книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Брэндон Снид

Держи голову выше

тактики мышления от величайших спортсменов мира

Моей жене Кэти. За то, что ты всегда веришь,

и за все остальное, о чем ты уже знаешь.

И нашим детям. Кое-что из того, что содержится в этой книге, может устареть к тому времени, как вы, возможно, прочтете ее, но я надеюсь, что она сможет объяснить хотя бы некоторые вещи.

Это почти что целый тайный мир вещей, и если ты о нем не слышал – значит, ты вообще понятия о нем не имеешь. И это действительно удручает. В нас заключено столько силы, и нужны лишь правильные инструменты. – доктор Лесли Шерлин, сооснователь и директор научного отдела SenseLabs

Нужно знать этот мир, прежде чем начинать действовать в нем. – Херб Ю, сооснователь и технический директор Senaptec

Пролог

Заговор

– Здоров, приятель!

Облаченный в длинную, мешковатую белую футболку, узкие черные джинсы и шлепанцы Энди Уолш, доктор философии, полный энтузиазма лысеющий белобрысый австралиец с неуемной энергией, бодрым шагом входит в фойе североамериканской штаб-квартиры Red Bull.

Я чувствую облегчение. На дворе февраль 2016-го, и я переживал, что Уолш, директор Red Bull по высокой производительности, отменит встречу. Не то чтобы я считал Уолша чудаком, просто дело в том, что я пришел сюда поговорить с ним о вещах, которые за последний год пытался обсудить с сотнями спортсменов и тренеров, но никто, ни один из них, не хотел говорить со мной на эту тему. Эти вещи кажутся невероятными, и они (предположительно) помогают спортсменам творить немыслимое – например, смотреть на свой разум и свой мозг и делать их, по сути, более спортивными. Атлеты используют разнообразные машины, оборудование и программное обеспечение для всевозможных задач: от тестирования собственных мыслительных способностей до погружения самих себя в виртуальные миры, в которых они могут тренироваться со всем тем уровнем стресса и страха и сталкиваться с теми же трудностями, что ожидают их на поле битвы. Некоторые из этих штук могут в буквальном смысле видеть их мозг в действии и синхронизировать их работу со смартфонами спортсменов. Мозг на ладони.

Этими устройствами пользуются не только атлеты-«экстремисты», ищущие хитрые способы обставить остальных: их применяют известные на весь мир спортсмены из десятков видов спорта. Том Брэди. Леброн Джеймс. Стеф Карри. Керри Уолш Дженнингс, легендарная олимпийская чемпионка по пляжному волейболу, называет эти инновации «в корне меняющими жизнь». Джейсон Дэй действительно изменил свою жизнь благодаря им, став гольфистом номер один в мире в 2015 году, после того как использовал эти методы. Я мог бы продолжать еще долго, приводя в пример как мужчин, так и женщин из десятков видов спорта – американского футбола, хоккея, баскетбола, гольфа, футбола, тенниса, серфинга, скейтбординга, UFC и множества других олимпийских видов.

Моим главным затруднением, однако, стало то, что ни один из них не хотел говорить со мной о… ну, для подобных тренировок существует так много различных инструментов, что у них нет какого-то единого наименования, поэтому я решил употреблять здесь чрезвычайно научный термин Эти Штуки. С тех самых пор, как я несколько лет назад натолкнулся на кое-какие из Этих Штук, я то и дело названивал спортсменам, тренерам, менеджерам и так далее, которые их применяли. Поначалу казалось, что их захватывает тема разговора, а потом – не знаю, может, их отговаривали от подобных бесед агенты, тренеры или кто-то еще – они внезапно передумывали. Многие люди, «поразмыслив», отменяли интервью. И это еще не считая сотен других, которые либо сразу сказали мне «нет», либо попросту проигнорировали. Глухая стена молчания вокруг.

– Это заговор, приятель! – пошутил Уолш в телефонном разговоре со мной, состоявшемся полтора месяца назад.

Если бы я был умен, я бы, вероятно, оставил эту тему и пошел дальше, но я не мог. Во-первых, я чувствовал, будто набрел на некую альтернативную вселенную из научной фантастики. Во-вторых, я искал не просто крутые штуки, которые могли бы помочь атлетам, а то, что могло бы потенциально помочь всем людям. Чем больше я узнавал об этом, тем больше мне хотелось знать, потому что, как бы драматично это ни звучало, Эти Штуки начали казаться мне чем-то, что может быть важным и полезным для людей и вне спорта.

Главным образом именно это было причиной, по которой Уолш согласился на встречу со мной: Эти Штуки помогают атлетам выигрывать титулы и медали, несомненно, но они также оказывают поразительное воздействие на их жизни в целом. Он говорит: «Дело тут не только в спорте. А в общем благе человечества. Я хочу сказать, что все это – дерьмо совершенно другого уровня».

Пока Уолш устраивает мне экскурсию по предприятию Red Bull и пока мы опрокидываем одну чашку эспрессо за другой, он восторженно бредит о том, как спортсмены достигают беспрецедентных вершин в раскрытии самих себя, а часто даже выходят за рамки своих возможностей. Поистине дерьмо другого уровня.

Чтобы попасть в спортзал и «перформанс-лабораторию» Red Bull, мы проходим по коридору. На его стене висит громадный логотип: на черном фоне выведены белые силуэты, минималистичное изображение шести стадий эволюции, от сгорбившегося пещерного человека до прямоходящего человека разумного, после которого изображены три точки, а затем следующая стадия – знак вопроса.

Итак, очевидный вопрос: Почему?

– Мы, люди, можем тренировать только четыре вещи, – сказал мне в телефонном разговоре доктор Майкл Джервейс в начале 2016-го. С ним меня свел Уолш. Джервейс – серфер средних лет с густыми каштановыми волосами и спортивным телосложением – на самом деле известный спортивный психолог, обитающий в Марина-дель-Рэй. Он неоднократно работал со спортсменами Red Bull, в том числе помогал «Бесстрашному» Феликсу Баумгартнеру прыгнуть из космоса для проекта Red Bull Stratos в 2012 году. Сейчас он занимает должность спортивного психолога в «Сиэтл Сихокс» и регулярно работает с такими людьми, как Кэрри Уолш Дженнингс, и многими другими элитными спортсменами со всего мира.

– Мы можем натренировать тело, можем отточить мастерство, можем закалить свой дух и можем натренировать разум. До недавних пор мы небрежно относились к очень ясным и вполне практическим стратегиям тренировки разума, которыми могут пользоваться действующие спортсмены.

Но как же всё изменилось за последнее время.

Примерно на протяжении последних семидесяти пяти лет человек практиковался в спорте, скажем так, только занимаясь им. И всё, ничего более. Затем появившиеся в последние два-три десятилетия инновации в фитнесе и сфере технологий позволили спортсменам заниматься по более конкретным, более специализированным тренировочным программам в работе с весами, открыли им новое в науке питания и самых разных аспектах физической подготовки. Теперь спортсмены постоянно пребывают в тренажерных залах, в просмотровых комнатах и так далее, стремясь заполучить преимущество в наносекунды и считаные миллиметры. Разумеется, подобного рода подготовка по-прежнему имеет значение и, вероятно, всегда будет иметь, но теперь кажется, что любое возможное физическое преимущество уже познано, раскрыто и освоено по максимуму. Я это к чему: пловцы ведь бреют свои тела, чтобы получить это преимущество.

На индивидуальном уровне всегда есть возможность сделать открытие, но в общем и целом наши знания о том, как вывести тела атлетов на пик их возможностей, достигли предела. Если бы вам удалось подвергнуть лучших спортсменов планеты физическим испытаниям в лабораторных условиях, то с огромной долей вероятности большинство из них показали бы примерно схожие результаты, с разницей лишь в несколько процентных пунктов. И, конечно же, когда дело доходит до собственно игры, парни, которые выглядят как лучшие атлеты, зачастую не являются лучшими игроками на самом деле. Не хочу проявить здесь неуважение к великолепно подготовленному Тиму Тибоу, но если бы тяжелый труд, заряженность на борьбу и тело, как у Капитана Америки, в сумме позволяли бы выигрывать футбольные матчи, Тибоу побеждал бы в каждом Супербоуле с 2010 года – с тех пор, как его задрафтовали.

Теперь, когда на высочайших уровнях соперничества в спорте разница в физических преимуществах стала такой призрачной, атлеты обращаются к Этим Штукам, чтобы лучше управлять собственным мозгом и тем самым устранить последний пробел в своей подготовке. Этот шаг – следующая ступень естественной эволюции атлетов. Теперь они стремятся к некоему ментальному атлетизму.

Вот так Эти Штуки и выходят за границы спорта, перетекая в саму жизнь, и во многих случаях именно в этом их смысл. Цель Уолша, которую можно назвать целью любого толкового тренера по эффективности, состоит не только в стремлении сделать спортсмена лучше в ее или его виде спорта, но и в том, чтобы сделать лучше его жизнь. То, что помогает человеку в жизни, помогает ему лучше выступать, а что помогает лучше выступать, то часто помогает и в жизни.

