Александр Шемионко

Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся

Для детей старше 16 лет.

Автор предупреждает:

не вес действующие лица книги являются вымышленными, и обнаруженное сходство С нс всегда случайность!..

Винегрет из нашей жизни

ВИНЕГРЕТ [от фр. vinaigrette от vinaigre – уксус] – приготовляемое с уксусом или без него холодное кушанье из смеси изрезанных на кусочки овощей, яиц, мяса, рыбы. || перен. Смесь разнородных предметов, мешанина, всякая всячина (разг. шутл.). Толковый словарь русского языка под ред. Д. Н. Ушакова

Александр Феликсович Белозёров, немолодой, слегка поседевший, но ещё достаточно моложавый мужчина, сидел за столом и отрешённо смотрел на комок сырой синей глины. В руке он держал десертный ножик и как будто решал, съесть ему эту глину сегодня целиком или оставить часть на завтра.

Супруга Белозёрова, Ника, чаще называемая мужем Мура, Мурзик, Муркин, Мурлохвост и т. д. в зависимости от настроения, подошла к нему и, слегка приобняв за плечи, с улыбкой заглянула в глаза:

– Ну, чего мучимся, молчим? Гадость всяку думаем?

– Да что-то не задался день с утра! Уже в четвёртый раз леплю и ломаю! Жуть! – Белозёров раздражённо воткнул в кусок глины ножик, видимо, передумав её сегодня есть. – Глину, что ли, плохо размял и перемешал? Кота хотел слепить, но что ни делаю, всё равно, как в том мультике про Простоквашино: лапы и хвост отваливаются, а у меня от этого поясницу ломит, и голова начинает линять, а новая шелковистая шерсть почему-то так не растёт! Это только ты можешь спокойно свои кофточки по десять раз распускать и перевязывать. Даже когда смотрю на это изуверство, сердце кровью обливается. Я так не могу!

Поднявшись из-за стола, «глиняных дел мастер» поплёлся в ванную мыть заляпанные руки.

– А ты отвлекись и займись чем-нибудь другим! – крикнула вслед Ника. – А вдохновение потом вернётся, я точно знаю! Лучше скажи, что мы будем готовить на праздник?

– А чего тут думать? Праздник как называется? Новый год! В любой уважающей себя советской семье на Новый год всегда готовили много салата оливье, для того чтобы, когда начнёшь засыпать прямо за столом, можно было удобно положить голову в салатник на горку нежного зелёного горошка, обильно сдобренного сверху майонезом. Тогда после пробуждения кожа на лице уснувшего будет такая же нежная и гладкая, как тот зелёный горошек! Ещё сделаем поджарку с картошечкой, бутербродики с красной «пролетарской» рыбкой и с буржуйской красной икрой. Украсим стол бутылкой шампанского и бутылкой водки. Ну, если посчитаешь, что они не будут лишними, то и парой праздничных свечей! А больше ничего и не надо! Гостей не будет, дети не приедут, кого угощать-то? – Саня стоял на пороге ванной, вытирая махровым полотенцем руки. – Я ещё хочу в этот раз приготовить винегрет, но не так, как делают сейчас все, а по старым рецептам. У нас где-то была старинная книжка «О вкусной и здоровой пище». Помнишь, я ещё читал её и смеялся над советами «как обустроить кухню в коммунальной квартире», «что делать, если нет холодильника» и «что такое новинка современной техники – керогаз»! Смерть керосинкам, дорогу в светлое будущее керогазу! Сейчас смешно, а тогда ведь всё это обсуждалось всерьёз!

– Да не было у нас такой книги, угомонись! Эта книга есть только у твоей мамы. Вон, открой книжный шкаф, на второй полке справа стоит толстая книга «Домоводство», она тоже достаточно старая, и там наверняка есть рецепт винегрета! – Никуся возилась возле стиральной машины, закладывая в неё грязное бельё.

Белозёров нашёл книгу и, открыв её на первой странице, торжественно, как будто читал речь перед началом парада в Москве на Красной площади, продекламировал:

– Домоводство. Издание второе. Государственное издательство сельскохозяйственной литературы. Москва. 1959 год. О как! Сельскохозяйственной литературы. – Саня, улыбаясь, перелистывал страницы. – Слушай, а тут ещё есть надпись чернилами: «В день рождения дорогой дочке Дине! От мамы. 18.11.1959 г. Ст. Калоша С. ж. д.».

– Не Калоша, а Коноша, станция Коноша Северной железной дороги! Чухонец с высшим заочным образованием! – поправила Саню жена, не отрываясь от манипуляций с бельём.

– Так это же, выходит, твоя бабушка подарила эту книгу твоей маме – тёще моей любимой? Интересно… Так, где же тут винегрет? «Гигиена жилища и усадьбы», «Уход за ребёнком», «Воспитание детей в семье», «Первая доврачебная помощь», «Гигиена женщины». Вот, наконец-то, «Как готовить вкусную еду», страница номер сто двадцать три. Так, и что же тут они рекомендуют? Ага, вкусную еду надо обязательно готовить только после того, как прогигиенируешь свою женщину или соседку по коммуналке над огнём керогаза и поставишь её к кухонной плите. После этого необходимо принести овощи, предварительно почистив их и нарезав согласно рецепту. Ну а всё остальное она сможет испортить сама!

