кого-то придавило, кто-то, сам того не чая, очутился сверху. Непридавленные оглядываются ошалело и, быстренько смикитив, что к чему, уговариваются считать случившееся славной победой. В ответ из-под развалин державы доносится приглушённый мат большинства. Но тут на руинах, подобно сорнякам, успевает подрасти юное поколение, ничего другого не видевшее. Эти поверят во что угодно. Даже в то, что приход криминала к власти и есть подлинное торжество свободы. И отсчёт глупостей вновь начинается с нуля…

Нечто знакомое ласково коснулось слуха. Влас выпал из раздумий и осознал внезапно, чего ему так не хватало в Понерополе. С того самого момента, когда беглец выбрался из автобуса, его одолевало странное ощущение нереальности происходящего. Влас как будто оглох, но оглох, если можно так выразиться, частично. Некий внутренний голос тревожно нашёптывал ему: что-то не то, что-то вокруг не то… Но что именно? Теперь он понял.

Слуха коснулось первое матерное слово. И не просто слово, а заключительная часть сложнейшего многоэтажного оборота, произнесённого ломающимся детским голосом. Влас замер, затем пошёл на звук.

Четверо подростков стояли кружком возле окольцованного узорчатой решёткой древесного ствола и обменивались с запинкой чудовищными площадными ругательствами, то и дело при этом сверяясь с планшетами. – К зачёту готовитесь? – несколько натянуто пошутил Влас. Школьники сердито поглядели на подошедшего. – Митирогнозию завтра сдавать… – буркнул один. Ну вот! А ведь действительно хотел пошутить… – Ну… ни пуха ни пера, – ещё более натянуто пожелал Влас.

В ответ один из подростков раскрыл розовые пухлые губы и вместо канонического «к чёрту» выдал в рифму такое, что уши чуть не свернулись. Отличник, наверное.

– Достали уже этой митирогнозией, – пожаловался другой. – Скорей бы сдать и забыть…

Влас постоял, поморгал и двинулся дальше. Надо же – сдать и забыть… Хотя, с другой стороны, логику вон тоже учат и сдают, а сдавши, выкидывают из головы и никогда больше ею не пользуются.

* * *

Аверкий Проклович ожидал Власа на скамейке в сквере. Журчал фонтан, в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон с профилем Пушкина. – И всё-таки я с вами не согласен, – объявил Влас вместо приветствия. Раздрай поглядел на воинственного юношу с любопытством. – Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, Влас… Влас присел. – И в чём же вы со мной не согласны?

Сказать «во всём» было бы невежливо, пусть даже и честно. И Влас решил зайти издалека: – Что производят в Понерополе? – В смысле?..

– Как тут вообще с промышленностью, с сельским хозяйством? Вы же смотритель краеведческого музея – должны знать…

– Боюсь, что с промышленностью у нас неважно, – опечалившись, ответил Раздрай. – Заводы, фабрики… Всё либо остановлено, либо на грани останова… Чувствуете, какая свежесть в воздухе?

– Вот! – сказал Влас. – Этого-то я и не понимаю. Заводы остановлены, все друг у друга что-то переворовывают, а откуда оно берётся? – А в Суслове? – поинтересовался старичок. – Что в Суслове? – В Суслове с промышленностью как? Влас Чубарин осёкся, свёл брови. – Да в общем так же… – с некоторым даже удивлением проговорил он. – То есть все что-то перепродают, а откуда оно берётся, тоже неизвестно? Влас не нашёлся, что ответить.

– Вы перепродаёте, мы переворовываем, – задумчиво молвил Раздрай, – причём граница между этими двумя деяниями подчас неуловима… Знаете, для меня это тоже загадка.

Играючи загнал оппонента в тупик, однако успеха развивать не стал. Видимо, полагал это ниже своего достоинства.

– Зашёл сейчас в скупку, – жалобно поведал Влас, так и не дождавшись продолжения, – а там из краденого одна фляжка… Вот. То есть у вас даже и с воровством неважно? Раздрай вздохнул.

– Возможно, я выдаю государственную тайну, – удручённо молвил он, – однако уровень преступности у нас, представьте, самый средненький. Ничего выдающегося, в чём легко убедиться, оглядевшись по сторонам… И он действительно огляделся. Видя такое дело, огляделся и Влас. Фонтан. Фронтон. Вычурная низкая ограда.

– И что? – снова повернулся он к Раздраю.

– Райцентр, – безнадёжно произнёс тот. – А вот будь народ поамбициознее и воруй по-настоящему, здесь был бы Каир. Или Чикаго… Архитектура, Влас, может поведать о многом. Чем больше строят, тем больше крадут. И наоборот: чем больше крадут, тем больше строят. Честный народ хоромы возводит редко…

– Но у вас же здесь всё разрешено… – напомнил Влас.

– Так-то оно так, – сказал старичок. – Но когда воруют поголовно – это всё равно что никто не ворует… Став общепринятым, воровство вырождается. И не только воровство. Скажем, если вы намерены угробить литературу, сделайте литературное творчество обязанностью, всеобщей повинностью… Или возьмём Древний Рим. Император хочет ослабить сенат. Как он в таком случае поступает? Он удваивает число сенаторов… Мудрее не придумаешь! Кроме того, существует ещё одна тонкость: каждый запрет бьёт лишь по законопослушным гражданам, а уничтожение запрета – напротив, исключительно по тем, кто и раньше законов не соблюдал…

Нечто подобное Влас уже слышал недавно, просто Вован излагал это несколько иными словами.

– Понимаете, – задумчиво продолжал Раздрай, – крупная кража возможна лишь там, где нормой считается честность… Помните купеческую мудрость? «Украдёшь рубль – прокляну, украдёшь миллион – благословлю». Позвольте ещё один исторический пример. В Древних Афинах карали за любую кражу, иными словами, только за мелкую… Сами прикиньте: хапнувший в особо крупных размерах всегда имеет возможность откупиться… скажем, пожертвовав на какое-нибудь грандиозное строительство: на Парфенон, на Акрополь… Если уж великий Солон сравнивал им же самим принятые законы с паутиной: шмель вырвется, муха увязнет, то о чём говорить?.. А вот вам прямо противоположный случай – Древняя Спарта, где все были равны и воровство поощрялось…

– В Спарте?!

– В Спарте, в Спарте… – покивал старичок. – Там оно рассматривалось как одно из воинских искусств, и обучались ему сызмальства. Историки об этом почему-то стараются не упоминать. Хотя, в общем-то, понятно, почему… Слышали историю, как спартанский мальчик украл лисёнка и спрятал под рубаху? В школе её на уроках приводить любят…

– Нам что-то не приводили, – признался Влас.

– Украл и спрятал под рубаху, – с удовольствием повторил Раздрай. – А наставник как на грех возьми да и скомандуй: «Смирно!» Принял мальчонка стойку, а лисёнок давай ему живот грызть… Нет чтобы просто выскочить из-за пазухи и убежать! Ну да, понятно, легенда есть легенда, тут не до правдоподобия… А мальчик терпит. Так и терпел, пока не упал замертво… – Старичок не выдержал и хихикнул. – Кровищи-то, кровищи было – я представляю… Куда только наставник смотрел? Однако суть не в этом… История сия приводится как пример мужества. А вот слово «украл» в памяти слушающих, увы, не откладывается. Некоторые даже меняют его на «поймал». А суть вот в чём: воровать-то было можно, а вот попасться на краже считалось у спартанцев самым страшным позором. Бесчестьем на всю жизнь. Всё равно что расписаться в собственном неумении! Как, кстати, и у нас…

– Не за то москаля бьют, что крадёт, – медленно выговорил Влас Чубарин, – а за то, чтобы концы прятал?

– О! – просиял Раздрай. – Я смотрю, вы и в словарь Даля заглядываете?

– Да нет… – смущённо признался Влас. – На рекламном щите прочёл…

– А, вот как! Ну да неважно… Вернёмся к Спарте. Неудивительно, что при таких порядках у них даже на городскую стену средств не хватило!

– Так они ж говорили: самые надёжные стены – это мужество граждан… – возразил Влас, давая понять, что не такой уж он и профан в вопросах древней истории.

– А что им ещё оставалось говорить? У них, кстати, и роскошь якобы под запретом была, и каменные дома им якобы строить запрещалось… Воровал каждый, но по мелочи. Вот и поди возведи что-нибудь монументальное при такой нищете… Однако что же это мы на лавочке-то? Пойдёмте в музей. Там оно как-то всё нагляднее…

– А-а… Арина уже там? – снова затрепетав от предвкушений, спросил Влас.

– Обещала зайти? – обрадовался Раздрай.

6. Музей

Арины в музее не обнаружилось.

Они вошли в комнатку с первой экспозицией. Гипсовый бюст Филиппа Македонского, шлем и щит под стеклом. Недоглоданные коррозией артефакты в изрядном количестве, пара живописных полотен, на пюпитрах – книги, раскрытые на нужных страницах.

– Ну-с… – промолвил Раздрай, поправляя манжету на протезике. – Начнём, пожалуй… С основной версией о возникновении Понерополя вы уже знакомы. Так она изложена в школьных учебниках. Однако бытует также мнение, что Монтень вслед за Плутархом, как бы это помягче выразиться, поддался очарованию легенды. Утверждают, будто бы на самом-то деле Филипп Македонский просто-напросто расширял территорию и строил военные поселения. Хотя, знаете, Влас, особой разницы я тут не вижу. Кто из порядочных людей бросит дом, родню и попрётся к чёрту на рога осваивать новые земли? Те, кому нечего терять на родине, так ведь? Возьмём завоевателей Нового Света: Дрейка, Писарро… Кто они? – Раздрай приостановился и одарил единственного слушателя очаровательной улыбкой. – Бандиты… Кстати, за атаманом Кольцо, сподвижником Ермака, к моменту покорения Сибири числилось ни много ни мало два смертных приговора. Да и сам Ермак, между нами говоря… – Старичок махнул ручонкой. – Словом, так уж сложилось, Влас, что цивилизацию по необъятным просторам нашей планеты несли именно разбойники и проходимцы…

– Как же они сюда добирались? – подивился Влас, разглядывая останки меча в стеклянной витринке. – В те времена…

– Примерно так же, как сынишка Филиппа Александр добрался до Индии. И потом учтите, что всё делалось, так сказать, поэтапно… Как я уже упоминал, Понерополей было несколько. Наш – крайняя точка… Форпост. Фронтир. – А что стало с остальными?

– Как правило, были стёрты с лица земли… Либо местными племенами, либо последующими историческими событиями. Но кое-что осталось… Разумеется, я не о Ростове-на-Дону. Ростов – самозванец, и претензии тамошних краеведов я, например, расцениваю как откровенную наглость. У них там, видите ли, где-то рядом находятся руины древнегреческого поселения! И этого, полагаете, достаточно? – М-м… полагаю, нет… – согласился из вежливости Влас. – Вот и я так полагаю! – отозвался смотритель. – На сегодняшний день, запомните, существуют всего два Понерополя, сумевшие доказать свою подлинность. Однако наш… э-э… зарубежный город-брат (да, скорее брат, чем побратим, поскольку от одного отца происходим) сменил имя, так что мы теперь единственные в своём роде… Разумеется, не сам сменил – жители сменили…

– А почему сменили? Застеснялись?

Седенькие бровки вспорхнули, лобик пошёл морщинами.

– Возможно… – без особой уверенности допустил Раздрай. – Уж больно, знаете, давно это было… – Он прошествовал к пюпитру, на котором возлежал глянцевый туристический альбом. – Вот, пожалуйста… «За прошедшие столетия название города изменялось не однажды… В 359–336 годах до нашей эры город упоминается под названием Понерополис…» – На сей раз Аверкий Проклович читал не наизусть, а с листа. – Так… так… – Он пропустил несколько строк. – А, вот! «Но в анналах истории более часто город фигурирует под названием Филипополис. Такое название закрепилось за городом с легкой руки Полибия…» – Вскинул седой хохолок и победно взглянул на Власа. – Кстати, бывшая столица Фракии… – присовокупил он.

– А теперь-то он как называется?

– Пловдив, – сказал Раздрай. – Да-да, тот самый, что в Болгарии! А вы не знали? – Всмотрелся, встревожился. – Что с вами, Влас? Вы как будто побледнели…

– Ничего… – хрипло выдохнул тот. – Продолжайте…

Неуверенно взглядывая на отчаянное лицо юного грешника, сознающего, что прощения ему нет и быть не может, смотритель краеведческого музея двинулся к следующему постаментику, на котором бледнело алебастровое чело древнегреческого философа.

– Казалось бы… – всё ещё несколько озадаченно огласил он, – Понерополис есть противоположность Аристополиса, иными словами, идеального государства Платона… – Снова не выдержал, всмотрелся. – Нет, с вами точно всё в порядке, Влас?

– Да точно, точно…

– Ну хорошо! – Смотритель отринул сомнения и продолжал: – Но, если вникнуть, зло ничем не уступает добру в качестве сырья для государства, а в смысле количества намного его превосходит. Истинно мудрые правители знали, что опираться следует на людские пороки, потому что на людские добродетели толком не обопрёшься. В противном случае… – Он скроил скорбную гримаску и воздел протезик. – Вот что бывает, когда справедливость торжествует в полной мере. Не зря говаривал Анатоль Франс: «Если уж браться управлять людьми, то не надо терять из виду, что они просто испорченные обезьяны».

Аверкий Проклович приостановился и выжидательно поглядел на Власа. Тот смолчал.

– Ну вот… – шутливо попенял смотритель. – Я-то думал задеть вас за живое… В прошлый раз вы, помнится, настаивали, что добра из зла не сотворишь…

– А я настаивал?

– Ещё как! И в чём-то были правы. Зло не может творить добро, но оно вынуждено его культивировать. Мошенник заинтересован в увеличении поголовья честных людей… Звучит парадоксально, не правда ли? Но только на первый взгляд! Возьмите лисицу… Лисице выгодно, чтобы вокруг было поменьше лис и побольше зайцев… Вот и мошеннику тоже. А если мошенничество достигает высокого статуса государства, оно получает возможность разводить добропорядочных граждан в питомниках, именуемых учебными заведениями, и пользуется этим вовсю.

Я бы определил государство как то главное, становое зло, на котором распускаются в итоге цветы добра…

– А вы здесь в Понерополе кого разводите? – Слушатель уже пришёл в себя настолько, что способен был иронизировать.

– Честных карманников, – с тонкой улыбкой отвечал ему Раздрай. – Честных аферистов. Честных грабителей… Это всё профессии, Влас! Не более чем профессии… Не путайте нравственные устои и род занятий. Если на то пошло, в уголовной среде мораль куда более строга – просто нормы её иные…

– Понятия? – криво усмехнувшись, уточнил Влас.

– Совершенно верно! Понятия. Это те же моральные нормы… Почему вас не возмущают такие словосочетания, как «честный риелтор», «честный имиджмейкер»?.. «Честный депутат» наконец!.. Должен вам заметить, Влас, – добавил он как бы по секрету, – что на самом-то деле от предписанных свыше моральных норм мало что зависит. Какой бы строй вы на людей ни напялили, они всё равно растянут его, разносят, где надо увяжут, где надо ушьют – и будет сидеть как влитой… А теперь пройдёмте в следующий зал…

* * *

Следующий зал был ничуть не просторнее и не светлее предыдущего. На стенах висели увеличенные до распада изображения чёрно-белые фотографии с какими-то мрачными трущобами вперемежку с не менее мрачными храмами, а в витринках угнездились всевозможные безмены, гирьки, древний телефон с вертушкой и даже ножная швейная машинка «Зингер» вычурного литья. В глаза бросился плакат, явно предназначавшийся для уличного рекламного щита. Опознать личность того, кто был запечатлён на нём, труда не составило. Лев Толстой. Цитата, чернеющая на фоне седой размётанной бороды, гласила: «Добродетельный государственный человек есть такое же внутреннее противоречие, как целомудренная проститутка, или воздержанный пьяница, или кроткий разбойник».

– Шли века… – лирически известил Раздрай. – А название города оставалось неизменным. Каким образом мы убереглись от переименования в советские времена, даже не берусь судить. Должно быть, выручило слабое знание властями греческого языка. Ну сами подумайте: строительство социализма – и вдруг город негодяев!

– А что, Павел Первый имел какое-то отношение к Понерополю? – спросил Влас, задержавшись перед небольшим портретом курносого самодержца.

– Прямого – нет, – отозвался Раздрай. – Заслуга романтического нашего императора, как величал его Александр Сергеевич, в ином. Павлу мы обязаны принципом, на котором, собственно, всё у нас и держится: наказывать наказанных. Сам-то принцип, разумеется, был известен и раньше, но именно Павел применил его с подлинно российским размахом… – Если можно, подробнее, – попросил Влас. – С удовольствием! Знаете, как он уничтожил речной разбой? – А он уничтожил?

– По сравнению с тем, что было? Да! Несомненно… Он стал карать не разбойников, а ограбленных купцов. Причём карать жестоко – конфискацией и Сибирью. Дал себя ограбить – значит, преступник. А? Каково? – И?! – И всё. И разбоя не стало. Во всяком случае, на бумаге. – А на самом деле?

– На самом деле разбоя поубавилось. Разбойнички несколько утихомирились, остереглись – ремесло-то становилось всё опаснее: купцы озверели и сами начали уничтожать грабителей. Обратите внимание, Влас, умный государь никогда не станет делать того, с чем и так могут самостоятельно справиться его подданные, – какой смысл? Возьмите Сталина! Ну не сам же он, согласитесь, писал доносы на соседа…

– И у вас здесь было… то же самое?

– В общем… да, – с некоторым сожалением признал Раздрай. – Особенно поначалу… Где-то даже хуже девяностых… Но, знаете, тоже утряслось… со временем… Практически за десять лет выбили почти всех отморозков, маньяков… Тех, короче, кто совершал преступления вопреки понятиям…

– И правдолюбков?

– Этих – поменьше. Они ж в большинстве своём мигом покаялись, перековались…

– А вы уверены, что все маньяки, кого тут выбили, действительно были маньяками? Самосуд, знаете, такая штука…

– Нет, – довольно-таки бодро отозвался смотритель музея. – Совершенно не уверен… А вы уверены, Влас, что все, кого у вас бросают за решётку, действительно виновны?.. Думаю, ошибок везде хватает… Однако я, с вашего позволения, продолжу. После смерти Александра Македонского и распада империи пограничный Понерополь, увы, утрачивает самостоятельность и самобытность. Такова плата за выживание. Сначала он входит в состав Хазарского каганата, затем – Золотой Орды и наконец становится заурядным провинциальным городком Российской империи. Меняются религии, меняются законы, и только название напоминает о его древнем происхождении… Пройдёмте дальше…

Следующая экспозиция была целиком посвящена известным историческим личностям, в то или иное время посетившим Понерополь. Со стен глядели Ванька Каин, Кудеяр, атаманы Баловень и Неупокой-Карга, Стенька, Емелька, Алексашка Меншиков, Сонька Золотая Ручка, Мавроди, Мишка Япончик…

– А это кто такой? – не понял Влас.

На портрете был представлен в профиль пухлый восточный мужчина, увенчанный чалмой.

– Арудж Барбаросса, первый султан Алжира.

– Неужто и он…

– Нет. В Понерополе он не был ни разу, если вы это имеете в виду. Просто не успел, да и не до того ему было… Здесь он присутствует как создатель пиратского государства. Вообще-то, конечно, пиратов в Алжире хватало и до него, но сделать пиратство основой экономики удалось лишь Аруджу и младшему его брату Хайраддину… Теперь направо, пожалуйста…

* * *

Притолока дверного проёма, ведущего направо, была декорирована следующим изречением: «Если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности». А. С. Пушкин «Капитанская дочка». Чуть выше располагалась небольшая копия барельефа, что украшал собою фронтон.

Влас переступил порог и приостановился, неприятно поражённый открывшимся зрелищем. Помещение было уставлено и увешано орудиями пытки и казни. Шипастые цепи, колодки, дыбы, железные клетки, незатейливые кнуты и плахи, соседствующие с куда более изощрёнными гарротами и коленодробилками. Кое-что проржавело, тронулось трухлецой, но кое-что выглядело как новенькое – отшлифованное, умасленное и вроде бы готовое к употреблению.

– Таким вот образом, – с прискорбием произнёс Раздрай, – одно государство за другим в течение многих веков выжигало, вырывало и выламывало с корнем древние наши традиции, тщетно пытаясь исказить душу народную…

– Экспонаты часто пропадают? – поинтересовался Влас.

– Почему вы спрашиваете?

– Да вон там… – Они приблизились к стеклянному ящичку, снабжённому вселяющей дрожь надписью: «Ложка глазная острая жёсткая». Ящичек был пуст.

– Ах, это… – Такое впечатление, что Раздрай несколько смутился. – Не обращайте внимания… – сказал он, снимая табличку и пряча её в карман. – По ошибке выставили… Это не орудие казни, это медицинский инструмент… Проделки моего бывшего помощника – порезвился мальчуган напоследок…

– Напоследок? – встревожился Влас. – А что с ним стряслось?

– Ничего, – невозмутимо отозвался Раздрай. – Решил сменить отмазку. По-вашему говоря, уволился, нашёл другую работу… Послушайте, Влас! – оживился он. – А что если вам натурализоваться, осесть в Понерополе, а? Я бы вас в музей принял помощником смотрителя… Юноша вы умненький, языкастый…

Странно. Второй случай за день, когда Власу предлагали сменить гражданство.

– Вы не спешите с ответом, вы подумайте, – не отставал Раздрай. – Посмотрите, какие перед вами сразу открываются возможности… Криспинада вам гарантирована!

Влас чуть не вздрогнул – и неудивительно, если учесть окружающее обилие пыточных приспособлений с мудрёными названиями, но тут же, слава богу, вспомнил, что речь идёт не о роде казни, а всего лишь о спонсорстве.

– На что криспинада?

– На издание книжки!

– Какой?

– Напишете! Взгляд на Понерополь со стороны. Свежим, так сказать, незамыленным глазом… Знаете, как сразу уцепятся!

– Так я ж хвалить не стану!

– Замечательно! Когда нас перестают ругать, наступает всеобщее уныние. Становится непонятно, зачем живём. Так что ругань нам необходима! Я бы даже сказал, живительно необходима! Видимость смысла, знаете ли…

Влас улыбнулся.

– Хорошо, подумаю…

– Подумайте. А сейчас давайте вернёмся в фойе, а оттуда уже в зал, посвящённый двадцатому веку…

* * *

Коридорчик, соединявший залы, напоминал просеку в ало-золотых зарослях знамён. По сторонам дверного проёма стояли, подобно караульным, два небольших бронзовых вождя. Точнее – выкрашенных под старую бронзу. Над притолокой распластался транспарант, возвещавший: «В лозунге „грабь награбленное” я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история. Если мы употребляем слова „экспроприация экспроприаторов”, то почему же нельзя обойтись без латинских слов?» – Начинала советская власть хорошо… – заверил Раздрай, поправляя бахрому стяга. – Временами казалось даже, что большевики и впрямь скажут нечто новое.

То есть вспомнят хорошо забытое старое. Борьба государства с преступностью, да будет вам известно, самая беспощадная форма конкуренции. К восемнадцатому году она была фактически прекращена, однако после Гражданской войны вспыхнула с новой силой. Советское правительство, повторяя ошибку своих предшественников, торжественно отреклось от криминалитета и принялось искоренять его, причём гораздо успешнее, чем Российская империя, Золотая Орда и Хазарский каганат, вместе взятые…

Они ступили в зал, свидетельствующий об успехах индустриализации и ужасах ГУЛАГа.

– Опять помощник нашкодил? – сообразил Влас, увидев в очередном стеклянном ящичке пару столовых ножей: один – мельхиоровый, не подлежащий заточке, со скруглённым кончиком, другой же – вполне современный, широкий, бритвенно-острый, хищных очертаний.

– А вот и ошиблись, – сказал Раздрай. – Данная экспозиция наглядно показывает, насколько советская власть старалась обезвредить своих граждан. Не то что снайперского ружья – порядочного ножа не раздобудешь! – Аверкий Проклович открыл стеклянную крышку ящичка и достал изделие из мельхиора. – Смотрите сами. Разве таким ножиком кого-нибудь убьёшь? Хлеб разрезать – и то затруднительно. А теперь обратите внимание на вторую кухонную принадлежность. Сразу после краха коммунизма в России подобные клинки поступили в продажу, причём сотрудники милиции со свойственным им юмором тут же прозвали их оружием массового поражения. Именно ими было совершено в те времена большинство бытовых убийств. Поэтому сохранение запрета на свободную торговлю пистолетами и револьверами кажется мне откровенной нелепостью… Да что там ножи! – с горячностью воскликнул он. – Что там пистолеты! Какой смысл было их запрещать, если с девяносто первого года в руки людей попало самое страшное оружие – деньги! Наймите киллера, а уж он как-нибудь сообразит, чем конкретно ликвидировать неугодного вам человека… Словом, как всегда, остановились на полпути… – жёлчно заключил Раздрай. Затем личико его смягчилось, обрело несколько мечтательное выражение. – Но бог с ним, с прошлым… Перейдём к настоящему…

* * *

Настоящее Власа не впечатлило – так, что-то вроде того магазинчика под липовой вывеской «Скупка краденого», где он приобрёл фляжечку Вована. Предыдущие залы, следует признать, смотрелись поинтереснее. Тем не менее старческий теноришко Аверкия Прокловича торжественно взмыл, зазвенел:

– И лишь обретя независимость, став самостоятельным государством, мы наконец очнулись, вспомнили наконец, что не безродные мы, что у истоков наших стоит не кто-нибудь, а сам Филипп Македонский… Однако нам предстоял ещё один горький урок, надеюсь, последний. Помните мемориал?

– Не только мемориал, – сказал Влас. – Я ещё и митинг помню. Когда культяпками голосовали…

– История не знает сослагательного наклонения, – с печальной язвительностью изрёк Раздрай. – Вот почему эта дура каждый раз остаётся на второй год! Сколько ещё нужно примеров, чтобы понять: справедливость не может без кровопролития! Я даже не о революциях и гражданских распрях… Любая война развязывается исключительно во имя справедливости! Не верите – спросите победителей… – Ну и вы тоже кровушки порядком пролили… – заметил Влас. – Правдолюбков-то – поушибали. Отморозков, маньяков…

– Да, – признал Раздрай. – Но это в прошлом, и я считаю, что ни о чём жалеть не стоит. В итоге мы обрели самих себя, вернули утраченные культурные ценности… В чём главная наша заслуга? – Аверкий Проклович обернулся и вперил взор в молодого экскурсанта. – Мы создали государство не из того, что должно быть, а из того, что было… Было, есть и будет!

Смотритель выждал, пока мысль усвоится, и продолжил тоном ниже:

– Обратите внимание, Влас: любая современная держава, считающая себя цивилизованной, тоже мало-помалу идёт на уступки криминалитету: смягчаются кары, многие деяния изымаются из Уголовного кодекса. Но только Понерополь смог совершить такой скачок в будущее, разом слив государственные и уголовные структуры, так сказать, в единую банду… Нет, Влас! Всё-таки нам есть чем гордиться…

– Вы разрешите, Аверкий Проклович? – прозвучал под низковатыми сводами зала девичий голос.

В дверях стояла Арина.

7. Похищение

– Хотела раньше, да вот задержалась, – сказала она. – Ну и как экскурсия? Понравилась?

– Не то слово! – в восторге вскричал Раздрай, покуда Влас только ещё намеревался открыть рот. – Не то слово, Ариночка! Видели бы вы его лицо, когда он услышал, что Пловдив в прошлом тоже именовался Понерополисом… – Смотритель осёкся. – Ну вот… – испуганно молвил он. – Что с вами опять такое, Влас? В чём дело? У вас что-то личное связано с Пловдивом?

– Родители у него сейчас в Пловдиве, – негромко пояснила Арина, с интересом изучая окаменевшие черты Власа.

Тот уставился на неё, тщетно пытаясь припомнить, говорил он ей о родителях или не говорил. – И что? – не понял Раздрай. – Пока не знаю… – сказала она.

Бедняга облизнул губы. Он всё ещё пребывал в столбняке. Видя такое дело, Арина тут же сменила тему.

– Хорошо постригли, – заметила она, огладив приведённую в порядок шевелюру Власа. – Много заплатил? – Н-нет… – выдавил тот. – Обедал уже?

– Н-нет… – Под ложечкой заныло – то ли от голода, то ли от страха. Умей Арина читать по глазам, она увидела бы в расширенных зрачках раскуроченное окно, стеклянное крошево на полу и голый полированный стол с ослепительной царапиной.

– Ах я лапоть!.. – горестно воскликнул Раздрай. – У вас же, Влас, с той самой чашечки кофе, небось, маковой росинки во рту не было, а я вам тут зубы натощак заговариваю… Слушайте, так, может быть, мы с Пелагеей Кирилловной вас обоих на обед к себе зазовём? Что скажете? – Нет-нет, – сказала Арина. – Мы тут уже кое-что придумали.

– А, понимаю! – Аверкий Проклович разулыбался, даже подмигнул. – Что-нибудь романтическое, при свечах?.. – Да, что-то в этом роде…

* * *

Ресторанчик назывался «Алиби», счета там подавались в виде справок для предъявления, а сразу после оплаты официант прикладывал к бумаге печать. Непонятно, правда, было, кому потом следует отдавать подобный документ – не в клептонадзор же! Разве что супруге… – Ты с ним давно знакома? – спросил Влас. К тому времени он уже насытился и малость отмяк. – С Проклычем? Я у него школьницей практику проходила…

Над кованым причудливым канделябром посреди столика колебались янтарные язычки свечей. Иногда в полумраке подвальчика обозначалась белая рубашка официанта, перехлёстнутая чёрными ремешками от наплечной кобуры. Должно быть, в Понерополе так одевался весь обслуживающий персонал. – А что за практика? Музейная кража?

– Да… – словно бы нехотя отозвалась Арина. – Очень я тогда высоко себя ценила…

– Высоко? – усомнился Влас. – Здесь же вроде не Париж – лувров нету, один краеведческий, наверное…

– Здесь – да, – согласилась она. – А меня как раз в лувры тянуло, за границу… – И что помешало?

– Произношение, – со вздохом призналась Арина. – Не даются мне языки. А там ведь чуть понеропольский акцент возле музея услышат, только что сирену не врубают. Наши везде уже поработать успели…

Влас озадаченно крутнул головой. Сам бы он нипочём не отличил понеропольский акцент от… Да от сусловского хотя бы! – И сразу устроилась на вокзал? – Ну почему же… Сначала собиралась в поликриминальный поступать… – По какой специальности?

– Строительная афера. Но там предметы – замучишься: начерталка, теоретическая механика, архитектура, геодезия… Решила куда попроще… – То есть сейчас учишься?

– Заочно… – Арина взяла со стола тонкий высокий бокал и сделала глоток, не сводя с сотрапезника пристальных серых глаз. – Я смотрю, понравился ты Проклычу. В музей затащил, экскурсию устроил… – Я думал, он с каждым так… В смысле – с каждым приезжим…

– Да нет, к тебе он, по-моему, питает особо нежные чувства. Ничего не предлагал? – Ну как это не предлагал! Помощник у него уволился… – Неужто в помощники звал? – Ну да… Книжку о Понерополе просил написать…

Арина ревниво фыркнула. Ей, должно быть, ничего подобного не предлагали ни разу. – А ты что сказал?

– Сказал, что подумаю… А что я ещё мог сказать? Ну сама прикинь: какой музей? Мне вечером в Суслов возвращаться! – А Вован говорит, сбежал ты оттуда…

Десертная вилка с дребезгом упала на пол, и Влас неловко сунулся под столик. Подобрал, дрогнувшей рукой положил на место. – Ты что, с Вованом виделась?

– Да как… Поймала, вытрясла из него, что знал…

Влас недоверчиво покосился на Арину, оценивая хрупкое девичье сложение, потом припомнил девятимиллиметровый «Детектив спешиэл», обитающий в её сумке, и мысленно посочувствовал зёме.

– Тогда передай при случае… – Он высвободил из тесного заднего кармана злополучную фляжечку.

– Это его?

– Ну да…

– А к тебе она как попала? Не слямзил, надеюсь?

– Да грабанули его… Старушка одна грабанула… А я потом в скупку зашёл случайно… Вот, кстати, справка. О происхождении товара…

– Ладно, передам. При случае… – Фляжечка вместе с документом канула в недрах кожаной чёрной сумки, и Арина вновь устремила на Власа внимательно-ласковый взгляд. – Ты разговор-то в сторону не уводи, ты рассказывай… – посоветовала она. – Что у тебя там дома случилось?

Язычки свечей мигом померкли, настроение упало. Пришлось изложить всё в подробностях. История Арине понравилась. Слушала – рот до ушей, глаза восторженно сияют, несколько раз даже хихикнула, причём не к месту. Как будто правила сюжет на ходу, делая его ещё смешнее. Власа это изрядно раздражало, но он произвёл над собой усилие и с вымученной ухмылкой довёл рассказ до конца.

Арина согнала с лица улыбку, сосредоточилась.

– Что врать будешь? – спросила она с женской прямотой.