– А что есть жизнь, как не своего рода выступление? – спрашивает Уолш. – Это слово – самая точная характеристика. Выступление на Олимпиаде с целью выиграть золотую медаль есть такое же выступление, как демонстрация терпения и сострадания, как присутствие рядом с семьей, друзьями и детьми. Это одно и то же.

ПАРНИ, КОТОРЫЕ ВЫГЛЯДЯТ КАК ЛУЧШИЕ АТЛЕТЫ, ЗАЧАСТУЮ НЕ ЯВЛЯЮТСЯ ЛУЧШИМИ ИГРОКАМИ НА САМОМ ДЕЛЕ.

Я грубо разделил Эти Штуки на четыре категории в соответствии с четырьмя стихиями, которые мы можем натренировать: разум, тело, мастерство, дух. Некоторые из пунктов частично совпадали с несколькими категориями сразу, что неизбежно, поэтому я фиксировал свои находки в тех категориях, которым они конкретно помогают, зачастую подключая и одну из смежных. Я не буду включать всё, что подходит каждой конкретной категории, – это скучное занятие будет лишним. Вместо этого моей целью стала подготовка обзора, раскрывающего некоторые из наиболее удивительных и интригующих составляющих Этих Штук посредством пересказа неправдоподобных – а порой и просто невероятных – историй спортсменов, применяющих Эти Штуки с потрясающими результатами.

Пока я узнавал всё это, я чувствовал себя… ну, я чувствовал многое. Сначала благоговейный трепет. А потом (и мне неприятно это признавать) – зависть, подлинную, неистовую зависть. Недолго, но зато очень отчетливо. Почему всё это прошло мимо МЕНЯ десять лет назад? Все эти поиски начались во многом потому, что я сам был перспективным профессиональным бейсболистом и упорным трудягой, которому за четыре года в колледже удалось набрать почти 50 фунтов[1] чистой мышечной массы – но все эти мечты были пущены под откос тревожностью, депрессией и обсессивно-компульсивным расстройством[2]. К счастью, сейчас я чувствую себя гораздо лучше, но до сих пор иногда у меня бывают периоды невероятного напряжения и стресса, что в значительной степени и мотивировало меня по ходу этих изысканий.

Но затем я просто почувствовал себя глупцом. Пусть я тогда не применял Эти Штуки, но как я мог так долго считать правильным вложение стольких трудов и усилий в тело при полном отсутствии вложений в то, что помогло бы мне включить в игру голову?

А потом я ощутил смятение. Почему мне потребовалось так много времени для того, чтобы познать хоть что-то об этом, мне, атлету, помешанному на поиске наилучших путей, наилучших решений во всём?

Это смятение лишь усугубилось, когда я начал звонить спортсменам и командам в надежде поговорить с кем-нибудь на эту тему и натыкался лишь на бездну таинственности.

Это заговор, приятель!

Правда же, как я выяснил, не в заговоре, а скорее в человеческой природе. Технологии, быть может, и новые, но знания – нет. По крайней мере, бо́льшая их часть. Некоторые из них и вовсе очень древние. Существует радикальная субкультура людей, называющих себя «биохакерами», «нейрохакерами» или как-то так, которая изучает тему Этих Штук уже довольно продолжительное время, но в спорт эти знания начали просачиваться лишь в последние несколько лет.

За несколько дней до своей встречи с Уолшем я находился в Портленде, штат Орегон, где встречался с доктором Хербом Ю – ученым, работавшим в Nike, а впоследствии основавшим Senaptec – передовую компанию, применяющую футуристические технологии для того, чтобы помочь спортсменам заставить их мозг работать быстрее. Сложности этой науки и ее применения, как говорит Ю, заключаются в том, что занимающиеся ей люди не могут договориться о единых, стандартизированных способах тестирования и измерения подобных показателей.

– Даже если у тебя есть какие-то данные и ты хочешь поделиться ими с другими людьми, занимающимися тем же самыми, ты не всегда сможешь это сделать, потому что твои методики, твои техники и твое оборудование могут разительно отличаться, – объясняет Ю. – Скажем, если бы Бэйба Рута оценивали одним набором инструментов, а кого-нибудь другого – Тая Кобба или кого угодно еще – другими единицами измерения, другими оценочными методами, то как бы вы смогли сравнить этих двоих? Вопрос в нехватке стандартизированных методов. Единого мнения о том, как оценивать разум атлета, его мозг, сенсорную деятельность и так далее, попросту не существует.

Другое препятствие заключается в том, что Эти Штуки на слуху уже не одно десятилетие, но, как говорит Ю, «только в лабораториях – ведь люди держат их в тайне, поскольку они составляют их конкурентное преимущество».

Даже сейчас, когда «они» выходят из стен лабораторий, жажда заполучить конкурентное преимущество по-прежнему остается одной из главнейших причин того, почему я столкнулся со столь большими трудностями при попытках разговорить спортсменов на тему применения Этих Штук. Там, где Энди Уолши этого мира видят благо для человечества, способ продвинуть его вперед, многие атлеты, их команды и исследователи видят секретное оружие – и они хотят, чтобы это оружие и дальше оставалось секретным.

Наглый юнец во мне захотел нарушить их планы. Но тут мы сталкиваемся с третьей причиной, по которой спортсмены не соглашаются говорить об этом. До недавних пор Эти Штуки принимали формы настолько клинические, некомфортные, а порой и откровенно странные, что только самые фанатичные биохакеры были готовы испытать их на себе. Партнер господина Ю по бизнесу, Джо Бингольд, говорит: «Эти концепции известны уже несколько десятилетий. Мы просто делаем их более доступными и удобными». И всё равно вокруг Этих Штук витает некая аура гиковости, какой-то легкий аромат Нового века.

Но и помимо фактора неизведанности есть куда более простая причина – та же, по которой ребятам вроде меня требуется целая вечность на принятие решения обратиться за помощью, та же, по которой многие никогда за помощью не обращаются вовсе: это страшно. Для атлета или тренера выйти и сказать, что он пользуется некоторыми из Этих Штук, не так просто: это признание почти наверняка повлечет за собой необходимость публично отвечать на вопрос «зачем», а сделать это куда более неловко и куда более ужасающе, чем раздеться догола на глазах у всех.

ДЛЯ АТЛЕТА ИЛИ ТРЕНЕРА ВЫЙТИ И СКАЗАТЬ, ЧТО ОН ПОЛЬЗУЕТСЯ НЕКОТОРЫМИ ИЗ ЭТИХ ШТУК, НЕ ТАК ПРОСТО.

Когда я начал изучать эту тему несколько лет назад, я не ожидал, что она отнимет у меня так много времени и обернется такими интенсивными поисками, как это вышло в итоге.

Я собрал коллекцию статей из академических и ученых журналов объемом в тысячи страниц, составил небольшую библиотеку книг (включая не одну книгу из серии «Для чайников») и записал свыше тысячи часов интервью.

В конечном итоге я сфокусировался на том, что напрямую применимо к спортсменам, по двум причинам. Во-первых, я хотел понять, как громадный мир спорта меняется так быстро (и к лучшему!) – и каким образом то, что так или иначе помогает атлетам, в конечном счете помогает всем нам. Несмотря на появление всех этих биохакеровских методов и черт знает чего еще, у спортсменов, как и у большинства из нас, нет лишнего времени на исследования, на методы или инструменты, которые, как кажется, не оказывают прямого и относительно мгновенного воздействия на уровень их выступлений.

Я РАЗРЕШАЛ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ПОДКЛЮЧАТЬ МОЙ МОЗГ К КОМПЬЮТЕРУ, А В НЕКОТОРЫХ СЛУЧАЯХ ДАЖЕ СОГЛАШАЛСЯ НА ТО, ЧТОБЫ ЕГО БИЛИ ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ТОКОМ.

Но несмотря на это, я разрешал исследователям подключать мой мозг к компьютеру, а в некоторых случаях даже соглашался на то, чтобы его били электрическим током. Мне вживляли иглы в скальп. Я потратил тысячи долларов, мотаясь по всей Северной Америке и тестируя десятки вариантов – всё ради разрешения вопросов, на которые, возможно, не было ответов. Порой я чувствовал себя наркоманом, поглощенным лишь мыслью о следующей дозе. Я провел множество часов в камерах сенсорной депривации[3], в которых мог лишиться рассудка – и не единожды.

Я лишь пытаюсь сказать, что вас предупреждали, имейте в виду.

Однако то, что я нашел, – поразительный взгляд в будущее, главная загвоздка которого сводится к фразе, которую Херб Ю как-то сказал мне:

– Нужно понимать мир, прежде чем действовать в нем.

Послушайте, тут кроются корни всей этой темы: Эти Штуки показывают нам, что для спортсменов – а значит, и для всех остальных – фразы «привести мозги в порядок» или «включить в игру голову» (или любое другое клише на ваш вкус) на самом деле не некие размытые понятия, отличные от физической части личности. Эти Штуки как под микроскопом демонстрируют нам, что ментальные аспекты человеческого существа так же реальны и осязаемы, как, скажем, его мускулы. Разум наполняет мозг, как воздух наполняет легкие, как кровь наполняет сердце. А Эти Штуки показывают людям целый мир внутри их собственных голов, мир, в котором они могут действовать.