– Я тебе сейчас прогигиенирую соседку и ещё кое-что!

Сначала Саня только услышал, а потом и почувствовал на своей шее «внимание» супруги, воплощённое в кухонном полотенце, скатанном в комок и запущенном в мужа.

– Ну вот, теперь синяк останется, как буду соседке объяснять? – потёр шею Белозёров.

– Ой, договорисся, Санька, до настоящих синяков! Кидай обратно полотенце, в стирку брошу!

Ника, выставив на стиральной машине программу и запустив её, села на диван и взяла в руки вязание.

– Давай, читай вслух, а я буду вязать и слушать.

Белозёров улёгся рядом на диван и начал громко, с выражением, читать:

– Варёный картофель, яблоки, огурцы, морковь очистить, нарезать ломтиками, кубиками или соломкой, сложить в миску, прибавить квашеную шинкованную капусту. Горчицу, соль, перец, сахар растереть с маслом и развести уксусом. Перед тем как подавать к столу, овощи смешать с приготовленным соусом, уложить в салатник, украсить ломтиками свеклы, посыпать зеленым луком и укропом. Винегрет можно украсить также свежими огурцами и помидорами. Он получается более вкусным, если его заправить соусом майонез, – держа книгу в одной руке, свободной рукой Саня задумчиво делал круговые движения, как будто перемешивая прочитанное в большой миске. – Смотри-ка ты, чего там только нет!

– А знаешь, чего нет? – бросила реплику Ника, не отрываясь от вязания. – Зелёного горошка!

– Может, потому, что тогда ещё не было консервированного? – выдвинул предположение Саня, продолжая помешивать рукой невидимый винегрет. – Зато есть квашеная капуста. Первый раз про такое слышу. Такая же мешанина, как в нашей жизни!

Саня демонстративно насупил брови и, подражая голосу давно усопшего генерального секретаря компартии СССР Леонида Ильича Брежнева, причмокивая и делая паузы, произнёс:

– На грудь можно положить ломтики орденов и медалей, обильно посыпать их государственной денежной премией, а плечи украсить золотыми погонами. А кому не нравится такой рецепт, уложить в салатник, залить уксусом и украсить цветами и траурными лентами…

Никуся расхохоталась:

– Вот балаболка! Нет чтобы этот дар да на пользу людям! Сидел бы и записывал всё забавное, что в голову пришло… Хотя тебе и выдумывать-то много не придётся, ведь в твоей голове уже целый ворох смешных и грустных историй, настоящий винегрет! Только успевай перемешивать. Вон, старые твои рассказы валяются не у дел! – Ника отложила вязание и уже стояла возле шкафа, выдвигая полочку, где лежала старенькая серая Санина тетрадь. – А ведь, наверное, на целую книжку накопилось! – потрясла она тетрадкой перед глазами мужа. – Вот о чём сейчас пишут в книгах? Как это называется? Фэнтези – этакая сплошная выдумка ни о чём?! Или детективы? Такого иной раз понапридумывают – не знаешь, смеяться или плакать над убогостью! Людям жить скучно, вспомнить нечего, а у тебя столько интересного за плечами! Истории из жизни, собранные в винегрет, украшенные погонами и ломтиками орденов и медалей!

Ника открыла платяной шкаф и легко подёргала за рукав Санин форменный китель с погонами подполковника. Дзинь-дзинь-дзинь – зазвенели медали, заполняя комнату звоном маленьких колокольчиков.

– А что! Ты меня почти уговорила! – Белозёров захлопнул книгу. – Вроде и название нарисовалось: «Винегрет из нашей жизни». Как тебе, а?

Дитя всех народов

Гражданская жизнь

СССР, год 1975

Речной песок был тёплый и липкий, а на нём, как большой кот, разбросав в стороны свои лапы, лежал человек, прислонившись одной щекой к земле, отчего видел окружающий мир аккуратно повёрнутым на левый бок. Человек, как настоящий кот, время от времени потягивался и втягивал ноздрями весенний воздух, наслаждаясь запахом горячего песка и молодой зелени. От разноцветного песка, прилипшего к его коже яркими полосками, был он похож на небольшого тигра альбиноса, который только что пообедал и теперь мирно лежал, переваривая пищу и глядя с прищуром на проходящих мимо кабанов и оленей, уже не вызывающих никакого аппетита и желания их догнать. Волны реки издавали монотонный убаюкивающий шум. Хотелось спать. Он смотрел на воду сквозь зелёную бутылку «Жигулёвского» пива, медленно моргая длинными чёрными ресницами. Его карий с прищуром глаз видел, как кабаны и олени с какой-то неконтролируемой периодичностью превращались в маленькие пыхтящие пароходики и разноцветные лодки, потом опять в оленей и кабанов, в пароходики, лодки… кабанов… лодки… Бр-р-р! Пригревшись на ярком весеннем солнце, чтобы не уснуть, он начал тихо мурлыкать модную по тем временам песню. Тра-ля-ля, мур-мур-мур, тра-ля-ля, мур-мур-мур… Вот кот потянулся, привстал на лапах, глотнул прямо из бутылки тёплого пива и опять плавно плюхнулся на песок. Нет. Вставать и куда-то идти, а хуже того, бежать совсем не хотелось. Кот опять втянул мокрым носом запах песка и травы. Но на этот раз к знакомым запахам примешался какой-то ещё. Странный, но до боли знакомый запах. Человек почему-то заволновался и вдруг почувствовал, что бежать всё-таки надо. Надо! Надо! А вот коту бежать не хотелось, ну совсем не хотелось. Он, как опытный психотерапевт, начал успокаивать и убаюкивать человека внутри себя и достиг бы результата, если бы не разглядел через зелёную бутылку пива… САПОГИ. Да, да, обыкновенную пару хромовых чёрных офицерских сапог! Они появились на горизонте небольшой чёрной точкой и теперь неумолимо приближались, поднимая фонтанчики жёлтой песчаной пыли. Большие чёрные сапоги, подбитые снизу железными блестящими подковками.