– Не знаю… Не придумал ещё…

– Тогда придумывай давай, пока время есть.

Снова захотелось надраться и решить тем самым все свои проблемы. Однако пили они лёгкий коктейль, а им ещё поди надерись!

– Кого больше боишься: отца или мать?

– Отца… Хотя… – Влас задумался. – Характер у него, конечно, тяжёлый, зато в душу не лезет, не выпытывает ничего…

– А мать?

– Мать – ангел… – с невольной улыбкой ответил он.

– …Но в душу – лезет, – тихонько добавила Арина.

Ответом был прерывистый вздох.

– Нормальная ситуация, – утешила она. – Типичная. Может, тебе им сразу позвонить, признаться?

– Нет! – Он вздрогнул.

– Всё равно ведь придётся.

– Знаю… – уныло откликнулся Влас.

– Так, – решительно сказала Арина, с твёрдым стуком опуская кончики пальцев на край столешницы. Словно аккорд на рояле взяла. – Прежде всего… Чего ты конкретно боишься? Последствий? Или родителей огорчить?

– Пожалуй… огорчить…

– Уже огорчил. Дальше.

– Дальше… – Плечи Власа опали, голос стал невнятен. – Не знаю, что дальше…

– Так, – повторила она. Достала из сумочки гелевую ручку, положила перед собой салфетку и разделила её надвое вертикальной чертой. – Слева пишем все плюсы и минусы, если ты возвращаешься в Суслов…

– А справа? – встрепенулся Влас.

– Справа – если не возвращаешься.

– Да ты что? – ошалел он. – С ума сойдут! Вернутся – меня нет, мебель раздолбана… Что они подумают?!

– Могу тебе сказать совершенно точно, – с невозмутимым спокойствием известила Арина. – Если не позвонишь, подумают, что квартиру ограбили, тебя убили, а труп вывезли…

Влас даже не застонал – он заскрипел.

– Вызовут полицию, – безжалостно продолжала она. – Полиция поймёт, что ограбления не было, а убийство, может, и было… Заведёт дело…

– Перестань… – взмолился он.

– Короче, звони давай. Свяжешься, скажешь: нашёл работу за границей… Кстати, в Суслове ты чем занимаешься?

– Да ничем пока… Провалил сессию, отчислили…

– Как это ты?

– Да так… – с досадой признался Влас. – Закрутил там с одной… с Маней… учёбу забросил…

– Это та, что на фотке? Якобы одноклассница?

– Ну да…

– А родители?

– Чьи?

– Твои.

– Достали…

– Ага… – глубокомысленно промолвила Арина, склоняясь над салфеткой и ставя справа плюс, а слева минус. – Тут – есть чем заняться, там – нет…

– А жить я здесь буду где?! – заорал выведенный из терпения Влас шёпотом, чтобы внимания не привлекать.

Арина взглянула на него с каким-то даже опасливым недоумением, словно бы усомнясь в нормальности собеседника. Снова склонилась над белым квадратиком салфетки: слева поставила плюс – и справа плюс. Поровну.

С каждой новой пометкой происходящее всё меньше и меньше нравилось Власу. Такое ощущение, будто в зыбучем песке увязаешь. Снова вспомнились предостережения роковой дамы с чувственным ртом.

– Да не в том же суть… – попытался трепыхнуться он. – Я ж здесь не выживу!

– Почему?

– Воровать не умею!

– А и не надо. Отмазка есть – и ладно. Чего ты волнуешься? У нас тут с иностранцами знаешь как нянчатся! Души не чают… Забавные они…

– А как же таблички… на автовокзале? Это ж для приезжих, наверное!

– Да кто на них вообще внимание обращает! Торчат и торчат…

– А если я к честной жизни привык?

– Честная жизнь? – И она опять взглянула на него с тревожным недоумением. – Да ты хоть знаешь, что это такое? Это когда все следы так заметены, что ты и сам про них забыл!

– Да я не о совести, я о понятиях! Вот, скажем, «мог украсть – не украл»? Я ж тут из салочек вылезать не буду!

– Иммигрантов не осаливают!

– О господи… – обессиленно выдохнул Влас и ослабил ворот рубашки. – А можно чего покрепче выпить?..

У возникшего из сумерек пожилого официанта было мудрое отрешённое лицо, а наличие пистолетной рукоятки под мышкой делало его ещё мудрее. Слегка опустив дряблые веки, седой гарсон с почтительнейшим видом выслушал заказ, затем исчез и возник снова.

– Вы слушайте её, молодой человек, слушайте… – учтиво шепнул он, переставляя полный коньячный бокал с подносика на скатерть. – Хорошему не научит…

* * *

Салфетка была исчёркана почти донизу, причём минусов слева накопилось заметно больше, чем плюсов. Справа – наоборот. – Ну? – сказала Арина. – По-моему, всё очень наглядно… Влас закряхтел. – Сколько можно на шее сидеть у папы с мамой! – надавила она. – Хочешь, чтобы я на твою пересел? – Тебе не нравится моя шея?

Влас посмотрел. Стройная была шея, нежная, чуть загорелая. С ямочкой под горлом. – Ладно… – глухо выговорил он. – Допью сейчас и позвоню… – Может, сначала позвонишь, потом допьёшь? Влас решительно помотал головой. – Нет. Перед расстрелом – положено… – Ну давай тогда я позвоню. – С ума сошла?

– Власик… – глядя на него с умилением, укоризненно произнесла Арина. – У меня будущая специальность – бытовая интрига. А ты сейчас всё испортишь… Нет, вы только посмотрите на него! Его же выручить пытаешься, а он… – Ты их ещё больше напугаешь…

– Конечно, – с достоинством подтвердила она. – А ты как думал? Сначала напугать, потом обрадовать… Первое правило. Подозвала официанта и о чём-то с ним пошепталась.

– Посиди пока, – велела она, поднимаясь. – И кончай нервничать! Дело-то пустяковое… Сейчас всё уладим… Оставшись один, Влас схватил фужер и единым махом допил остаток коньяка.

* * *

Солидный этот глоток вернул его из угрюмого будущего в романтическое настоящее – успокоился страдалец, расслабился, чему, кстати, и обстановка способствовала. Да не так уж всё плохо и складывается! Говорит, уладит сама? Никто за язык не тянул – пусть улаживает… В конце концов, в затруднительных случаях принято обращаться к профессионалу. Арина, конечно, заочница, но чему-то же их там учат! Бытовая интрига – с ума сойти…

И на истерзанную душу скитальца сошли беспечность и умиротворение. Мысли, посетившие Власа, не отличались благородством, но были приятны. А ведь такое чувство, что Арина и впрямь на него запала, опутывает вовсю… Дамы приглашают кавалеров… А кавалер вот возьмёт и позволит себя опутать! Лови его потом в Суслове…

Однако через пару минут целительная сила коньяка иссякла, и тревога нахлынула вновь. «Сначала напугать, потом обрадовать…» Брякнет ведь напрямую, не подготовив, не… С её-то бесцеремонностью? Запросто! Уж лучше и впрямь самому позвонить, пока не поздно…

Влас Чубарин сунул пальцы в нагрудный карман – и похолодел: пусто. Неужто в музее выронил?.. Э нет! Тут не выронил – тут другое… Вспомни, с кем ты сейчас сидел за одним столиком! Судорожным движением проверил прочее имущество. Бумажник на месте, ключи на месте, паспорт… А телефон исчез.

Янтарные язычки свечей померкли вновь – настолько был силён приступ бешенства. Потерпевший вскочил, огляделся, однако вокруг лениво перебирала оттенки ресторанная полумгла, а кроме того, поди ещё пойми, в какую именно сторону ушла Арина.

– Официант!

Над столиком склонилось отрешённое мудрое лицо.

– Где она?!

Старый гарсон шевельнул седеющими бровями.

– Должно быть, пудрит носик, – уважительно предположил он. – Полагаю, вскоре вернётся…

Клокоча от возмущения, Влас Чубарин опустился на стул.

Прошло ещё минут пять, прежде чем из плавной круговерти бликов и теней явилась победно улыбающаяся Арина. Присела напротив, взглянула на Власа – и тотчас перестала улыбаться.

– Что ещё стряслось?

Тот простёр к ней растопыренно-скрюченную пятерню (точь-в-точь как на памятнике жертвам справедливости) и, не в силах выговорить ни слова, потряс ею.

– Где?.. – удалось наконец прохрипеть ему.

Арина подалась через столик навстречу, с комической озабоченностью тронула лоб и щёки Власа – не температурит ли?

– Кто «где»? Ты о чём вообще?

В горле опять запершило, и онемевший Влас с маху ткнул себя в сердце. Палец подвернулся, упёршись во что-то более твёрдое, нежели грудная мышца. Разумеется, телефон.

Ну не поганка ли? Когда успела? Пока лоб трогала?

Он открыл было рот, собираясь высказать всё, что о ней думает, однако из нагрудного кармана грянула бравурная мелодия. Выдернул сотик, нажал кнопку.

– Влас?! – жалобно выпалили в ухо. Настолько жалобно, что он даже голоса не узнал.

– Кто это?

– Да Павлик, Павлик!.. – плаксиво закричали в крохотном динамике. – Ты где сейчас?

– В Понерополе… – злобно выговорил Влас.

Испуганная тишина. Кто-то неподалёку от микрофона спросил упавшим голосом: «В Понерополь увезли?..» Должно быть, Сашок.

– А как же у тебя… – Павлик был окончательно сбит с толку. – И телефон не отобрали?..

– Телефон – вернули, – ещё более злобно процедил Влас, дырявя взглядом Арину.

Та улыбалась.

– Так ты что… на свободе?

– Если это можно так назвать…

Тут Павлик, по-видимому, вообразил, будто связь может прерваться в любую секунду.

– Ты прости, что всё так вышло – пьяные были… – торопливо запричитал он. – Ущерб возместим! Ты только скажи им, чтобы в полицию не обращались…

– Кому сказать?

– Да родителям же – кому ещё? С кого выкуп требуют!..

Влас лишился дара речи. Рука с телефоном сама собой опустилась на край стола. Словно кость из неё вынули.

– Там же наши отпечатки кругом… – отчаянно тарахтело из сотика. – Загребут же… А мы ни при чём… мы раньше ушли…

Палец правой руки никак не мог попасть по кнопке. Пришлось дать отбой левой. Кое-как справившись с этой операцией, Влас угрожающе повернулся к Арине.

– Ты что? – страшным шёпотом осведомился он. – Хочешь, чтобы я с собственных родителей выкуп за себя содрал?..

Та поглядела на него разочарованно, чуть ли не с сожалением.

– Ну это слишком просто… – упрекнула она. – Как-то даже, прости, банально… Выкуп за тебя уже заплачен.

– Кем?!

– Мной.

– Кому?!

– Вовану.

Влас Чубарин снова схватил фужер, но коньяка в нём уже не осталось ни капли.

– А Вован об этом знает?

– Знает.

– Он что, псих – похищение на себя брать? Приедет потом в Суслов, а там его…

– Так в полицию же никто не обращался, – напомнила она. – А тут ему прямая выгода. Уважать будут. Главное, чтобы не проказничал больше… крутого из себя не строил…

Лежащий на краю столика телефон подпрыгнул, разразился бравурной мелодией, и кнопку отбоя пришлось нажать повторно.

– Ты ему в самом деле заплатила?

– С какой радости? Обеспечила статус уголовного эмигранта – и я же плати?

– Да его и так в Баклужино в розыск объявили!

– Ага! Объявили его! Нашёл кому верить!

Влас Чубарин стиснул зубы и помолчал, подбирая слова.

– Значит, так, – угрюмо выговорил он через силу. – Ты, конечно, специалист… будущий специалист… всё продумала, всё прикинула… Только… Арина! По-твоему не будет! С Павликом и Сашком я разберусь, с Вованом разбирайся сама… А вот родителям моим – никаких звонков! Всё поняла?

Он поднял на неё беспощадные, как на лацканах у салочек, глаза и увидел, что Арина смотрит на него с весёлым удивлением.

– Ты что?.. – в страхе вымолвил он. – Уже позвонила?..

Телефон заголосил снова, но на сей раз это был не Павлик.

* * *

– Влас?.. – Задыхающийся мамин голос. – С тобой всё в порядке?..

– Да…

– Слава богу!.. Со здоровьем как? Ты цел?

– Цел-невредим…

– Не врёшь?

– Н-нет…

– Слава богу… – обессиленно повторила она. – Какое счастье, что всё так обошлось!..

– Мам… – Он помедлил, собрался с духом. – Там у нас… посуду побили… кое-какую… мебель…

– Да бог с ней, с мебелью! Бог с ней, с посудой! Главное – сам жив… Арина там далеко?

– В-вот… рядом…

– Трубку ей передай!

И Влас Чубарин выпал из происходящего. Словно бы отступив на пару шагов от себя самого, он с каким-то даже любопытством созерцал очумелое выражение собственного лица. Он видел, как рука с телефоном неуверенно протянулась через стол, а разжаться не пожелала, и Арине пришлось приложить определённое усилие, чтобы вынуть сотик из пальцев суженого.

– Капитолина Николаевна? – обомлев от счастья, переспросила она и надолго замолчала. На обаятельной скуластой мордашке отразились поочерёдно радостное внимание, растерянность и наконец возмущение.

– Нет! – чуть ли не в испуге воскликнула Арина. – Капитолина Николавна, нет! Об этом даже речи быть не может… Никакой компенсации! Никто никому ничего не должен! Вы просто обижаете меня, Капитолина Николавна…

Была перебита и покорно выслушала ещё одну долгую взволнованную речь. Пару-тройку раз порывалась возразить, но безуспешно.

– Да поймите же… – поймав-таки паузу, взмолилась она. – Я это не ради вас и даже не ради Власа… Я ради себя… Капитолина Николавна! Ну как бы это вам объяснить… – беспомощно умолкла. Влас не слышал маминого голоса, но мимика Арины вполне подлежала переводу. Загорелое степное личико заочницы-интриганки то становилось несчастным, то вспыхивало смущённой улыбкой.

Кротко глядя на Власа, она протянула ему телефон.

– Ну что, шалопай? – послышался насмешливо-грозный баритон отца. – Допрыгался? Я бы на месте этой твоей дуры гроша ломаного за тебя не дал… – доверительно пророкотал он. – Впрочем, ей видней – любовь зла…

Наверное, хотел добавить что-то ещё, но мама отобрала у него сотик.

– Знаешь, сынок… – проникновенно призналась она. – Насколько я не одобряла эту твою Маню, настолько я… Повезло тебе… Просто повезло… Я так за тебя рада, Влас!.. Поверь материнскому сердцу…

Кое-как завершив разговор, он спрятал телефон и взглянул в серые окаянные глаза Арины.

– Ты… – начал он и замолчал.

– Да, милый… – послушно откликнулась она.

За каких-нибудь десять минут сплести подобную интригу? Ну да, от силы десять-пятнадцать минут, не больше… Как это ей удалось? Всё же белыми нитками шито: похищение, выкуп… Бред! И тем не менее… Ну, если тут такое творит заочница, то на что же способны дипломированные специалисты?

– Ты что наделала? – тупо вымолвил он.

– Может быть, даже курсовую работу, – задумчиво, чтобы не сказать мечтательно, ответила сероглазая озорница. – Осталось оформить…

– В загсе?!

– Почему бы и нет?

– Ну ты даёшь! – Он задохнулся. Потом вдруг кое-что сообразил. – Постой-ка… Ты же не имела права! Я ведь иностранец! Пока я здесь живу, как порядочный человек, меня не трогают…

– Порядочный? – удивилась она. – Ты хочешь сказать, что ни разу не собирался затащить меня в койку, а потом смыться в Суслов?

– Нет! – буркнул он и густо покраснел. К счастью, окружающая полумгла была куда гуще его румянца. Хотя какая разница! Ясно же, что не мог не покраснеть.

– Нет, ты ненормальная… – безнадёжно вымолвил он. – Ты же меня совсем не знаешь…

– Знаю… – нежным эхом прозвучало в ответ.

– А вдруг я импотент? – пустил он в ход последний козырь.

– Ну это легко проверить… – утешила она. Не сводя с него влюблённых глаз, воздела руку, словно бы желая поправить прядь за ушком, и умудрённый жизнью официант вложил в её пальцы ключ от номера. Очевидно, кроме ресторана, здесь имелась ещё и гостиница.

2006–2015, Волгоград – Бакалда – Волгоград

Александр Тебеньков

Миллион лет пройдет быстро

Научно-фантастический роман

Часть первая

На пути домой

Глава 1

1

В плотном коконе защитных полей корабль возник в глубине фотосферы. Струящиеся вихри плазмы, охватывая со всех сторон, выталкивали его прочь – в глухую темноту пространства. Мощный протуберанец, рожденный внезапным появлением корабля, подхватил его на гребень и легко помчал прямиком все дальше и дальше от слепящих смертоносных излучений и губительных температур очередной звезды.

Постепенно ярость плазмы вокруг корабля слабела, а ей вослед уменьшалось противодействие защиты.

Лишь удалившись от звезды на половину ее диаметра, корабль получил наконец возможность маневра и восстановил способность ориентироваться. Включились двигатели обычного пространства и, привычно лавируя, повели его на устойчивую и безопасную орбиту.

С первого взгляда было видно, что финишная звезда снова оказалась не той. Но размеренно сменялись вахты, и экипаж терпеливо ждал результатов предварительных исследований.

Автоматы, не ускоряясь ни на миг, собирали по заведенному порядку самые общие сведения о новой планетной системе: количество и расположение планет, их эфемериды, характеристики условий на поверхности – и все остальное в том же роде. А вот определиться кораблю снова не удалось. Ничего даже отдаленно знакомого автоматы не находили. Навигация по внешним галактическим объектам давала положение корабля слишком общо – второй спиральный рукав, практически плоскость экватора Галактики, около двух третей расстояния от ядра… Вот, собственно, и все. Определение вручную давало те же координаты и с той же точностью.

Родная звезда должна быть где-то здесь, может, даже совсем рядом, всего в двух-трех скачках. Но внутри самой Галактики автоматы не могли отождествить ни одного звездного скопления, ни одного пульсара, ни одной цефеиды. По всем направлениям черная сфера блестела мириадами звезд незнакомых созвездий.

Это – как в лесу: за деревьями не разглядишь самого леса. Если хочешь вернуться – запоминай дорогу. А не то рискуешь на обратном пути просто-напросто пройти мимо нужного дерева, побывав совсем рядом, да так и не увидеть его, не узнать, и идти все дальше и дальше… Все искать и искать: среди больших и малых деревьев, которые на первый взгляд не отличишь друг от друга, среди похожих как капли воды полянок, среди пригорков, овражков, зарослей кустарника – определяя по небу лишь самое общее направление…

Прошлая звезда была желтым карликом. Эта оказалась красным гигантом. Ее поверхность сплошь испещряли пятна. Местами они сливались в обширные темные области, и свет звезды тогда заметно слабел. Она умирала, доживая свой долгий век.

Вокруг нее на больших расстояниях вращалось пять обычных водородо-метановых планет с буйными атмосферами, непредставляемыми давлениями и низкими температурами. Еще одна находилась так близко к звезде, что временами чуть не захлестывалась излетными протуберанцами. Прокаленная от поверхности до ядра еще во времена молодости, она тоже ни в какой мере не могла нести на себе жизнь в любой ее форме, не говоря уже о жизни высокоразвитой.

Все же автоматы, выйдя на круговые орбиты вокруг каждой из планет, прилежно собирали о них подробнейшую информацию, особо тщательно регистрируя любые возможные признаки биологических излучений. При обследовании ни один факт не должен быть упущен – таков неизменный закон каждой экспедиции.

Но и активная разведка тоже подтвердила: жизнь в системе этой звезды никогда не возникала.

Сведения, с которыми возвращались на корабль автоматы, были и без того бесценны. Однако по-настоящему им не будет цены лишь на родной планете. Дома. Поэтому Главный планетолог оставался к ним почти равнодушным. Сейчас другое было самым важным…

Готовясь к новому скачку, корабль втягивал щупальца датчиков, и багровые отблески близкой звезды пробегали по его цилиндрическому телу. Армада ремонтных и профилактических роботов дружно прошлась по всей поверхности корабля и скрылась в своих отсеках. Через люки на торцах выдвинулись два массивных шаровых вибратора защитного поля. Маневрируя пространственными двигателями, корабль вышел в расчетную точку, откуда надо было начинать новый разгон для прыжка к очередной звезде.

Последние проверки – и от орбиты внутренней планеты корабль, набирая скорость, ринулся в центр диска здешнего солнца. Все глубже и глубже погружался он в фотосферу, забирая в накопители гигантскую энергию, чтобы потом, в едином импульсе наложив ее на гравитационное поле звезды, пробить туннель до поверхности другой такой же тяготеющей массы.

До поверхности следующей звезды.

Той звезды, к которой направлялся на этот раз.

2

Вполголоса переговариваясь, они занимали привычные места.

Главный планетолог вошел одним из первых и, увидев бокалы со светло-дымчатой жидкостью, слегка удивился. По регламенту сегодня на Совете основным событием был его доклад, однако ж Капитан почему-то посчитал заседание особо важным. Странно, что его не предупредили. Или – что-то случилось?

Группа планирования курса, как обычно, начала разработку следующей цели задолго до окончания полных исследований на финише. Ничего нового этот голубой гигант не сулил, все было понятно с самого начала. Экипаж давно знал, к какой следующей звезде они попытаются выйти на этот раз, для чисто формального утверждения курса стимулятор был явно ни к чему.

Встретившись глазами с Капитаном и усмехнувшись про себя, Главный планетолог поднял бокал. Как всегда, было интересно наблюдать за главными специалистами. Это забавляло.

Кто-то непроизвольно морщился и старался проглотить напиток одним духом, хотя он был скорее безвкусен, чем неприятен. Другие, будто смакуя, прихлебывали его мелкими глотками. Некоторые при этом еще словно прислушивались к себе, стараясь, наверно, уловить тот неприметный миг, когда стимулятор начинал действовать. Ускоряя некоторые процессы в организме, он обострял работу мозга и хотя действовал недолго, времени обычно хватало, чтобы принять какое-то безотлагательное решение. Применялся он не часто, ведь потом приходилось расплачиваться неизбежным упадком сил – умственных и физических – и тем больше, чем большая нагрузка приходилась на мозг.

Откровенно говоря, Главному планетологу не хотелось лишний раз напрягаться, было бы из-за чего.

Сегодняшний Совет должен стать для него последним. Так он решил. Что делать, пора… Не так давно он перешагнул рубеж, за которым обычно кончалось время, отпущенное природой каждому. Нет, его не очень страшило то, что тактично называют «естественным уходом». Для этого его мысли были достаточно логичны и дисциплинированы. Гораздо больше страшила неизбежная леность и закоснение ума, пугало понимание, что скоро его опыт, его знания придут – если уже не пришли! – в противоречие со способностью мыслить, делать выводы, принимать решения, а его безусловный авторитет заставит окружающих принимать эти решения и выводы на веру…

Нет, пора! На следующем заседании его место займет преемник, им будет, по традиции, Первый планетолог. Второй станет Первым, Третий – Вторым… И так далее. А сам он получит новое имя Старшего планетолога. И уже старейшиной своего профессионального клана сможет по мере сил и собственного желания участвовать в заседаниях Совета, в работе своей Лаборатории, в жизни корабля вообще.

– Вниманию Совета предлагаются следующие вопросы. Сначала доклад об исследованиях последнего цикла, – начал заседание Капитан. – Далее информация для главных специалистов и дискуссия по ней. Есть коррективы у членов Совета?

– Есть. В конце заседания мое личное заявление.

– Это все? – Капитан обвел взглядом присутствующих, помедлил, выдерживая регламентную паузу. – Итак, принимается: в конце заседания личное заявление Главного планетолога. А теперь – итоги и выводы работ последнего цикла.

Стараясь быть короче, Главный планетолог сообщил всем известные результаты обследования этой планетной системы.

– …Таким образом, исходя из сказанного, рекомендую Совету принять решение о следующем скачке. Наши соображения Группой планирования изучены, с выводами Группы о следующем объекте-финише планетологи ознакомлены и возражений не имеют. У меня все.

Пауза после доклада затягивалась. Возражать, разумеется, никто не собирался, но что-то в заседании шло не так. По каким-то неуловимым признакам Главный планетолог чувствовал, что Капитан, да и еще кое-кто, почти не слушали его.

– Теперь информация, – нарушил наконец молчание Капитан.

Главный планетолог недоуменно посмотрел на него, потом обвел взглядом сидящих за столом. Течение Совета было резко нарушено. Главный физик, бывший на этом цикле координатором Группы планирования курса, давно подготовился, но Капитан дал слово не ему. Он кивнул Главному инженеру.

– Обычно информация о состоянии корабля сообщается на каждом восьмом заседании Совета. Сегодня информация внеочередная. – Голос Главного инженера был сух, ровен и деловит. – Итак: на настоящий момент сделано 163 скачка при технических ресурсах не более пятидесяти. Перекрытие составляет три с лишним раза. Запас прочности, положенный для техники особо повышенной надежности, как космические корабли, перекрыт более чем на четверть. Все это Совет знает, просто я еще раз напомнил вам основные цифры… А вот данные, полученные буквально только что. – Главный инженер персонально ни на кого внимания не обращал. По общему напряжению он и так чувствовал, что все уже поняли главное. – По прогнозу управляющих и анализирующих машин, подтвержденному Главным вычислителем, вероятностные характеристики следующего скачка впервые с начала полета стали меньше половины. Причина – выработка ресурсов защитных и ходовых систем корабля в результате усталости материалов. По мнению инженеров, корабль дальше может двигаться только в обычном пространстве. У меня все.

– По результатам предыдущих скачков могу подытожить, – Главный штурман достал информблок, но заглядывать в него не стал. – Тридцать восемь «пустых» звезд, у остальных имелись планетные системы. Шесть планет со следами органической жизни на молекулярном и клеточном уровнях, на одной – примитивные организмы. Разумных существ не обнаружено. Следов их деятельности – насколько позволяли экспресс-обзоры – тоже. У меня все.

– Прошу главных специалистов высказываться. – Капитан обвел собравшихся внимательным взглядом, на короткий миг задерживаясь на каждом.

Главный планетолог на мгновение прикрыл глаза. Такого или похожего сообщения ждали давно. Только и ожидаемая беда всегда внезапна.

Специалисты в своих областях, они лишь изредка вспоминали, что изнашивающиеся системы корабля постепенно подходят к своему логическому концу, но магия мощной, умной и надежной техники сыграла с ними, как и с любым, кто далек от нее, злую шутку своей неожиданностью. Ясно представляя бренность всего сущего – звезд, планет, цивилизаций, самих себя как живых существ, они редко по-настоящему задумывались о своем корабле, ставшем много лет назад их домом. А разве может предать родной дом?..

– Во изменение порядка заседания Совета! – Все повернулись к Главному планетологу, а он так же громко продолжил: – Прошу аннулировать заявку на мое личное заявление.

Капитан пристально посмотрел на него, и Главному планетологу почудилось одобрение в его взгляде.

«А ведь мы с ним практически ровесники», – подумал он и понял, что Капитан догадался, о чем он вознамерился сказать в своем заявлении, и не одобрил его. Может быть, в приложении к самому себе?.. Но сейчас он удовлетворен. В нынешнем положении расписаться в собственной слабости было бы действительно недостойно.

Капитан еще раз обвел всех взглядом и, тяжело опираясь на нижние руки, поднялся.

3

Дискуссии не получилось.

Собственно, Капитан был к этому готов. Для настоящего обсуждения необходимо как минимум большинству, если не каждому, иметь свое мнение. А мнения не появляются вдруг. Нужно выждать, дать время и возможность собраться всем с мыслями, постепенно, не в спешке, привыкнуть к новым осложнениям.

Заседание перенесли.

…Капитан достал доску и фишки. Описание этой старинной, забытой игры кто-то из экипажа в самом начале полета раскопал в библиотеке, и неожиданно она прижилась. Каждый находил в ней что-то для себя – кто средство заполнить вынужденный досуг, кто древнюю мудрость размышлений, кто пытался хоть ненадолго забыться, отвлечься от размеренной обыденности жизни на корабле. Особенно она привилась среди планетологов, геологов и физиков. Они даже устраивали соревнования, разумеется, в своих лабораториях.

Разложив принадлежности по местам, Капитан принялся ждать. Как-то незаметно сложилось, что после заседаний Совета они втроем с Главным планетологом и Главным геологом отдыхали за игрой, а по ходу ее неторопливо обсуждали не только уже решенные вопросы, но и проблемы, только выплывающие из-за горизонта. Капитан знал, что на корабле втихомолку посмеиваются над этими встречами, называя их «малым Советом». Это немного задевало, одно время он даже подумывал, не прекратить ли их, но понял, что они стали уже почти необходимостью, и отказываться от них было бы трудновато. Ведь дружеская, неофициальная обстановка тем и хороша, что можно изредка быть неуверенным и не всезнающим, можно позволить себе иногда сорваться в споре или отвести душу насмешливым, ироническим возгласом. Можно, наконец, пошутить и посмеяться, и почувствовать себя хоть на короткое время не Капитаном, а просто равным среди равных. Тем более что те двое ценили эти редкие часы свободной беседы не меньше, чем он…

Но сегодня они почему-то запаздывали, и это беспокоило Капитана.

4

Они все же пришли. Много позже обычного и не поодиночке, а вместе, но пришли. Капитан не решился спросить о причине задержки. В другое время он спросил бы обязательно, пусть мимоходом, вскользь. Сейчас же промолчал, сделав вид, что ровным счетом ничего не случилось.

Все остальное было будто бы как всегда. Не торопясь, разыграли очередность – Главному планетологу выпало начинать. Он, поколебавшись, сделал первый выпад в сторону белых фишек, и Капитан выставил свои вслед за ним.

– Ты знаешь, мы после заседания прошли по своим службам. – Главный геолог рассеянно смотрел на доску. – Настроение, я бы сказал, сложное. Мне задавали вопросы, а ответов на них я не знаю.

– Ладно тебе! – Главный планетолог не любил разговоров на первых, самых ответственных этапах игры. – Успеем еще.

Капитан согласно кивнул.

Какое-то время они сосредоточенно выставляли и передвигали свои фишки по расчерченной доске, занимая на игровом поле каждый свою первоначальную территорию.

Закончив первый круг раньше всех, Главный геолог поднялся.

– Не могу больше, извините. – Он принялся прохаживаться по просторному салону. И неожиданно пожаловался: – С самого начала я не доверял этой железной коробке. – Он сделал жест в сторону Капитана. – Извини, я о твоем корабле. Фотонные все же были лучше. Надежнее. Пусть тихоходные, пусть с ограниченной мощностью и радиусом действия, но – надежнее.

– У каждого свое мнение, даже если это мнение дилетанта, – сухо ответил Капитан и встал, смешав фишки.

– Да, конечно. – Главный планетолог говорил в сторону. – Однако ж на Совете наши мнения принимаются в расчет, не так ли?

– Послушайте вы, оба, – Капитан снова сел. – Вы пришли меня в чем-то упрекать? Или, может, что-нибудь предложить?

– Куда уж нам, – лениво проговорил Главный планетолог. – Это я так, к слову.

Но Главный геолог встрепенулся.

– Предложить? Какие тут могут быть еще другие предложения?.. Корабль разваливается на ходу, а мы еще думаем что-то предлагать! Опять суетимся, спешим. Вот – доспешились. Никто нам не поможет, никакие гипотетические цивилизации, которые мы, с недоброй руки Главного физика и других некоторых умников, принялись в последнее время искать. Их просто нет! И не было… Мы забыли, что главное – это определиться с местонахождением! Надо оставаться здесь, у этой звезды, и определиться со всей серьезностью. Надо – сделаем новые приборы. Надо – на маневренных двигателях уйдем в обычных координатах подальше от звезды, чтобы найти вторую точку, третью. Не будем скупиться и подсчитывать, сколько времени понадобится, чтобы определиться с максимальной точностью. Ну а потом… – Главный геолог помолчал. – А потом можно и рискнуть. Вероятность стала меньше половины – велика важность! Близкая к единице – это я понимаю. А тут!.. В конце концов, уходили мы на скачок, когда она была равна половине, и не считали это почему-то за риск.

– Это твое личное мнение или официальное – Лаборатории?

– Считай пока, что мое личное – Главного геолога корабля!

– А ты как думаешь? – Капитан повернулся к Главному планетологу.

– Мое мнение дилетанта, – Главный планетолог особо выделил последнее слово и демонстративно смотрел, как поморщился Капитан. – Так вот, мое мнение дилетанта – ничего не менять. Ни в тактике, ни в стратегии.

– Не понимаю.