ЭТИ ШТУКИ ПОКАЗЫВАЮТ ЛЮДЯМ ЦЕЛЫЙ МИР ВНУТРИ ИХ СОБСТВЕННЫХ ГОЛОВ.

Многие из этих открытий привели меня в благоговейный трепет, ибо показали, какие возможности есть у спортсменов для того, чтобы сделать себя лучше. Порой у меня наворачивались слезы от ярости, которую я испытывал к людям, скрывавшим подробности всех этих новых возможностей.

Но по большей части я ощущал головокружение от предвкушения и надежды на будущее, на то, что ждет нас в нем, и не только по части спорта, но и для меня самого – а стало быть, и для всех нас.

Часть I

Разум


Глава 1

Два очень разных мозга

Идет матч за чемпионство в NFC 2015 года, и квотербек «Сиэтл Сихокс» Расселл Уилсон занимает свою позицию в расстановке «шотган», готовясь к практически невыполнимой миссии, которая ждет его впереди. «Сихокс», действующие победители Супербоула, только что забрали себе мяч у «Грин-Бэй Пэкерс» на линии 31-го ярда, проигрывая 7:19 всего за 3 минуты 52 секунды до конца и с одним тайм-аутом в запасе.

Тут можно много о чем поразмыслить. Огромное давление свалилось на плечи молодого игрока. До сих пор в своей короткой карьере Уилсон показывал, что умеет справляться со стрессом. В конце концов, он был основным квотербеком «Сихокс» весь прошлый год, ставший для него всего лишь вторым сезоном на профессиональном уровне. Он – одна из наиболее неочевидных восходящих звезд лиги, в каждой игре доказывающая своим критикам их неправоту и помогающая «Хокс» побеждать. Он физически одарен, наделен крепкими руками и обладает точностью выше средней, а кроме того, он хорошо двигается; но даже несмотря на это, в нем по-прежнему сомневаются окружающие, а несколько лет тому назад он даже потерял место квотербека в стартовом составе команды колледжа. В 2012-м он был срединным пиком на драфте, его выбрали лишь в третьем раунде, по видимости в списке приоритетов команд он шел позади нескольких других куда более раскрученных молодых и перспективных квотербеков. Большинство считало, что при всем его таланте у него есть один очевидно бросающийся в глаза недостаток, который ему контролировать не под силу: он низковат для NFL, его рост меньше шести футов[4], и это в лиге, где средний рост квотербека составляет 6 футов 3 дюйма[5]. Аналитики и эксперты называли его пустой тратой пика. ESPN оценила выбор «Хокс» квотербека оценкой C —, CBS Sports поставила им D, а Bleacher Report и вовсе влепил команде F.

И сегодня Уилсон оправдывал ожидания скептиков: он бросал на какие-то жалкие 75 ярдов, пробежал еще более жалкие пять, четыре раза становился жертвой «сэка» и не сделал ни одного тачдауна – и при этом подарил соперникам чудовищные четыре перехвата.

В общем, если и было подходящее время совершить перелом в игре, то оно наступило.

После того как раннинбек Маршон Линч пробегает 14 ярдов, Уилсон и остальные игроки «Хокс» торопливо встают по позициям, готовя спешную атаку без хадла. В следующем розыгрыше Уилсон бросает мяч ресиверу Дагу Болдуину на двадцать ярдов. В последующем розыгрыше мяч до ресивера не доходит. Затем Линч убегает от своего опекуна по боковой линии, и Уилсон исполняет великолепный заброс на 35 ярдов, после которого мяч мягко падает в руки Линчу. Линч резво уходит от тэкла и еще раз затаскивает мяч в зачетную зону – ТАЧДАУН.

Но затем повтор показывает, что Линч заступил за границы поля за 9 ярдов до зоны.

Линч пробегает четыре ярда, затем невозмутимый Уилсон пробегает в зачетную зону и приносит команде очки. На часах замерли цифры 2:09.

Затем «Сихокс» реализовывают онсайд-кик.

Вскоре Уилсон пробегает 17 ярдов, Линч еще три, затем Уилсон бросает еще на восемь, а потом отдает мяч Линчу, который пробегает последние 24 ярда и делает еще один тачдаун.

Внезапно, за 1:25 до конца игры, «Хокс» прошли путь от полного отчаяния уступающей команды, у которой почти не осталось времени отыграться, до лидерства в счете – при огромном количестве времени до конца.

Ведя 20:19, они не могли рассчитывать на помощь Арона Роджерса и на то, что «Пэкерс» не подойдут на расстояние как минимум одного пробитого филд-гола, поэтому вместо того, чтобы пинать мяч вперед в надежде на одно очко, они решают идти за двумя.

В «шотгане» Уилсон забирает мяч после снэпа и смещается вправо, сканируя поле глазами в поисках открытого ресивера, но защитник «Пэкерс» уже бежит прямиком на него. Замысел «Хокс» напрочь развалился. Уилсону некуда деваться самому и некуда бросать мяч по воздуху, его вот-вот свалят «сэком». Кажется, что совершенно приемлемым вариантом для него сейчас будет запаниковать и просто пасть на газон в надежде смягчить удар.

Но он этого не делает. Он пригибается и ускользает влево.

Защитник продолжает неотступно преследовать его, плюс прямо за спиной у него появляется еще один соперник.

Уилсон вновь разворачивается и теперь бежит практически прямиком назад. Он добегает до 15-ярдовой линии, оказываясь в 13 ярдах от того места, где начался розыгрыш. Еще один полуоборот, и вот он уже отступил к 17-ярдовой линии, продолжая свой танец. «У него большие проблемы», – невозмутимо констатирует комментатор канала Fox Джо Бак.

Еще один защитник устремляется к нему и обхватывает своими руками ноги Уилсона, и в тот миг, как Уилсон уже начинает падать на землю, он запускает мяч над полем. Бак говорит то, что сейчас сказал бы каждый, кто смотрит эту игру: «Мяч ничей, ловите его!»

Но на самом деле нет. Во всем этом хаосе Уилсон каким-то образом разглядел тайт-энда Люка Уиллсона на дальнем конце поля; тот был под опекой, но при этом достаточно открыт, чтобы принести очки, если партнер сделает ему хороший пас. Расселл пасует. Люк отбивается от защитника, ловит передачу на линии одного ярда и заносит мяч в зачетную зону.

Все сходят с ума. Только что случился невообразимый, величайший в истории решающий розыгрыш в концовке.

До истечения времени «Пэкерс» успевают пробить филд-гол, и игра перетекает в овертайм, где победу одержит первая набравшая очки команда.

«Хокс» первыми получают мяч, но прикрытие «Пэкерс» против кик-оффа очень плотное, оно глубоко запирает «Хокс», прямо на 13-ярдовой линии. Линч пробегает четыре ярда, затем Уилсон бросает Дагу Болдуина на 10 ярдов, после чего следует забег Линча еще на четыре ярда. А потом Уилсон попадает в «сэк», обрекая команду на огромный риск, ведь для нее это уже третий даун. Если «Сихокс» не удастся извлечь из него выгоду, им вероятнее всего придется выполнять пант против «Пэкерс» в четвертом дауне.

Сперва Уилсон запускает бомбу на 35 ярдов, и мяч вновь оказывается у Болдуина.

В следующем розыгрыше – следующая бомба, тоже на 35 ярдов, и за ней следует победный тачдаун.

В эти заключительные несколько минут Уилсон был идеален, из своих глубинных внутренних резервов он щедро зачерпнул сверхъестественного спокойствия и беспощадной эффективности, которые с тех пор стали фирменными чертами его стиля. Его партнеры любят говорить, что он, вероятно, наполовину робот, и когда ты слушаешь их, кажется, что не все произносят эту фразу в шутку.

Из всех сильных качеств Уилсона это можно считать самым важным: он потрясающе хорош в управлении собственными эмоциями, в отличие от тех, кто позволяет эмоциям управлять собой. Когда он оказался поздним пиком на драфте и попал в команду, совсем недавно потратившую уйму денег на другого квотербека, свободного агента. Когда над ним глумились по этой же причине. И даже когда он добился успеха, хоть про него и говорили, что он не сыграл такой уж важной роли в «Сихокс», взявших годом ранее Супербоул. И когда он дарил «Пэкерсу» такие перехваты. Во всех этих ситуациях он ни разу не проявил эмоций. Пожалуй, с тех пор, как его выбрали на драфте, свой максимум чувств Уилсон показал после того камбэка – тогда он разрыдался.

По ходу этого камбэка, и в особенности – в те невероятные мгновения с добытыми двумя очками, – Уилсон находился под громадным давлением. В критическом эпизоде игры, по ходу которой он столкнулся с колоссальными трудностями, всё пошло вразнос, однако он сам ни на секунду не терял контроля над собой. Он – его мозг и его тело – трудились и двигались с идеальной синхронностью: все составляющие помогали одна другой, все работали как единое целое. Эта сцена – отличный пример замечательного выступления и одновременно прекрасная метафора для этой книги. Как Уилсон сумел вынести все эти превратности судьбы, способные вмиг раздавить человека, и при этом сотворить… такое?

Подобное выходит за рамки просто совершенного познания игры. Это подчинение разума.