– Все должно оставаться по-прежнему. Другого не дано. – Он прихватил горсть фишек и задумчиво перебирал их. – Я не думаю, что мы сможем вернуться. Я не верил в это с самого начала, ты же знаешь. С того самого момента, когда окончательно поняли, что заблудились. Контакт с высокоразвитой цивилизацией мог бы дать нам определенный шанс, но так уж получается, что в этом районе Галактики они еще не вызрели, вины тут нашей нет. И мы должны надеяться только на себя… Мы забыли, что Галактика – это не то место, куда можно лезть наобум. Слишком уверовали, что мы всемогущи, что нам все дозволено – пока шныряли на фотонных кораблях в пределах своего звездного скопления, где от звезды до звезды, в сущности, рукой подать. Техника стала новой, а амбиции остались старые. Вот и расплачиваемся… Так что нынешняя ситуация, согласись, просто ставит точку в нашей главной ошибке. Ни больше ни меньше.

– Хорошо, согласен. Хотя и с существенными поправками, – качнул головой Капитан. – А вот то, что мы не вернемся…

– А-а, брось! – Главный планетолог слегка скривился. – Мы об этом уже с тобой говорили, когда на Совете принималась эта наша сегодняшняя стратегия «возвращения домой». Захотел Совет заняться самообманом – это у него блестяще получилось… И вообще, прибереги, пожалуйста, свой дежурный оптимизм для желающих быть обманутыми. Нас здесь трое, заседания «малого Совета» по кораблю не транслируются.

– Да-а, сейчас я бы тоже сказал, что настроение у экипажа сложное… Значит, у тебя предложений нет?

– Самое простое – оно же самое сложное: констатировать факты. А факты таковы. Уважаемые создатели нашего чудо-корабля самую малость ошиблись. Да, я согласен, корабль экспериментальный, каждый знал, на что он идет. Полет планировался не столько ради наших с ним восторгов, – Главный планетолог кивнул в сторону Главного геолога, – сколько для отработки в реальных условиях дальнего космоса нового принципа движения – скачков через туннели в пространстве. Я даже согласен не винить кого-то персонально в том, что этот кто-то слегка поторопился и решил, будто корабль полностью испытан и проверен. Все мы где-то и когда-то ошибаемся. Просто чем дело крупнее, тем ошибки значительнее и заметнее… Но суть не в этом, хотя желательно все помнить и все учитывать. Так вот, если уж суждено нам, так сказать, разбрызгнуться фотонами по Вселенной – ну что ж. Работа наша такая – рисковать. Обидно, конечно, что к совершенно неизбежному риску кто-то неизвестный добавил от себя немалую толику риска вполне избегаемого, а значит, ненужного. Но если с чем-то мы ничего не можем поделать, значит, с этим чем-то следует мириться, остальное смешно и нелепо… Теперь еще один факт, который вы тоже знаете не хуже меня: последние тридцать-сорок скачков мы делаем практически наугад, куда вывезет корабль и физика пространства. Флюктуации пространства в этом районе Галактики настолько сильны и не локализуемы, что даже теоретически неопределенность выбора цели далеко выходит за пределы энергетических возможностей корабля. В среднем лишь в трех скачках из пяти мы достигаем намеченной звезды, в остальных же случаях попадаем вообще неизвестно куда. Пусть и в таких непредсказуемых финишах мы особенно далеко не уходим, остаемся в той же ветви Галактики, но что толку! Вспомните-ка сто двадцать шестой скачок. Физики утверждали тогда, что на предельных затратах энергии мы окажемся прямо в окрестностях нашего звездного скопления. А что получилось? Мы вообще выскочили из плоскости галактического экватора, вдобавок ко второй потеряли и третью координату… И что бы ни говорили в Группе планирования курса, с тех пор мы скачем совершенно наугад… А потому оставим все как есть. Пусть будут скачки, а значит, будет работа, будет какая-то надежда для большинства. Не надо нарушать пусть даже неустойчивое, но сложившееся равновесие.

– А в результате?

– Может быть, достигнем цели. Может – так и будем скитаться до самого конца. «Скитальцы по звездам» – звучит, а? Ну, а если… если что, мы просто этого не заметим. Понимаете?

– Вот и скажи это на Совете.

– Завтра Совета не получится.

– Ты думаешь?

– Уверен. Для конструктивных идей слишком мало времени, а для скороспелых решений… мы уже ученые.

5

Заседание Совета действительно пришлось снова отложить, хотя собрались все. И после долгого дружного молчания из-за стола поднялся Главный химик.

– Чтобы предложить что-то истинно правильное и на самом деле единственно верное, нужно в своих мыслях стать смелыми до безумия. Мы же сейчас заражены безумием другого рода – безумием страха за свои жизни, во-первых, а во-вторых, страха, что нам уже никогда не вернуться домой. И все мы понимаем, что это безумие пессимизма. И все понимаем, что нам сейчас необходимо внутренне, для себя, привыкнуть к мысли, что даже из нашего положения есть выход. Есть! Должен быть!.. Привыкнуть к этому, я понимаю, нелегко, однако надо. Указать путь домой сможет каждый из нас – Химик, Геолог, Биолог, Штурман… а не только, допустим, Физик, Инженер или Капитан – как мы привыкли считать. Думать – вот что я вам предлагаю. Думать и искать. Думать всем, думать так, чтобы стало больно думать! У меня все.

Глава 2

1

Вечером после Совета неожиданно появился Главный биолог. Он помолчал и сказал без всякой связи:

– Жаль, что корабль не отказал чуть раньше. Всего бы каких-нибудь двадцать шесть скачков назад.

– Что? А-а, – Главный планетолог понимающе кивнул. – Да, помню, неплохая была планетка.

– Знаешь, я почти готов думать, что она была нам послана судьбой. А мы не поняли. Вернее, не готовы были понять.

– Ну-у, ты еще восславь Вышнего и Премудрого, – поморщился Главный планетолог. Его всегда коробили подобные выражения псевдовысокого стиля, особенно в разговорах в своей среде, не на публику.

– Что ты думаешь, и восславлю, если будет надо!.. Только не Вышнего и Премудрого, а случай. Великий и непредсказуемый случай – один из самых главных факторов нашей жизни. – Ты в самом деле жалеешь о той планетке?

– А ты вспомни. Например, восходы и закаты на океане. Или в пустыне. А какие там горы!.. Однажды ночью мне не спалось, а из-за гор выходили оба ее спутника – помнишь? – маленький – серебристый, яркий, и большой – темно-бурый, весь в пятнах и кратерах. Красиво.

– Да-а, там встречались очень неплохие уголки. – Главный планетолог вздохнул, но постарался сделать это незаметно для собеседника. – А ты помнишь ту группу островков в южном полушарии? Очень похоже на наш архипелаг Отдыха.

– Да, только без растений, без животных… А так – идеальная планета, – Главный биолог не скрыл своего вздоха.

– Идеальная – для чего? Для каких целей? – Главный планетолог внимательно посмотрел на него. – Я, разумеется, не специалист-биолог, но, по-моему, тамошняя обстановка вряд ли бы нас очень поддержала. Чисто психологически. Шутка ли – почти как дома: небо, воздух, горы, моря, пустыни… И в то же время – не дома. – Он помолчал. – Пожалуй, я бы предпочел, чтобы поселиться до конца дней, если ты это имеешь в виду, планету совершенно необычную, абсолютно не похожую на нашу. Там бы мы могли остаться – до конца. – Такую еще надо было бы найти. А тут – вот она!

– Понимаю, – Главный планетолог усмехнулся и покачал головой. – Несерьезно это все. Чуть раньше, чуть позже, где и как – какая разница? – Но ты не знаешь… Ты просто всего не знаешь!

– Спокойней, Главный, спокойней. Не надо эмоций. Планета, на которую мы случайно наткнулись двадцать с лишним скачков назад, честное слово, вряд ли заслуживает такой траты нервной энергии. – Да, я понимаю. – Так о чем тогда разговор? – Вот что… Ты прав, дело не в той планете. Она – как символ, не больше… Я запретил своим биологам даже думать об этом за пределами Лаборатории. Да что там думать! Я запретил им вообще выходить из Сектора биологии! Вот что… Ты уверен, что инженеры не смогут восстановить корабль?

Главный планетолог испытующе посмотрел на Главного биолога и резко сказал:

– Исключено.

Разговор сбивался на тему, касаться которой он не хотел. Как неспециалист с неспециалистом. Пустая болтовня, надоевшая и уже изрядно раздражающая. В последнее время даже кое-кто из главных попал под влияние психоза дилетантизма.

– Но почему, почему? – жадно спросил Главный биолог и пододвинулся с креслом поближе. – Что-нибудь принципиальное, так?

– Как будто ты не знаешь.

– Знаю – не знаю! Не о том речь. Я хотел бы сейчас услышать от тебя: почему? Что им мешает?

– Если настаиваешь, пожалуйста, – Главный планетолог не стал спорить, но перешел на менторский тон. – Факторов хватает, в том числе принципиальных. Чисто технические препятствия, например. Нет нужного оборудования. Нет материалов. Нет соответствующих специалистов. Технической документации, наконец! Ну и прочее в том же духе… Ты доволен?

– Времени, например.

– Да, конечно. Времени у нас тоже нет.

– Вот! Вот!.. А теперь скажи: не является ли фактор времени главным и решающим?

– В каком смысле?

– В том, что не будь мы ограничены временем нашей жизни, мы могли бы сами разработать соответствующую техническую документацию, смогли бы наладить добычу нужного сырья, создать необходимые приборы и оборудование… Что там еще? В библиотеке корабля найдутся любые учебники и научные труды, и, если от этого зависит наше спасение, мы все сможем стать инженерами.

– Постой, постой! Ты о чем?

– Теперь можно. Уже три дня, как можно.

– Не понимаю тебя, Главный.

– Минуточку, минуточку… Никак не мог начать, теперь не могу продолжить.

– А ты с середины. А лучше – с конца.

– Не надо, не смейся, пожалуйста, – жалобно попросил Главный биолог. – Не сбивай меня. Сейчас, соберусь немного.

Он отодвинул кресло и, откинувшись, закрыл глаза. Главный планетолог видел, как подрагивают в волнении его веки на дневных глазах.

За долгое время, проведенное рядом, он думал, что достаточно хорошо узнал Главного биолога. Он ведь помнил его еще с предыдущих совместных экспедиций – сначала Пятым биологом, потом Четвертым, Третьим. Потом они летали порознь, на разных кораблях, пока не встретились в этой экспедиции, оба в качестве уже главных специалистов. Дружбы между ними никогда не налаживалось, хотя конечно же Главный планетолог отдавал должное его уму, эрудиции, работоспособности. Личным качествам, наконец. Он хорошо знал, что Главный биолог испытывает к нему искреннюю симпатию, видел, как он тянется к нему, ищет его общества. Но сам оставался вполне равнодушным к его усилиям сблизиться еще больше. Его устраивали их хорошие, доброжелательные отношения, сложившиеся еще в молодости. Дружба ведь слишком ко многому обязывает.

Он вспомнил слова, с которыми Главный биолог вошел сегодня, и запоздало почувствовал себя неловко.

Он вошел и вместо приветствия сказал с порога: «Может быть, я и сейчас не ко времени, но, извини, мне больше не к кому. Так что – потерпи». И улыбнулся – вымученно, с какой-то горьковатой ноткой. Тогда его слова показались вполне уместными.

Главный планетолог вспомнил и свой ответ: «Заходи. Я всегда тебе рад». Слова в общем-то дежурные, ни к чему не обязывающие, ничего никому не говорящие.

А ведь он пришел уже взволнованным сверх меры. И сейчас он буквально не в себе. Что-то случилось… Хотя что еще могло случиться такого после того как уже случилось… Но разговор он затеял странный. Фактор времени, сожаления о давней планете, всем идти в инженеры…

– Так я тебя слушаю, Главный.

– Да-да, извини! Я задумался. – Главный биолог открыл глаза. В салоне было включено дневное освещение, и глаз ночного видения оставался закрытым, но его веко все так же трепетало от волнения. – Слушай. В общем, так. Тебе известно, что полное клонирование разумных существ категорически запрещено Законом. Это так. Этим методом мы получаем лишь различные органы для трансплантации, тогда отторжения тканей из-за их биологической несовместимости не наступает. Полное же клонирование – это получение особи с девственно чистым мозгом, со всеми вытекающими последствиями. Так что никакой нужды в такой процедуре не было и нет. Но! – Добравшись до сути, Главный биолог как-то сразу, почти мгновенно успокоился. – Но три дня назад мы в Лаборатории закончили одну из наших работ, и теперь я смело могу сказать, во всеуслышание заявить: мы нашли средство личного бессмертия!

Главный планетолог молчал.

– Ты слышишь? – Главный биолог поднялся и стал перед ним. – Ты слышишь меня? Личного. Понимаешь?

– Да. Кажется, понимаю, – медленно проговорил Главный планетолог. – Мне ли не понять. Я ведь самый старший в экипаже. В смысле – самый старый.

– Что ты, что ты! – Главный биолог растерялся. – Я совсем не это хотел сказать! Ты зря так… Напрасно, честное слово. – И повторил еще раз: – Напрасно.

– Извини. Я забыл, вы с Капитаном ненамного отстаете от меня. Не в этом дело! Не в этом!.. Как ты не поймешь? У нас же теперь появляется шанс вернуться!

– Каким образом?

– А фактор времени? Мы теперь могли бы оставаться на той планете как угодно долго, до тех пор, пока не отремонтировали бы корабль. А там – снова в путь! Понимаешь? Мы выводим фактор времени за скобки. И теперь время – не враг, а союзник… В конце концов, маневренные двигатели работают по-прежнему. Половину скорости света они дадут, я спрашивал у Главного инженера. Ну и пойдем от звезды к звезде, не торопясь, Словно на старинном фотонном корабле. Теперь для нас это не так уж важно. Подумаешь, – Главный биолог нервно хихикнул, совсем не в свойственной ему манере. – Подумаешь, придется поскучать три-четыре тысячи лет. Не страшно! Теперь не страшно… А иногда, позволю себе пофантазировать, можно будет делать небольшие скачки. Ну, если позволят техника и физика. Вот так, Планетолог! Вот так!

Главный планетолог поднял голову. Главный биолог стоял перед ним – напряженный, радостный. В волнении он даже не заметил, что оговорился, допустив тем самым большую бестактность, поскольку все же друзьями они не были – назвал его просто «Планетолог»… Но обижаться не хотелось. Усталость навалилась как-то сразу, вдруг. Она была неимоверно тяжелой и едва посильной, потому что он поверил, не сомневаясь, тут же, без долгих разговоров и каких-либо доказательств.

Сложив на груди все четыре руки, он смотрел поверх Главного биолога невидящими глазами и думал: как предугадать, как предвидеть, в какую сторону с этого мгновения перевернутся абсолютно все их представления о мире, друг о друге, о месте каждого из них в этом мире…

Ему стало жутко. На миг захотелось, чтобы все, о чем говорил Главный биолог, оказалось неправдой. Но только на миг.

Он смутно чувствовал, как непредставимо тяжело будут пересматриваться сами основы существования сложившегося за тысячи тысяч поколений их общества. И тяжесть эта ляжет на плечи всех его членов. Любого и каждого. В том числе его самого, тех, кто совершил это открытие, всего экипажа корабля. Значит, и всех живущих в этом мире.

Но следом пришла и другая мысль – вот теперь они совершенно не вправе не вернуться.

2

– У нас с Главным биологом есть к тебе очень серьезный разговор.

– Прямо сейчас, не откладывая?

– Даже если ты занят.

Капитан, подавшись к экрану, пристально всмотрелся в них, переводя взгляд с одного на другого, словно изучая их лица.

– Больше нам никто не понадобится? Скажем, Главный геолог. – Он помедлил. – Или… кто-нибудь из других главных?

Главный планетолог повернулся к Главному биологу. Тот отрицательно качнул головой.

– Тут такое дело… Мне кажется, тут нужен непредвзятый подход, некоторая свобода, раскованность мышления. – Главный планетолог говорил с расстановкой, тщательно подбирая слова. – Прежде чем выносить наш вопрос на обсуждение, прежде чем начать рассматривать его аспекты… Словом, Главный геолог, знаешь сам, слишком большой ортодокс.

– Та-ак… Хорошо, я вас жду.

– Мы идем.

– Идете? Почему… Впрочем, вам виднее. – Капитан бросил быстрый взгляд на Главного биолога. – Так я жду вас. – Он первым выключил экран.

Главный биолог по привычке направился к пассажирским кабинам, но Главный планетолог удержал его.

– Давай прогуляемся.

– Но Капитан ждет!

– Я же его предупредил, что мы пойдем пешком.

Каюта Капитана и командный пункт корабля примыкали к залу заседаний Совета, от Лаборатории планетологии это было сравнительно недалеко.

Неспешная прогулка по центральным переходам корабля помогла, как и надеялся Главный планетолог, привести мысли хотя бы в некое подобие порядка. Больше всего он боялся встретить кого-нибудь из экипажа. Но получилось очень удачно, ни в коридорах, ни на лестницах, ни в галереях не было ни души.

3

Очень быстро разговор вышел за рамки компетенции Главного планетолога. Но наблюдать за поведением собеседников, за беспрерывно меняющимися выражениями их лиц было не менее интересно, чем самому участвовать в нем.

Ему приходилось бывать на узкопрофессиональных встречах Капитана с некоторыми главными специалистами. Эрудиция Капитана поражала. С Химиком он разговаривал как химик, с Геологом как геолог; сейчас он был биологом и, судя по легкости, свободе и непринужденности разговора, биологом в высшей степени грамотным, из числа первой пятерки – не меньше.

Да, конечно, капитаном межзвездного корабля становился лишь тот, кто мог бы быть специалистом не меньшим, нежели любой младший специалист любой лаборатории или службы этого корабля. Об этом правиле на уровне закона знали все, однако же в повседневности данная истина с легкостью забывалась – на хорошем корабле с хорошим экипажем не так уж часты случаи, когда капитану приходится по своей ли, по чужой воле, по вынужденной ли необходимости вмешиваться в дела специалистов, демонстрируя свою профессиональную специфику – энциклопедичность…

– Что ж, идея мне понятна. – Капитан подумал, потом посмотрел на часы и поднялся. – Однако время обедать. Прошу!

От такого неожиданного приглашения Главный биолог чуть ли не вздрогнул и растерянно оглянулся на Главного планетолога. Тот сделал вид, что не понял его взгляда, и тоже встал.

Они прошли за Капитаном в соседнюю с кабинетом комнату.

Искусством вести застольную беседу Капитан тоже обладал незаурядным. Этикет напрочь отметал разговоры о чем бы то ни было, кроме самой еды, он же не позволял и молчать, уклоняясь от общей темы. Главному биологу пришлось поднапрячься и почти к месту привести рецепт какого-то экзотического блюда, вошедшего в моду на его родном Юго-Восточном архипелаге перед самым их отлетом. Капитан и Главный планетолог неожиданно и живо заинтересовались, и, к своему искреннему удивлению, Главному биологу удалось более или менее связно описать его специфический вкус. Его даже вынудили дать обещание синтезировать как-нибудь это блюдо на пробу, и он был вынужден пригласить сотрапезников к себе на обед через два дня…

Но лишь только грязная посуда и остатки обеда исчезли в люке обслуживающего автомата, он не выдержал.

– Капитан, как мне кажется, нас привели сюда не изыскания в области гастрономии!

Капитан еле заметно усмехнулся и неторопливо прошел в дальний угол. Подставив руки под струю воды, он полуобернулся к ним.

– Знаете, самые экзотические блюда, причем совершенно в неимоверных количествах, мне пришлось поперепробовать во время летной практики. Нас направляли на различные корабли младшими специалистами: один полет – штурманом, второй – химиком, третий – инженером и так далее. Словом, все испытали… Так вот, мало того что на каждом корабле был свой набор любимых блюд, мы, попадая на других планетах в любое поселение, набрасывались на местную кухню. Даже какое-то соперничество появилось: кто больше всех привезет в учебный Центр рецептов экзотических блюд. Разумеется, для их приготовления требовались только местные продукты, которых в Центре не достать, а карантинный контроль и тогда был достаточно строг. Ну, мы быстро выучились древнему ремеслу контрабандистов.

Капитан высушил руки под струей теплого воздуха, подержал их над ароматизатором и уступил место гостям.

– Продолжим, – сказал он, когда они снова заняли свои прежние места в его кабинете. – Ведь вы же требуете от меня ответа немедленно, сейчас же. Так?.. Тогда слушайте: все слишком хорошо, чтобы было истинным.

– Но я же объяснил…

– Нет-нет, я не о том! Вам, биологам, и лично тебе как Главному биологу я верю и ни в коем случае не сомневаюсь в вашей профессиональной добросовестности. Тут другое. На практике слишком часто самые блестящие теоретические предположения выглядят весьма непрезентабельно. Если не сказать – жалко. И второе: я даже боюсь подступиться к тем морально-этическим проблемам, которые вызовет к жизни появление среди нас бессмертных, простите за неуклюжий каламбур.

– Одну минуту, Капитан! – Главный планетолог жестом остановил Главного биолога, который порывался что-то сказать. – Я так понимаю, мы вплотную подошли к обсуждению самого открытия и того, что за ним последует. Но я также понимаю, что просто теория, пусть даже основанная на глубокой проработке фундаментальных исследований, вряд ли заставила бы Главного биолога начать этот разговор. Или я ошибаюсь?

Он в упор смотрел на Главного биолога.

– Должен же я сначала узнать ваше мнение, – нехотя проговорил Главный биолог, стараясь не встретиться глазами с собеседниками. Те выжидательно молчали, и он сказал: – Ну, хорошо. Старая истина: вышел в путь – не возвращайся с полдороги… Предлагаю продолжить в Лаборатории биологии.

Он поднялся и направился к выходу. Капитан и Главный планетолог понимающе переглянулись и тоже встали.

Пассажирскую кабину Главный биолог остановил прямо напротив своего кабинета. Он подождал, пока гости усядутся, и, извинившись, скрылся за внутренней дверью, ведущей в Лабораторию.

– Ну, что скажешь? – вполголоса спросил Капитан.

– Заманчиво поверить во все это. Ты не находишь?

– Да. Очень похоже на правду. – Капитан оглянулся на дверь, в которую вышел Главный биолог. – Я сижу и думаю, что он нам сейчас покажет? Ты понял, что ему есть что показать?

Главный планетолог улыбнулся.

– Я был в этом уверен, еще когда мы шли к тебе. И я, кажется, знаю, что, вернее, кого мы увидим.

– Думаешь, он решился?

– А что еще сможет тебя убедить? Да и меня. И всех нас. И поставить Совет перед свершившимся фактом.

– Довольно опрометчиво, – Капитан покачал головой.

– Почему же? Если он был уверен в полном успехе. Да с его любовью к экспериментам на себе…

– Стоп! Кажется, он идет!

– Ты хотел сказать – «они идут»?

Дверь дрогнула и сдвинулась на половину проема. Главный биолог задержался на пороге, потом быстрыми шагами прошел в глубь кабинета и сел. Дверь открылась полностью, в кабинет шагнули двое. Главный планетолог покосился на Капитана.

Тот тоже узнал их. Они были в парадной форме биологов, и в этом, разумеется, не было ничего странного. Но одинаковые знаки отличия Второго биолога в сочетании с одинаковыми эмблемами корабля вносили первую дисгармонию в их облик. А следом сознание отмечало невероятное, доходящее до неправдоподобия их внешнее сходство. Оно было даже не зеркальным, что сразу приходило на ум, а самым что ни на есть прямым: индивидуальные родовые черты одного абсолютно повторялись в другом.

Не нарушая общего молчания, Главный биолог поднялся, прошел за их спины и закрыл дверь. Потом стал с ними рядом.

– Ты прав, – Капитан повернулся к Главному биологу. – Главный геолог был бы здесь сейчас совершенно лишним.

– Судя по нашивкам, мы видим перед собой двоих… гм-м… двоих Вторых биологов нашего корабля. – Главный планетолог выпрямился в кресле. – Но кого мы видим на самом деле?

– Вопрос законный, – кивнул Главный биолог. У себя в Лаборатории он держался солидно и уверенно, как полагается ее руководителю. – Разрешите представить вам оригинал и клон-копию Второго биолога.

– Кто из них кто? – бросил Капитан.

Главный биолог широко улыбнулся. За ним следом улыбнулись и оба Вторых биолога, но тут же притушили свои улыбки.

– Вот уж чего не могу сказать, того не могу! – Главный биолог развел верхними руками и демонстративно вздохнул. – Они и сами, кстати, хотели бы это знать, да тоже никак не разберутся.

– Но ты-то их различаешь? – Главный планетолог подошел ближе, внимательно разглядывая двойников, стоящих по-прежнему навытяжку.

– Представь себе, нет. Различий не существует – ни на клеточном, ни на молекулярном уровне. В области психики, памяти, интеллекта адекватность тоже полнейшая. – Он торжествующе поднял голову. – Пять суток работы всей Лаборатории по контрольной сверке подтвердили их абсолютное тождество.

– Та-ак! – Главный планетолог вернулся на место. – Но ведь кто-нибудь может вполне однозначно их идентифицировать?

– Каждый эксперимент в первую очередь должен быть поставлен корректно, – уклончиво ответил Главный биолог.

– А если без экивоков?

– Гм-м… Эксперимент должен всегда ставиться корректно, – повторил Главный биолог. – Поэтому я – могу. Но только я. Перед самым внедрением психоматрицы оригинала в мозг одному из них я ввел изотоп железа. Но вот кому – оригиналу или клон-копии – даже вам не скажу… Кстати, Капитан, ты разрешишь им сесть?

Капитан приподнялся.

– Вторые биологи, можете сидеть, можете разговаривать с нами и между собой, – произнес он уставную формулу и снова сел.

– Да, – вдруг спохватился Главный планетолог, наблюдая, как Вторые биологи располагаются в креслах напротив. – Как мы будем их называть? Если я правильно понимаю, имена специалистов у них одинаковы. Впрочем, – он усмехнулся, – детские и родовые имена тоже.

– Мы бросили жребий… – хором сказали Вторые биологи, разом замолчали, переглянулись и рассмеялись.

Не удержался от смеха и Главный биолог.

– Пока шла контрольная сверка, они находились в максимально одинаковых условиях и, разумеется, не видели друг друга, – пояснил он. – А последние три дня они свободны в поведении и все равно никак не наберутся чисто индивидуального жизненного опыта. Наверно, потому, что буквально неразлучны… Говори ты, – Главный биолог указал на сидящего справа.

– Мы бросили жребий, – начал тот, покосившись на своего двойника, – и решили, что его будут звать Второй биолог, а меня Второй-бис биолог. Но это пока, – торопливо добавил он. – А потом мы придумаем что-нибудь поблагозвучней.

Глава 3

1

Среди лекарств, ему приписанных, наверняка были успокоительные, иначе он просто не мог объяснить свое отстраненное спокойствие. Был в этом и отрицательный момент, потому что покой в мыслях логически вел к равнодушию, а если не прямо к нему, то к состоянию очень близкому. Однако положительного было, естественно, гораздо больше. Все-таки приятно более или менее уравновешенно анализировать то, что случилось в последние несколько дней. Богатые событиями дни выдались, что говорить.

Рассуждая здраво и непредвзято, надо было в первую очередь признать, что они – Капитан, Главный биолог и он сам – допустили ошибку стратегического порядка. Может быть, стоило не торопиться, в кулуарных беседах выяснить осторожно отношение главных к личному бессмертию, подавая его па первых порах как гипотетическую возможность выхода из создавшегося положения. Потом попытаться как-то промоделировать их возможную реакцию… Ведь предвидели же они самое резкое неприятие открытия со стороны кое-кого из главных!..

Действуй они похитрее, подипломатичней, наверняка на Совете не обозначилась бы столь отчетливая оппозиция.

Одно хорошо – выговорились все. Вволю… И то, что Совет так резко размежевался, тоже неплохо в конечном итоге. При новом обсуждении гарантированно поднимется более широкий круг проблем, а это повысит шансы того, что решение будет правильным.

Ведь идея Главного биолога, что ни говори, идея безумная. Правда, тем и привлекает. А когда проходит шок, ею вызванный, от безумия мало что остается…

Впрочем, одернул себя Главный планетолог, это уже чисто субъективное. Это только в его восприятии идея личного бессмертия имеет под собой реальную основу. Только голова начинает кружиться от разворачивающихся перспектив… Не так, разумеется, как кружится сейчас.

Главный планетолог пошевелился, стараясь лечь поудобнее. К горлу вновь подступила тошнота, голова налилась тяжестью, а стены каюты дрогнули и медленно пошли вкруговую.

Еле слышно фыркнул медицинский автомат, на лицо опустилась мягкая маска, и Главный планетолог жадно вдохнул терпкий газ. Еще несколько глубоких вдохов – и комок в горле рассосался, стены обрели прежнюю неподвижность. Автомат убрал маску.

«Ну вот, – отрешенно, будто о ком-то постороннем, подумал он. – На этот раз пронесло. Лучше не двигаться. Ведь каждый раз, стоит шевельнуть пальцем…» Однако думать и вспоминать он еще в силах.

2

Главный биолог отлично провел первую часть заседания Совета. Он устроил настоящую экскурсию для главных, да такую подробную, что сразу дал им понять – следует ждать чего-то очень и очень важного. Ведь действительно, зачем Геологу, Инженеру или Штурману так подробно вникать в работу Лаборатории биологии? В общих чертах они вполне представляли себе, чем тут занимаются.

Под настороженными взглядами главных он вел их по своему сложному хозяйству.

– А вот здесь происходит выращивание различных органов и частей тела для членов экипажа на случай, если понадобится их замена. Каждый из вас через определенное время проходит профилактический медицинский осмотр, и вы знаете, что в его ходе мы регулярно берем у вас кое-какие биологические материалы для различного рода анализов. Операция штатная, безболезненная, вы о ней забываете, как только покидаете Лабораторию, а может быть, еще раньше… Посмотрите сюда. В этот комплекс поступает часть отобранного материала. – Главный биолог отступил на шаг, как бы приглашая присутствующих более внимательно рассмотреть установку. – Здесь выделенные из ваших организмов хромосомы проходят проверку их генетической чистоты и отправляются на хранение. Кстати, несколько дней назад к нам поступил Восемнадцатый инженер с травмой, полученной на ремонтных работах. Ему оторвало несколько пальцев и сильно помяло ногу.

Все невольно оглянулись на Главного инженера. Тот кивнул, подтверждая.

– Так вот, нога потребовала лишь хирургического вмешательства и последующего лечения, а пальцы руки мы ему вырастили методом неполного клонирования, пользуясь его генетическим кодом. Сейчас готовимся к трансплантации… Более сложный случай, например, произошел при семьдесят четвертом скачке. Помните, тогда при высадке на одну из планет пострадали два геолога? Одному из них мы трансплантировали более двадцати органов и частей тела. Он получил от нас все три глаза, правую верхнюю и обе левые руки, почти весь спинной мозг, сердце большого круга кровообращения… ну и еще кое-что по мелочам. Самое существенное то, что он по сей день жив и здоров. Да и большинство из вас, главные специалисты, прибегали, каждый в свое время, к нашей помощи. Кому мы заменили желудок или печень, кому сердце… Дело-то обычное. Медицина гарантирует каждому индивидууму прожить весь отпущенный ему природой срок. Но не более того. Когда дряхлеет весь организм, в комплексе, никакая пересадка уже не помогает… А теперь прошу вашего внимания, главные! Мы можем вырастить и целый организм, пользуясь набором хромосом одной-единственной клетки. Это гораздо проще, чем выращивать определенные, заданные органы или части тела. Мне бы хотелось сейчас на ваших глазах…

– Позволь!

Главный биолог замолк на полуслове. Стоящий рядом с Капитаном Главный геолог подозрительно смотрел на него.

– Позволь! – повторил он снова и нахмурился. – Ты хочешь сказать, что у вас в Лаборатории есть аппаратура для полного клонирования организмов? Может даже, вы вели полное клонирование?

– Н-ну, как тебе сказать, – замялся Главный биолог и оглянулся на Главного планетолога в поиске поддержки.

– Да или нет? Ведь именно это ты хотел нам показать?

Главный биолог мельком глянул на Капитана.

Тот едва заметно кивнул.

– Да! – громко сказал Главный биолог и с вызовом оглядел присутствующих. – Да, мы вели в Лаборатории биологии полное клонирование организмов и даже пошли гораздо дальше…

Его последние слова потерялись в возмущенных возгласах. Главный планетолог быстро осмотрелся и, сделав несколько шагов, постарался придвинуться поближе к Главному биологу.

– Вы… вы осмелились нарушить запрет Совета академии? – словно не веря в происходящее, переспросил Главный геолог.

– Я знаю об этом запрете.

– И ты так легко признаешься в совершении преступления?!

Главный биолог криво усмехнулся и развел всеми руками. Отвечать что-либо он даже не пытался, в общем шуме его мало бы кто услышал.

«Общество сильно дисциплиной и привычкой беспрекословно выполнять любые директивы – но только до тех пор, пока они не превращаются самими же исполнителями в догмы».

Главный планетолог, не делая попыток вмешаться, спокойно и деловито разглядывал Главных – кричащих, возмущающихся, недоумевающих или просто молчащих с растерянным видом…

Кто из них первым попытается разобраться в словах Главного биолога, выслушать его до конца? Ну, кто же?..

Он смотрел и пытался отвлеченно взвешивать поднимающееся чувство беспомощности и стыда, и не мог поверить, что эта сбившаяся воедино толпа и есть главные специалисты корабля, его ближайшие коллеги, носители высшего знания и высшей власти на корабле, руководители, от которых зависит жизнь и судьба десятков и сотен подчиненных…

Он повернулся к Капитану и тут же поспешил отвести глаза, потому что на его лице прочитал отзвуки своих мыслей.

– Стойте, главные! Прекратите! – громкий голос перекрыл возмущенный и беспорядочный гвалт толпы. – Вы забылись, главные!

Шум смолк, все невольно повернулись в сторону говорящего. Главный физик сделал шаг вперед, чтобы его видели все.

– Главные, мне непонятен ваш гнев и ваше возмущение. Совершенно ясно, что для нарушения любого запрета, тем более запрета Совета академии, у Главного биолога должна быть очень веская причина. Ничего не зная о ней, мы готовы уже искать наказание для преступника. Не рано ли?

– Преступление всегда остается преступлением! Оправданий никаких здесь быть не может! – выкрикнул из толпы Главный штурман под одобрительные возгласы.

– Спокойно, главные! Мое предложение: дадим Главному биологу высказаться до конца. И постараемся быть выдержанными и объективными, какие бы крамольные мысли и действия он ни излагал. Если он действительно виновен – Совет корабля всегда сможет решить его участь. – Главный физик перевел дыхание и продолжил уже не на такой высокой ноте: – Кроме того, помните, пожалуйста, о той ситуации, в которой мы все сейчас с вами находимся. – Он помолчал. – Я не знаю, в чем дело, но мне начинает казаться, что Главный биолог, в отличие от всех нас, думал – как нам вернуться домой. У меня все.

Ну вот и он, первый здравомыслящий!

Теперь самое время вмешаться Капитану. И Главный планетолог легонько придержал Главного биолога, пытавшегося что-то сказать в тишине всеобщего замешательства.

– Наша сегодняшняя встреча может показаться кому-то несколько необычной, – голос Капитана звучал размеренно и весомо. – Но именно поэтому она проводится – по согласованию с некоторыми членами Совета – совершенно неофициально, без протокольной видеозаписи, в порядке простой экскурсии по Лаборатории биологии. Хочу напомнить еще раз – мы являемся гостями Главного биолога. А поскольку находимся здесь в качестве гостей, а не инспекторов… Итак, Главный биолог! Продолжай, мы слушаем.

Главный биолог твердой походкой подошел к Капитану и, упрямо вздернув голову, стал рядом.

– Откровенно говоря, – начал он резким, возмущенным тоном, – я ожидал более сдержанной реакции от Совета. Более осмысленной. Извините меня, но это так… Сейчас я предлагаю прервать нашу экскурсию, как назвал ее Капитан, и перейти в зал заседаний. Мотивировка следующая. При таком резко негативном отношении к моим словам я хочу иметь на будущее протокольную видеозапись всех выступлений. Это, вы знаете, мое право. Но прежде я позволю себе обратиться к присутствующим здесь главным специалистам с одним вопросом, чтобы они успели немного подумать над ним по дороге… А вопрос такой: как относятся главные специалисты корабля к идее личного бессмертия? Я не оговорился. Прошу понять меня правильно. Я, Главный биолог настоящей экспедиции, официально заявляю об открытии в Лаборатории биологии корабля метода обеспечения каждого живого существа личным бессмертием. Никаких ограничений в области его применения не существует. Это значит, – пояснил он, бросив острый взгляд на Главного геолога, – личное бессмертие доступно каждому.

И повторил еще раз, громко и настойчиво:

– Каж-до-му!

3

Выплывая из легкого забытья, ставшего за последнее время таким привычным состоянием, Главный планетолог старался вспомнить, на чем он остановился в своих мыслях в прошлый раз.

…Нестройной толпой главные специалисты прошли из Лаборатории биологии в зал заседаний и, торопливо проглотив стимулятор, в полном молчании заняли привычные места за овальным столом. Главный биолог вопросительно поглядывал на Капитана, но тот не спешил ему на помощь и сидел так же молча, сохраняя свой обычный невозмутимый вид.

Главный планетолог вспомнил, как отвернулся сам, стараясь не встретиться взглядом с Главным биологом… Еще одна ошибка, теперь тактическая?

Может, надо было Капитану, или даже ему самому, Главному планетологу, взять ведение того заседания в свои руки?

Но Капитан намеренно самоустранился, демонстративно считая его продолжением «неофициальной экскурсии», а он, Главный планетолог, тоже вполне сознательно решил не ввязываться в спор сразу, с ходу, а прикинуть сначала, хотя бы в общем, расклад сил…

Напрягая голосовые связки – но все равно получался жалкий шепот – он приказал роботу-секретарю включить запись того последнего заседания Совета. Изображение секретарь проецировал под потолок, чтобы смотреть лежа…

– Ну что ж, – сказал наконец Главный биолог и криво усмехнулся. – Продолжим «экскурсию»… Итак, что мы, биологи, подразумеваем под личным бессмертием? По нашему мнению, если индивидуум в результате некоторых, вполне определенных и однозначных манипуляций, заблаговременно над ним проведенных и затем повторяемых через достаточно длительные промежутки времени, остается как угодно долго в том же физическом обличии, которое имел на начало этих процедур, а также сохраняет полностью свой интеллект, присущие ему привычки, наклонности, знания и навыки, он может считаться бессмертным… Что же входит в упомянутые манипуляции и процедуры? Первое: получение точной биологической копии индивидуума. Второе: перенесение в мозг копии биологического слепка с мозга оригинала…

Главный планетолог прищурился, всматриваясь в проходящие перед ним чередой изображения главных специалистов: Химика, Штурмана, Геолога, Физика, его самого, Инженера, Капитана… Снова выплыло объемное изображение Главного биолога.

– Я позволю себе еще раз обратиться к Совету. Главные! – он явно отбросил ту робость, которая раньше почти всегда сопровождала его выступления в этом зале. – Главные! Предполагаемая дискуссия, похоже, не получается. Откровенно говоря, я не совсем понимаю причину… Поэтому предлагаю обратиться к истории. Какая самая насущная проблема всегда вставала перед нами, во все времена? Это забота о сохранении своей жизни, жизни своих близких, наконец, окружающих. Каким образом это делалось? Добычей пищи, постройкой жилищ, то есть улучшением условий жизни. Но, улучшая ее условия, наши предки тем самым продлевали ее сроки. Медицина, частная область биологии, зародилась и развивалась именно в силу этих причин. Только сохранив жизнь как таковую, мы брались за следующие этапы – сделать жизнь индивидуума, а значит, и всего общества более хорошей, более насыщенной как физически, так и духовно… Но почему же мы боимся сделать следующий шаг? Ведь величайшей и наинесбыточнейшей мечтой всех времен была мечта о бессмертии. Именно бессмертием наши предки наделили богов, подчеркивая тем самым их главное отличие от самих себя. Наука и техника давным-давно сделали каждого из нас могущественней любого, самого могучего бога из древнего пантеона, и лишь в одном мы никак не могли соперничать с ними – в продолжительности жизни. Но только до сегодняшнего дня. Теперь мы можем полностью сравниться с теми легендарными, мифическими существами, которые были умозрительно созданы нашими предками как идеал разумного, мыслящего существа. Как идеал самих себя… Главные! Мне совершенно непонятны ваши колебания. Мало того, ваше явное неприятие такой перспективы. Главные! Наш сегодняшний Совет давно вышел за рамки тех традиций, которых придерживается любой Совет на протяжении вот уже десятков поколений. Но почему мы должны пугаться нарушения этих традиций не только в ведении Совета, но и в развитии науки? В развитии общества, наконец?.. У меня все.

Он опустил голову и устало провел ладонью по лицу.

– Какой метод лежит в основе вашего открытия?

Это спросил Главный физик. Он сидел вполоборота к столу и, опустив голову, смотрел в пол.

– Весь процесс осветить детально? – деловито осведомился Главный биолог.

– Думаю, это лишнее. – Главный физик поднял голову, и Главный планетолог увидел его глаза – усталые, глубоко ввалившиеся. – Мы не специалисты, удовольствуемся общей картиной.

– Хорошо. Вкратце история открытия такова. Как вы знаете, каждая лаборатория корабля не ограничивается лишь текущими исследованиями, связанными только с экспедицией. Они ведь большей частью чисто прикладные. Наша лаборатория тоже имеет тематику, в которой заложены фундаментальные работы и исследования. Одно из направлений связано с дальнейшим изучением телепатии. Совместно с Лабораторией физики, то есть с твоей, – он коротко кивнул в сторону Главного физика, – мы пытались модифицировать аппарат, усиливающий телепатическое излучение индуктора так, чтобы перципиентом мог быть любой, а не только тот, чьи резонансные частоты мозга по случайности достаточно близки к его частотам. Аппарат этот создан довольно давно и не нами, он громоздок, поэтому применяется лишь в стационарных условиях. Мы же поставили задачей разработать новое средство связи в электрически неспокойных атмосферах планет. В результате экспериментов с новой аппаратурой мы натолкнулись на любопытный эффект. Я поручил Второму биологу детально в нем разобраться. Суть его в том, что на некоторых режимах работы в мозг перципиента вносились отдельные моменты личного характера индуктора – воспоминания детства, знание каких-то заведомо неизвестных ему деталей жизни индуктора и тому подобное… Мы смогли разобраться в механизме этого явления. И в результате имеем теперь возможность практически мгновенно снять электробиохимический слепок с любого мозга и так же, практически мгновенно, внедрить его в другой мозг.

Главный биолог замолчал, но лицо его оставалось в изображении – сосредоточенное и напряженное.

– Самым трудным было, как ни странно, найти этому открытию практическое применение. Обмениваться физическими телами между собой, то есть перемещать электробиохимический слепок из одного мозга в другой, мы могли с легкостью. Так, например, я сам последовательно «побывал» в теле Второго биолога, Восьмого и Тринадцатого. В свою очередь они «побывали» в моем теле – мы проводили обоюдный обмен. Были у нас обмены пяти-, шести-, даже семикратные. Это значит, что я, мое сознание и разум «пребывали» в теле Второго биолога, он – в теле Двенадцатого, Двенадцатый – в теле Первого и так далее, пока цепочка не замыкалась. Поэтому я могу смело утверждать, что путем экспериментов в реальных условиях мы убедились в полном отсутствии каких-либо побочных или вредных последствий при пересадке электробиохимических слепков мозга в тело другого индивидуума. Но, как вы понимаете, наши манипуляции хоть и были экспериментами, оставались просто изысканным фокусом с применением самых последних достижений науки. Мало того, мы все прекрасно отдавали себе отчет, что наше открытие не должно выйти за пределы Лаборатории. Оно явно и недвусмысленно подпадает под определение, данное Советом академии открытиям вредным, опасным, аморальным и потому недопустимым к обнародованию. Точно так же, кстати, как и полное клонирование организмов разумных существ. Но – и тут я обращаю ваше внимание на двойственную сущность всякого явления нашего мира – соединение двух заведомо опасных и недопустимых к применению в практике открытий дает нам осуществление вековечной мечты: личного бессмертия!

Главный биолог поднялся. Нижними руками он опирался о стол, верхние раскинул в стороны, словно желая тут же одарить всех своим открытием.

Главный планетолог и тогда, и сейчас с волнением смотрел на его решительное, одухотворенное лицо. С запоздалым раскаянием он подумал о том, как мало мы все же знаем тех, кто живет и работает рядом, как непрост, оказывается, на поверку их внутренний мир, их внутренняя сущность, и те свойства души, черты характера, которые ты привык считать монопольно своими, вдруг оказываются свойственны и кому-то еще другому.

Запись показала его самого. Главный планетолог придирчиво вгляделся в свое лицо, перевел взгляд на морщинистые, даже на вид шершавые руки. Кожа на тыльных сторонах ладоней потемнела, сшелушивалась мелкими чешуйками… Он не рискнул пошевелиться, чтобы посмотреть их в натуре, и продолжал разглядывать свое изображение.

Да-а, зрелище… И такая развалина еще надеется жить и работать!

И не просто жить, но и учить, вернее – поучать. Чтобы учить, нужно приложить немало сил, чтобы поучать – можно обойтись самым их минимумом.

Он закрыл глаза и уже не смотрел, а слушал запись, узнавая говорящих по голосам.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Проводились ли эксперименты по передаче копии мозга клонированному организму?

Г л а в н ы й б и о л о г. Да. Мы вырастили клон-копию Второго биолога и внедрили в нее слепок мозга оригинала.

Г л а в н ы й х и м и к. Как вы смели?

Г л а в н ы й ф и з и к. У нас дискуссия или суд?

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Что с настоящим Вторым биологом? Он жив? Что с ним?

Г л а в н ы й б и о л о г. Жив, разумеется. Жив и здоров. Капитан и Главный планетолог не смогли найти различий между ними.

К а п и т а н. Почему опыт был проведен именно со Вторым биологом?

Г л а в н ы й б и о л о г. Он с самого начала вел эту тему. Ему принадлежит идея о соединении двух разноплановых открытий – клонирования целого организма и передачи слепка мозга клон-копии. Было бы несправедливо отказать ему в просьбе быть первым. Мы в Лаборатории признали его право на эксперимент… Кроме того, он относительно молод, отменно здоров. Ко всему прочему у него нет семьи – ни родных, ни близких – там, дома. Это, как понимаете, облегчает ему существование, так сказать, в двух экземплярах.

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Ты можешь показать их нам?

Г л а в н ы й ф и з и к. Нет, нет! Посторонние на Совете…

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Что за чепуха! Какие могут быть посторонние на таком Совете!

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Кроме того, тот, кто хочет, может считать их не членами экипажа, а, допустим, демонстрационным материалом.

Г л а в н ы й б и о л о г. Я хотел бы провести эту демонстрацию не здесь, а в Лаборатории.

К а п и т а н. Прошу членов Совета сохранить в тайне от своих сотрудников предмет сегодняшнего заседания. Совет внеочередной, трансляция заседания не ведется.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Причина?

К а п и т а н. Обсуждается потенциально опасное открытие.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Позволю себе не согласиться. Не кажется ли уважаемым главным, что мы слишком закоснели и за искусственно созданными и бережно сохраняемыми барьерами клановости специалистов теряем всякое представление о перспективах? Почему такую важную проблему, как личное бессмертие, мы должны скрывать от экипажа? Разве она касается только нас, главных специалистов? Может быть, деление на кланы было в свое время прогрессивным и служило интересам нашей цивилизации, нашего общества. Но сейчас, при наших экстраординарных обстоятельствах… Мы цепляемся за давно отжившие традиции, за установленные в незапамятные времена правила, мы дошли до того, что инженер не понимает физика, химик сторонится биолога, штурман с презрением относится к работе инженера…

Г л а в н ы й ф и з и к. Мы отошли от темы дискуссии. Мы обсуждаем сейчас не реформы нашего общества, пусть даже самые насущные, а открытие, сделанное в Лаборатории биологии. Что касается демонстрации так называемых Вторых биологов… Пока, мне кажется, достаточно самого факта и свидетельства очевидцев. Вот в каком смысле я сказал о посторонних на Совете.

Г л а в н ы й г е о л о г. У меня вопрос к Главному биологу. Я понимаю так, что технической проблемы личного бессмертия больше не существует. Однако даже в самом приближенном подходе к осмыслению этого открытия наталкиваешься на массу проблем морально-этического плана. Вы думали над их разрешением?

Г л а в н ы й б и о л о г. Морально-этические проблемы неизбежно возникают в связи с любым открытием – будь то изобретение колеса, открытие электричества, ядерной энергии, телепатии или межзвездных перелетов. Однако все они более или менее успешно в свое время решаются. Наши понятия этики и морали постепенно трансформируются, приходя в соответствие с теми изменениями внешнего мира и общества в целом, которые вызвали те или иные открытия.

Г л а в н ы й г е о л о г. Это не ответ.

Г л а в н ы й б и о л о г. Я не претендую на решение проблем подобного характера. Более того, я не рискую даже их выдвигать.

Г л а в н ы й п л а н е т о л о г. Я не теоретик, я эмпирик. На корабле вообще нет настоящего специалиста, работающего в такой области – философа или социолога, которым по плечу было бы не только ставить, но и решать подобные вопросы. Поэтому я предлагаю наше обсуждение вести только в свете практического применения этого выдающегося открытия. Эмпирика, практицизм, наши насущные нужды – вот с каких позиций мы должны рассматривать необходимость и своевременность открытия. Вдобавок область применения личного бессмертия волей-неволей будет пока ограничена стенками нашего корабля… Поэтому я призываю вас, главные, к разумному прагматизму, единственному средству в нашем с вами положении. Мы должны подойти к данному открытию лишь с одной стороны: в какой мере оно нам поможет оказаться дома, на родной планете. У меня все.

Г л а в н ы й х и м и к. Позиция Главного планетолога мне представляется весьма спорной. Но хорошо, принимая на время эту точку зрения, постараемся быть исключительно прагматиками… Любой ли мозг годится для снятия слепка?

Г л а в н ы й б и о л о г. Любой. Лишь бы он не был необратимо поврежден.

Г л а в н ы й х и м и к. Я имею в виду, можно ли снять слепок с мозга индивидуума, находящегося в бессознательном состоянии? У спящего, например.

Г л а в н ы й б и о л о г. Даже желательно. Перед снятием электробиохимического слепка мозга испытуемый усыпляется.

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Я не могу уяснить, почему соединение клонирования с пересадкой слепка мозга дает бессмертие?

Г л а в н ы й б и о л о г. Схематично это представляется так. По достижении индивидуумом определенного возраста, когда вот-вот должно начаться необратимое общее дряхление организма, выращивается клон-копия, его клон-копия времени физического расцвета. На эту процедуру у нас уходит крайне малый срок, сравнимый с несколькими сутками. Далее в девственно-чистый мозг клон-копии пересаживается слепок мозга оригинала. Все. Стареет этот организм – мы выращиваем новую клон-копию, делаем новую пересадку слепка мозга. И так без конца.

Г л а в н ы й ш т у р м а н. А что происходит… как бы выразиться… со старым телом?

Г л а в н ы й б и о л о г. Этот вопрос мы решим на практике, в рабочем порядке. Кое-какие соображения у нас уже есть. Но сейчас мы пользуемся аппаратурой, не предназначенной для массового применения. Это опытный экземпляр, он нуждается в доводке. Поэтому я хотел бы просить Главного физика и Главного инженера о помощи. Необходимо будет совместно с вашими лабораториями…

Г л а в н ы й г е о л о г. Не уходи от вопроса! Главный штурман, как ни странно, попал в самую точку, в самый центр проблемы. От решения этой морально-этической проблемы никому из нас не отвертеться!

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Да! Да! Именно это меня мучило с самого начала! Я чувствовал, подозревал, что-то здесь не так!

Г л а в н ы й г е о л о г. Узел проблемы – в моменте переключения сознания от оригинала к дублю, клон-копии… Ведь оригинал, рассуждая логично, должен быть физически вами уничтожен в тот самый момент, как только будет продублировано его сознание, его разум. Вы же понимаете, что если он будет продолжать существовать как личность хоть долю мига после того, как с него снят этот пресловутый слепок мозга, то речь в дальнейшем может идти только о двух совершенно различных личностях, существующих независимо друг от друга!

Г л а в н ы й ф и з и к. Совершенно верно! Пусть у них поначалу все общее, но тем не менее они будут различаться с самого начала на эту долю мига, и постепенно различие станет усугубляться.

Г л а в н ы й б и о л о г. Если оригинал будет в сознании…

Г л а в н ы й г е о л о г. Прошу не перебивать!.. Так вот, напрашивается лишь один выход – физическое уничтожение оригинала, без малейшего промедления. Но где гарантия, что передача слепка прошла удачно?.. Но даже в случае абсолютно качественной перезаписи физическое уничтожение оригинала – это ничем не прикрытое убийство. Да, убийство! Лишение жизни разумного существа. Тем более страшно, что оно будет совершаться с полного ведома и согласия жертвы, с полного ведома и даже согласия окружающих, на самом высшем научно-техническом уровне!.. Я боюсь подумать о возможных последствиях для нашего общества этого аморального открытия, предусматривающего массовые хладнокровные убийства себе подобных! Пусть даже с благородной целью. Пусть даже с целью достижения мифического бессмертия!

Г л а в н ы й ф и з и к. Да, таких запланированных убийств не избежать. Больше того, как я понимаю, без убийства не может состояться бессмертие.

Г л а в н ы й б и о л о г. Что ж, вы затронули вопрос, которого я опасался больше всего… Да, лишение жизни разумного существа – самое тяжкое преступление. Да, это так. И все же… Тут снова проявляется та самая двойственная сущность природы вещей! При помощи и посредством самой смерти мы отрицаем ее. И еще. Можем ли мы, имея реальнейшую возможность дать всем разумным существам бессмертие – реальное, не мифическое! – пусть даже проведя их через смерть, в то же время из-за каких-то реликтовых положений морали отказываться от него и со спокойной совестью наблюдать, как уходят безвозвратно в небытие близкие, родные, знакомые, друзья… пока и сами не уйдем следом. Подумайте, главные! И задайте себе каждый мысленно вопрос: сможем ли мы подняться до понимания парадоксальной истины, что именно с момента убийства индивидуума – да, запланированного, да, неизбежного! – начинается его личное бессмертие?!

…Вот оно, вот то место в дискуссии, ради которого он, может даже, неосознанно приказал секретарю включить запись заседания.

Главный планетолог открыл глаза. Он хотел приказать, чтобы секретарь еще раз повторил этот отрывок, но слишком резко повернул голову. Черная пелена, упавшая откуда-то сверху, закрыла от него и звуки, и свет.

Он уже не почувствовал ни новой порции живительного газа, рвущегося из маски, ни уколов сразу нескольких игл, которые медицинский автомат вонзил в его руки…

Глава 4

1

На этот раз сознание вернулось скачком, вдруг, словно повернули выключатель. Он осознал это и удивился. Осторожно скосив глаза, он увидел сидящего рядом Главного биолога и по его виду понял, что на этот раз пробыл без сознания дольше обычного. Похоже, что Главный биолог не спал несколько суток, иначе почему он так осунулся и резко постарел. Немало, видимо, сил потратил со своими помощниками, чтобы вернуть его к жизни еще раз…

Стоп! Стоп! А вдруг… Главный планетолог прислушался к своему телу… Нет, не похоже. А жаль.

Он сделал попытку пошевелиться. Пальцы рук слегка слушались. А сами руки?.. Нет, приподнять их или хотя бы просто двинуть ими он не мог. Но голову повернуть, кажется, удалось бы. Попробовать или не стоит?.. Разумней было бы подождать. Впрочем, чего ждать? Самому себе-то можно честно признаться – время пришло. А днем раньше, днем позже… Тут уж должна остаться лишь одна забота – переговорить с Главным биологом по душам.

Какие-то силы у него еще были. Хоть мало, но были, это он ощущал вполне определенно. А вот была ли возможность их использовать? И Главный планетолог медленно повернул голову набок.

Главный биолог внезапно вздрогнул, открыл глаза. И, улыбнувшись, заботливо склонился над ним. – Очнулся? Вот и прекрасно. Говорить можешь? Главный планетолог шевельнул губами, словно примериваясь.

– Ну-ну, пока не можешь – не пытайся. Скоро сможешь. Я в тебя влил сейчас столько стимулирующих и укрепляющих, что… Словом, состояние твое скоро улучшится. До вечера продержишься.

– Э-то как по-ни-мать? – с трудом, но достаточно внятно произнес Главный планетолог.

– А вот так и понимай. Не маленький, – сердито, как показалось Главному планетологу, ответил он. «Та-ак! Интересно. А Капитан знает?»

– Ты вот что, – с едва уловимыми виноватыми нотками в голосе сказал Главный биолог и поправил ему покрывало. – Ты лежи спокойно, приходи в себя. Ты мне нужен в здравом уме и твердой памяти. И по возможности физически бодрым… Ты меня понял? Главный планетолог на миг опустил веки.

Он лежал расслабившись и с внутренним, почти неосознанным удовольствием чувствовал, как постепенно крепнут мышцы, как кровь начинает, казалось, быстрее двигаться по телу, а нервы, словно заново восстановив связи с различными органами и частями тела, начинают все больше ощущать их, уверенно берут на себя управление организмом…

Ему пришло в голову, что лежать, полностью расслабившись, может только здоровый, но никак не больной. Потому что больной не хозяин своему телу, он просто подчиняется тому, как в тот или иной момент его тело само распоряжается собой. Он краем уха слушал размеренную, развлекающую по замыслу речь Главного биолога. Сначала тот говорил о каких-то пустяках, о которых обычно вспоминают у постели тяжелобольных, но потом не выдержал, все же перескочил на тему, что занимала его мысли целиком. Словно пытаясь убедить кого-то, – может, себя? – он говорил о том, что явления, на которых базируется, собственно, открытие личного бессмертия, известны не одному поколению биологов. Удивительней всего то, что его открыли именно сейчас, словно по заказу к сложившейся ситуации, а не много раньше. Природа, оказывается, сама позаботилась о своих питомцах, заложив в процессе эволюции в сложноорганизованные существа сам механизм личного бессмертия, то есть бессмертия каждой особи, но мудро не реализовав его до конца.

Когда был понят и осмыслен принцип снятия с мозга электробиохимического слепка, все были поражены тем, что мозг, казалось, сам помогает этот слепок снимать, в какие-то доли мгновения мобилизуя свои клетки для наиболее полной и безошибочной передачи всего спектра излучения. Второй биолог даже утверждал, что в сверхвысшей нервной деятельности мозга когда-нибудь удастся нащупать что-то вроде «спускового крючка», который сможет отдать приказ мозгу организоваться таким образом, чтобы мозг сам, без всяких приборов и аппаратов снял слепок с самого себя, передав его в другой мозг… Разумеется, пока это из области воображения, но кто знает, кто знает…

Может, мы пока просто не подошли по эволюционной лестнице к таким возможностям нашего организма, просто не умеем использовать такое его свойство. Быть может, в своем развитии как вида мы только-только подходим к той эволюционной точке, за которой оно будет реализовываться любой особью, независимо от того, хотим мы этого или нет… Мы просто-напросто будем вынуждены примириться с личным бессмертием каждого, как примирились в свое время, что на каком-то этапе эволюции наши предки лишились хвоста и обильного шерстистого покрова, что из сорока четырех зубов к настоящему времени у нас осталось лишь двадцать шесть. Зато взамен мы приобрели, скажем, цветное зрение. Анализируя древнейшие письменные памятники, мы узнали, что наши довольно близкие предки – в эволюционном смысле – различали только шесть цветов спектра. А сейчас? Только те, у кого имеются физиологические отклонения органов зрения, не могут основными глазами отличить ультрафиолетовый цвет от зеленого, желтый от инфракрасного. Они знают четыре-пять цветов и готовы скорее допустить мысль, что окружающие их мистифицируют, говоря о каких-то там девяти цветах спектра… Но и это не все! Уже несколько поколений биологов отмечают время от времени случаи, когда у самых обыкновенных наших современников третий глаз ночного видения начинает кроме черного и белого различать еще один цвет – у одних это зеленый, у других – желтый. И случаев таких, по статистике, становится все больше… Главный планетолог пошевелился и, сделав усилие, сел. Главный биолог прервал монолог на полуслове.

– Ого, да ты у нас совсем молодец! Все же постарайся резких движений пока не делать.

– Ты мне скажи вот что… Капитан знает?

– О чем?

Главный планетолог поморщился. С каждым мгновением он чувствовал себя лучше и бодрей.

– Как называется моя болезнь? А?

Главный биолог молчал.

– Смелости не хватает? – насмешливо спросил Главный планетолог. – Пожалуйста, могу избавить тебя от диагноза. Моя болезнь называется очень просто – старость.

Главный биолог кивнул. Он смотрел в сторону.

– Что показало обследование?

– Лавинообразные патологические изменения во всех главных органах. Процесс не локализуем и необратим.

– Вот я и спрашиваю, Капитан знает об этом?

– Я говорил ему.

– И что?

Главный биолог неопределенно пожал плечами.

– Да так, ничего, – уклончиво ответил он.

Главный планетолог с сожалением посмотрел на него и покачал головой.

– Из всего бы вам делать тайны… Впрочем, действительно, формально ему лучше пока ничего не знать. Раз я тебе понадобился в здравом уме и твердой памяти, у тебя, надо полагать, все готово.

– Да.

– Тогда поторопимся. Не хочется, чтобы кто-нибудь меня сейчас увидел.

2

У входа в Лабораторию биологии он придержал шаг.

– У меня просьба. Пусть тебе ассистирует не клон-копия Второго биолога, а оригинал. Хорошо?

Главный биолог молча кивнул в ответ.

В коридорах Лаборатории было пустынно, их никто не встречал, и Главный планетолог подумал, что если это специальный приказ Главного биолога, то… Такая забота с его стороны очень трогательна. И приятна.

Он чувствовал себя сейчас просто великолепно. Странно было сознавать, что действие тех снадобий, которыми его напичкали, кончится уже к вечеру, и он снова превратится в полукалеку, которым ощущал себя вот уже сколько суток. А что будет с ним к утру – об этом и думать не хотелось.

…Они оказались в помещении, памятном по недавней «экскурсии». В дальнем углу он увидел двоих. Это были, как он и ожидал, Второй и Второй-бис биологи.

– Побудь пока здесь, – попросил Главный биолог. – У меня еще кое-какие дела. Это ненадолго.

– Ну уж нет! – неожиданно вспылил Главный планетолог. – У тебя было вдоволь времени, пока я валялся там! – Он сделал неопределенный жест, долженствующий показать, как он лежал без сознания у себя в каюте.

– Я быстро!

– Кроме того, я тебя просил, помнишь? – Он выразительно посмотрел в сторону Вторых биологов.

Главный Биолог на миг задумался.

– Хорошо! Идем со мной. – Он повернулся и стремительно вышел.

Главный планетолог едва успевал за ним. Они прошли в кабинет Главного биолога, там их уже ждали несколько сотрудников Лаборатории.

Главный планетолог подумал, что, как ни странно, он никогда не видел Главного биолога за работой. Впрочем, как и других главных специалистов, за очень редким исключением. И теперь он удивлялся, до чего ловко все это время Главный биолог скрывал свой темперамент, свою властную, даже жесткую уверенность, с которой он сейчас отдавал последние указания и распоряжения.

Короткое совещание закончилось, и кабинет опустел. Главный биолог повернулся к пульту и включил экраны. Переключаясь на различные помещения Лаборатории, он придирчиво осмотрел их, изредка перебрасываясь малопонятными фразами с руководителями этих служб. Лишь один раз, оглянувшись на Главного планетолога, торопливо бросил:

– Подстраховываемся по всем направлениям! – И улыбнулся подбадривающе – не робей, мол.

Но вот, притушив экраны, он сосредоточенно замер перед ними на несколько мгновений, потом нажал кнопку, расположенную на пульте особняком.

– Внимание! На общей связи Главный биолог. Внимание!.. Всем группам приступить к проведению эксперимента. Конец.

Он подошел к Главному планетологу.

– Ну вот, теперь никто нам помешать не в силах. – И добавил многозначительно: – Даже Главный геолог.

– Подожди. Пока мы вдвоем… Как долго это будет длиться?

– Считай сам, сколько требуется времени лечь, укрепить на голове церебро-контакты и принять снотворное. Сама перезапись практически мгновенна.

– А как же клонирование?

– Твоя клон-копия уже готова, – просто сказал Главный биолог.

– Что? Как же так?.. А-а, понимаю, – Главному планетологу вдруг стало не по себе. – Значит, пока я…

– Да, да! – прервал его Главный биолог. – Твое присутствие при этом не обязательно. Мы все подготовили, пока ты… болел.

– Понятно, – Главный планетолог помолчал, раздумывая. – Скажи, пожалуйста, нельзя ли посмотреть… на него…

Главный биолог отрицательно качнул головой.

– Не надо, – сказал он неожиданно мягко и грустно. – Я и так уж рассказал и показал тебе слишком много. Обычному пациенту хватило бы и десятой части. Неспециалисту наша кухня резко противопоказана.

– А я, выходит, пациент не совсем обычный?

– Представь себе, – серьезно, не принимая шутливого тона, сказал Главный биолог. – Что можно было, я показал. А остальное… Лучше не надо, поверь.

– Спасибо, – Главный планетолог постарался улыбнуться, чувствуя, как непрошеный холодок медленно проникает к нему внутрь. – Не будем тянуть. Идем. – Но у самого выхода добавил, словно мимоходом: – Ты учти, завещания я не оставляю.

Главный биолог резко остановился и повернулся к нему.

– А вот за это – спасибо. Ты не представляешь, какое громадное спасибо.

3

Заботливо поддерживаемый кем-то из младших биологов, он неуклюже взгромоздился в высокое кресло.