Осенью 2014 года, спустя несколько месяцев после того, как я начал исследования этой темы, мне попалась старая статья в журнале ESPN The Magazine, давшая мне первую возможность «прикоснуться руками» к этой громадной горе информации о работе мозга. В статье было представление команды «Сиэтл Сихокс». Заголовок гласил: «Поза лотоса на два». Титульное фото: Уилсон занимается йогой в полной игровой экипировке.

Статья рассказывала о всеобъемлющей философии главного тренера «Сихокс» Пита Кэрролла под условным названием «счастливый игрок – лучший игрок». В ней упоминалось использование Уилсоном и всей командой «Хокс» методик визуализации, медитации и йоги, говорилось о еженедельных встречах с психологом, о сокращении времени тренировок с целью дать игрокам больше времени на здоровый сон и о том, как футболисты практиковались в странноватых «играх ума» на iPad. В ней даже нашлось место таким терминам, как «префронтальная кора»[6], звучавшим из уст ресивера Дага Болдуина.

ПОДОБНОЕ ВЫХОДИТ ЗА РАМКИ ПРОСТО СОВЕРШЕННОГО ПОЗНАНИЯ ИГРЫ. ЭТО ПОДЧИНЕНИЕ РАЗУМА.

Автор заметки описывал всё перечисленное словами «чудной футбольный мир».

Согласно общепринятому мнению, всё это было своего рода хиппарской попыткой взглянуть на футбол иначе. В тот год никто не ожидал много от «Хокс», помните? Равно как никто не ждал и от Уилсона того, что он станет заметным квотербеком NFL. Так что неудивительно, что автор, а затем, с выходом статьи в свет, и остальная публика не очень поняли, как на всё это реагировать, ведь со стороны такие разговоры казались бредом сумасшедшего, пытающегося впарить вам чудодейственное лекарство от всех болезней. Ну а потом, разумеется в тот же самый сезон, Кэрролл и Уилсон – благодаря непосильной работе трудившегося в поте лица раннинбека Маршона Линча и всей линии защиты – выиграли Супербоул.

Люди, которые упоминались в статье, позже рассказали мне: автор упустил многое из того, чем «Хокс» на самом деле занимались. Йога, медитации, тщательно спланированные режимы сна и бодрствования, работа над задействованием префронтальной коры, слова Кэрролла, говорившего фразы вроде «успокой свой разум», – всё это было лишь едва заметным проявлением куда более глубокой научной работы, которая велась в команде, сродни волнам на поверхности океана исследований, переполненного ответами на все те вопросы, что я задавал. И куда больше ответов, чем я даже смел надеяться отыскать, тоже были там.

И это было лишь началом.

Казалось, что каждая новая нить истории ведет к новому запутанному клубку, настраивает на ту же волну, на какой находятся сотни, если не тысячи атлетов из десятков видов спорта со всего света. Я находил одну за другой истории о том, как мужчины и женщины применяли ту или иную из Этих Штук, некоторые из атлетов уже были легендами и пытались стать еще лучше, другие были сравнительно посредственными, даже откровенными аутсайдерами, которым удалось одолеть легенд и самим стать легендарными.

В какой-то фазе исследований меня серьезно завалило подобными историями, и я просто перестал считать Эти Штуки неким доселе неизведанным способом улучшения того, что атлеты и так уже делали на регулярной основе. И я стал видеть в них скорее необходимость, которую другие спортсмены упускали. Или, говоря другими словами, тренировки тела без тренировок разума стали казаться мне незавершенными, некой полумерой.

В то время Эти Штуки перестали казаться мне потенциально модным трендом, которому будет суждено сойти на нет в следующие годы. Напротив, я стал считать их революционными: я почувствовал себя так, словно совершенно случайно оказался у передовых рубежей науки улучшения производительности. «Это почти что целый тайный мир вещей, и если ты о нем не слышал – значит, ты вообще понятия о нем не имеешь, – говорит доктор Лесли Шерлин, генеральный директор и главный научный руководитель SenseLabs, компании, работавшей с Red Bull и создающей технологии, которые позволяют спортсменам взглянуть на собственный мозг посредством iPhone. – И это действительно удручает. В нас заключено столько силы, и нужны лишь правильные инструменты».

Эта сила, как показывают эти инструменты, отменяет один из давно укоренившихся и самых пугающих аспектов обращения к собственным ментальным потребностям: ведь столкновение с психологическими трудностями, в отличие от, скажем, растяжения лодыжки, кажется столкновением с чем-то внутри нас самих, чем-то, чему можно нанести не просто урон, а непоправимый, невосполнимый ущерб. Если ты сломан, но тебя невозможно починить, захочешь ли ты знать об этом? (И, раз на то пошло, захочешь ли ты, чтобы другие узнали об этом?)

До недавних пор ведущие ученые мира полагали, что состояние мозга любого человека, каким бы оно ни было, – неизменно и будет оставаться таким вплоть до конца его дней.

Но это представление изменилось около пятнадцати лет назад, с наступлением революции в неврологии.

Примерно три десятилетия назад – по меркам науки это что-то вроде «на прошлой неделе» – ученые знали безо всяких сомнений, что к двадцатилетнему возрасту мозг человека, а с ним и его разум, и его характер формируются окончательно и навсегда остаются такими, не меняясь, хорошо это или плохо. Вот так уж мы устроены – эта фраза была общепринятой аксиомой.

Однако в середине 1980-х фундамент, на котором зижделось это убеждение, уже начал рушиться – благодаря наработкам невролога доктора Майкла Мерзенича. Наблюдая за тем, как обезьяны адаптируются к полученным травмам и увечьям, Мерзенич заметил, что физическая картина их мозга меняется.

Предполагалось, что это невозможно.

Более того, настолько невозможно, что, когда Мерзенич объявил о своей находке, его коллеги-ученые отреагировали более-менее единодушно: они начали насмехаться над ним и клеймить его в лучшем случае дурачком, а в худшем и вовсе лжецом.

Однако Мерзенич был наделен уникальной целеустремленностью и страстью к работе, а также, по всей видимости, и бунтарской жилкой: по всем этим качествам он мог состязаться с кем угодно в мире спорта (или кем угодно вообще, точка). Он поднял восстание против истеблишмента и потратил следующие двадцать лет на доказательство миру правильности своей теории – пока, наконец, его коллеги-ученые не признали, что он прав.

Теперь они называют это «нейропластичностью». Казалось, что Мерзенича отправили назад во времени, чтобы он мог изменить наше будущее. Вот насколько масштабным было его открытие. Если наш мозг сам по себе может переживать буквальные физические изменения и если физическую схему мозга и его функции можно подвергнуть процедуре перестройки – значит, может измениться и само наше представление о том, кто мы есть. Мы больше не надеемся на милость нашего мозга. Все худшие наши проявления могут быть, так или иначе, отслежены – мы можем установить, где именно «проводки» запутались и пошли вкривь-вкось, а нейропластичность поможет нам их распутать. Нашему мозгу больше нет нужды контролировать нас. Мы можем контролировать его сами.

МЫ БОЛЬШЕ НЕ НАДЕЕМСЯ НА МИЛОСТЬ НАШЕГО МОЗГА.

Такая концепция – краеугольный камень Этих Штук. Спортсменам больше не нужно надеяться, что им удастся «войти в зону» или уйти «в подсознание», или, говоря ультрасовременным жаргоном специалистов по модной ныне «пиковой производительности», «попасть в «поток». Этот термин придумал венгерский психолог Михай Чиксентмихайи и ввел его в обиход в своей книге 1990 года под названием Flow («Поток») – в ней он назвал его «секретом счастья». Журналист Стивен Котлер развил эту тему своей книгой 2014 года The Rise of Superman, в которой доказывал, что поток и есть ключ к успеху в жизни.

Сейчас я, впрочем, не так уверен в том, что погоня за потоком столь же продуктивна, как строительство более крепкого и качественно работающего мозга. Применяя Эти Штуки, спортсмены могут добиться именно такого строительства, и это автоматически будет означать, что они смогут достигать величия и без потока, а также легче ловить его, когда ситуация того потребует.

Говоря откровенно, чем больше ты узнаешь об Этих Штуках, тем больше они начинают казаться тебе даром Господа, будто пославшего их нам в своих лучах со словами: «Вот вам немного помощи, наслаждайтесь!»

Однако, прежде чем кто-то попробует сделать себя лучше с помощью этих методов, ему нужно будет удостовериться, что его мозг здоров. Когда твой мозг работает против тебя, вместо того чтобы работать заодно с тобой, ты можешь укрепиться в мысли, что борьба в игре – вопрос жизни и смерти. Ты словно попадаешь в ад, и ничто не сравнится с тем кошмаром, что творит с твоей жизнью вне игры твой собственный мозг: он затмевает твое восприятие мира, ты будто начинаешь видеть его обесцвеченную, затемненную с помощью «Фотошопа» версию.

Я знаю, как сильно твой разум может тебя поломать, потому что мой собственный поломал меня.

Я не хотел пускать эту историю в печать, но вырезать ее из книги было бы нечестно с моей стороны. Когда моя охота на Эти Штуки началась три года назад, у меня была личная мотивация и многие люди открывались мне лишь после того, как слышали от меня часть моей истории. Казалось, что рассказ о ней разблокирует некое негласное взаимное доверие. Если этот парень пытается раскопать секреты других спортсменов, он должен быть готов раскрыть хотя бы немного и своих собственных.