Мешал, во-первых, огромный красный шлем, охватывающий всю голову и оставляющий свободным лишь лицо. За шлемом тянулась толстая связка проводов и уходила куда-то в стену. Под их тяжестью шлем норовил сползти, сильно натягивая крепящие ремни. Застежка на шее, слегка прихватив дряхлую кожу, содрала ее, и ссадина раздражающе побаливала. А во-вторых, Главного планетолога смущало то, что он был вынужден раздеться. Конечно, все присутствующие были биологами, то есть соответствующими специалистами, кроме того, они все старательно делали вид, что его здесь нет вовсе, деликатно старались не смотреть в его сторону, особенно когда он забирался в кресло. И все же…

Главный планетолог украдкой огляделся. Ни одного Второго биолога не было видно. Обстановка к веселью не располагала, но его неожиданно стал разбирать смех. Ловко выкрутился Главный биолог! Он без лишних хлопот и размышлений просто-напросто удалил из зала и оригинал, и копию, прозорливо лишая его шанса узнать в будущем, кто из них есть кто… Ай да молодец!

Из глубины зала появился Главный биолог и стремительно подошел к креслу.

– Ты чему смеешься? – подозрительно спросил он, делая знак стоящему рядом Седьмому биологу.

– Да так, своим мыслям, – уклонился от ответа Главный планетолог, сгоняя улыбку.

Седьмой биолог накинул на него легкую, почти невесомую накидку. Спинка кресла пошла вниз, он заерзал, стараясь устроиться поудобнее. Рука Главного биолога неотрывно была у него на шее, прослушивая пульс.

– Ну-ну, – только и сумел проговорить Главный биолог. Он попробовал, прочно ли держится шлем, мягким движением подоткнул свисающий край накидки. Потом принял из рук Седьмого биолога белую ампулу с зеленой полосой. – Значит, так. Настройка приборов закончена, все в порядке. Вот снотворное, подставляй руку. Нет-нет, нижнюю. Вот так… Сейчас ты уснешь. И, как говорится, до скорого свидания.

Главный планетолог в оцепенении смотрел, как он приставил к сгибу его руки ампулу и жидкость из нее стала на глазах всасываться сквозь кожу.

Никакого ощущения не возникло – ни приятного, ни неприятного. Только веки вдруг отяжелели, а тело непроизвольно расслабилось. Поле зрения независимо от его желания стало сжиматься. Лицо Главного биолога расплылось и пропало за краем. Главный планетолог медленно мигнул и с трудом повернул глаза, чтобы снова поймать его. Это ему удалось. Главный биолог стоял, склонившись над ним, придвинувшись почти вплотную, и что-то продолжал говорить, быстро-быстро шевеля губами. Главный планетолог заморгал, разгоняя застилающую пелену.

– …себя чувствуешь?.. Ты слышишь меня?.. Как ты себя чувствуешь?.. – словно издалека дошли до него слова.

Преодолевая тяжесть в голове, он собрался с мыслями.

– Слышу, – губы едва слушались. Отчаянно пытаясь склеить мерцающее сознание, он почти по слогам произнес: – Давай ско-рей… Не тя-ни…

– Все! Уже все! Перезапись окончена! Как ты себя чувствуешь? Отвечай!

«Как – все? Неужели – все?.. Нет, что-то не так. Что-то не то. Я же ничего не помню… Я же ничего не почувствовал! – Главный планетолог вдруг испугался до немоты. – Не получилось! Аппаратура не сработала, не вышло!.. А действие снотворного кончилось… И скоро вечер…»

Лицо Главного биолога снова пропало. К изгибу руки прикоснулось что-то холодное. Пелена перед глазами становилась прозрачнее и вот совсем исчезла. Главный планетолог попытался сесть, но рукам и ногам что-то не давало двигаться, да и шлем тянул голову назад.

– Лежи, лежи! – Он почувствовал на груди руку. Главный биолог, оказывается, никуда не пропадал, стоял рядом. Теперь ясно виден и он, и потолок, и часть стены с вмонтированными в нее приборами. – Не шевелись. Сейчас снимут шлем.

Изголовье и спинка кресла медленно приподнялись, заставляя его сесть. Чьи-то ловкие руки быстро освободили голову от шлема, протерли ее влажными, остро пахнущими тампонами.

Он смог осмотреться.

Несколько биологов стояли неподвижно в разных концах зала и смотрели на него. Еще двое суетились вокруг кресла. Главный биолог чуть в стороне склонился над каким-то прибором, от большого экрана по его лицу пробегали разноцветные сполохи.

Он попытался глубоко вздохнуть и почувствовал, что туловище туго укутано во что-то сплошное и плотное. Странно, он ведь полностью снял с себя одежду. На нем был только шлем да легкое покрывало… И тут до него дошло, что накидка превратилась из розовой в голубую. Он посмотрел на стол – шлем из красного стал синим. Он напряг мышцы – еще одно открытие! Руки и ноги крепко прихвачены ремнями к креслу.

– Главный! – Голос уже вполне повиновался ему, и он позвал громче: – Главный биолог!

Тот с досадой дернул головой и не обернулся. Главный планетолог, обмякнув телом, послушно принялся ждать, боясь подумать хотя бы о чем-нибудь, пусть даже совершенно постороннем, потому что мысли неминуемо сошли бы на то единственное, о чем он сейчас боялся думать.

Наконец Главный биолог выключил экран, повернулся и махнул рукой:

– Норма!

Тотчас уверенные руки Седьмого и Десятого биологов сдернули с него покрывало, расстегнули ремни, помогли встать на ноги. Плотный кокон на туловище оказался медицинским корсетом со встроенными датчиками. Вежливо, но властно его поворачивали в разные стороны, освобождая от корсета, под которым оказался легкий спортивный костюм без знаков отличия.

Он безропотно повиновался каждому жесту ассистентов. Но вот они отступили в стороны и назад, оставив его под взглядами остальных биологов, находившихся в зале.

Главный планетолог стоял в полной растерянности, не зная, что ему надлежит сейчас делать – то ли молча ждать, то ли спросить… Исподлобья он оглядел зал – вон и оба Вторых биолога пожаловали – и вдруг завертел головой по сторонам. Зал был явно не тот: абсолютно похожий, но в зеркальном отражении к тому…

Он беспомощно повернулся к Главному биологу. Тот стоял и улыбался. Главный планетолог откашлялся.

– Что, так и будем молчать? – ворчливо спросил он. – Я так понимаю, что все уже закончено?

Главный биолог сделал знак, и откуда-то сбоку Седьмой биолог подкатил тележку с большим зеркалом, таким большим, что Главный планетолог увидел в нем себя с головы до ног…

– Ну, как новое тело? – услышал он голос Главного биолога и увидел его отражение рядом со своим. – Нигде не жмет?

– Да, да, – невпопад ответил Главный планетолог. – Ты знаешь, я помню себя. Я был таким сразу же после учебы. Только худее.

– И не удивительно! – громко расхохотался Главный биолог. По залу тоже пробежал легкий смешок, но тут же смолк. – Выпускные экзамены кого угодно превратят в щепку! Но мы-то довели клон-копию до оптимального физического развития. Ты сейчас в самом расцвете сил.

Главный планетолог порывисто схватил его за руку.

– Так значит… Значит… удалось?

– А ты сомневался? И сейчас не веришь своим глазам?.. Ну ладно, идем. – Он осторожно подтолкнул Главного планетолога к выходу. – Все удалось, все в порядке. Ты же сам видишь. Теперь пойдем ко мне. Пойдем, пойдем…

Он покорно шел, увлекаемый Главным биологом сквозь строй расступившихся биологов, не видя и не слыша ничего вокруг, со смешанным чувством настороженности, запоздалого страха и острого любопытства, прислушиваясь к себе, к своему новому телу.

Глава 5

В кабинете Главного биолога, в комнате отдыха, смежной с рабочей, он увидел Капитана и Главного физика. Этому он уже не удивился. При его появлении Главный физик негромко сказал: – Результаты довольно убедительны. Ты не находишь? А Капитан ответил так же негромко: – Окончательные выводы делать рано.

Отдыха и привыкания к новому состоянию, как он втайне надеялся, не получилось.

Впрочем, ни в том, ни в другом, как оказалось, Главный планетолог не нуждался. Скорее, наоборот. По пути сюда он вдруг ощутил небывалый подъем. Физически он чувствовал себя великолепно, сверх всяких ожиданий. Он смутно вспоминал, что именно так в далекой-далекой молодости томились его мышцы, бывало, по простой и грубой работе. Он тогда просил Учителя сделать перерыв в занятиях и спешно уезжал на несколько дней в ближайший заповедник, где с ходу подключался к бригаде таких же, как он, жаждущих разрядки. Самыми примитивными инструментами они валили деревья, засоряющие леса, копали ямы под будущие посадки, разравнивали лужайки или насыпали холмы, облагораживая ландшафт, чистили пруды и озера, копали новые…

Под влиянием буйного восторга, вдруг охватившего его, он, бегло оглянувшись, подхватил Главного биолога в охапку и огромными прыжками помчался с ним по коридору.

У порога кабинета он опомнился и, осторожно поставив его на ноги, сказал, виновато потупившись:

– Извини! Извини, пожалуйста! Понимаешь, что-то такое нахлынуло, накатило… Не мог удержаться. Главный биолог задумчиво посмотрел на него и прерывисто вздохнул. – Чего уж там! Понимаю. Любой бы на твоем месте… – Извини! Мальчишеская выходка, больше ничего!

– А ты и есть сейчас мальчишка. По физическому развитию, конечно. Кстати, как сердце, дыхание? Ну-ка, наклонись. – Он положил пальцы на шею Главному планетологу. – Да-а, вот это пульс! Очень и очень неплохо. Ну и крепок же ты был в молодости. Бегом тащить такую тяжесть – и никаких сбоев!

Главный планетолог смутился еще больше. Его словно обдало жаром, он испуганно огляделся – не видел ли кто?

– Ничего, ничего! – успокаивал его Главный биолог. Он отступил на шаг и любовно оглядел Главного планетолога с головы до ног. – Крепок, ничего не скажешь! Думаю, теперь тебя из спортзала не выманишь… Ну ладно, пойдем. И пусть тебя ничего не беспокоит. Все нормально, все в порядке. Помни это. – Он открыл дверь кабинета и, пропуская его вперед, вполголоса добавил: – Еще неизвестно, что я сам начну вытворять на твоем месте.

– Что? – Главный планетолог остановился как вкопанный. – Ты? Когда?

– Я, я! – Главный биолог подтолкнул его в спину. – Кто же еще. Ну, что стал? Проходи.

Он вошел и увидел Капитана с Главным физиком.

…Втроем они устроили ему настоящий экзамен и не скрывали этого.

Они дотошно выспрашивали буквально обо всем. Они потребовали, чтобы он подробно описал свои последние чувства и действия в старом теле, потом – первые чувства и действия в теле новом. Дальше он перечислил все свои научные работы еще с ученических времен и дал каждой подробную описательную характеристику. Они заставляли его вспоминать прочитанные книги и слышанные истории, забавные или трагические случаи прошлых экспедиций. Он рассказал о своем детстве, учебе, семье и родственниках. Они интересовались даже моментами знакомства его с каждым из них…

Сначала они выслушивали его до конца, потом стали прерывать ответы на середине или в самом начале – переглядывались, кивали и задавали новые вопросы.

Главный планетолог с удивлением обнаружил, что они, оказывается, серьезно и тщательно готовились к этому допросу, потому что у каждого в информблоке оказался целый перечень вопросов.

Поначалу он сильно волновался. Особенно когда видел, с каким острым вниманием они выслушивали его ответы. Не то чтобы он сомневался в себе, в своей памяти, нет, он чувствовал себя совершенно самим собой – если не считать давно забытого ощущения здорового, сильного тела, равно и как необыкновенной легкости мыслей, тоже почти забытых.

Он вдруг подумал, а что будет, если они по каким-то причинам не захотят признать его самим собой. Тогда и другие главные не признают его. А как поведут себя планетологи из его Лаборатории?.. Эта мысль вдруг овладела им, заставляя волноваться еще больше. А близкие и знакомые, которых он оставил там, дома?..

Но время шло, и этот удивительный экзамен на самого себя он, похоже, выдерживал блестяще. Вопросы сыпались теперь реже, зато становились более заковыристыми.

– Что ты помнишь о Пятом штурмане из нашей с тобой первой экспедиции? – спросил Капитан.

Главный планетолог задумался, вспоминая.

– Та-ак… Помню Главного штурмана, Первого, Второго… Вспоминаю Третьего… Подожди, по-моему, у нас там было всего пять штурманов.

– Ну как же? – удивился Капитан. – Такой тихий, незаметный. Штурманское дело ему не нравилось, он все приставал к Главному инженеру с просьбами рассказать о его специальности. После полета намеревался подать заявку на переквалификацию.

Главный планетолог снова задумался. Тот экипаж он помнил, надо признаться, не очень четко. Он снова, специалиста за специалистом, принялся перебирать в памяти все лаборатории и службы того корабля, на котором ходил в свою первую экспедицию Девятым планетологом, надеясь, что фигура Пятого штурмана всплывет сама…

– Как же так? – Капитан даже привстал. – Ты вспомни! У него еще была странная привычка…

Капитан рассказывал о причудах и чудачествах Пятого штурмана, а Главный планетолог усиленно вспоминал – и не мог вспомнить!..

Капитан замолчал. Нет, в памяти не всплывало ничего, что позволило бы сказать: «Да, был такой». Главный планетолог почувствовал, что от долгого неподвижного сидения затекли ноги. Он встал и прошелся по комнате. Капитан, Главный физик и Главный биолог внимательно и требовательно смотрели на него, словно следили за каждым его движением.

Главный планетолог резко остановился перед ними.

– Нет, – он медленно покачал головой. – Нет, не помню.

Капитан улыбнулся и, привстав, толкнул его в грудь, усаживая обратно в кресло.

– Все в порядке. Ты и не можешь его помнить, я летал с ним еще в учебном рейсе. Потом он сменил специальность и в экспедиции больше не ходил.

– Ну что? – будничным тоном спросил Главный физик. – Будем считать инцидент исчерпанным?

Капитан повернулся к Главному биологу.

– Поздравляю от души. Если у кого из нас и оставались некоторые сомнения, то теперь…

– Прими мои поздравления тоже. И хочу предупредить, скоро твоя Лаборатория не вместит всех желающихl – Главный физик рассмеялся. – Нет-нет, мне-то рановато, а вот кое-кто, я думаю, уже готов.

– Спасибо! – Главный биолог встал и церемонно поклонился. Капитан и Главный физик ответили ему тем же. – А желающих мы, разумеется, примем в любое время. Вот только аппаратура у меня исключительно на ручном управлении…

– Понял тебя, понял! – снова рассмеялся Главный физик. – Завтра же и начнем. Отложим все дела, сам сяду за расчеты.

– Отлично! – Главный биолог не скрывал своего удовлетворения. – Однако… – Он бросил быстрый взгляд на Главного планетолога. – Однако мы не решили еще одну проблему.

Капитан и Главный физик посерьезнели и молча кивнули ему. Главный биолог повернулся к Главному планетологу.

– Речь идет о твоем старом теле.

2

Они стояли вчетвером в пустом зале, и Главный планетолог ловил на себе короткие взгляды Капитана и Главного физика. Но он никак не мог заставить себя сделать шаг вперед.

А ведь, казалось, все решили, обо всем договорились, согласившись единодушно, что путь решения этой проблемы один-единственный. Но как дело дошло до исполнения на практике… Не напрасно Главный биолог, заставив его поотстать, когда выходили из кабинета, спросил неслышно, одними губами: «Может, что-нибудь успокаивающее?» Тогда он решительно отказался. А вот сохранил ли он эту решительность сейчас – трудно сказать.

В медицинском кресле с откинутой спинкой лежал, закрыв глаза, глубокий старик. Серая, какая-то несвежая кожа на съежившемся лице ярко оттенялась розовой накидкой и белоснежной обивкой кресла. Шлема на нем уже не было. Старик мелко и часто дышал, короткие хрипы его дыхания можно было, наверно, услышать в любом конце пустого полутемного зала. Веко глаза ночного видения в такт дыханию судорожно подрагивало.

– Он не приходил в сознание? – негромко спросил Капитан.

– Нет! – торопливо отозвался Главный биолог. – Это исключено. Снотворное действует. Он спит и не просыпался.

– И ему осталось жить…

– До вечера. От силы – до утра завтрашнего дня. Сон перейдет в агонию. Дальше – все понятно…

Капитан еще раз мельком глянул на Главного планетолога и отступил на шаг. Следом шаг назад сделал и Главный физик.

Главный биолог протянул руку и медленно разжал кулак. На ладони лежали три ампулы: черная, голубая и белая с зеленой полосой. Каждая содержала сильнейший лекарственный препарат, сам по себе, в отдельности, совершенно безвредный – обезболивающее и снотворное. Но, введенные в совокупности, они убивали мгновенно и безболезненно.

Главный планетолог взял их и подошел вплотную к креслу. Он старался не смотреть на знакомое лицо спящего, но взгляд сам находил его. Он приготовил первую ампулу и остановился в растерянности. Главный биолог приподнял край накидки. Главный планетолог приложил черную ампулу к сгибу нижней руки – там, где участок кожи слабо пульсировал.

С легким свистом лекарство исчезло из ампулы. Точно такую же процедуру он проделал со второй, голубой, но третья ампула дрогнула и задержалась на половине дороги. Тотчас же рука Главного биолога легла поверх его руки, мягко и уверенно поддержала ее и легонько подала вперед. Ампула четко попала прямо в сгиб. Пальцы Главного биолога на короткий миг сильно стиснули его руку и исчезли, по пути одернув накидку.

Дыхание старика стало тише. Веко дрогнуло еще два-три раза и замерло в неподвижности.

– Все, – сказал Главный биолог. – Мы можем идти.

В том же порядке, как шли сюда, они покинули зал и, не сговариваясь, разом остановились за дверью.

– Приглашаю всех к себе, – сказал Капитан.

– Хорошая мысль! – торопливо отозвался Главный физик. – Посидим, поговорим… Ты не против?

Главный планетолог согласно наклонил голову.

– Нет, нет, я не могу! – Главный биолог даже замахал руками. – На меня, пожалуйста, не рассчитывайте!

– А в чем дело? – удивился Главный физик. – Ты у нас, можно сказать, главный виновник торжества.

– Нет-нет, я сейчас буду очень занят.

Все трое как по команде повернулись к закрытой двери.

– Нет, совсем другое! – почти испуганно вскрикнул Главный биолог и покосился на Главного планетолога. – Нет, совсем не то!.. Вот что, вы идите, а я скоро подойду. Очень скоро. Обещаю.

Капитан коротко кивнул и, взяв Главного планетолога за плечо, по-дружески склонившись, повел его по коридору к пассажирским кабинам. Главный физик задержался.

– Стало быть, ты…

– Да. Меня ждут, извини.

Главный физик покачал головой.

– Сумасшедший день… Ну, счастливо тебе! Удачи!

Он повернулся и быстро пошел, почти побежал, догоняя ушедших. Они уже входили в кабину, и он услышал, как Главный планетолог сказал Капитану: «Самое страшное – не само действие. Самое страшное – создавать прецедент без полной уверенности в своем праве на его создание».

3

Они сидели у Капитана, лениво и нехотя перебрасываясь малозначащими фразами. Изредка кто-нибудь, не выдержав напряжения, поднимался и, не находя себе места, начинал ходить из угла в угол. Но вспомнив, как кто-то другой точно так же только что мелькал перед его глазами, действуя на нервы, поспешно усаживался обратно.

Едва дверь приоткрылась, они разом повернулись к ней.

– Вот видишь, – сказал Главный биолог, остановившись на пороге и улыбаясь Главному планетологу. – Ты недолго был в одиночестве. Я спешил как мог. Ты доволен?

Главный планетолог ничего не ответил. Он встал, четко сделал три шага навстречу и склонился перед ним в глубоком поклоне – как ученик перед первым учителем, как сын-наследник перед завещателем-отцом…

Главный биолог подбежал и осторожно поднял его.

– Не надо, зачем ты так…

– Спасибо.

– Но ты доволен?

Главный планетолог улыбнулся и отступил на пару шагов, придирчиво смерил его взглядом сверху вниз, потом снизу вверх.

– А ты в молодости, оказывается, тоже был не из последних!

Капитан подошел к ним и сказал весело, беря их за руки:

– Послушайте, главные, а не позвать ли нам сейчас сюда Главного геолога, Главного химика… Кого еще?

– Главного инженера и Главного штурмана, – подхватил Главный физик.

– А не созвать ли нам весь Совет? – невинным тоном осведомился Главный биолог.

Все четверо посмотрели друг на друга, стоя кружком, и рассмеялись.

Они смеялись долго и весело.

Часть вторая

Сны во сне и наяву

Глава 1

1

Серебрясь под луной, рельсы паутинками сливались вдали, а она, невесомо ступая по насыпи, шла и шла вперед. Встречный поезд появился неожиданно и страшно. Ослепил прожектором, а в следующий миг сбоку уже мелькали вагоны и в завораживающем ритме, скачками, нарастал и уходил металлический грохот колес. Так же неожиданно вдруг на соседнем пути возник второй. Тугой ветер бил теперь со всех сторон, прижимал к полотну, клонил под всесокрушающие колеса. Она упала коленями на колючий гравий, отчаянно сопротивляясь неодолимой силе, что заталкивала в лязгающее мигание по-над самой землей… И вот она уже в узком промежутке между темными, лоснящимися шпалами, а вверху – и она чувствует это спиной – проносятся прицепленные зачем-то под вагонами острые, отполированные землей лемеха: с налипшими кусками чернозема, с приставшей сухой, бурой травой… Проминая железнодорожное полотно, справа и слева катились тяжелые дырчатые колеса, им в такт мигал яркий свет, а лемеха под новыми вагонами оказывались ниже и ниже, безжалостно уменьшая пространство над ней. В долгой судороге вжимаясь между шпал, она задыхалась удушливым мазутом, гравий больно впивался в щеку и лоб…

В свете торшера совсем близко она увидела лицо Юрия – со сна всклокоченного, с припухшими глазами. Он снова тихо, но настойчиво потряс ее за плечо.

– Что, опять? – вполголоса спросил он. – Ты так громко стонала…

Нина, не отвечая, прикрыла глаза рукой.

Совершенно напрасно он ее разбудил. Вполне рядовой, тривиальный ночной кошмар. Так, ничего страшного. Обыкновенный и несерьезный кошмар с обычными несуразностями… Правда, откуда ему было знать. Лучше, пожалуй, сделать вид, что повторилось то, другое. Пусть думает на то.

Последнее время его сочувствие раздражало, хотя она готова была поверить, что было оно не напускным. Не хотелось вообще никакого сочувствия, в том числе искреннего – какие бы соображения ни лежали в основе. Притворное даже лучше. Можно, по крайней мере, так же фальшиво отозваться на него, а потом благополучно забыть.

Юра подал ей стакан, где на донышке перекатывалась капелька коньяка. Она медленно, размазывая языком по небу жгучую, душистую жидкость, выпила, так же медленно, стараясь не делать резких движений, затянулась услужливо прикуренной сигаретой…

Он держал пепельницу над одеялом. Вот такая забота в принципе не обязывала к последующей благодарности и поэтому была вполне приемлемой.

Почти сразу полутемная комната приятно закружилась, кровать качнулась вперед, назад – и поплыла. Нина успела напоследок вспомнить невропатолога одной из московских платных клиник, куда она ездила позапрошлой зимой на консультацию, – симпатичного старичка с мохнатыми, абсолютно белыми бровями над глубокими и поразительно пронизывающими глазами, которые, казалось, только одни жили на его неподвижном, высохшем лице, – и подумала, какое все ж таки хорошее средство он посоветовал. Разумеется, абсолютно конфиденциально…

Она не слышала, как муж осторожно принял из ее расслабившихся пальцев дымящуюся сигарету, на цыпочках прошел в кухню докурить. Там, кося глазом на дверь, он плеснул коньяка в стакан на треть, быстро, одним глотком, выпил и, осторожно всхлипнув, перевел дыхание.

2

Начало лета с утра до полудня душило жарой, но после обеда, словно по расписанию, с близких отрогов наползали клочковатые тревожные тучки. Внезапные порывы ветра сбрасывали с деревьев слабые листья, сухие веточки и, перемешав их с мусором тротуаров и мостовых, швыряли с силой вдоль улиц. Оглушительно хлопали рамы и двери в домах, иногда где-то с мелодичным звоном сыпались стекла… И в четыре-пять часов начинал хлестать дождь – с молнией, иногда с градом, сначала теплый, потом холодный по-осеннему.

А через два-три часа небо снова очищалось.

Нервозность погоды сказывалась не только на людях. Казалось, на нее реагируют и механизмы, и электроника. Словно по чьему-то зловредному графику выходили из строя различные устройства. По нескольку раз за смену трезвонили раздражительные звонки из сектора подготовки информации или из машинного зала: то перегорел перфоратор, то заело карточный ввод, то барахлят лентопротяжки или печать. Регулярно, с убийственной методичностью, раз в два дня сбоил процессор на одной из ЭВМ.

Своего заместителя Нина недавно отпустила в отпуск, начальник ЭВМ № 2 вторую неделю болел, и ей как начальнику отдела техобслуживания приходилось отдуваться одной. В довершение наступило совершенно жуткое время колхозов-совхозов. Со смен людей убирать было нельзя, поэтому днем на обе ЭВМ и цех перфорации вместе с ней приходилось лишь пять человек: только-только на текущую профилактику. А тут такие ЧП за ЧП…

Сегодня утром ее вызвал директор и молча протянул две докладные. Одна из отдела эксплуатации, другая от программистов.

– Так что будем делать, Нина Васильевна?

В дежурной риторике явственно проглядывала и объяснительная к завтрашнему дню, и «ковер» на пятиминутке в ближайший понедельник, и тридцать процентов от прогрессивки, и масса других, более мелких неприятностей.

Если у главного инженера можно было бы еще поспорить, как-то побрыкаться, ссылаясь на объективные причины, то с директором такие штучки не проходят. У него в кабинете полагается молчать, кивать, со всем соглашаться – и обещать. Хоть черта в ступе, хоть луну с небес, хоть колесо от троллейбуса, но обещать. И с недельку придется уходить с работы не раньше, чем он. Иначе в самом неожиданном месте и в самое неожиданное время тебя настигнет его ровный, без малейших эмоций голос: «Да-а, Нина Васильевна, смотрю я, не болеете вы за производство. Вот вчера: где Нина Васильевна?.. А нет Нины Васильевны. Дома Нина Васильевна. Чай пьет, отдыхает. А ведь у Нины Васильевны ненормируемый рабочий день. Или вы устали? Может, вам трудно? Вы скажите – поможем…»

Полный завал!.. Один выход – стиснуть зубы и перетерпеть. Даже такие неприятности когда-нибудь заканчиваются. Правда, начинаются другие, но это уже отдельная статья.

Солнце цеплялось за крыши, когда Нина вышла из проходной. Пообедать по-настоящему сегодня не удалось, почти полдня выводили из «тяжелого останова» ЭВМ № 2. Хорошо, девочки-операторы сбегали в магазин, принесли кое-чего перекусить. Голова болела, слегка давило виски, а мир вокруг казался неестественно резок и четок в деталях.

После дождя сильно парило, мелкие лужи на асфальте съеживались на глазах. Она решила немного проветриться, пройти две остановки назад, на конечную.

Час пик миновал, автобусы ходили редко, даже на конечной собралась толпа. Но неожиданно повезло: дверь открылась прямо перед ней и чуть ли не первой ее буквально внесли в салон. При этом удалось сесть – у окна, слева по движению, как она любила.

Тяжело проседая брюхом почти до мостовой, автобус петлял по узеньким боковым улочкам – улица Мира была закрыта, ее уже месяца три расширяли, – и Нина не заметила, как задремала.

Страх был везде.

Он словно просачивался снаружи сквозь закрытые окна, таился за бесчисленными занавесями и портьерами, гнездился в сумрачно-темных углах. Даже великолепные пышные розы, срезанные ей самой на рассвете, пахли тревогой и беспокойством.

Она прошлась из угла в угол и обратно. Ковер мягко скрадывал шаги, но почему-то от этого тоже становилось не по себе. Шорох шелкового платья источал отчетливую угрозу. Густая тишина покоев тоже была не к добру. Она села на диван, потянулась за мешочком с вышиваньем, но рука бессильно упала, не дотянувшись – в который раз за сегодняшнее утро…

В стрельчатом узком окне виднелось яркое небо. Поперек окна медленно проплыло маленькое плотное облачко. Промелькнула птица: это белый мохноногий голубь из голубятни с заднего двора.

Напряжение росло, и страх не проходил.

Она знала, что все должно решиться сегодня до полудня. Вот-вот в окно заглянет солнце – у нее свои солнечные часы, кроме тех, что установили недавно при входе в замок.

Вдруг настороженное ухо уловило: в передней комнате открылась дверь. Сердце усилило стук. Колыхнулись занавеси – это открылась дверь в соседней комнате. Медленные неторопливые шаги… Кто это? Она совсем не знает этих шагов…

Она встала и пошатнулась, но тут же взяла себя в руки: распускаться нельзя, беда случилась раньше, ее уже не предотвратить, а сейчас приближается всего лишь расплата. Или – нет?.. Усилием воли она не позволила разгореться бессмысленной надежде.

Из-за откинутой портьеры появилась служанка – все это время она неслышно была там, в соседней комнате, – и тут же у входа опустилась на колени. Губы шевельнулись было в вопросе, но, опережая ее, глядя незнакомыми, загнанными глазами, девушка молча перекрестилась и опустила голову. Плечи ее обмякли, руки неподвижно замерли на пышных юбках.

Ну вот и все. Тот – или те? – почему-то медлили, не решались войти к ней. Чего они ждут? Или – кого?

Нина через всю комнату прошла к резному секретеру, достала из потайного ящика шкатулку красного дерева. Помедлив, открыла.

Витая рукоятка удобно легла в ладонь, большой палец крепко устроился на крупном нешлифованном изумруде и не скользил. Левой рукой она поднесла к губам золотой крестик, висевший на груди, но вдруг заторопилась. Крестик выпал, цепочка ласково протекла по пальцам. Сдерживая себя, стараясь не суетиться, острием кинжала она аккуратно проколола плотную ткань под левой грудью и нащупала промежуток между ребрами. Тонкий клинок дрогнул и уколол кожу. Нина скривила губу в усмешке – ничего, это минутная слабость, дрожание рук и ничего больше. Сейчас все пройдет. Пальцы левой руки плотно легли поверх правой. Она запрокинула голову и, как можно полнее вдохнув, всем телом подалась вперед. Сталь почти не встретила сопротивления, и руки ударили в грудь. Сзади тонко вскрикнула служанка. Лепной потолок стал удаляться, по телу прошла горячая волна. Голова закружилась. Нина хотела выдохнуть, но острая боль перехватила дыхание. Высокий потолок из белого превратился в красный и с нарастающим грохотом обрушился на нее.

Врач «скорой» не поскупился. Два укола, Нина помнила, сделали в машине, а третий, от которого она уснула, уже дома.

Пробуждение оказалось приятным. Дышалось легко, тело было свободным, не скованным, и душу ничего не давило, не жало, не тревожило. Нина уже забыла, что можно просыпаться вот так: спокойно и сама по себе, без будильника.

Сережка собрался сам и убежал на тренировку к девяти. Юра на работу не пошел. Он бросился было разогревать завтрак, но она хотела только кофе. Крепкий и сладкий – это первая чашка. Вторая – крепкий, но без крупинки сахара. И обе чашки – горячий, обжигающий.

Юра вполне даже прилично научился варить кофе.

Он заботливо соорудил ей опору из подушек, а кофе принес на подносе. Приятно иногда поухаживать за больной и слабой женой, зная, разумеется, что к вечеру она непременно будет на ногах.

Кофе приятно взбодрил. Но думать о чем-либо, если честно, было лень. Она потянулась к радиоле, выбрала пластинку с оркестром Поля Мориа. «Все капли дождя мои». Как раз под настроение.

Юра отнес чашки и пристроился на краешке кровати, хотя рядом стояла банкет-ка. Нина мельком посмотрела на него – он сидел и набирался решимости перед очередной гадостью. Он всегда улыбался так – слегка смущенно, и несколько выше обычного поднимал правый уголок рта – перед тем как сказать что-нибудь неприятное.

– Ниночка, ты, пожалуйста, только не волнуйся. Врач категорически запретил тебе волноваться.

– Я не волнуюсь. С чего ты взял?

– Да видишь ли, – он потянулся и взял с трюмо синенький листок. – Тут направление… Тебе надо будет туда сходить, там выпишут больничный… и все такое…

– К участковой? Или куда? – Нина протянула руку.

– Да нет, – он замялся и опять знакомо улыбнулся. – Тут, в центре. Ну, знаешь, на Московской. – И, видя, что она не понимает, скороговоркой добавил: – В психоневрологический диспансер.

– А-а! – Нина откинулась на подушки.

«Много ж ты чего наплел на меня этому врачу из «скорой»!»

– Если, конечно, будешь себя более-менее сносно чувствовать. А можно их и на дом вызвать. Тут записан телефон…

«И увезут тебя отсюда, милая, в рубашке с завязанными рукавами…»

– Хорошо, я схожу. Положи, я потом посмотрю.

– Ну вот и ладно. Вот и ладненько. Ты только не волнуйся. Лежи, не вставай. Отдыхай. Тебе какую-нибудь книжку принести?

– Нет, спасибо.

– Правильно, лучше поспи еще чуток. И ничего сегодня не делай – обойдемся. Сереге я рубль дал, он пообедает в столовой, чтобы тебя не беспокоить. А на ужин там еще котлеты со вчера остались. Так что лежи, ни о чем не думай. Хорошо?..

Послонявшись еще немного по квартире, он перенес телефон в спальню, к ней поближе, и ушел на работу, пообещав периодически позванивать.

Нина выключила радиолу и посмотрела на синенький листок.

Ну вот еще один, может, последний звонок… Она смутно удивилась себе: так спокойно воспринять эту новость. Хотя – что считать новостью.

Вчерашний приступ, а сомневаться, что случился именно приступ, не стоило, унес, казалось, способность чего-то страшиться, чему-то удивляться. Нина, естественно, не знала подробностей, но догадывалась, как это произошло.

Она задремала в автобусе и, похоже, сразу начала бредить или видеть сон. Один из тех снов, которых она боялась до холодных судорог в животе, один из тех, которые подводили ее к той неосязаемой грани, за которой начинаются элементарные истерики. Кому-то из пассажиров показалось, что ей плохо, а если видик у нее был такой же, как после, это совсем немудрено, – остановили автобус и вызвали «скорую».

Она помнила, что, очнувшись, назвала себя и свой домашний адрес. Врач спрашивал о сердце, о церебральных симптомах, но она через силу все отрицала и просилась домой. «Переутомление», – твердила она, с трудом ворочая языком. Собралась толпа, было стыдно за свою слабость и беспомощность, ведь даже приподняться на носилках не находилось сил. «Просто сильное переутомление, – твердила она. – Слишком много работы, скоро конец квартала. Это от усталости», – упрямо, раз за разом проговаривала она.

Врач, похоже, не очень поверил. Хотя привезли домой. И на том спасибо…

Однажды ей уже давали подобное направление.

Она сильно запаниковала тогда. И – не пошла. Решила прежде разобраться сама. Взяла у Зиночки справочник практического врача и поздними вечерами на кухне строго примеряла к себе клинику всего тамошнего набора нервных и психических болезней. (Позже, смущаясь и краснея, она даже купила в букинистическом «Курс психиатрии» и долгое время прятала книгу дома в туалетном столике.)

Ни одна болезнь ни по симптомам, ни по течению полностью не подходила. Это Нина выяснила вполне, вчитываясь еще и еще в отобранный круг чуть ли не наизусть заученных статей. Однако некоторые абзацы заставляли холодеть.

Боже мой, как страшно становилось тогда!.. Нет, нет! Это невозможно! Этого не может быть, твердила она себе. Это слишком страшно, чтобы быть в действительности. Не с каким-то мифическим больным Х., абстрактным и далеким, а с тобой, именно с тобой!.. Нет, нет, конечно же нет!.. Она шла под душ и подолгу стояла, глотая капли, сбегающие по лицу.

Привычный, налаженный образ жизни ломался на глазах. Ломалось привычное мышление.

Порой она спохватывалась, пыталась вернуть свое прежнее рациональное, абстрактно-точное видение мира, издавна такое привычное и спасительное в любых ситуациях: в школе, институте, дома, на работе… Еще с седьмого-восьмого класса за ней начала тянуться репутация холодной и рассудительной натуры, а она и не пыталась ее опровергать. Совершенно привычно и естественно для нее было прежде думать, а уже потом чувствовать или не чувствовать, делать или не делать, сказать или промолчать.

Она не представляла, как может быть иначе, и раньше, в юности и молодости, часто искренне удивлялась совершенно нелепым, с ее точки зрения, поступкам подруг, приятелей, да и знакомых взрослых. А стала взрослой сама – один только раз позволила чувствам одержать верх над рассудком и здравым смыслом.

Да и то, как сказать – позволила. Ей тогда просто из любопытства захотелось узнать, каково это – беспредельно отдаться им. И она усилием воли выключила рассудок на некоторое время. Ничего хорошего, разумеется, не получилось. В полной мере рассудок все равно не выходил на позиции стороннего наблюдателя, вмешивался в самые неподходящие моменты…

Но это было давно. Давным-давно, лет пятнадцать-семнадцать назад… Нет, поменьше, но все равно – очень и очень давно. И все. Больше такого не повторялось. До последнего времени. Но уже теперь рассудок мог выключиться вдруг сам по себе, не спрашивая на то позволения.

…Строго логически, рассудительно она пыталась доискаться до причин своих странных видений.

Непроизвольно она применяла к себе методику поиска неисправностей в устройствах ЭВМ – по косвенным признакам и точечным замерам характеристик триодов и ячеек, по прогонам тестов. Она прекрасно отдавала себе отчет, что в медицине, тем паче в психиатрии, она никакой не специалист, но упрямо верила, что объективная истина ей непременно откроется: ведь кто, как не сама Нина, может знать, что она чувствует в каждый момент. Специалисты, расспрашивая, только сравнивают ее ответы с тем, что написано в ученых книгах.

Так не лучше ли сделать то же самое самой, без посредников?

Итак: «Бред – это объективно ложное, абсолютно некорригируемое, обусловленное болезненными причинами суждение, возникающее без адекватных внешних поводов. Бредовые состояния наблюдаются при шизофрении, органических сосудистых и атрофических заболеваниях ЦНС, эпилепсии, психогенных и протрагированных симптоматических психозах»…

Продираясь сквозь частокол профессиональных терминов, одно она поняла абсолютно – ее сны под такое определение подпадали. Именно так: суждения, возникающие без адекватных внешних поводов…

И память, моментами уже не контролируемая той аналитической и рациональной частью ее существа, которая называется разумом и которой она так гордилась во всякое время, услужливо подсовывала Катьку-дурочку из безоблачного далека. Весело-дурашливая, в немыслимых обносках, она босиком бегала по их небольшому городку, выпрашивая копеечки, пестрые лоскутики, блестящие железки. Радостная улыбка никогда не сходила с ее безвозрастного лица, гладкого, без единой морщинки, и наивные по-младенчески, широко распахнутые глаза всегда с восхищением смотрели на мир. Она одинаково приходила в восторг от цветущей вишни, от головастиков в луже, от найденного на помойке помятого, дырявого ведра без ручки, от станиолевой обертки от эскимо, от праздничной демонстрации… Просто оттого, что кто-то мимоходом обратил на нее внимание, бросив: «Здорово, Катька! Как делишки?»

Мальчишки и девчонки из соседних домов, и Нина вместе с ними, подсовывали ей нагретые на спичках мелкие монетки, заставляли плясать за яркие шелковые лоскутики. А плясала Катька-дурочка с удовольствием, ей самой это нравилось. И не важно – под собственное пение, под ритмичные хлопки в ладоши окружающих или под музыку из радиоприемника.

А еще она никогда и ни на кого не обижалась, даже обжигаясь о пятак. Вскрикнув, бросала его на землю, плевалась, дула на пальцы, жалуясь своим маленьким мучителям на «нехорошую бяку», а потом, лукаво подмигнув, говорила обступившей детворе:

– А ну-ка, деточки, покараульте, чтоб она меня снизу не укусила! – И тут же посреди улицы, к великому их удовольствию, мочилась на монету. Поднимала ее, оглядывала со всех сторон и говорила торжествующе: – Ага-а! Утонула!

Она засовывала пятак куда-то в необъятные пространства своей одежки и пускалась в пляс: «По блату, по блату дала сестренка брату…»

3

Вывод напрашивался однозначный…

Ее хватило на то, чтобы так же холодно и отвлеченно, как она пришла к этому выводу, продумать линию поведения на будущее – до того самого конца, пока еще сможет совладать с собственным рассудком. Потому что в книгах писалось яснее ясного – «Прогноз: неблагоприятный».

Лучшим выходом казалось соорудить между окружающими и собой непроницаемую стену. Добиться полного отчуждения. Закуклиться, покрыться невидимой броней. Добиться, чтобы все поверили в ее абсолютную обособленность. Так будет легче всем, когда она на самом деле окажется по ту сторону логического. Ведь все загодя привыкнут к этому… А пока надо заставить уже сейчас пространство и время «схлопнуться» в ней, образовав прочную, неразрушимую капсулу.

Нине понравилось это словечко из давней статьи в «Знание – сила». Там говорилось, правда, о «черных дырах», красочно описывалась эволюция нейтронных звезд к гравитационному коллапсу, когда в итоге пространство-время на поверхности звезды «схлопывается», не выпуская наружу ничего, даже излучение, и звезда как бы исчезает, становясь невидимой. И недосягаемой. Превращается в абсолютно замкнутую систему…

Методично, шаг за шагом, планируя примерно на пару-тройку лет, Нина стала одну за другой гасить внешние связи. Гости, театры, просмотры, сослуживцы, знакомые, друзья. Праздники, дни рождения, вылазки на дачи, просто вечеринки…

Легче всего удалось с мужем. Он охотно вернулся в пучину домоседства. Гораздо быстрее, чем приучился в свое время выбираться на люди.

Она начала с покупки в кредит цветного телевизора. И теперь по пятницам сама подчеркивала в программке мало-мальски приличные передачи. Юра только молча хмыкал, вспоминая ее былую неприязнь к «ящику чудес в стране дураков». Но ничего не говорил: ему новые семейные порядки пришлись явно по душе… Старый же, допотопный «Рекорд» с маленьким черно-белым экраном перенесли на кухню. Там Нина приучала себя даже к хоккейным и футбольным матчам, даже к «А ну-ка, девушки!» и программе «Здоровье».

Потом потеснила серьезную литературу, перейдя на развлекательную. Трилогию о мушкетерах она перечитала дважды. «Графа Монте-Кристо» – трижды. Но философию – «ждать и надеяться» – воспринять все не удавалось. Тогда она переключилась на детективы…

С работой и сослуживцами вышло еще проще. Максимум педантичности, минимум человечности – и полный порядок! Начальник отдела, а тогда она была еще заместителем, уже через месяц стал звать ее не Ниной, а Ниной Васильевной, а следом к такому обращению привыкли другие – даже сверстники и те, с кем проработала не один год. Хотя с ними она по-прежнему оставалась на «ты»… Но чаепитий и дней рождений на работе в ее присутствии устраивать больше никто не пытался.

И везде одна. В столовую, по магазинам в обеденный перерыв – одна. На работу – одна. С работы – одна. Везде и всюду – одна.

Скоро Нина заметила, что телефонные звонки ей на домашний и на служебный телефоны заметно поредели. Значит, система действовала.

Жить стало тяжелее, но и – легче. Бездумнее. Дом, работа, муж, Сережка. Наутро снова – дом, работа, муж, Сережка… Вот и все.

Однако и это было немало. Ох как немало!.. Она иногда с ужасом чувствовала, что до конца отстраниться от всего ей никогда не удастся. Дом, работа, муж, Сережка. Это было все равно очень и очень много…

Она вспомнила Зиночку – как та однажды высказалась. Мужья уехали на рыбалку, а они устроили субботние посиделки: за тортом, кофе и коньяком – четыре старинные, еще первых послеинститутских лет, подруги.

«А что мне еще надо? – задорно воскликнула Зиночка и тряхнула черными как смоль кудряшками. – У меня все есть, девочки. Четырехкомнатная крыша над головой, муж, ребенок и любовник… А что еще, собственно, бабе надо? А?»

Так прошла осень и зима прошлого года. Потом весна этого.

Стена успешно строилась, становилась выше, толще. Крепче.

– Как ты изменилась!

Виталий смотрел на нее во все глаза. Он не пытался скрыть удивление. Забыл притвориться, растерявшись.

Она задержалась на работе, а этот глупый дуралей больше двух часов ждал на остановке. И неуклюже сделал вид, будто очутился здесь совсем случайно. Это на другом-то конце города от дома и работы!..

– Здравствуй, Виталий Федорович! Какими судьбами в наших краях?

– Ниночка!.. Здравствуй.

– Как живешь?

– Да так. – И он попытался пошутить: – Спорадически и крайне нерегулярно.

– Опять наговариваешь?

А он все смотрел на нее и не пытался скрыть удивление.

– Как ты изменилась!

Маленький, уютный скверик неподалеку и их знакомая скамейка никуда за это время не делись.

– Виталий Федорович, будь другом, дай сигаретку… Спасибо. Ну, рассказывай. Сколько мы не виделись? Год, два?

– Да, почти полтора.

– Так как ты живешь?

– По-прежнему, Нинок, по-прежнему… Лучше – как ты?

Она решила взять легкий, чуть игривый, чуть ироничный тон и, посмеиваясь, принялась болтать что-то о работе, о сослуживцах. Потом, смягчив иронию, переключилась на Сережку, на его школьные проделки – у Виталия сын был еще маленький, но дочь в этом году тоже заканчивала седьмой класс… Но он не слушал, а она знала причину и искренне жалела его. Нет, правильно, что они расстались.

Она говорила и смотрела, как он не слушает. Курит, рассеянно глядя перед собой, а пальцы его нервно подрагивают. Она знала, что вот-вот он скажет то, ради чего ждал ее на остановке. Вот сейчас… нет, через минуту… или чуть позже. Или сегодня не скажет, но спустя несколько дней опять, словно бы невзначай, попадется на пути – и снова будет длиться эта сладкая пытка…

Нина по-доброму, по-хорошему жалела его – ведь не был же он ей совершенно безразличен. Ни тогда, ни сейчас – как ни странно… Даже тот самый синдром, при котором чувства в личности преобладают, перебарывая аналитическое мышление, не казался таким уж смешным в нем.

– Нина!

– Да? – Она прервалась на полуслове и, если бы могла, сжалась бы в комочек… Господи, что ему ответить? Что?

– Послушай, Нинок, – он говорил нарочито спокойно и даже как-то равнодушно. – Извини, я хотел спросить… Тебе не очень мешает в жизни, что я люблю тебя?

…Он проводил ее до остановки и, пока автобус трогался, не сводил с нее глаз, закуривая на ощупь.

Не достроившись, стена рухнула.

Первой реакцией была досада. Вот ведь как, не хватило выдержки. Элементарной силы воли! А казалось, стоит только захотеть…

Второй была простая мысль. Простая до ужаса. До того, что поначалу Нина лишь удивилась – как до сих пор она не приходила в голову?.. Только потом сама ее простота заставила Нину задохнуться в отчаянии, заставила понять – это еще один звонок. Может быть, один из последних.

Что значит – отгородиться ото всех?

И Нина упрямо заставила себя додумать до конца: это и есть прямой и явный признак изменения психики. Это и есть очередное и следующее проявление того, что называется – «сходить с ума».

Она повторила открывшуюся истину вполголоса, теперь на слух выверяя ее точность и правильность:

– Сам факт появления мысли о необходимости полного ухода от окружающей действительности является проявлением начала изменения психики…

Вот так, оказывается. Вот так, оказывается, сходят с ума.

Теперь уже не за горами. Теперь уже скоро. Недели или месяцы. Или – дни?.. Ничего не изменить. Ни-че-го.

«Но если ты осознаешь, что сходишь с ума, значит, пока ты нормальная?.. Или – уже нет?»

Виталий поджидал ее возле работы во вторник.

В среду же ее домой привезла машина «скорой помощи».

4

Был славный, тихий вечер. Ласковое море мягко зализывало берег в нескольких шагах перед ней. У самой кромки, на границе воды и суши, копошился в песке и россыпи мелких ракушек кто-то маленький и верткий, весь в реденькой золотистой шерстке. Волна повыше иногда настигала его, он пугливо взвизгивал и отскакивал, оглядываясь на Нину большими, почти круглыми глазами. И столько в его повадках и ужимках было милого, радостного, близкого и родного, что она чуть не плакала от щемящего умиления и ласковой нежности – хотя какую нежность могла испытывать Нина к этому забавному зверьку, похожему отдаленно на небольших бесхвостых лемуров из телевизионного «Клуба путешественников» с Юрием Сенкевичем…

Но таких снов-видений, приятных и добрых, несмотря на странность, она могла вспомнить очень и очень немного. Буквально единицы.

После них тоже охватывало оцепенение и оставалась слабость, зато не было дикого, почти животного страха, ощущения разбитости и выжатости лимона. Нина была готова мириться с ними, лишь бы не снились те, другие…

Да только кто из нас способен управлять нашими снами?

5

Нина подняла глаза. Ветви близкого клена не закрывали неба – глубокого, прозрачного, густо-фиолетового южного неба. От бетонной стены дома тянуло жарой, но воздух успел остыть, стал по-вечернему приятно прохладен.

– Вы знаете, – сказала она, – голова у меня не болит.

– Знаю. – Баринов стоял чуть позади, она чувствовала его внимательный взгляд. – Вы хотели поскорее поговорить со мной.

– Да.

Баринов помолчал, ожидая продолжения.

– Вы очень пристально следили за мной весь вечер.

– Не следил. Наблюдал.

– Все равно.

– Пусть так… Но я вас слушаю, Нина Васильевна.

– Что вы хотите услышать?

– Все, что вы хотите рассказать… Ведь вам есть что рассказать? Кстати, меня зовут Павел Филиппович.

– Да-да, спасибо!.. Я, знаете, действительно забыла, извините… Вы психиатр?

Глаза привыкали к густеющим сумеркам, и боковым зрением она могла различить темный силуэт на фоне сероватой стены, дорисовывая памятью строгий костюм, белоснежную, с туго накрахмаленными манжетами и воротничком, рубашку. А лицо его ускользало.

Баринов негромко рассмеялся – добродушно и не обидно.

– Смешные предрассудки… Стоит людям сказать, что кто-то работает с человеческим мозгом, так его с ходу обзывают психиатром.

– Разве стыдно быть психиатром?

– А разве стыдно обращаться к психиатру за помощью?

На этот раз промолчала Нина.

– Вам нравится современная западная литература?

– Что?.. А-а, ну да, разумеется. Только я в последнее время мало читаю.

– Там все герои так или иначе, но регулярно посещают своего врача-психотерапевта. Помните?

Нина кивнула.

– Но и в жизни каждому из нас не повредило бы хоть изредка попадать к нему на прием.

– Вот я и… пришла.

– Но я же не психиатр. И не психотерапевт.

– Тогда я, наверно, должна извиниться, – Нина повернулась к нему. – Я отняла у вас много времени, Павел Филиппович, а случай мой, получается, не в вашей компетенции. Извините.

– Ваш случай? – Баринов оторвался от стены и подошел к перилам балкона. Теперь он стоял рядом. – Ваш случай… Ну, начнем с того, что «вашего случая» я пока еще не видел, не знаю. А во-вторых, понимаете, это было бы слишком откровенно и потому для меня неинтересно.

– Вы полагаете, что шизофрения…

– Нина Васильевна! Право слово, не считайте меня несерьезнее, чем я есть. Правда, мы видимся с вами впервые…

– Но мой муж…

– Обещал вам приличного психиатра?

Нина поежилась и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать узенький серпик над черной верхушкой клена. «Денежку бы ему показать». Небо быстро темнело, теряя прозрачность, и на нем все ярче проступали звезды.

– Д-да, – с трудом произнесла она.

Баринов снова рассмеялся. Негромко и коротко, но суше, чем в первый раз.

– Вот потому я не люблю, когда меня представляют кому-то через третьи руки. А тут, видимо, даже через четвертые-пятые.

– Однако ж и вы, ничего обо мне не зная, даже не поговорив со мной хотя бы по телефону, сразу пригласили на прием.

– В гости, Нина Васильевна, в гости. Такая у меня, с позволения сказать, метода… А кроме того, я наводил о вас справки. Видите, я от вас ничего не скрываю. А то, что вы впервые в этом доме, в этом обществе… Вы же заметили, что я за вами наблюдаю?

– Да, я поняла. Тест на поведение в незнакомой обстановке.

Баринов пошарил по карманам.

– Сигареты в комнате. А вам бы не помешал сейчас небольшой допинг. Вы же курите?

Нина крепче стиснула балконные перила.

– Нет-нет, не надо. Спасибо.

– Я все-таки принесу.

Он не закрыл дверь, и Нина слышала, как в комнате низкий, чуть с хрипотцой голос – видимо, та полная брюнетка с короткой стрижкой – пел одну из тех самоделок, что удаются только под гитару и только в понимающей компании, заранее настроенной в унисон:

Всю ночь со звонницы

в слепой бессоннице

гремят колокола:

о нас с тобой, о нас с тобой —

о том, что ты ушел,

о том, что я ушла…

Нина снисходительно усмехнулась словам – так глобально, на весь мир объявлять колокольным звоном о личной трагедии двоих… Как говорится, по ком звонит колокол… Эдак никаких колоколов не напасешься.

Баринов появился быстро. Она спиной почувствовала его возвращение и лишь потом на перила упала тень, балконная дверь закрылась, отсекая свет и комнатные звуки. Нина повернулась. Баринов протягивал ей высокий узкий стакан с торчащей трубочкой из пластика.

– Вы ничего не пили. Я с вином не осмелился – не зная вашего вкуса. Коктейль, думаю, будет лучше.

– Спасибо.

Он помешал трубочкой в своем стакане. Тихонько тренькнули кусочки льда.

– Так вот, Нина Васильевна, давайте вернемся, так сказать, к нашим баранам… Я не психиатр, поэтому советовался по вашему поводу с профессором Метченко, побеседовал с вашей участковой – приятная женщина, не правда ли? И специалист оч-чень толковый… Так вот, со всей серьезностью говорю вам: не берите в голову. Забудьте все ваши фантазии. Шизофрения, психопатия, всякие там психопатологические синдромы – все слишком ординарно и нашего с вами внимания не заслуживают. В ваших симптомах мы трое не усматриваем повода обращаться к помощи психиатра. И вообще, если начистоту: меня не интересует патология… Вам это о чем-нибудь говорит?

Нина медленно покачала головой.

Сегодня, уходя на работу, Юра мимоходом бросил короткое: «Я тут договорился с одним весьма грамотным специалистом, доктором наук. Вечером идем к нему, так что не задерживайся».

Она настроилась на обычный визит к частнопрактикующему (может, подпольно) специалисту и единственно, что ее занимало, это размер гонорара и то, как этот гонорар передавать – даже после многих подобных визитов процедура передачи денег из рук в руки ее смущала и загодя нервировала.

Но здесь ничего не вязалось с прежним опытом.

Здесь неожиданно был стол с легкой закуской, веселая гурьба бутылок со спиртным в распахнутом баре – с названиями, большинство которых она и не слышала. Здесь, наконец, были люди, про которых каждый сказал бы, что они близкие знакомые или, что более похоже, друзья хозяев дома…

«Или они тоже больные?» – с растерянностью подумала Нина.

Какой-то поэт, Нина не запомнила его имени, читал стихи – свои и чужие. И те и другие были ей незнакомы. Из-за сумбура, царившего в голове, оценить их в полной мере Нина не могла, но кое-что понравилось. Потом говорили о только что вышедшем пятом номере «Нового мира», обсуждали программу венгерского цирка, с неделю как гастролировавшего в городе. Высокая седоватая женщина с приятным строгим лицом преподавателя весьма профессионально показала несколько карточных фокусов. Сам хозяин к месту подал пару не слышанных ранее анекдотов и повеселил всех имитацией диалога пьяного с попугаем. Кто-то вернувшийся на днях из Москвы рассказал о новой постановке «Гамлета» в оригинальной трактовке…

Для Нины такая обстановка оказалась настолько внове и так далека от того, к чему она привыкла на своих вечеринках с обильной едой и питьем, с оглушающей музыкой из лопавшихся от натуги шикарных акустических систем, с громкими несвязными разговорами – о работе, о спорте, о модах, о трудностях жизни… больше всего, конечно, о трудностях жизни, когда все наперебой уверяют друг друга в этих еле-еле преодолимых трудностях и взахлеб жалеют друг дружку, а заодно и себя…

Юрий, не разобравшись, с ходу вклинился в беседу и понес что-то о киевлянах и тбилисцах, о каком-то особенно некорректном судействе в последней встрече. Ему кто-то поддакнул – вежливо, так, чтобы не смутить, она очень остро почувствовала это! – и ненавязчиво перевел разговор на грузинский кинематограф.

Разговор то разбивался по группам, то становился общим, но оставался неизменно легким, интересным и, с удивлением отметила Нина, почти всегда нес какую-нибудь информацию. Не только для нее, а и для большинства, что было заметно… И она поняла: люди собрались здесь для общения. Для настоящего общения. И оно было для них по-настоящему приятно.

– Павел Филиппович, по какому случаю у вас гости?

– Ни по какому, Нина Васильевна.

– Или это… пациенты?

Баринов громко, от души рассмеялся.

– Тогда – кто они?

– Все гораздо проще, Нина Васильевна. Видите ли, второй четверг каждого месяца, если, конечно, я не в отъезде, я провожу с людьми мне приятными, то есть со своими друзьями. Иногда они приводят своих друзей и знакомых. Но сегодня все свои, из приглашенных только вы с мужем… Но вы, я вижу, и сейчас не пьете.

Нина послушно подняла стакан и втянула глоток пахучей, пряной жидкости.

– Ну как? Нравится, нет? – Баринов заглянул ей в лицо.

Прислушиваясь к ощущениям, Нина снова попробовала коктейль.

– Вы знаете, довольно неплохо. Такой вкус… необычный. Только немного крепко.

– О, это мой фирменный. Даже названия не имеет. Предупреждаю – рецепт не даю никому. Захотите еще – милости прошу ко мне… Ну что ж, Нина Васильевна, допивайте да пойдем в кабинет. Там вы мне все-все расскажете.

– Подождите, а как же… как же ваши гости?

– Ничего, Нина Васильевна, не беспокойтесь. Я же говорил – это не гости. Это друзья.

6

…Нина твердо знала, что дело, которым они занимаются многие бесконечные часы, должно спасти не только ее, но и всех остальных, всю ту общность, полноправным членом которой она ощущала себя в каждый миг. Должно быть, так же думали и чувствовали окружающие, и работали молча, сосредоточенно, экономно тратя силы, но не жалея их. Спину ломило, кисти рук – большие, грубые – не гнулись от холода, перехватывая дужки тяжелых ведер, набранных, словно бочки, из клепок и стянутых металлическими обручами.

Она стояла в цепочке вполоборота и, поворачиваясь всем туловищем, различала справа и слева женские фигуры. Прямо перед ней смутно просматривалась такая же цепочка, но из мужчин – бородатых, непривычно страшного вида, в длинных рубахах навыпуск, с непокрытыми головами. Они передавали справа налево полные ведра. По ее цепочке ведра шли обратно – слева направо – уже пустые, без воды, но все равно неимоверно тяжелые.

Три факела, укрепленные в той стороне, куда подавалась вода, чадно горели; в их скупом, пляшущем свете можно было разглядеть чуть в стороне неподвижную группу мужчин. Нина почти видела – или убедила себя в этом? – что все они в островерхих шлемах, в широких, накинутых на плечи плащах, с мечами и щитами…

Ветра не было. Падал крупными хлопьями снег. Он смерзался на ресницах, но ведра шли и шли бесконечной чередой, и нельзя было прерваться на миг, чтобы отереть лицо. Не то чтобы получше рассмотреть ту странную группу.

У ближнего факела полные ведра поднимали на подмостки, оттуда они на веревках уходили вверх, в темноту. И на веревках же возвращались, уже пустые. За подмостками угадывалась мощная, сложенная из громадных бревен стена… Не туда ли, на верх стены, подавались все новые и новые порции обжигающе-холодной, парящей светлым дымком на морозе, черной, студеной воды?..

– Есть сны, которые я бы не хотела рассказывать.

– Я некоторым образом врач, Нина Васильевна.

– Ну и что? Я говорю с вами как с врачом.

– Мне можно сказать все.

– Ах, нет, не то! Совсем не то, что вы думаете… Вы извините, Павел Филиппович, но зато я не врач. Мне просто, понимаете, очень неприятно их вспоминать. Противно до тошноты.

– Тогда ладно, оставим их пока в покое.

– Да-да!.. Может быть, когда-нибудь потом.

– Спокойнее, Нина Васильевна. Спокойнее. Рассказывайте то, что считаете возможным.

– Хорошо… Итак, есть сны непонятные. То есть они почти все непонятные, но есть такие, которые я даже для себя описать не берусь… Понимаете, весь сон – какое-то смутное ощущение. Иногда сильнее, иногда слабее. Ни действий, ни… как бы сказать… иллюстраций, что ли. Нет картинки… или образов – это точнее. Нет ничего, что бы напоминало сон. Даже мыслей нет, одно лишь смутно-понятное чувство, желание. Иногда чувство голода или жажды. Иногда страха. Иногда, извините, влечения к противоположному полу… А ведь я нередко ощущаю и вижу себя не женщиной, а мужчиной… Да, вот так, это чувство строго дифференцировано. Оно строго одно, словно кто-то искусственно выделил его из всего многообразия человеческих чувств. Или не человеческих, я не знаю. Но достаточно близко похожих на человеческие… Я вам рассказывала о лемуроподобном существе?

– Детеныш на берегу моря?

– Да, именно… Но я опять сбилась. Там другое. Там обычные, человеческие чувства в обличии не человека, а так сон как сон, с действиями, с картинками…

– Мы потом подумаем над этим, Нина Васильевна. Продолжайте, пожалуйста.

– Есть сны с продолжением. То есть в различное время я вижу сны, связанные между собой местом, действующими лицами… Вот, я уже начинаю оперировать чуть ли не драматургическими понятиями.

– Скорее, кинематографическими… Как вы отличаете эти сны от обычных? По каким признакам?

– Очень просто. Во-первых, обыкновенные сны по сравнению с этими очень плохо «сделаны».

– Сделаны?

– Н-ну, чтобы яснее… Понимаете, обыкновенные сны – это как киноленты начала века. Все прыгает, дергается, на глаза лезет что попало. Люди на ниточках, словно марионетки… И вдруг – широкий экран! Стереофильм или, по-современному, голограмма. Цвет, объем, звук, запах… Не знаю, понятно ли я говорю…

– Говорите, говорите. Будет непонятно, переспрошу.

– Так вот, те, другие сны всегда цветные и очень-очень ясные, словно и не сны вовсе. За исключением тех, где одни ощущения… Такие они – вроде бы внутри меня цветной телевизор.

– В них есть для вас что-нибудь знакомое? Какие-нибудь элементы пережитого, читанного, слышанного?

– Нет.

– Так категорично?

– Да, конечно. Ведь я, Павел Филиппович, сама много размышляла над ними. Поэтому так категорично – нет.

– Понятно.

– Я хотела разобраться сама… Вот еще такая деталь: ничего и никогда в снах я изменить не могу. Случается, что несколько раз подряд вижу один и тот же сон – вот как, например, смотришь уже виденный фильм.

В одном из них я играю в кости на каком-то восточном базаре, может, современном, может, средневековом. Я мужчина. Одежда самая простая: халат, чалма, пояс, из-за которого я достаю мешочки с деньгами – золотыми и серебряными монетами необычного вида, есть даже квадратные, даже с дырками посредине. Я проигрываюсь в пух и прах, что называется. Я сама, то есть именно я, а не он, играть не хочу, я помню, чем все кончится. Но тот, чьими глазами я вижу, входит в азарт, который я прекрасно чувствую, и, сам взвинчивая ставки, проигрывает. Над ним смеются, а он встает, спускается с помоста, на котором сидел вместе с другими игроками и любопытными, и сразу оказывается на базарной площади. Женщины в паранджах несут какие-то тюки, мужчина верхом на осле чуть не наезжает на меня. Тут ко мне подскакивает маленький, грязный, полуголый мальчишка, протягивает руку, просит что-то, видимо милостыню, а я, то есть он, изо всех сил даю ему затрещину. Мальчишка летит прямо под ноги толпе, а я оборачиваюсь, злобно грожу кулаком в сторону чайханы. А там смеются, показывают на меня, то есть на него, пальцами. Тут мне что-то перехватывает грудь, в районе сердца словно вспыхивает огонь – так становится горячо! – и сон заканчивается… Или вот еще. Я сижу у огня – небольшого, экономного костерка, окруженного аккуратно уложенными неровными камнями. Рядом со мной еще кто-то…

– Одну минуту, Нина Васильевна. Кассета кончилась, я поставлю другую и продолжим.

Несмотря на открытое окно, в кабинете было жарко и душно.

Кончилась еще одна магнитофонная кассета, и Нина почувствовала, что силы ее на исходе. Но спать не хотелось – слишком много кофе, слишком много сигарет – и заканчивать она не стремилась. Впервые она рассказывала все. Или почти все. Ей вдруг встретился такой заинтересованный слушатель, что хотелось высказаться как можно полнее, а там – будь что будет! Если он даже не поможет, то хотя бы выслушает.

…Эти трижды проклятые сны начали сниться ей лет с четырнадцати. Первый сон она уже точно вспомнить не могла, но хорошо помнила, как сразу испугалась его – до онемения, до потных ладоней.

И началось. Ни с того ни с сего, вдруг, появились сны, наполненные странным. Она сразу отличила их от простых, привычных и незамысловатых снов, которые легко смотрятся и так же легко забываются. Иногда несуразные, иногда интересные, но всегда незлобивые, смешные своей нелепостью, где все-все как бы понарошку.