ЧЕМ БОЛЬШЕ ТЫ УЗНАЕШЬ ОБ ЭТИХ ШТУКАХ, ТЕМ БОЛЬШЕ ОНИ НАЧИНАЮТ КАЗАТЬСЯ ТЕБЕ ДАРОМ ГОСПОДА.

Как и миллиарды других детей, я взрослел с мечтой о том, что однажды стану играть в мяч в большой лиге. Я был самым старшим из пятерых детей и вырос в типичном крошечном южном городке на востоке Северной Каролины. Мои родители были набожными христианами, проводившими еженедельные занятия по изучению Библии, на которые собирались сотни людей. Они устраивали масштабные христианские собрания и даже открыли свою церковь. Меня воспитывали соответствующим образом. Среди многих вещей, которым меня учили, было убеждение в том, что Бог благосклонен к тем, кто чтит Его. Будучи очень серьезным ребенком, жаждавшим угождать, я, выражаясь мягко, чтил его по самое не могу.

Порой я и правда чувствовал эту его благосклонность. Начиная с восьмого класса я играл в бейсбольной команде старшей школы, а начиная с первого курса – в баскетбольных и футбольных командах колледжа, и моими любимыми днями этой жизни были те, в которые игры давались мне легко, когда бейсбольные мячи казались надувными пляжными мячами, а баскетбольные кольца ощущались громадными, как бассейн с надувными шариками, когда я чувствовал себя так, будто двигаюсь на одну скорость быстрее всех остальных людей вокруг меня, и когда мое тело казалось мне не телом, а рабочим инструментом в моем полном распоряжении. Когда я показывал свою лучшую игру, я чувствовал себя свободным, и тогда случались победные хоум-раны, выигрыши титулов чемпиона штата и прочие замечательные вещи.

Я был достаточно неплохим бейсболистом, чтобы регулярно попадать в состав летних команд всех звезд лиги и сборных, путешествовавших по стране с показательными выступлениями. В любой день недели я смотрелся лучше большинства парней на поле, но я не был суперзвездой и порой мне становилось трудно, а когда мне становилось трудно, я с трудом преодолевал эти трудности, а они накладывались друг на друга, образуя ментальный груз в миллион слоев.

Чтобы стать лучше, я, вместо того чтобы играть в футбол и в баскетбол, в свой выпускной год проводил время за тренировками в Triple Crown, местном крытом бейсбольном центре, находившемся в здании огромного склада с газоном внутри, несколькими загонами для разминки питчеров, несколькими клетками для отработки ударов битой, залом для работы с весами и так далее. Заправлял этим местом мой тренер из American Legion, Маллис. Как-то раз, в один из ранневесенних дней, мы с другом, которого тоже звали Брэндон, бросали мяч, отрабатывали удары, в общем, занимались, как всегда. Неожиданно Маллис подозвал меня к стойке ресепшен, чтобы представить скауту из колледжа. Скауту было за пятьдесят или около того, у него были седые волосы, одет он был в бейсболку, рубашку-поло и штаны «хаки», а выглядел как типичный умудренный опытом бейсбольный скаут старой школы. Я не помню наш с ним разговор в подробностях, но зато я запомнил, что он, пожимая мне руку, осмотрел ее и спросил: «Вторая рука у тебя такая же большая?» Я не понимал, что он шутит, до тех пор пока не вынул левую руку из муфты кэтчера и не поднес ее к его лицу.

Скаут засмеялся и начал говорить комплименты о размере моих предплечий, хвалил мою крепкую руку, мою скорость работы с битой, восхищался моей грубой, неотесанной мощью, бла-бла-бла, а потом спросил, какого я роста и сколько вешу. Я немного приврал ему, сказав, что мой рост 6 футов 1 дюйм[7] – что было правдой, ведь играть мне всё равно приходилось в бутсах, – и что вешу я 175 фунтов, когда на самом деле мой вес был где-то 165[8]. Скаут сказал, что, если я найду толкового тренера в колледже, отточу свои навыки, наберу немного мышечной массы в спортзале и проведу хороший сезон, он, вероятно, подпишет меня в команду. И сказал, что как раз знает одного такого тренера – бывшего профессионального кэтчера и аутфилдера, работавшего в маленьком колледже Второго Дивизиона, находившемся дальше по дороге.

Скаут прямо там набрал номер Тренера. Тренер сказал, что, если я нравлюсь скауту, значит, я заслуживаю просмотра на тренировке; спустя неделю или две Тренер объявил мне, что хочет видеть меня в команде, но денег на стипендии у него уже не осталось, и что мне придется соперничать с еще тремя новичками за место в стартовом составе. Он добавил, впрочем, что очень удивится, если я не завоюю место в основе, и что если я хорошо справлюсь с работой, у меня будет стипендия в следующем году – скаут же сказал, чтобы я не беспокоился об этом, поскольку профессиональные команды и так часто выплачивают все долги своих перспективных игроков-студентов за учебу в колледже. Меня это устраивало.

Два-три месяца спустя команда моей старшей школы завоевала титул чемпиона штата, а лучший бейсболист той команды, которую мы победили, должен был стать одним из основных моих конкурентов за игровое время в колледже, что я расценил как хороший знак.

Тем летом, однако, я не слишком хорошо выступал за свою команду в лиге American Legion, и моим главным соперником за игровое время стал кэтчер, собиравшийся переходить в крупную школу Первого Дивизиона на стипендию, – но даже когда он получил травму, мой тренер, Маллис, всё равно предпочитал мне более молодого кэтчера. Вот насколько тяжко складывались мои дела. Ко мне вернулись те старые ощущения необходимости доказывать свою состоятельность – нерациональные и беспощадные, какими они были всегда.

Мне было больно, но мы сумели выиграть чемпионат штата в своей лиге. Позже Маллис отвел меня в ресторан Chick-fil-A, где мы и обсудили мое положение. Он знал, что я недоволен количеством игрового времени – в конце концов, это он убедил меня играть за него после того, как прошлым летом своими глазами видел, как я переживаю кошмарный опыт в другой команде лиги, где ко мне плохо относились как игроки, так и тренеры. Он сказал, что во мне было столько же грубой силы и таланта, сколько было в любом другом игроке, но по неясным ему причинам я боялся этих качеств, так ему казалось.

Это продолжилось и в колледже.

Всё начиналось вполне неплохо. Я упорно работал, что нравилось Тренеру, и он даже сказал мне, что я похож на игроков из команды «Всех звезд». Я был одержим каждой составляющей жизни выдающегося бейсболиста – или тем, что считал составляющими. Я стал экспертом по физподготовке, по ударам битой, стал специалистом во всём. Я каждый день тренировался часами. В свой первый год я набрал 20 фунтов мышечной массы, а к выпускному году – еще 35, увеличив таким образом свой вес со 165 до 220 фунтов[9]. При этом я следил за тем, чтобы это была хорошая масса; для этого я скрупулезно отслеживал жир в организме, державшийся в пределах 6–8 %. Мои партнеры по команде считали, что я сижу на гормонах роста или стероидах. Скаут следил за мной на просмотрах и в Pro Days, говорил, что с каждым годом ему всё больше нравилось то, что он видел, – но ему было нужно, чтобы я провел тот самый хороший сезон, о котором он говорил.

Неприятность заключалась в том, что сезоны у меня выходили даже не посредственными. Я прошел путь от вероятного кандидата в команду «Всех звезд» к игроку, который порой даже не попадал в заявку и не раз переживал действительно кошмарные недели. В своей лучшей форме я с большим отрывом был первым кэтчером команды, но мне очень недоставало стабильности, а у всех остальных кэтчеров ее хватало. И хотя какое-то время я чувствовал обиду из-за этого, я не могу винить Тренера в том, что он предпочитал мне их.

Я не помню точно, как именно наступил спад или почему он случился. Я помню плохо отыгранную двухстороннюю игру в команде, потом неудачную тренировку, а потом внезапно всё стало нарастать как снежный ком, и я уже не мог остановить этот процесс. Ко мне вернулось то же чувство со времен старшей школы, чувство, что я обязан играть великолепно или не буду играть вовсе, только теперь оно стало еще страшнее. Я опять старался изо всех сил. Все мои прежние страхи и сомнения захлестнули меня. Я не мог перестать обдумывать одно и то же по тысяче раз, и касалось это не только бейсбола. Я столкнулся с трудностями и в самой жизни, и основная масса этих трудностей вращалась вокруг клишированных сомнений наивного парня из христианского колледжа, чьи глаза начинают открываться настоящей жизни, из-за чего он начинает сомневаться в своем религиозном воспитании и во всём том, что оно от него требует. Мои эмоции, связанные с этой ситуацией, вероятнее всего наложились на мою чувствительную от природы натуру, не говоря уже про единственный совет, который мне давали родители в то время: «Продолжай верить, просто верь».

И вот тут мы подходим к оборотной стороне истории, когда тебе кажется, что всё вокруг словно прокляло тебя, когда твое тело это не твое тело вовсе, а некий новый враг, когда ничто не дается тебе легко, когда кажется, что законы Вселенной специально переписали со злым умыслом против тебя.