Так, забавная и нелепая чересполосица.

К тому времени Нина уже знала, что человек во сне переживает только то, что с ним случилось наяву, а значит, ничего «лишнего» видеть не может и не должен. В очередной научно-популярной книжке она прочитала про человека, который вдруг во сне увидел, что на крыльце дома, где он жил, вместо стеклянного шара появилась большая еловая шишка из меди. Наутро домашние слушали его «вещий» сон и пожимали плечами, переглядываясь. Действительно, несколько дней назад вместо разбитого шара установили новое украшение, ну и что? А то, что этот человек, объяснялось в брошюре, занятый своими мыслями, ходил мимо, но не обращал явно на это внимание. Однако в мозгу тот факт запечатлелся и однажды во сне вдруг всплыл из подсознания.

Нина помнила, как поразил ее тогда этот пример связи сознания и подсознания. Но она-то видела в своих снах нечто иное! Да такое, с чем в реальной жизни столкнуться никак не могла. Ни под каким видом.

Наутро после таких странных и страшных снов сильно болело сердце, а хуже всего то, что под гнетом сновидений Нина ходила несколько дней.

Долго, года полтора-два, она ничего никому не говорила. Однако ж сны не кончались, даже, как ей казалось, становились ярче, конкретнее, продолжительнее, и она рассказала о них матери. Не вдаваясь, впрочем, в подробности, а о многом попросту умалчивая.

Пошли в поликлинику. Возрастное – авторитетно заявила участковая, но все же направила к кардиологу и невропатологу. Сердце нашли в норме, однако легкий невроз все же присутствовал. Попить бромчику, побольше свежего воздуха, заняться активными видами спорта.

«У девочки развитое воображение. Она много читает?»

Читала Нина много.

И, веря без оглядки брошюрным популяризаторам, пыталась понять, откуда все же ворвались в ее сны жуткие сцены казней и пыток, сражений и драк, насилия и убийств. Уже тогда она догадывалась, что и сны мирной тематики, но из той же категории, она согласно науке видеть тоже не имела права. Не говоря уж о снах, от которых она наедине с собой багровела от стыда и смущения…

– Вы устали, Нина Васильевна. Все, хватит.

– Ничего-ничего! Я могу еще.

– У вас очень утомленный вид. Вот уже круги под глазами, извините… Да-а, замучил я вас.

Она через силу улыбнулась в ответ.

– Машина у меня внизу, у подъезда. Я вас отвезу.

– Не стоит, Павел Филиппович, вы ведь тоже устали. Лучше вызовите такси, пожалуйста.

– Я привык работать по ночам. Отвезу вас, заодно проветрюсь. А вернусь – заново прослушаю все это. – Баринов выключил магнитофон и указал на лежащие рядом кассеты. – Вон сколько интересного вы мне рассказали. Чтобы все осмыслить, тут надо поработать!

– Вы думаете… – Она помедлила. – Вы думаете, что это излечимо?

– Во-первых, я думаю, что лечить здесь нечего и некого. Это не болезнь. Слушая вас сегодня, я только утвердился в этом. А во-вторых… Во-вторых, вас послал мне сам господь наш Саваоф, не боюсь в этом признаться. В общем, будем работать вместе. Согласны?

– Да, но… но я ничего не понимаю!

– Все-все-все! Больше никаких разговоров! С ума сойти – четвертый час! А вам завтра на работу… Вот что, хотите больничный? Я утром позвоню главврачу вашей поликлиники.

– Нет, что вы, что вы! Спасибо, Павел Филиппович, это лишнее. Я завтра могу выйти во вторую смену.

– Ну, как хотите. Тогда созвонимся в субботу. А дома примите вот это. – Баринов пошарил в ящике стола и достал пластмассовую коробочку. – Хорошее венгерское снотворное, вам сейчас надо… И – давайте руку на наше дальнейшее сотрудничество. А?

Нина машинально пожала протянутую руку – по-женски небольшую, но сильную и энергичную.

…В углу гостиной светилось одинокое бра. Все уже, конечно, разошлись. Юрий спал в кресле у журнального столика. Нина подошла к нему и еле сдержалась. Позабытое глухое бешенство от его загульного пьянства в первые годы вдруг снова подкатило, пеленой застлало глаза.

Она беспомощно оглянулась. В дверях стоял Баринов со связкой ключей в руках, легонько покачивая брелоком на цепочке. Глаза его были серьезны и полны сочувствия.

Глава 2

1

Старенькая стиральная машина плевалась пеной, надрываясь от перегрузки. На кухне шипели конфорки, булькали кастрюли. По всей квартире резко пахло подгоревшим луком.

Нина спешила.

Сегодня, в субботу, обещал позвонить Баринов, но вот во сколько, они не договаривались. Надо поскорее, с утра, переделать великое множество дел, ведь воскресенье она давно отвела для отдыха, заявив домашним, что имеет полное право устроить себе единственный выходной в неделю.

Сережка выпил стакан молока и, прихватив бутерброд, побежал во двор. Она тоже наскоро перекусила. Юра проснется, как обычно, не раньше десяти, а раскачается как раз к обеду.

Она закладывала новые порции белья в машину, торопливо прополаскивала в ванне уже выстиранное, под визгливый вой центрифуги гадала, к каким выводам пришел Баринов после их встречи.

Вчера она почти не думала об этом – работа, работа, работа!.. С ума сойти, как она выматывает, если что-то не заладится. Домой пришла за полночь, но снова приняла снотворное. Спалось на удивление хорошо. Она вполне прилично выспалась, снов не видела вообще никаких и сейчас чувствовала себя свежей, бодрой и готовой ко всему.

Но что скажет Баринов сегодня? Ведь фактически она не услышала прошлый раз ничего конкретного. Он слегка обнадежил ее двумя-тремя фразами, и все. Другое дело, что видом, манерами он внушает доверие к себе, к своим словам. И все же, убеждая, что никаких нарушений в психике у нее не находит, был предельно осторожен в выборе выражений.

Ох, если бы можно было ему поверить!..

Она снова строго одернула себя. Нельзя распускаться! Что вернее верного ломает и скручивает любого человека, так это несбывшаяся надежда. Ломает в одночасье! Единственно, что совершенно непереносимо, – это разочарование. И поэтому от него надо беречься всеми силами. Поэтому любая вера и надежда – только в крайнем случае…

Сквозь гул машины прорвалась телефонная трель. Тяжелый от воды пододеяльник с плеском полетел в ванну; она бросилась в кухню, споткнувшись в коридорчике о пылесос и схватив мокрой рукой трубку, несколько секунд не могла перевести дыхание. Звонил Баринов. Нина попросила сорок минут на сборы.

Когда через час с небольшим она сбежала с третьего этажа, его сиреневый «москвич» уже стоял перед подъездом. Нина торопливо нырнула на переднее сиденье и, лишь здороваясь, разглядела Баринова.

– Павел Филиппович! – не удержалась она от восклицания.

Контраст был поразителен. Позавчера она видела перед собой абсолютно безупречного джентльмена, теперь за рулем сидел хиппующий молодчик. Потертые джинсы, тонкий реденький свитерок с кожаными нашлепками на локтях, сандалии на босу ногу…

– Что-то случилось, Нина Васильевна?

– Да, собственно… нет, ничего. Вы говорили, что поедем в ваш институт…

– Ну да. Покажу вам лабораторию, поговорим. – Трогая с места, он скосил на нее глаза, и Нине показалось, что в них проблеснула изрядная лукавинка.

Петляя по узким дорожкам, выехали из микрорайона. Баринов пошарил сбоку сиденья, надел наимоднейшие темные очки. Нина снова не сдержалась и смешливо фыркнула – приглушенно, почти про себя, но он услышал.

– Веселитесь?

– Вы уж извините, Павел Филиппович, но ваши перевоплощения… Как в цирке, честное слово.

– Да-а? – как-то странно протянул он. – Ничего, привыкайте.

– Снова тест?

– «Встреча по одежке»?.. Согласен, идея перспективная, да только не новая. Кстати, вы цирк любите?

Машину он вел хорошо. Плавно притормаживал перед перекрестками, одним движением выводил ее на нужную полосу, но не лихачил, не старался обогнать всех и вся. Тогда, ночью, на пустых улицах Нина не могла оценить его шоферское искусство. Она всегда с опаской относилась к незнакомым водителям, но тут буквально через несколько минут совершенно успокоилась и просто наслаждалась быстрой ездой.

Пересекли Ленинский проспект, миновали центральный рынок. По сторонам замелькали частные домики с куцыми приусадебными участками за мощными заборами. Разбитый асфальт заставил сбавить скорость. Нина удивилась: насколько она знала, академические институты располагались в центре, но промолчала. Обогнав окутанный сизыми выхлопами «Беларусь» с вихляющейся тележкой, машина свернула в неприметный переулок и через квартал остановилась у небольшого трехэтажного дома в глубине.

На опрятном фасаде в десять-двенадцать окон, прямо над подъездом, красовался слегка выцветший плакат про славу советской науке. Двор, обнесенный высокой металлической сеткой, был чист и уютен. Перед домом густо толпились деревья, посреди двора уютно устроился небольшой розарий. Под деревьями вились узенькие асфальтированные дорожки, в художественном беспорядке стояли лавочки с гнутыми спинками – небольшие, на троих-четверых, совсем непохожие на тех неопрятных мастодонтов, что распиханы по паркам и скверам города.

Баринов своим ключом открыл ворота и проехал неширокой аллейкой справа от дома. На заднем дворе, тоже зеленом и аккуратном, выстроились в ряд несколько небольших беленых флигелей в два этажа и гараж с красными воротами. Чуть в стороне стояло странное здание – приземистое, без окон, с бронированной дверью, как в бомбоубежище. Баринов затормозил прямо перед ним. Слева от двери на гладкой стене выделялась синяя стеклянная табличка «Лаборатория сна. Киргизский филиал НИИЭМ АН СССР».

Если Баринов ожидал священного трепета неофита, то напрасно. Нине по роду занятий не привыкать к электронике. Собственно, ей приходилось временами даже скрывать невольную улыбку: до такой степени примитивно выглядело большинство приборов, которые с гордостью демонстрировал Баринов. Памятуя про чужой монастырь, она вежливо слушала объяснения, невольно отмечая непрофессиональный лексикон, когда он вдруг пытался рассказать принцип действия какого-нибудь прибора.

С гораздо большим интересом она разглядывала обстановку места отдыха, «дежурку», как назвал ее Баринов. Занимала она три небольшие комнатки анфиладой в дальнем углу здания, единственные, кстати, с окнами. Во всем же здании окна были заложены кирпичом, заштукатурены и забелены и угадывались только по нелепо торчащим из стен подоконникам. Как пояснил Баринов, по всем стенам, по потолку, даже под полом была проложена металлическая сетка, надежно экранирующая от наружных электромагнитных полей.

«Дежурка» Нине понравилась.

То, как обставлялись, оборудовались комнаты отдыха в учреждениях с круглосуточным режимом работы, прямым образом говорило об отношении руководителей к своим сотрудникам, об атмосфере, в них царившей. Уж Нина-то прекрасно знала об этом на примере не только своего вычислительного центра, случалось бывать в ВЦ многих городов и ведомств.

Здесь все было по высшему разряду. Две задние комнаты с мягкими диванами, шкафами, столами и стульями служили спальнями. Передняя была разделена функционально на две части. На одной половине стояли цветной телевизор, круглый стол с мягкими полукреслами, небольшой книжный шкаф. На другой – кухонный уголок за ширмой, оборудованный двухконфорочной электроплиткой, электрическими самоваром и кофеваркой, двумя холодильниками и сервантом с посудой. Симпатичные обои, шторы на окнах им в тон, общие светильники на потолке и настенные бра, палас на полу… да чем не домашняя обстановка?

Нина не удержалась и, когда выходили из «дежурки», спросила словно мимоходом:

– Коллектив у вас женский?

Баринов прекрасно ее понял, хмыкнул, но ответил почти исчерпывающе:

– В основном – да. Но присутствуют и особи мужского пола, например, ваш покорный слуга, а с ним еще одиннадцать человек.

Пока ходили по комнатам, воздух заметно посвежел. Нина догадалась, что Баринов включил кондиционер.

– Ну вот, Нина Васильевна, основное мое хозяйство, которое представляет для вас непосредственный интерес, мы осмотрели. Остальные лаборатории, а также операционная, виварий с собачками и парой обезьян, мастерская располагаются в домиках по соседству. Захотите – при случае посмотрите. Для вас вход везде свободный. Мой кабинет, архив и библиотека – в административном корпусе… Что скажете?

– Что я могу сказать? – Она пожала плечами. – Я, собственно, никогда не бывала в таких местах… Интересно, конечно.

– И все?

– Не только. Кое-что даже понятно.

– Это же прекрасно! – Он смотрел прямо и открыто и улыбался, прищурив глаза. Нина подумала, что смутить его не так-то просто.

Они сидели в самой большой комнате, главной, как догадывалась Нина. Ее назначения она не знала: в самом начале экскурсии они прошли через нее не задерживаясь. Задняя стена была задернута от потолка до пола пестренькими занавесками, за ними угадывались небольшие кабинки, словно в физиопроцедурном кабинете поликлиники. По двум углам стояло несколько письменных столов, стены занимали стеллажи и глухие шкафы, а оставшееся место посредине – длинные массивные лабораторные столы с приборами.

– Ну-с, начнем, пожалуй! – Баринов нервно потер руки, и Нина удивленно посмотрела на него – он явно волновался, что было на него не похоже…

Хотя – почему не похоже? Она видит его всего второй раз, какие можно делать выводы о его привычках, натуре, склонностях? Да и вообще, с какой стати озабочиваться его самочувствием? Это он должен думать о ее самочувствии, она – больная, он – врач…

Но тут же пришла в голову мысль, что за последний час она ни сном ни духом не вспоминала о том, что привело ее сюда, и она несколько смутилась. И испытующе бросила на него взгляд: не догадался ли? Но Баринов был занят своими мыслями, пришлось кашлянуть, чтобы напомнить о себе.

– Да, так вот, – он тряхнул головой, словно прерывая раздумья, но начал бесцельно перекладывать на столе листы бумаги, блокноты, карандаши. – Так вот, Нина Васильевна, такая получается штука… Я так понимаю, вам нужно серьезно обследоваться. Здесь, у меня. В этой лаборатории.

«Вот так! – Нина почувствовала, как у нее внутри зародился противный холодок и колючим онемением разбежался по телу. – Вот так!..»

А следом за холодным онемением ее охватила такая слабость, что невозможно было пошевелить даже пальцем. Нечто подобное она уже однажды испытывала…

Да, это случилось на первом году после окончания института. Попутным грузовиком она возвращалась от родителей в деревню, где работала в школе. Весенний раскисший грейдер чуть присыпал свежий утренний снежок, и вдруг прицеп, подпрыгнув на ухабе, попал задним колесом в кювет. Нина видела, как змейкой по льду глубокого кювета пробежала вперед трещина. Грузовик дрогнул, вильнул вправо, потом влево, снова вправо и как-то по-особому мягко, осторожно лег на бок. Хрустнул лед, ржавая, жгуче-холодная вода хлынула с ее стороны в кабину. Водитель, ухватившись за баранку, болтался где-то высоко вверху, его глинистые сапоги беспомощно елозили по ветровому стеклу. Из-под скособоченного сиденья вывалились тяжелые инструменты в промасленной тряпке и ударили ее по голове, сбив беретку. Страха не было, была отстраненность мышления и напряженность тела.

Потом она не могла вспомнить до подробностей, до деталей, как выбиралась из кабины. Отчетливо помнила себя лишь с момента, когда, поддернув узкую юбку, спрыгнула с нелепо торчащего переднего колеса на развороченную, скользкую глину грейдера, прошла несколько шагов назад и – села прямо на груду красного кирпича, вывалившегося из кузова… И вот тогда, точно как сейчас, холод, зародившийся в груди, слабостью и онемением прошел по телу.

«Господи, да что же со мной делается?» – подумала она растерянно и вдруг, словно отдав последний долг рационально-холодной и аналитической части своего разума, испугалась невыносимо – до последней клеточки тела, до последней молекулы мозга.

– Но как же так?! Ведь вы… вы же говорили…

– Что я говорил?.. Что с вами? Страшного ничего нет, я же не предлагаю вам ничего экстраординарного, – Баринов встал и, заложив руки за спину, отошел к стеллажам. – Просто я хочу, чтобы между нами не было никаких неясностей, – добавил он уже оттуда.

– Павел Филиппович! Но я же… – У нее перехватило дыхание. – Но вы же говорили! Вы же обещали помочь!.. Помогите мне! Помогите!.. Прошу вас…

«На коленях прошу!» – простонала она про себя, даже сделала движение вперед, туда, к нему, но удержалась, ощутив внезапно такой резкий стыд, что слезы моментально высохли, не успев появиться.

И тут же отчетливо поняла – где-то там, в затаенных уголках сознания, что все равно не верит в самое страшное, что должно случиться с ней, иначе без всякого стыда грохнулась бы сейчас на колени. Но там же, в тех же самых закоулках сознания, возникла и ехидная мысль, что просто сработал тормоз хомо сапиенса, заговорило ее истинное «я», проявилась гордость в чистом виде, такая никчемушная и смехотворная в ее теперешнем положении. Ну что ж, так тебе и надо, дуре набитой, на, получай, превращайся в недоумка, в бездумную, слюнявую идиотку, сходи с ума… или же проси его, умоляй, кидайся в ноги. Ну же! Где твой инстинкт самосохранения?.. Ну!.. Стиснув зубы, она невольно застонала – громко, протяжно.

Баринов стремительно повернулся от стеллажей и шагнул к Нине. Резко остановился почти вплотную, хотел что-то сказать, но, увидев ее лицо, замер. Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

– Нина Васильевна!.. – Баринов словно поперхнулся. – Нина Васильевна… Что с вами? Вам нехорошо?.. Это я, я должен просить вас – помогите мне!.. Одну минутку, погодите, я сейчас!..

2

В странных снах была чужая, неведомая жизнь.

Сейчас, наедине с собой, она иногда усмехалась и думала, что часть странностей, похоже, перекочевала из снов в явь. С той ли памятной субботы, то ли еще раньше, с вечера четверга, но как бы то ни было, жизнь третий раз делала крутой поворот, выходя на новую дистанцию.

До сих пор ей становилось не по себе, она испытывала пронзительное и неприятное чувство душевного дискомфорта, если ненароком вспоминала ту субботу. Ничуть не утешало, что Баринов наверняка с похожей внутренней неловкостью вспоминает тот нелепый день, когда они так блестяще запутались в трех соснах, не понимая друг друга, но взывая друг к другу о помощи.

Первый и последний раз Нина видела его растерянным и суетящимся. По совести, видик у нее, должно быть, был неприглядный, когда Баринов выволок ее, бьющуюся в элементарной истерике, на свежий воздух, усадил на скамейку, а сам ринулся назад за шприцем… Потом, слава богу, она довольно быстро пришла в норму. Умылась в душевой лаборатории, причесалась, заново накрасилась.

Настоящий разговор состоялся уже у Баринова в кабинете.

Беспрестанно поддергивая растянутые рукава свитера, он быстро сварил кофе, достал из шкафа чашечки тончайшего фарфора, печенье курабье… Но долго не мог подобраться к теме, все ходил вокруг да около, пытаясь развлечь ее историйками институтского фольклора.

Случаи он рассказывал, бесспорно, забавные, массивное кожаное кресло было удобным, кофе просто великолепным… Но Нина, перебив на полуслове, спросила в лоб:

– Значит, Павел Филиппович, вы гарантируете?

Баринов улыбнулся и покачал головой.

– Полную гарантию, это знал еще Бендер, не дает даже страховой полис.

Но она, поставив чашку на разделяющий их журнальный столик, смотрела строго и требовательно, и он собрался, стал серьезным.

– Все, Нина Васильевна, все, больше не буду… Еще кофе?

– Нет, спасибо.

Он откашлялся.

– Если откровенно – генезис ваших снов для меня совершенно неясен. Но! – Он смотрел ей в глаза. – Будем до конца откровенны и в другом: психика ваша абсолютно в норме. Аб-со-лют-но! – подчеркнул он голосом и жестом. – В том качестве, в каком вообще можно говорить об абсолютно нормальной психике. Поэтому давайте договоримся сразу: думать на данную тему больше не будем. И затрагивать ее тоже. Никогда. Эту гипотезу мы отметаем как несостоявшуюся.

Нина послушно кивнула.

– Вот и хорошо, вот и славно. Теперь так, – Баринов на минуту задумался, глядя в сторону, и Нине представилось, как он читает лекции студентам. Если читает, конечно.

– Павел Филиппович, вы преподаете?

– Что?.. А-а, да, у меня спецкурс в мединституте. Восемьдесят часов, на большее нет времени. А раньше читал – курс психологии. Но это не важно. Ваши сны… Фантасмагория, честное слово! Я все забросил, несколько раз прослушал ваши записи… Ну, об этом потом. Итак, сон – вообще одна из величайших загадок природы. Последние пятнадцать-двадцать лет я занимаюсь главным образом и исключительно механизмом сна и сновидений в частности. Вот почему мне так важна ваша помощь, Нина Васильевна. Вы видели, в лаборатории за ширмами стоят пять кроватей. На сегодняшний день мы имеем неплохую статистику: почти восемьсот человек в общей сложности набрали здесь свыше двадцати тысяч, так сказать, «человеко-ночей». Приходят добровольцы, спят, а мы обвешиваем их датчиками и ночи напролет пытаемся выяснить, что же все-таки происходит с человеком во время сна… Да, конечно, сон – это глубокое торможение, наступающее в коре головного мозга. Это вы еще в школе проходили. Но уверяю вас, ни одна монография в мире не скажет о сне ничего более конкретного. Частности – да, но конкретно – нет… Ведь сон – это далеко не общий отдых организма. Напротив, активность мозга во время сна зачастую многократно превосходит дневные уровни бодрствования. То, что мы называем сном, – это сложнейший непрерывный процесс, и он характеризуется особыми фазами, которые сменяют друг друга. Кстати, искусственный сон, вызванный препаратами, совершенно неравноценен сну естественному. И последнее, что обязательно надо сказать. Видеть сны жизненно необходимо. Сон без сновидений приводит к серьезным нарушениям психики… Вообще можно выделить пять фаз сна. Сначала это переход от бодрствования к первому легкому сну, через несколько минут начинается нормальный сон, а примерно через полчаса наступает первый глубокий сон. В следующей стадии бессознательное состояние становится глубже. И через какое-то время вдруг возникает новая фаза, сопровождающаяся повышенной активностью мозга. Мало того что мозговая деятельность усиливается, у человека повышается кровяное давление, учащается пульс, увеличивается частота дыхания и соответственно расход кислорода. Наступает так называемая фаза «парадоксального сна». Именно в эти минуты человек видит собственно сон. Если его разбудить, он сможет рассказать, что ему снилось. Если же он проснется спустя какое-то время после окончания этой фазы, то почти всегда забывает большую часть того, что видел… В сущности, парадоксальный сон настолько далек от наших представлений о ночном отдыхе организма, что впору говорить о трех состояниях сознания человека: сон, бодрствование и парадоксальный сон. Вот как они далеки друг от друга!.. Я не утомил вас своей лекцией?

– Нет-нет, Павел Филиппович! В конце концов, – она улыбнулась, – все это некоторым образом меня касается.

Нельзя сказать, что Нине эти сведения были совсем уж в диковинку, но временами казалось, что все это она слышит впервые: одно дело – узнавание из книг, совсем другое – из живого рассказа специалиста.

– Впрочем, это вам должно быть знакомо, – Баринов словно читал ее мысли. – Не такой вы, мне кажется, человек, чтобы не поинтересоваться, отчего видят сны. Небось, и Павлова, и Сеченова проштудировали, до Бехтерева добрались, весь наш современный научпоп изучили.

– Что? – не поняла Нина. – Какой «поп»?

– Научно-популярная литература то есть. Читали ведь?

– Естественно. И даже до солидных трудов добиралась. Мало что поняла, конечно, образование не то.

– Так-так, молодцом, ей-богу… Но побоку популяризаторщину, ближе к делу. Думал я, думал, Нина Васильевна, над вашими прекрасными видениями и, каюсь, заподозрил поначалу самую обыкновенную буйную и неконтролируемую фантазию. Однако по зрелым размышлениям эту гипотезу благополучно, так сказать, похерил… И вынужден был под давлением фактов, извините, признать, что все достаточно серьезно и заслуживает самого пристального внимания и изучения. Поэтому давайте-ка мы с вами сейчас сообща порассуждаем… Итак: сны ваши вполне реальны и объективны как явление – никакой мистики, никакой фальсификации. Принимаем за основу, иначе работать смысла никакого. Но если мы имеем дело с нечто реальным и объективным, значит, это нечто можно изучать так же реально и объективно… Само содержание снов, боюсь, мало что нам даст. Разве что богатейшую пищу для сногсшибательных гипотез во внерабочее время. Я считаю, что главная работа должна вестись в области физиологии и биохимии. Сначала возьмемся за самое простое. Первое – выясним фазы вашего сна, обычного сна, нет ли каких отклонений от нормы. Не берусь загадывать, но вдруг все аномалии из-за нарушения, скажем, цикличности этих фаз? У взрослого человека в среднем сновидение, то есть фаза парадоксального сна, составляет около двадцати процентов. Вот и выясним, нет ли отклонений здесь. Второе. Попытаемся выявить фазу сна, ответственную за ваши сновидения… Кстати, не мешает их обозвать как-нибудь по-научному, а то начнем путаться с терминологией… Дальше. Алкоголь, снотворные, разного рода успокаивающие средства вызывают обычно резкие нарушения в соотношениях фаз – в основном сокращают парадоксальный сон по времени. Наблюдается, так сказать, разбалансировка. Попробуем их. Четвертое. Есть кое-какие препараты, что, наоборот, увеличивают его продолжительность. И их попробуем… Кстати, не боитесь? Препараты-то довольно известные своей скандальностью, особенно диэталамид лизергиновой кислоты. Слышали?

– Нет, не приходилось.

– Ну, а мескалин?

– Что-то припоминаю. Вызывает галлюцинации, да?

– Точно так. Мескалин, псилоцибин – очень сильные галлюциногенные вещества, собственно говоря, наркотики, получаемые из мексиканского гриба. А диэталамид – это ЛСД-25, попросту – ЛСД.

– Вот оно что! Но о нем пишут совершенно жуткие вещи.

– Правильно пишут. ЛСД – исключительно мощное и на сегодняшний день самое точное психотропное оружие. Но одновременно и отличное лекарство. И совершенно невероятной силы наркотик.

– К нему тоже привыкают?

– Не беспокойтесь, Нина Васильевна, не в моих интересах делать из вас наркоманку. Кроме того, я сам его пробовал.

– Ну и как?

– Страшная штука, доложу я вам. Налицо полный распад личности и сознания, шизофрения чистейшей воды, как мы ее представляем. Поразительнейшие по силе галлюцинации, совершеннейшая потеря всякого представления о пространстве и времени. И учтите, все это на фоне крайней эйфории… Ты свободен от всех забот и обязанностей, от тревог, для тебя нет ни долга, ни сомнений, любое уродство прекрасно, любая какофония – райская музыка… Словом, живым на небо попал. Но зато потом… Ох, потом не возрадуешься! Из рая – прямиком в ад. Тоска, беспричинный страх – и это еще цветочки. Тебя охватывает предчувствие чего-то ужаснейшего, что произойдет с тобой вот-вот. Оно неотвратимо приближается, ты это твердо знаешь, но не в силах ничего изменить. Оно все ближе и ближе, и наконец ты валишься в пропасть. Она засасывает тебя в свою бездну долгие миллионы лет, ты чувствуешь, что и это еще не все, что главный ужас впереди… А потом – полнейшая апатия. Ко всему.

– И вы через это прошли? Зачем?

– Не могу же я пользовать своих добровольцев тем, чего не попробовал сам. Нечестно как-то, знаете ли.

– Да-а, приятные перспективы…

– Ну-ну, Нина Васильевна, не принимайте слишком близко к сердцу. Пугать я вас не собирался. Все эти ощущения чисто индивидуальны. Кроме того, мне показалось, что вы предпочитаете иметь глаза открытыми.

Нина улыбнулась.

– Теперь мой черед вас успокаивать?

Баринов напряженно кивнул. По его скованности, по тому, как он быстро отвел глаза, Нина поняла, насколько важен для него сегодняшний разговор, будущая работа. Правда, неизвестно, принесет ли это хоть какую-то пользу непосредственно ей… Но если есть хотя бы ничтожный, маленький шанс…

Нина помнила, что о ней самой Баринов не сказал ни единого словечка. Вернее, он ни разу не забылся и не пообещал не то что исцеления, но даже сколько-нибудь облегчения в ее ситуации.

Что ж, судя по всему, разговор пора заканчивать. Вот только прояснить для себя еще пару принципиальных моментов.

– Можно вопрос?

– Да, конечно, Нина Васильевна. Ваше право. Хоть сто.

– Павел Филиппович, меня привело к вам, как вы понимаете, одно-единственное желание. Сами вы захвачены наукой, а что достанется мне? Что дадут мне ваши исследования? Извините, я без всяких экивоков, напрямик, но для меня… Вы понимаете?

– Да-да, разумеется! Понимаю и принимаю. Спасибо за откровенность, Нина Васильевна, за то, что вы сами вот так – быка за рога. Я как-то… Боялся, что ли… Отвечу так же откровенно: не знаю. Если бы знал, сказал бы сразу, не дожидаясь вопроса. Повторю: не знаю. Но – надеюсь узнать. Очень хотелось бы сказать: «Успокойтесь, Нина Васильевна, через два-три месяца будете спать сном младенца». Но сейчас – не могу. Вообще ничего не могу сказать, поверьте. Надо сначала понять причину, корень, суть явления. Потом – искать средство, ликвидирующее причину. Все очень и очень непросто. Во-первых, мы можем не найти причину. Во-вторых, даже найдя ее, можем не отыскать средство. Поэтому – вам решать. – Он вздохнул и энергично хрустнул пальцами рук. – Настоящий врач, я имею в виду лечащего врача, а не такого, как я, научного дятла, обязан в силу гуманности профессии быть великим утешителем и правдивым обманщиком. А я так не умею. Мне даже кажется, что в большинстве случаев человеку следует говорить только правду. И без умалчиваний, ибо умалчивание – наихудшая ложь… Ну вот, а теперь решайте. Сколько вы потребуете на размышления? День? Два? Неделю?.. Я подожду.

– Мне выбирать не из чего.

– Стоп, стоп! Альтернатива есть всегда. Здесь, со мной – работа на полном серьезе, в перспективе – возможное понимание себя. В другом месте – лечение наобум Лазаря, которое тем не менее может случайно помочь. И третий вариант: оставить все как есть. Ведь вы, в конце концов, не больны.

– Именно этого-то мне и не хочется! Ни лечения вслепую, ни тем более продолжения прежней жизни. Хватит, сыта по горло… Так что, уважаемый Павел Филиппович, – она напряженно улыбнулась, – не оставьте своей милостью. Не будем ждать ни недели, ни даже дня. Согласна с вами работать, согласна глотать ваши таблетки и обвешиваться датчиками. Обещаю быть примерным и послушным кроликом. Если нужно где-то что-то подписать – давайте.

– Спасибо, Нина Васильевна.

– Но одно условие…

– Да-да, конечно, я вас слушаю.

– В общем, так, Павел Филиппович… Я, разумеется, не специалист, десятой доли не пойму, но все же… Словом, я прошу ничего от меня не скрывать. Хорошо?

Баринов встал.

– Обещаю вам. Моего слова достаточно?

– Да.

– Слово я вам даю. Ни один вывод, вас касающийся, от вас скрыт не будет… А теперь – еще по чашечке кофе, и наметим, с чего начнем.

– Завтра?

– Нет, с понедельника.

Нина была достаточно умудрена жизнью, чтобы ждать чего-то необычного и особо интригующего от начала их совместной работы. К словам по поводу их именно «совместной» работы она с самого начала отнеслась скептически. Какая тут работа с ее стороны! Подопытная морская свинка, уважительно именуемая добровольцем – вот какие ее функции.

Люди в лаборатории Баринова подобрались на удивление неплохие, по крайней мере, на первый взгляд. Собственно, Нина не по-женски всегда предпочитала видеть в человеке с самого начала что-то хорошее, зачастую даже закрывая глаза на какие-то не нравящиеся черты характера или манеру поведения. Нередко это выходило ей, как говорится, боком, но она не слишком огорчалась: все мы люди, все мы человеки, и ничто человеческое нам не чуждо. Если в принципе какие-то недостатки могут быть у людей вообще, то почему бы им не оказаться у данного, конкретного человека?.. Поэтому она большей частью предпочитала мириться с таким положением, стараясь уживаться со всеми людьми, с которыми вынужденно сталкивала жизнь, чем бессмысленно сетовать на неприятное соседство. Принимать окружающих как они есть – это и проще, и спокойнее.

«Работа» поначалу казалась нетрудной, даже приятной. Тем более что за нее, оказывается, еще и платили: по пять рублей за ночь.