Мои страхи, как на поле, так и вне его, становились всё сильнее и сильнее, пока не начали проявлять себя физически посредством мандража. Видели когда-нибудь фильм «Высшая лига – 2»? Мы смотрели его в командном автобусе каждый раз, когда ехали на какую-нибудь игру. Там есть персонаж, кэтчер по имени Руби Бэйкер, который не умел даже бросить мяч назад питчеру. Мандраж, так это называется. У Руби был чудовищно запущенный случай мандража, прямо как у парней, не способных закатить мяч в лунку, забросить штрафной или забить филд-гол.

Одним из моих прозвищ было Руби.

У меня всегда была рука-пушка – одно из моих сильнейших качеств; я очень любил подлавливать на второй базе раннеров, оторвавшихся слишком далеко, порой делал это прямо с коленей – но с тех самых пор, как я начал играть в Младшей лиге, этот бросок мяча обратно на питчерскую горку всегда был для меня поводом понервничать, а в старшей школе стало только хуже. Как-то раз, одним дождливым днем, в матче American Legion, случившемся летом, незадолго до начала выпускного года, мой бросок питчеру вышел неудачным, мяч улетел в сторону, отчего питчер устроил мне нагоняй. Потом это продолжилось, и спустя немного времени уже каждый мой бросок питчеру оборачивался небольшой панической атакой, из-за которой я напрягался так сильно, что чувствовал, как плечо моей бросковой руки деревенеет.

На всем протяжении первого года моей учебы в колледже я чувствовал себя так, будто мой мозг непрерывно горит огнем. Я начал представлять себе маленьких драконов, летающих внутри моего черепа и сходящих с ума. Я чувствовал себя потерянным и беспомощным. Тренер не знал, как помочь мне. Родители пытались, но тоже не знали, как помочь. Книги, которые я читал, не помогали. Библия не помогала. Церковь не помогала. Бог не помогал. Люди в родном городе поражались, когда видели, с какими трудностями я столкнулся, но и они не знали, как помочь.

Я чувствовал, что мандраж теперь сопутствует мне во всем. Я запарывал сигналы, лажал в простых розыгрышах, запускал мячи в аутфилд. Порой мне казалось, что я забыл, как правильно размахиваться битой. Как-то раз – и я сейчас не выдумываю, – когда я стоял на первой базе, отчаянно желая сделать что-нибудь хорошее для команды, я сделал тэг-ап после поп-флая, прилетевшего к кэтчеру. Даже за пределами поля я стал вести себя как не совсем здоровый головой человек. Я чувствовал себя так, будто не знаю даже, как… тусить. Как просто быть обычным чуваком. Уличный баскетбол, который я когда-то обожал, стал напрягать меня так сильно, что я едва соображал. В иные дни, просто сидя за рулем, я так сильно сжимал руками рулевое колесо, что даже не осознавал этого – пока руки не начинало сводить судороги.

Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ПОТЕРЯННЫМ И БЕСПОМОЩНЫМ. ТРЕНЕР НЕ ЗНАЛ, КАК ПОМОЧЬ МНЕ.

Хороший сезон я так и не провел.

У меня было несколько хороших игр с несколькими хорошими эпизодами, иногда я выключал из игры раннеров, иногда делал хоум-раны – в одной игре мне даже удалось сделать «цикл», – а несколько раз я даже затесался в самый костяк очередности бьющих. Но со временем Тренер – хороший, но старомодный человек – просто пожал плечами и сказал: «Похоже, что у тебя просто не тот склад ума». Я не помню свою статистику, но я уверен, что никогда не бил лучше чем на.200[10], никогда не делал больше двух-трех хоум-ранов за сезон и определенно ни разу не попадал в состав команды «Всех звезд».

После окончания колледжа в мае 2009-го я всё же должен был жить счастливо. Жизнь была отличной. Я женился на своей давней подруге Кэти. Она была потрясающей, умной и сама была той еще спортсменкой (три года подряд капитанила в баскетбольной и софтбольной командах, входила в команду штата в обоих видах спорта, была номинантом на премию Wendy’s High School Heisman, могла играть в любом из этих видов в практически любом колледже, если бы захотела). Мы познакомились, когда нам было по десять лет, после того как моя семья перебралась в дом на соседнюю улицу от той, где она жила, в дом, который построил ее отец. Я был влюблен в нее с тех самых пор, но мы не начали встречаться вплоть до того лета, что разделило второй и третий годы учебы в колледже. Она перебралась в Джорджию, ходила в колледж искусств и дизайна Саванны, и из-за этого мы оказались в шести часах езды друг от друга на время учебного года. Тем летом мы опять стали проводить много времени вместе, а потом в один из дней, когда я уже собирался домой, она украла мои ключи, чтобы я не смог уйти. Я погнался за ней и преследовал, пока мы не оказались у бассейна ее родительского дома, где я схватил ее так, что мы чуть не упали в него, а потом поцеловались.

Временами я был счастлив, но очень часто – и как мне казалось, с каждым месяцем все чаще – мои маленькие ментальные драконы устраивали пожары в моей голове. Отчасти я полюбил Кэти потому, что с ней чувствовал себя самим собой – глупым, счастливым, беззаботным, – а это случалось очень редко. Когда она находилась рядом, я был в мире с самим собой. Но со временем и это ушло в прошлое, и жар драконьего пламени стал еще горячее.

Меня угнетало не то, что я потерпел неудачу. Неудача способна подарить как минимум несколько хороших историй.

Меня угнетало то, почему я провалился.

Я чувствовал, будто существует два разных меня, будто «настоящего», хорошего Брэндона постоянно третирует этот другой парень, неуверенный в себе, боящийся принять себя и компенсирующий это заносчивым поведением задиры – лишь бы только не раскрыть своей истинной натуры. Я не просто нервничал или демонстрировал вспышки ярости, как это делает каждый из нас, нет, казалось, что, когда этот другой «я» появляется рядом, он тут же берет верх. Чем дольше я был женат на Кэти, тем чаще вел себя как полный мудак. Я ходил развязной походкой, отведя плечи назад и выпятив грудь, говорил только о себе и никогда не спрашивал, как дела у нее. В ретроспективе очевидно, что причина была на поверхности: все это поведение было лишь щитом.

ВРЕМЕНАМИ Я БЫЛ СЧАСТЛИВ, НО ОЧЕНЬ ЧАСТО – И КАК МНЕ КАЗАЛОСЬ, С КАЖДЫМ МЕСЯЦЕМ ВСЕ ЧАЩЕ – МОИ МАЛЕНЬКИЕ МЕНТАЛЬНЫЕ ДРАКОНЫ УСТРАИВАЛИ ПОЖАРЫ В МОЕЙ ГОЛОВЕ.

Внутри же я был трусом.

Я пытался отвлекаться. Работа. Церковь. Тренерство. Благотворительная работа. Вещи, которые я обожал, когда был ребенком, когда был дурачком, совершавшим поступки просто для того, чтобы окружающие люди улыбнулись. Но теперь это не доставляло мне радости.

Я не мог отпустить бейсбол, даже несмотря на то что хотел это сделать. Когда я пребывал в одиночестве, а вокруг всё было тихо, я продолжал думать о том, как много трудился и сколь многим жертвовал, и о том, насколько в конечном счете всё это оказалось бессмысленным. Любой неудачный розыгрыш в уличном баскетболе и любая ошибка в Выходной лиге бейсбола, любой козел, пытавшийся жульничать или поддевать меня словесно, – всё это с новой силой распаляло пожар в моей голове. Порой я грезил о том, как попаду в аварию и останусь парализованным на всю жизнь – только бы лишиться возможности даже мечтать о том, чтобы сыграть вновь.

Я знал, что думать подобным образом ненормально и что, вероятно, мне требуется профессиональная помощь, но обращаться за ней тоже было страшно, и мысли о ней только сильнее раззадоривали моих драконов разума.

Тогда я стал активнее пытаться отвлечься, поступательно становясь всё менее напыщенным и всё более клишированным. Я даже не понимал, зачем занимаюсь тем, чем занимался половину своего времени бодрствования.

Я сомневаюсь, что это замечал кто-нибудь, кроме Кэти. Я был хорош по части маскировки. Люди могли периодически подмечать вспышки моего темперамента во время баскетбольных или софтбольных матчей – но дома у меня постоянно были ложь, крики, боль и слезы, сожаление, а в какой-то из дней – даже слова Кэти о том, что она с трудом узнаёт меня. А когда тебя не узнаёт твоя собственная жена, тебе явно нужна помощь. Но я всё равно не обращался за ней сам. Кэти пришлось, наконец, сказать «хватит». Если я хочу сохранить наш брак, я должен поискать помощь. Это был не ультиматум, это был очевидный факт. Она вот-вот могла потерять меня, потому что я сам уже терял самого себя.

Мы отправились в одно из самых пугающих мест в мире.

Терапия.

Мне потребовалось время. Было больно. Хирургия разума. Пустая оболочка человека, которым я притворялся, препарировалась без анестезии. Но благодаря этому мы смогли увидеть, что и где поломано, как случились эти поломки и что можно с ними сделать.

Со временем терапия начала работать. Во-первых и в-главных, она дала мне ответы. Депрессия. Тревожность. Обсессивно-компульсивное расстройство. Может, что-то еще.

Я видел семена чудовищ своего разума, их корни, то, как они росли во мне. В корне всего этого я видел психологическую черную дыру страха. И я учился. Я видел, где зарождались чудовища и что помогало им вырастать. Я совершил то, что некогда считал неприемлемым, – согласился принимать лекарство по рецепту, и оно незамедлительно помогло мне. Поиск верного сочетания препаратов занял какое-то время – Celexa, потом Zoloft, теперь Buspar и Luvox, – и мне пришлось испытать на себе кое-какие совсем не желанные и досадные побочные их эффекты. Но оно того стоило.

У меня до сих пор случаются эти вспышки, я могу быть утомительным и невротичным, требовать повышенного внимания к себе и переживать резкую смену настроения, и еще мне пришлось просить других быть ко мне снисходительнее. Однако я убежден в том, что решение Кэти заставить меня согласиться на терапию не только спасло наш брак. Возможно, она вдобавок спасла мне жизнь.

Затем, спустя два-три года после того, как я закончил терапию, в октябре 2013-го, Кэти забеременела. И произошло то, что, как мне кажется, происходит с большинством мужчин, когда они впервые узнают о том, что станут отцами: моя текущая версия самого себя внезапно показалась мне полной недостатков.

Прием лекарств и проговаривание причин приносили пользу, но чем больше рос живот Кэти, тем менее адекватным казалось мне мое лечение. Психотерапевт сказал мне, что я «снимал поколенческие проклятия». Я уже слышал подобное выражение в церкви, но он мне показал его на примере науки: неприятности и трудности наших родителей и их собственных родителей, живших раньше, по цепочке ДНК передались и нам самим.

Но даже если мои гены и не передавали мне неприятности предков, я всё же чувствовал необходимость узнать больше и стать сильнее. Я представлял себе будущие разговоры со своим сыном в ситуации, когда у него тоже появлялись такие затруднения.

– Что ж, сынок, у меня есть эти сложности, и у тебя, скорее всего, тоже, но мы сможем с ними разобраться.

– Как, папочка?

И я не мог себе представить, что говорю лишь что-нибудь в духе:

– Ну, ты можешь поговорить с кем-нибудь, кто много об этом знает, а еще тебе, возможно, придется всю жизнь пить таблетки и верить.

Что-то в таком диалоге казалось нечестным.

Ко мне пришло убеждение: то, что люди говорили мне до сих пор, было если и не абсолютно неправильным, то как минимум неполным. Ну конечно же мы можем сделать с нашим разумом нечто большее, чем просто принять его таким, какой он есть. Я точно не знаю, откуда ко мне пришла эта мысль. Может, я просто упрямый. Всё, что я знаю, – это то, что стародавняя критика Тренера – «у тебя не тот склад ума» – по-прежнему эхом разносилась в моей голове, и я чувствовал, будто веду с ним спор. Быть может, у меня и не тот склад ума, пока не тот, но разве я не могу как-то его натренировать? Разумеется, думал я, должно же быть что-то такое, что мы можем сделать для себя.

Если всё, что мы могли, – это просто поднять руки и предоставить всё «воле Божьей», то мне нужно было как минимум найти пределы того, что мы можем сделать. В конце концов, аргументировал я, ведь мне удалось научиться тому, как строить свое тело. Почему я не могу проделать то же самое с разумом?

Я начал много размышлять о великих спортсменах; не то чтобы с намерением поностальгировать о разбитых мечтах или заставить своего сына преуспеть в том, в чем сам потерпел неудачу, – нет, ничего настолько бредового. Я помирился с бейсболом. Я не расстроен тем, что провалился в нем. Но я сожалею, что забывал получать удовольствие, и о том, что делал жизнь любимых мною людей тяжелее, чем она могла бы быть. Но я не был подсевшим на бейсбол. Он, как и спорт в целом, стали скорее метафорой всех моих надежд и мечтаний.

Поэтому мне нужно было узнать: что есть такого в великих спортсменах – и всех нас вообще, – что делает их разум крепким? И как можно сделать разум крепче?

Я и понятия не имел, что на этот вопрос может быть так много ответов.

Глава 2

За грань привычных ярлыков

В один из дней в середине декабря 2015-го я покинул свой дом в Гринвилле, Северная Каролина, и отправился на машине на запад, в Роли. Там, в полутора часах езды, находился офис доктора Дэна Картье, психолога.

Я приехал туда для выяснения подробностей того, чем занимались «Сиэтл Сихокс» с SenseLabs и доктором Майклом Джервейсом: оценки ЭЭГ и дальнейших тренировок. А это далеко не простые процедуры.

Картье провожает в фойе женщину с сонными глазами, желает ей всего хорошего, затем приветствует меня широкой улыбкой и ведет меня за собой в свой кабинет. Доктор – стройный мужчина среднего роста, он лыс, а на лице у него аккуратно подстриженная седая борода. Голос у него глубокий, спокойный и уверенный, и его легко рассмешить.

Я сажусь в кожаное кресло, он во вращающееся кресло за компьютерным столом, и спустя несколько минут непринужденной беседы Картье уже закрепляет у меня на голове синюю шапочку-шлем. К ней прикреплен пучок длинных проводов; они подсоединены к компьютеру под столом, стоящим рядом со мной.

– Эта шапочная технология, – объясняет он, – разрабатывалась в первую очередь для NASA, на заре эпохи освоения космоса, когда людей только начали туда запускать. Ученые, которые участвовали в их подготовке, хотели отслеживать изменения, происходившие в мозге астронавтов.

Теперь она используется точно так же, но вместо того, чтобы помогать людям выходить в открытый космос, она помогает им раскрывать и познавать свой разум – еще одну бесконечную, загадочную Вселенную.

Когда шапочка оказывается на голове, готовая к работе, Картье достает большую иглу.

– Я знаю, что вы спортсмен, – предупреждает он, – и что вас учили превозмогать боль и всё такое, но я сейчас серьезно. Если на какой-то стадии процесса вы почувствуете слишком сильную боль, пожа-а-а-лста, дайте мне знать. Теперь начнем с левой половины вашего лба.

Он протыкает иголкой сенсор и вставляет ее в мою кожу, а затем крутит. Это нужно для того, объясняет он, чтобы «стереть» кожу – весьма мягкий способ сообщить вам, что ему нужно порезать кожу вашего скальпа, чтобы гель в сенсорах вошел с ним в контакт. По ощущениям напоминает укус насекомого.

– Знаете, я начинаю понимать, почему эта процедура не обрела широкую популярность, – пошутил я.

Он делает мне девятнадцать таких надрезов, по одному на каждый сенсор.

Проверив соединения сенсоров, Картье поворачивается к компьютеру и задает мне еще несколько вопросов.

– Вы принимаете лекарства?

– Да. Сто миллиграммов Luvox, двадцать миллиграммов Buspar, дважды в день, но следуя вашим инструкциям, я не принимал ни один из препаратов на протяжении последних двадцати четырех часов, чтобы не помешать успешному тестированию.

– Случалось ли вам в жизни получать какие-то особенно сильные и неприятные удары по голове?

– Ничего серьезного, – ответил я.

Но два эпизода из моей истории вызывают у него беспокойство. Во-первых, инцидент во время катания на сноуборде, случившийся несколько месяцев назад, и эпизод многолетней давности, когда я, пытаясь поймать улетавший мяч, падавший свечой, прыгнул за ним и на полной скорости влетел лбом в поручни, которыми было ограждено поле по периметру стадиона.

– Что ж, – говорит он, – внутренность черепа технически не самое лучшее место для мозга. Особенно для фронтальной его части. Там находятся выступы, ударяясь о которые при травме мозг как бы отскакивает, и таким образом получает гематомы… В буквальном смысле каждый получал повреждения мозга той или иной степени серьезности: когда падал и спотыкался, поскальзывался на льду, сталкивался с кем-нибудь во время занятий спортом, попадал в автоаварии и так далее. На самом деле чудо то, что мы выживаем. Но эта штука даст нам объективный взгляд на то, что делает и чего не делает ваш мозг.

Картье повторно проверяет все сенсоры, открывает компьютерную программу, и мы начинаем.

Примерно тридцать минут, работая в пятиминутных интервалах, он записывает активность моего мозга, пока я выполняю различные задания: сижу с открытыми глазами, затем с закрытыми, потом медитирую, потом читаю отрывок витиеватого текста, написанного на староанглийском, и решаю математические примеры. Смысл всего этого в том, чтобы увидеть, как мой мозг справляется с простыми ситуациями, некоторые из которых требуют от него активности, а некоторые нет, и по его реакциям оценить, как он функционирует в целом. Понять, не слишком ли он, например, нагружен, когда делает что-то настолько простое, и не слишком ли напрягается потом, пребывая в настоящем стрессе.

Когда мы заканчиваем процедуру, Картье снимает с моей головы шапочку, очищает сенсорный гель с участков моей головы и улыбается:

– Ну, теперь вы можете официально заявлять людям, что вашу голову исследовали.