…К половине одиннадцатого вечера Нина появлялась в лаборатории. Через полчаса, опутанная проводами, оклеенная датчиками, она ложилась спать в персональной кабинке. Больше от нее ничего не требовалось – только семь-восемь часов крепкого, здорового сна.

Утром она минут на сорок появлялась дома, кормила Сережку и мужа. Удивительное дело, у нее почему-то появилось даже немного свободного времени – по сравнению с прошлым. На Юру она переложила только два дела: вымыть посуду и проследить вечером, как Сережа уснет, а укладывала сына в постель она сама.

Ночи на субботу и воскресенье Нина проводила дома и кошмарно не высыпалась, хотя старалась все равно взять свои восемь часов сна.

Глава 3

1

Новизна быстро кончилась, настали будни нового образа жизни.

Юре уже через неделю приелось заглядывать сочувственно в глаза, лишь только она переступала утром порог, и спрашивать проникновенно, чуть не со слезой: «Ну как? Выяснили, в чем дело?»

Баринов вышел проводить ее к автобусу.

Утреннее солнце сидело на крышах домов. Розы в цветнике пахли все сильнее, наполняя ароматом небольшой, закрытый со всех сторон кустарниками и деревьями двор.

Вопреки уверениям, что работать он привык в основном по ночам, выглядел Баринов неважно. Нина про себя даже пожалела его. Чего ради так изводиться? Неужели мало сотрудников, или он им не доверяет? Или думает прямо вот так, с ходу, понять и объяснить то, что с ней происходит?..

Они шли неторопливо, перебрасываясь округлыми, ничего не значащими фразами – небо сегодня будто вымытое; а дышится-то как хорошо ранним утром; да, жары пока нет…

На безлюдной остановке он, не дожидаясь автобуса, протянул руку:

– До свидания, Нина Васильевна.

– До свидания, Павел Филиппович. До вечера.

– Да, до вечера. Только я хочу вас попросить – приходите сегодня пораньше, пожалуйста. На часик. Сможете?

– Конечно.

– Вот и прекрасно. – Он улыбнулся, кивнул и пошел назад.

Нина смотрела ему вслед. Усталой походкой он шел по свежеподметенному и вымытому асфальту, слегка сутулясь и чуть заметно приволакивая правую ногу.

В его кабинете появился узкий и высокий шкаф.

Демонстративным движением Баринов открыл перед ней глухую полированную дверцу, из шкафа противно дохнуло новой мебелью. В темном и пустом чреве на средней полке сиротливо приютились две небольшие картонные коробки и красная коленкоровая папка для бумаг.

– Этот глубокоуважаемый шкаф для вас, Нина Васильевна. Вернее, для материалов вашего обследования. А вот и первые ласточки.

Внутри коробок лежали рулоны линованной бумаги из самописцев.

– Итак, что мы имеем на сегодня, – развязывая тесемочки папки, Баринов опустился в кресло. – Ваш сон, как вы знаете, мы фиксируем по тридцати двум каналам телеметрии. Пишем ваши энцефалограммы, кардиограмму, замеры температуры и биопотенциалов на отдельных участках тела, еще кое-что. Словом, почти полный набор параметров, которые мы можем не только замерить, но и худо-бедно понять и объяснить. Мы с вами отработали двенадцать ночей, в общей сложности около ста часов чистого сна. Здесь, – он похлопал ладонью по красной папке, – здесь протоколы. Помня наш уговор… Будете сами читать, или мне лучше коротенько прокомментировать, что и как?

Нина неопределенно пожала плечами.

– Ну, хорошо, – он раскрыл папку и, повернув, пододвинул ее по гладкой поверхности стола к Нине.

«Протокол № 1, опыт 24/84», – прочитала она. – «Испытуемый: Афанасьева Нина Васильевна, 34 года. Ответственный за опыт: ст. лаборант Костикова Л. Начало: 23 часа 11 минут 24 мая. Конец: 7 часов 02 минуты 25 мая».

Дальше шел перечень аппаратуры, потом сплошная таблица с десятком граф. Понятны были только две – «Время» и «Примечания». Шапка протокола и графы таблицы были заполнены одним почерком, по-школьному округлым и аккуратным. Нина наугад прошлась по примечаниям, выхватывая отдельные фразы: «повернулась на правый бок», «левой рукой поправила одеяло», «два раза кашлянула»…

– За мной наблюдают? – Нина подняла голову.

– Да, конечно. Разве я не говорил? Кроме снятия телеметрии на первых порах ведется и непрерывное визуальное наблюдение.

– Впрочем, – Нина облокотилась о стол, – какая разница. Назвался груздем… Рассказывайте, Павел Филиппович, что уж там.

– Разрешите, – Баринов осторожно потянул папку из-под ее рук. – Вот здесь, в конце, выводы. И вот какая закавыка получается, дорогая Нина Васильевна: ничего интересного мы у вас не обнаружили. Ни-че-го!.. Абсолютно все в норме – начиная от артериального давления и кончая режимом потоотделения. Во время сна, разумеется. Нормальней нормального, хоть в космонавты! Отклонений никаких. На энцефалограммах совершенно четко прослеживаются все пять фаз, включая и фазу сна парадоксального. Косвенным путем это подтверждает и другая телеметрия. Будить вас, чтобы получить прямое подтверждение, на начальном этапе не стали. Вы за это время не видели ни одного «вашего» сна?

– Нет. Я бы сказала.

– Нет-нет, это я так, чисто риторически… Так вот, «ваших» снов вы не видели, все они были обыкновенными. Однако сто часов – уже статистика. Поэтому я решаю первую серию экспериментов на этом закончить. Контрольную, тоже из двенадцати ночей, проведем позже, а сейчас начинаем следующий этап. Попробуем воздействовать на вас химией.

– ЛСД?

– Нет, пока рановато. Пока более приятное. Или – менее неприятное, формулировку выбирайте сами, – усмехнулся Баринов. Он посмотрел на часы. – Итак, двадцать два тридцать пять.

Он достал из тумбы стола широкогорлую мензурку. Из холодильника появилась бутылка апельсинового сока, блюдечко с нарезанным лимоном и колба с бесцветной жидкостью. Все это он поставил перед Ниной и, сделав приглашающий жест, сказал:

– Прошу вас.

– Что это?

– In vino veritas[1]. Перевести?

– Не надо. Но зачем?

– Требуется немного расшатать вашу нервную систему. Начинаем с самого простого, но эффективного – алкоголя. Мы говорили об этом. Так вот, в программе второй серии вы будете в течение двух недель принимать по пятьдесят граммов спирта за полчаса до сна. А даже легкое алкогольное отравление резко нарушает работу головного мозга, вот мы этим и воспользуемся. Как говорится, начинаем гонять ваш мозг на разных режимах.

– Я ведь предупреждала, Павел Филиппович, сны мне иногда не снятся месяцами, а иногда я вижу их по два-три за неделю.

– Ничего, ничего, Нина Васильевна. Мы люди терпеливые, будем работать – результат появится… А тут не беспокойтесь, все по науке. Чистейший спирт, медицинский.

– Я вообще-то…

– Тогда я вам разбавлю. Фифти-фифти, пятьдесят на пятьдесят.

Серия «пьяных» ночей закончилась тоже ничем. Нина стала даже чувствовать определенную неловкость своего положения, чуть ли не вину, что вот, мол, отвлекает она занятых людей от дела, а результатов – ноль. К Баринову с такими мыслями она обратиться не посмела, но как бы ненароком, «кстати, о музыке», поделилась ими с Александрой Васильевной, его заместителем.

Нину готовили ко сну – оклеивали датчиками, брали кровь из пальца, измеряли давление… Александра Васильевна стояла, наблюдая, рядом.

– Ниночка, успокойтесь, пожалуйста, и не берите в голову, – строго и внушительно сказала Александра Васильевна, сразу все поняв. – Мгновенных результатов в науке не бывает. Наработаем статистику – тогда и поговорим.

2

Следующая неделя была объявлена контрольной. Ночь на вторник прошла обыкновенно, а утром в среду Нина смогла по протокольным записям узнать, как это выглядит со стороны.

…Дежурила Сталина Ивановна, пожилая полноватая женщина. Она работала у Баринова с незапамятных времен и слыла самой опытной лаборанткой. С первых дней она почему-то прониклась к Нине неприкрытой симпатией, окружила ее такой заботой и вниманием, что поначалу это даже настораживало. Однако довольно быстро Нина научилась воспринимать ее достаточно безболезненно, в том числе и в больших дозах. Сталина Ивановна любила и умела поговорить, и, говоря обо всем, талантливо умела не сказать практически ничего. А Нина и раньше замечала, что люди избыточно, так сказать, разговорчивые вызывают больше доверия, чем молчуны. Пусть их зачастую меньше уважают, но зато и меньше опасаются – трудно предположить, что у болтунов могут быть еще какие-то мысли, кроме тех, что они беспрерывно исторгают.

Нина уже не испытывала неловкости от того, что спать приходится ложиться не дома, не в гостинице или пансионате.

Две молоденькие лаборантки закончили свои дела и ушли. Сталина Ивановна прервала очередной обзор последних событий, еще раз проверила крепления датчиков, заставив Нину поворочаться с боку на бок, запустила самописцы и, пожелав спокойной ночи, выключила верхний свет. Сама же монументально устроилась в кресле у столика вблизи изголовья кровати, поправила ночник, чтобы он светил только на раскрытый лабораторный журнал, налила из громадного термоса свою первую чашечку крепчайшего кофе без сахара…

В два часа двадцать четыре минуты пополуночи она сидела в той же позе, когда заметила, что дыхание Нины резко участилось. Следом за дыханием стал меняться пульс. Почти стенографически она делала записи в журнале, аккуратно фиксируя в соответствующей графе время – с точностью чуть ли не до секунды, и не забыла дать сигнал в «дежурку», что происходит нечто выходящее за рамки обычного.

«…Повернулась с правого бока на спину. Кулаки сжаты, мышцы тела напряжены. Лицо заострилось и неподвижно. Кожные покровы на руках побелели, на лице появляются области покраснения – на скулах и на лбу. Дыхание частое и прерывистое. Впечатление нарастающих каталептических явлений. Испытуемая стонет – длительно и протяжно. Веки плотно сжаты, глазные яблоки неподвижны… Продолжительный громкий стон… Резко меняется ритм дыхания – до 5–7 вдохов-выдохов в минуту. Пульс – примерно 130–140… Тело напряжено и неподвижно… Испытуемая делает глубокий выдох и открывает глаза. Зрачки на свет реагируют, испытуемая в сознании. Мышцы полностью расслаблены, кожные покровы постепенно приобретают естественный цвет. Общая слабость, испарина.

С трудом может пошевелить пальцами рук. На вопрос: «Как себя чувствуете?» – шевелит губами, пытается что-то ответить. Пытается улыбнуться, поднять правую руку. Вялость и незавершенность движений… Закрывает глаза. Мышцы лица расслаблены, глазные яблоки подвижны… Открывает глаза, еле слышно просит позвать П. Ф. Баринова…»

Дальнейшее Нина знала без «Примечаний» и запомнила, несмотря на состояние, прекрасно.

Разогнав темноту, вспыхнули неяркие матовые светильники, лаборатория наполнилась движением. Нина и не подозревала, сколько людей ночи напролет ждут ее снов. Баринов оказался тут же. Он не командовал, а неподвижно стоял за входом в кабинку, его сотрудники знали свое дело.

Уже потом, задним числом, Нина поняла, что суета вокруг нее была обманчива, казалась таковой лишь для непосвященного. Ее осмотрели и обстукали со всех сторон, проверяя рефлексы и еще что-то, быстро и точно взяли кровь из пальца и из вены – и все это не снимая датчиков.

Она едва успевала повиноваться коротким приказам: «Дышите… Не дышите… Повернитесь… Теперь направо… Закройте глаза… Откройте… Руки вперед… Ноги согните в коленях…» Так же внезапно, как появились, сотрудники лаборатории исчезли, остались только Баринов и Сталина Ивановна.

Нина в изнеможении лежала навзничь, из-за дикой слабости не в состоянии двинуть пальцем. Однако эта слабость была настолько хорошо знакома по прежним подобным пробуждениям, что на нее можно было не обращать внимания. Морально же она чувствовала себя на редкость неплохо и подумала, что дело, видимо, в том, что сон пришел на этот раз тут, в лаборатории, под наблюдением. Прежние страхи куда-то делись, хотя, если вдуматься, ровным счетом ничего не изменилось. И где-то глубоко теплилась наивная надежда – вдруг сейчас, сию минуту все станет на свои места. Вот-вот Баринов улыбнется, наклонится к ней и скажет: «Поздравляю, Нина Васильевна! С вами все ясно. Завтра начинаем курс лечения – и через месяц как рукой снимет!»

Она постаралась улыбнуться и спросила слабым голосом:

– Ну как, Павел Филиппович? Успели зарегистрировать? Или придется еще один сон смотреть?

– Да-да, конечно! – торопливо и невпопад ответил он и, пододвинув стул, сел у изголовья. – Как вы себя чувствуете?

– На редкость паршиво, если честно, – помедлив, призналась она. – То есть как обычно в такие моменты. Словно всю ночь на мне черти воду возили… А который час?

– Около трех. Скажите, есть разница по сравнению с прежними случаями?

– Как вам сказать… Объективно – ни малейшей.

Баринов пристально посмотрел на нее.

– А вот субъективно… Понимаете, Павел Филиппович, – она понизила и без того слабый голос так, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Понимаете, сегодня я первый раз не боюсь этих снов.

Баринов выпрямился и посмотрел на Сталину Ивановну. Та встала, закрыла журнал, подошла к Нине, заботливо поправила подушку и вышла, плотно задернув за собой занавеску. Баринов взял Нину за руку и легонько пожал.

– Понимаю, Нина Васильевна. Спасибо… Вот и не верь в предчувствие. Сегодня ведь не мое дежурство. Но я отпустил Александру Васильевну и остался сам. К счастью… А теперь… – Он поколебался, глядя на ее осунувшееся, бледное лицо, но все же продолжил: – Вы не возражаете, если мы с вами сейчас немного поработаем? Совсем чуть-чуть.

Искорки смеха мелькнули у Нины в глазах. Она слегка приподнялась на локте и оглядела себя.

– Хорош же у вас работник!.. Спрашивайте, Павел Филиппович. – Она подумала, прислушиваясь к себе, потом добавила просительно: – Только не очень долго, хорошо?

– Да, конечно! Я приду минут через пять-десять.

Пока он ходил, Нина с помощью Сталины Ивановны привела себя в относительный порядок и, закутавшись в халат, устроилась в углу кровати, подоткнув под спину подушку.

Баринов вернулся, держа в руке шприц.

– Слегка поддержим ваши силы, – ответил он на ее немой вопрос и жестом попросил закатать рукав.

Сильными пальцами он разминал место инъекции, а Нина подумала, что у него, оказывается, «легкая рука» – не всякая медсестра может похвалиться таким безболезненным уколом.

– Ну вот, сейчас вы немного взбодритесь… А теперь – по горячим следам. Как все было?

Этот сон снился Нине впервые, поэтому многих подробностей она не помнила. Главное, что осталось от него – это совершенно невероятное чувство голода. И еще – холод.

…Резко, словно нарисованный на холсте, она видела противоположный берег реки, заиндевевшие черные ели на крутом косогоре. Себя она ощущала сидящей на куче хвороста, опирающейся спиной на толстый ствол.

Она сидела здесь много дней, но река никак не становилась. Темные полыньи – куда хватало глаз направо и налево – парили отчетливым белым дымком, особенно заметным при косом свете стоящего по-над верхушками елей маленького, четко очерченного диска солнца. Торосы у берегов отбрасывали неяркие тени. Воздух был прозрачен и неподвижен. И все вокруг казалось неподвижным – неяркое солнце, на которое можно было смотреть, не щуря глаз, припорошенные инеем кусты травы, матово поблескивающая гладь замерзающей реки…

Нина нагнулась и подняла небольшой окатанный водой голыш из кучки таких же камней у ее ног. С минуту почти невидящими глазами смотрела на него. Голыш был серый, с красноватой прожилкой посредине, и весил около килограмма. Ладонь на вид казалась раза в три больше той, что была у Нины на самом деле. Свежий шрам, начинаясь от места, где должны были быть мизинец и безымянный палец, тянулся через ладонь, подныривал под голыш и скрывался за запястьем под рукавом из грязного, свалявшегося меха. Нина крепко сжала камень, почувствовав боль в отсутствующих пальцах, медленно размахнулась и бросила. Звука удара она не слышала. И вообще, почему-то этот сон оказался беззвучным. В месте падения лед слегка прогнулся, в стороны брызнули короткие светлые трещинки. Камень отскочил, оставив белесый след, и заскользил по льду.

Она встала и, прихватив несколько камней, подошла к торосам.

Раз за разом она бросала камни на лед – так, чтобы следующий падал на несколько шагов дальше. Последний упал за серединой речки, но и там не смог пробить корку льда. Нина облегченно вздохнула и снова почувствовала нечеловеческий голод, заставляющий терять последние силы. Напрягая волю, она попыталась подавить его. Но голод не уходил, забыть или прогнать его не удавалось. Он только на время, пока она бросала камни, затих, притаился, и теперь обрушился на нее в полной мере так, что закружилась голова и в глазах поплыли багровые червячки. Нина тяжело осела на торчащую льдину.

Круговерть в голове постепенно улеглась.

Нина вышла по пологому берегу к куче хвороста, где сидела раньше, подняла с земли запорошенную инеем молодую елку с обломанной верхушкой. Она перехватила ствол наперевес и, вперив глаза в тускло-желтый солнечный диск, что-то яростно прокричала ему – раз, другой, третий… Смысла беззвучного крика Нина не запомнила, но твердо знала, что трижды кричала одну и ту же фразу… Она почувствовала, как наполняются мышцы прежней силой, которой должно было хватить для задуманного.

Легко перемахнув через торосы, она оказалась на гладком льду. В черной прозрачной воде под ним стелились причесанные течением водоросли и пучки длинной прибрежной травы. Нина на полусогнутых ногах медленно зашагала вперед.

Лед прогибался все сильнее, каждой ступней Нина чувствовала, как что-то лопается внутри него. Заросшее дно отдалилось и исчезло. Нина осторожно опустилась на колени, потом легла на дышащий под ней лед. Она не смотрела далеко вперед – только на пять-десять шагов, но знала, что пройдена едва ли треть пути. Полуобняв ствол, она ползком продвигалась дальше и дальше, поочередно подтягивая то правую, то левую ногу, стараясь, чтобы большая часть тяжести тела приходилась на елку. Сквозь бесцветную корочку льда просвечивала та же черная вода. Ползти было тяжело, еще тяжелее было передвигать елку. Она скользила плохо, приходилось всем телом распластываться по льду и одной рукой подталкивать ее вперед.

Струйки пота текли по шее и спине, затекая на бока. Стало жарко. Она приостановилась, переводя дыхание, и первый раз глянула вдаль перед собой. Берег казался рядом. Она осторожно оглянулась, перевалившись на бок. Так и есть, больше половины осталось позади. И тут ее охватило нетерпение, да такое, что она до дрожи стиснула зубы, понимая, что именно сейчас торопиться никак нельзя. Она заставила себя двигаться так же медленно и размеренно, как раньше.

Почти у кромки берега она все же приподнялась на колени, отпустив на миг ствол деревца. Правая нога ощутила слабый хруст и, не встречая больше сопротивления, ушла вниз. Нина дернулась в сторону, но вслед за правой ушла и левая. Ноги сразу стали неимоверно тяжелыми, неуклюжими и потянули за собой остальное. Нина взмахнула руками, пытаясь дотянуться до елки, но та неожиданно оказалась далеко. Лишь тонкая веточка скользнула между пальцев, слабо уколов хвоинками, и рука схватила пустоту.

«Крутой берег! – мелькнула мысль, первая отчетливая мысль, которую Нина восприняла за весь сон. – Стрежень около него, а не на середине!..»

Нину завернуло на спину. На короткое мгновение она увидела синий осколок неба, в нос и рот хлынула вода. На месте неба заскользили мутные зеленовато-голубые тени с темными разводами – все быстрее, быстрее, быстрее… Они размазались в одну сплошную грязноватую зелено-синюю полосу, полоса вспыхнула, ослепила, и Нину словно выстрелили в эту ярчайшую, ярче солнца, вспышку…

Баринов выключил магнитофон.

– Все, Нина Васильевна, все. Достаточно. Спасибо… А теперь так: Сталина Ивановна даст вам микстурку, ложитесь и досыпайте. Уже пятый час.

– Да, правда. Мне сейчас бы полезно поспать… А вы?

– А я в кабинет, и – работать, работать, работать… Кстати, на завтра, нет, уже на сегодня бюллетень вам обеспечен. Нет-нет-нет, не спорьте, пожалуйста! – Он предупреждающе поднял руку, хотя Нина не сделала и попытки возразить. – По вашим показаниям вам на работу нельзя денек-другой. На основную работу, разумеется, а сюда, в эту кроватку – милости прошу нынче же вечером.

Результативной оказалась и следующая ночь.

Когда Нина открыла глаза, ее тесноватая кабинка снова была наполнена людьми. Снова были осмотр, обстукивание, пробы для анализов…

Снова она испытала ставшие традиционными и привычными слабость, полную разбитость в теле, жуткое сердцебиение. Новым было то, что в этот раз непривычно долго в сознании присутствовало ощущение из сна – голода, тоски, смертельной усталости и жестокого зноя.

Дежурил Игорь, аспирант Баринова и неофициально его второй зам. Сам же Баринов появился, когда Нина заканчивала диктовку.

«…Так что практически я ничего не видела все это время. Может, это каменоломня, может, какое-то строительство. Но скорее каменоломня, потому что я словно на дне небольшого карьера. Справа и слева краем глаза угадываются люди. Разглядеть я их не могу, потому что знаю, что не имею права прерваться ни на секунду. Не то чтобы оглянуться по сторонам или передохнуть, но даже чтобы отереть пот с лица. Только долблю, долблю, долблю проклятый камень, эту чертову скалу. Знаю, что от нее требуется отделить большой кусок, и я бью, бью по ней чем-то вроде медного или бронзового топора или кайла, углубляю уже вырубленную бороздку. Солнце в зените, жжет невыносимо… пыль, духота… свинцовая усталость в руках, ногах, во всем теле… И вот наступает момент, когда я уже не в силах поднять топор. В глазах расползается плотная багровая пелена, я ничего не вижу. Не выпуская рукоять, падаю на колени, потом заваливаюсь на бок – и все. Все исчезает, а я просыпаюсь…»

Игорь выключил магнитофон и встал, уступая стул Баринову. Тот отрицательно качнул головой.

– Вы закончили?

– Да, Павел Филиппович.

– Тогда материалы ко мне, посидим, посмотрим. – Он повернулся к Нине. – Как себя чувствуете?.. Ну-ну, вижу, вижу… Вам – спать. Глюкоза, снотворное и – спать. До упора.

3

Заседание у директора затянулось. Нина изнервничалась и изозлилась под бесконечное пережевывание одного и того же: нестабильная работа ЭВМ, нехватка перфораторщиц, плохое качество подготовки первичных документов – и так далее, по старому, наигранному сценарию. Под конец, когда все облегченно задвигали стульями, начальник планового отдела вдруг вспомнил о не подписанных процентовках по 307-й задаче, и вновь пришлось рассаживаться по местам и слушать занудную перепалку между главным инженером и начальником отдела эксплуатации. И снова ничегошеньки не было решено, вот что удивительно! Так и разошлись, оставив и этот вопрос решаться «в рабочем порядке». А в итоге – по два часа у каждого украдено самым беспардонным образом, причем минимум по часу времени личного, послерабочего…

Имитация бурной деятельности, сокращенно ИБД, – вот единственная задача, с которой их директор справляется вполне успешно. Производство-то давно налажено, ВЦ функционирует по своим внутренним законам и, как всякая жизнеспособная система, будучи единожды запущена, сама себя подпитывает, исправляет внутренние ошибки и сбои, находит новые сферы деятельности – независимо ни от кого и ни от чего. Роль начальника в такой ситуации проста, как табличный интеграл, – не мешай! Не суйся со своими идеями, «рацухами» и кадровыми перестановками, особенно если в деле ты ни уха ни рыла. Не способен помочь, хотя бы не мешай… И все тебе за это спасибо скажут!

В итоге домой она попала только под вечер.

Юра опять задерживался, а ей пора в лабораторию. Сережка крутился здесь же на кухне, путаясь под ногами, но не прогонять же его. В последнее время им редко удается побыть наедине. Чувствовалось, что ему тоже недостает общения с ней. В летние каникулы он вообще остался один-одинешенек. В пионерский лагерь отправить не удалось, в зиму о путевке не побеспокоилась, а теперь уже поздно.

Может, к родителям отвезти? Дед работает, но бабушка-то на пенсии, присмотрит. Но это, в первую очередь, конечно, дорого – через полстраны, за четыре тысячи километров. Одного не отпустишь, а отвезти, затем приехать за ним… Нет, никак не получится. Да и что делать мальчишке в Волжском – в чужом городе, без приятелей, летом, в квартире на третьем этаже панельного дома? Ну, Ахтуба рядом, так ведь это еще хуже – повадится бегать один, мало ли что и как…

В довершение у родителей в этом году свои сложности. Отцу до пенсии года полтора, но он уже заранее психует – что, мол, я буду делать, чем заниматься, куда свободное время девать? Сдохну, мол, в этом панельном курятнике без дела!

Понятно, что на нынешней должности главного энергетика завода его не оставят, а переходить в рядовые монтеры – и возраст не тот, и здоровье не то. Да и самолюбие срабатывает: всю жизнь, считай, на руководящей работе, высококвалифицированный специалист – и вдруг окажется наравне со вчерашними пэтэушниками!.. Вот и ударился в панику.

Советовали ему дачу купить, заняться рыбалкой, еще что-то в том же духе… Сам он тоже принимался перебирать самые разные варианты, строить разнообразные планы дальнейшей жизни. И, кажется, придумал. Правда, этот последний вариант изрядно отдает авантюрой, требует немалых моральных издержек и материальных затрат, однако при известной удаче вполне может удовлетворить и его, и буквально всех домашних. Он запланировал ближе к осени проехать на своем старом «жигуленке» Черноморское побережье примерно от Тамани до Геленджика и присмотреть там какой-никакой домик с участком земли, обязательно с виноградником. Трехкомнатную кооперативную квартиру в Волжском и машину продать, а домик купить. И поселиться там уже до конца жизни.

В этом году у Нины отпуск был в марте, слетала проведать их на пару недель. Под большим секретом отец поделился с ней своим планом. Младшую-то сестренку, Светлану, он считал несерьезной девицей, тем более жила она еще дальше, аж на Камчатке, а к Нине с недавних пор относился не просто как к старшей дочери, а как к взрослому человеку, равному себе. Особенно после того, как она стала начальником отдела в вычислительном центре одного из республиканских министерств.

Нина в принципе план одобрила, прикинув, что парой-тройкой тысяч рублей они родителям помочь смогут. Да и Светланка в стороне не останется. А так, во-первых, на старости лет родители переберутся в более благодатный климат, во-вторых, отец получит круглогодичное занятие на свежем воздухе, причем работать уже будет не на чужого дядю, а на себя, в радость и удовольствие. И наконец, что тоже немаловажно, у нее и у Светланы появится реальная возможность отдыхать летом не где-нибудь, а на берегу Черного моря. И не в санатории, не в доме отдыха, не дикарями, а у собственных родителей!..

Ну, а пока придется потерпеть. В том числе и Сережке. Жалко его. Посмотришь – ведь буквально изводится мальчишка от ничегонеделания. Во время учебы-то волей-неволей загружен по макушку: школа, общественные мероприятия, бассейн, фехтование… А сейчас, летом, когда многие одноклассники разъехались на каникулы, а отец с матерью целыми днями на работе, парню и свихнуться недолго!

Нина попыталась представить себя на его месте: чем заняться тринадцатилетнему подростку? Ну сбегает в кино, ну посмотрит телевизор, ну почитает книгу… И болтается на улице день-деньской.

– Сережик, ты чем сегодня занимался?

Сын сидел у холодильника, жевал бутерброд, не дожидаясь, пока она накроет на стол: опять забыл пообедать!

– Да так, ничем особенным. Сидели у Витьки, слушали новые записи.

– У какого Витьки?

– Ну… у Витьки, у Безбородько, – смутился Сережка.

– Я же говорила тебе, не надо с ним связываться.

Этот Безбородько жил в соседнем подъезде, учился вместе с Сережей, но был на год старше. Почему-то видом и манерами он казался Нине малосимпатичным, впрочем, как и его родители. Правда, с ними она знакома весьма поверхностно, просто здоровались при встрече.

– Да-а, – обиженно протянул Сережка. – Знаешь, какие у него мировые записи! Ни у кого таких нет!

И начал сыпать названиями каких-то ВИА, рок-групп, именами певцов и певиц – наших и зарубежных. Нина только диву давалась, как он не перепутает, кто из них что поет и что играет.

– Мам, а мам! – Сережка исподлобья, насупившись, посмотрел на нее. – Давай купим магнитофон, а?

4

Опыт по воздействию ЛСД Баринов постарался провести совершенно для нее неожиданно.

В пятницу она проснулась словно по будильнику, без четверти семь, и привычно чуть виновато улыбнулась лаборантке Любочке, словно извиняясь за то, что и в эту ночь ее не посетили нужные сновидения.

Пока Любочка хлопотала по своему обширному хозяйству, выключая приборы, сматывая провода и убирая датчики, Нина быстро привела себя в порядок и принялась по заведенному здесь обычаю варить кофе. Тем более что она прихватила с собой двойную порцию бутербродов, наметив позавтракать в лаборатории и отсюда ехать на работу. Но тут Любочка вспомнила, что поздно вечером, когда Нина уже спала, звонил Баринов. Он просил ее утром сразу не уходить, обязательно дождаться его появления. А с ее работой обещал все уладить сам.

Но у Нины в запасе имелось два отгула. Она только пожала плечами, усмехнувшись про себя его самоуверенности – как это он сможет уладить такие вопросы в абсолютно чужом ведомстве, – и позвонила дежурному инженеру, что сегодня ее на рабочем месте не будет.

За легкой болтовней о том и о сем Нина откровенно отдыхала.

После бессонной ночи Любочка выглядела свежей и румяной, была, как с вечера, весела и смешлива. Нина с тайной грустью вздохнула, глядя на нее, подумала, что прошли времена, когда и она могла, не отдохнув после дневной смены, работать ночь напролет, зачастую в авральном режиме, и не чувствовать при этом большой усталости, и выглядеть после всего вполне нормально.

«Или укатали Сивку крутые горки?.. Рановато».

Баринов появился после десяти в сопровождении незнакомой женщины лет пятидесяти с небольшим дипломатом в руках. Она оказалась врачом-невропатологом областной клиники, и Нина слегка встревожилась. По тому, как Баринов мелко покашливал и часто поправлял очки, знакомя их, Нина поняла, что он волнуется, и встревожилась еще больше.

Любочка попрощалась и упорхнула.

И тогда Баринов небрежным тоном, словно речь шла о пустяках, заявил, что пришла пора попробовать «немного расшатать» ее психику галлюциногенными препаратами. Он посмотрел на Нину и торопливо добавил:

– Ну, вы же помните, Нина Васильевна, мы с вами предусматривали эту необходимость с самого начала.

Женщина, имя которой у Нины от волнения сразу вылетело из головы, профессионально быстро осмотрела ее. Баринов на это время деликатно вышел. Процедура обследования несколько успокоила, дала возможность внутренне собраться. Женщина уложила инструменты в дипломат, холодно кивнула Нине и вышла из комнаты. Минутой позже появился Баринов.

– Ну вот, Нина Васильевна, карт-бланш на опыт получен, – несколько возбужденно, чуть ли не суетливо сказал он. – И не волнуйтесь, пожалуйста. Врач рядом, в соседнем кабинете, а оперативный контроль за вашим состоянием буду вести я сам.

Из внутреннего кармана пиджака он достал небольшой пузырек из светло-коричневого стекла с этикеткой, наискось перечеркнутой красной полосой, а из бокового – коробку с обыкновенным легкорастворимым сахаром-рафинадом.

Следом за ним, но не вслух, а про себя, она невольно считала капли: раз, два, три, четыре… Жидкость на вид казалась желтоватой, слегка маслянистой и мгновенно впитывалась в сахар.

– Итак, Нина Васильевна, – Баринов осторожно протянул ей блюдце с потемневшим от влаги кусочком. – Кладите в рот, но не раскусывайте. Пусть постепенно растворяется и впитывается слизистой. Садитесь сюда и постарайтесь направить себя, свои мысли и чувства на какой-нибудь из ваших снов. Может быть, на тот, который вам приятен или лучше всего запомнился… Да, вот что, препарат начинает действовать минут через десять-пятнадцать. Эмоции сдерживать не пытайтесь, не надо, магнитофон пусть вас не смущает. Все материалы этого эксперимента идут под грифом «секретно», так что с ними буду знаком только я и очень ограниченный круг моих сотрудников.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Истина в вине (лат.).