Полное название этого технического термина звучит так: количественная электроэнцефалография, однако для краткости ЭЭГ вполне подходит. В нашем мозге содержится порядка 90 миллиардов нейронов – мозговых клеток, посылающих друг другу сигналы, которые сначала проявляются электрическими импульсами. ЭЭГ видит и фиксирует эту электрическую активность. Знаете, в больницах стоят такие сердечные мониторы, показывающие волны ваших сердечных сокращений? ЭЭГ – примерно то же самое, только показывает мозговые волны. В целом эти мозговые волны разделяются на категории в зависимости от силы импульса, измеряемого в герцах (или циклах в секунду), так:

0,5–2 Гц: дельта, наиболее заметны во время глубокого сна без сновидений.

3–7 Гц: тета, наиболее заметны в состоянии полусна, когда мы видим сновидения, однако порой волны такой частоты бывают во время творческой работы.

8–12 Гц: альфа, важнейшие волны для атлетов и других выступающих людей, преобладают в состоянии спокойной, расслабленной концентрации. Они чрезвычайно заметны в тех ситуациях, когда атлет пребывает в состоянии «потока» (или «в зоне», или «на автомате» – используйте любой термин, какой вам нравится).

13–40 Гц: бета, доминируют во время сконцентрированного мыслительного процесса, становясь тем сильнее, чем более напряженно мы думаем. Полезны, когда мы занимаемся математикой или ищем выход из сложных ситуаций; вредны – даже разрушительны – во время игры.

40–100 Гц: гамма, доминируют только в кратчайшие, крайне редкие минуты вдохновения, радости, успеха и так далее. Примером может быть богоявление или выигрыш чемпионата, выступление на золотую медаль.

Определение того, какие мозговые волны доминируют и в каких частях мозга, может служить хорошим индикатором, выявляющим то, что работает правильно, а что могло бы работать и лучше. Говоря в общем и целом, большинство волн этих диапазонов присутствует в мозге в любой период его существования, и они кажутся ключом ко всему, начиная от выступлений на пике возможностей и заканчивая излечением от психических заболеваний.

Картье понадобится какое-то время, чтобы исследовать все полученные от меня данные, а кроме того, он довольно востребованный специалист, так что полностью свои результаты мне не увидеть еще целый месяц. Однако он сообщает, что может предложить мне краткий обзор. Чтобы дать мне первичные результаты, он оценит мои данные в сыром виде – они поначалу проявляются на экране серией искривленных линий, как будто одновременно работает полдюжины сердечных мониторов. Неизбежно будут возникать массивные пики, называемые «артефактами», но эти всплески вызваны не электрической активностью моего мозга, а скорее движением мышц лица или головы. (Недвижное состояние – ключ к успешному исследованию.) Доктор проберется сквозь все эти дебри, удаляя ненужное, затем загрузит очищенные данные в компьютерную программу, которая в свою очередь переведет данные в «карты», выглядящие как снимки моей головы при виде сверху.

Если мозговые волны попадают в «здоровый» диапазон – определенный на основе данных, полученных от сотен тысяч исследованных карт «здоровых» образцов мозга, – тогда они не подсвечиваются никаким цветом. Карта остается пустой.

Регионы менее активные, чем у обычного здорового мозга – клинический термин здесь «гипоактивный», – показываются оттенками синего. Гиперактивные – оттенками красного.

Сначала, для примера, Картье открывает файл «Джим», дело анонимного бывшего клиента. Джиму предъявили обвинение в убийстве. Его адвокат привел его к Картье, потому что у Джима случались бесконтрольные вспышки ярости, и ему казалось, что тесты, которые проводит Картье, могут пролить свет на причину возникновения этих вспышек.

На экран своего компьютерного монитора Acer Картье выводит девять различных мозговых карт: дельта, тета, альфа, СМР (сенсомоторный ритм), бета1, бетаСМР, бета3, гамма1 и гамма2. (Эти карты с цифрами, по сути, лишь более детальные выкладки по означенным выше диапазонам.)

Мозговые карты Джима почти полностью окрашены в оттенки синего. Чем темнее оттенок, тем хуже состояние Джима, а некоторые из его карт выглядят как вибрирующие синие планеты. Мозг бедолаги Джима, по словам Картье, «о-о-очень сильно недофункционирует», и в голосе доктора слышится печаль за пациента: «Карты показывают, что его мозг не ускоряет свою работу для того, чтобы осуществлять многие из своих функций».

Если бы мозг Джима был здоровым, карты были бы чистыми. Неважно, насколько разозленным может стать человек, здоровый мозг всегда остановит его и не даст, скажем, схватить пистолет, сесть в машину и отправиться к дому другого человека просто потому, что тот продал ему некачественные наркотики. Здоровый мозг найдет другие способы совладать с этой ситуацией. «Но человек, мозг которого выглядит вот так, не думает подобным образом, – говорит Картье. – У таких людей нет даже необходимой прочной неврологической основы, чтобы хотя бы задуматься о том, что можно думать как-то иначе».

Противоположность таким людям, говорит Картье, «люди, у которых вместо синей палитры на картах ярко-красные и розовые пятна, указывающие на то, что отделы мозга перегружены».

– Постойте-ка, – говорю я. – Это ведь меняет наш взгляд на то, почему люди делают то, что делают, верно?

– Именно, – улыбается Картье. – Я вижу эти кошмарные мозговые карты, напрямую указывающие на плохо работающее подавление, плохое принятие решений, нехватку эмпатии, трудность в прочтении чувств и эмоций других людей – и вижу вытекающее отсюда непонимание ими того вреда, который наносят их действия. Свирепая реакция обвинения на подобную информацию звучит так: «Мы просто хотим сказать, что он был не прав, и теперь мы собираемся убить его!» А должна звучать так: «Чёрт подери. Неудивительно, что он сделал то, что сделал». Это объективно. Это наука. А некоторым людям не по душе наука.

Джим – это пример крайности, разумеется, но исследования проливают свет на всех нас в той или иной степени. Когда мы чувствуем, что теряем контроль, быть может, мы и правда его теряем. Быть может, вовсе необязательно показывают нас плохими людьми ситуации, когда мы совершаем действия, о которых потом будем сожалеть, но всё равно совершаем их, потому что не можем остановиться, даже когда действуем. Понимание этого не дает нам индульгенцию от плохих поступков – наоборот, оно дает нам больше ответственности за себя и перемены в себе, – но оно также пробуждает в нас больше сострадания к тем, кто совершает ужасные поступки. Разумеется, люди могут быть просто «плохими» – мысли и верования могут и будут диктовать мозгу алгоритм функционирования, и, как говорит Картье, первым шагом любой психологической эволюции должно быть желание пациента измениться. Но зачастую «плохой мозг» приводит людей к совершению поступков, которые они даже не хотят совершать, или препятствует им, не давая заниматься тем, чем они в действительности хотят.

Показав мне синие карты Джима, Картье мельком оглядывает кое-какие данные по мне. Открывает один из моих файлов, спешно пробегает по выкладкам, чтобы удалить очевидный «артефакт», генерирует мои карты, а затем выдыхает:

– О-о!..

Там очень много красного.

И Картье явно удивлен. Может, он даже занервничал.

– Это… интересно! – говорит он. Затем смеется и откашливается. – Извините.

Его голос начинает звучать более профессионально и отстраненно.

– Вероятно, тут ничего страшного. Ну правда, ерунда. Я не… пожалуйста, не переживайте об этом. Пока. Поговорим об этом, когда встретимся вновь.

Я тоже смеюсь. Ладно, не буду, и вы не переживайте о том, что я переживаю. Затем, будучи суперневзволнованным, я продолжаю болтать с ним, спрашиваю у него, что это могло бы значить с точки зрения моей тревожности, депрессии и ОКР, может ли это означать, что у меня такие-то симптомы или такие-то и что я… Картье прерывает меня, чтобы сказать нечто прекрасное:

– Надеюсь, вы не сочтете сказанное проявлением легкомыслия с моей стороны, но меня не сильно волнует ярлык диагноза. Вот что поражает меня во всём этом. Исследования ведут нас дальше, за грань привычных ярлыков.

Ярлыки могут быть полезны. Они могут помогать нам лучше понимать вещи, которые при других обстоятельствах были бы нам совершенно непонятны. Когда человек не может дышать и сам не знает, почему так происходит, доктор сообщает ему, что у него астма, и выписывает ингалятор, и это решение может изменить жизнь человека, даже спасти ее. Но когда дело касается разума, ярлыки могут влиять на нас, заставляя забывать о том, что мы их сами сформировали своим мозгом, так же как наши легкие фильтруют для нас воздух. А наш мозг – это всего лишь еще один орган, и порой какие-то его части могут нуждаться в некотором улучшении.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Около 23 килограммов.

2

Комплекс страхов и навязчивых мыслей, движений.

3

Камера, изолирующая человека от любых ощущений.

4

183 сантиметра.

5

192 сантиметра.

6

Передняя часть лобных долей головного мозга.

7

186 сантиметров.

8

79 и 75 килограммов соответственно.

9

Около 100 килограммов.

10

Соотношение успешных попыток удара к количеству попыток. Обычно значения колеблются от.230 до.400, значение ниже.200 – крайне неудовлетворительное.