Они гулко топали по песку, многократно отдаваясь в голове человека грохотом небольшой наковальни. Цок, цок, цок, цок… От этого топота земля вздрагивала и противно трясла голову человека-кота. Иногда сапоги шаркали о речные камни. И тогда из-под железных подковок, прибитых к каблукам, веером разлетались яркие, как праздничный салют, искры. Рассмотреть хозяина этих сапог он почему-то не мог, а видел только отражение своей испуганной морды-лица на их голенищах. Огромные, чёрные, начищенные до зеркального блеска, собранные снизу в гармошку, они неумолимо приближались, неся с собой отвратительный запах то ли гуталина, то ли дёгтя.

– Ну, что? Два года ты мне снилась, а встретилась вчера-а-а! – противно проскрипели сапоги и остановились возле головы человека-кота, отвратительно воняя.

«Где-то я эту песню уже слышал, но только текст был немного другой», – подумал кот, но вслух вежливо произнёс:

– О чём это вы, уважаемые сапоги?

– Сапоги? Кто это сапоги? Рота, ко мне! Бегом марш!!! – дико заорали сапоги, и щека человека, прижатая к земле, сразу ощутила заметную вибрацию от нескольких быстро приближающихся к нему десятков ног, обутых в такие же, дурно пахнущие едким дёгтем, но уже видом попроще, солдатские кирзовые сапоги.

Вновь прибывшие «кирзачи» окружили человека двойным плотным кольцом, а офицерские «хромачи» продолжали орать:

– Это ты, тварь, теперь на два года сапог вонючий, дух бестелесный и бессловесный, карась жареный! Здесь тебе не тут! Мы тебя быстро научим свободу любить! Ты у нас отучишься водку пьянствовать и безобразия нарушать!

Ух! Один сапог вдруг пропал из поля зрения лежащего человека, но уже через секунду вернулся, принеся с собой запах дёгтя и сильный удар в голову. Бах! Настала очередь искрам вылететь уже из глаз лежащего человека…

– Встать! Смир-р-н-а! Равнение на середину! Дистанция на одного линейного! Управление прямо, остальные напра-а-во! Шагом марш! Можно оправиться и покурить! Расстегнуть ремни! В рот вам компот!!!

Сапоги громко щёлкнули каблуками, а кот от этого щелчка, как пружина, вскочил на все четыре лапы, после чего его сильно тряхнуло – и человек очнулся в неудобном промятом кресле, почему-то пристёгнутый к нему брезентовым серым ремнём…

Сознание никак не хотело возвращаться в голову В воздухе почему-то стоял нудный, монотонный гул авиационных двигателей и остро пахло то ли дёгтем, то ли плохим кремом для обуви.

– Уважаемые пассажиры! Наш самолёт, выполняющий рейс по маршруту Киев – Мурманск, совершил посадку в городе-герое Мурманске. Температура воздуха в городе – минус три градуса. Просим вас отстегнуть привязные ремни и не вставать до полной остановки самолёта. К выходу мы вас пригласим. Не забывайте в салоне самолёта свои вещи и ручную кладь. Вещи, сданные в багаж, вы получите в помещении для хранения транзитных грузов, находящемся в конце взлётной полосы. Экипаж прощается с вами и желает вам всего доброго!

Голос стюардессы из репродуктора окончательно вывел из состояния дремоты одного из пассажиров самолёта – Александра Белозёрова, возвращавшегося домой после бесшабашной жизни, проведённой им во время обучения в киевском политехникуме связи.

– Что она там говорила про температуру? – спросил он, стряхнув остатки жуткого сна, у соседки – дородной тётки с «формами», которая уже стояла в проходе и натягивала на себя зелёное пальто с большим рыжим воротником из лисы. Потом она открыла сумку и достала такую же рыжую лохматую зимнюю шапку

– Минус три градуса жары, почти как в Сочи! – заржала тётка. – Судя по вашему виду, молодой человек, вы, наверно, туда и хотели попасть, но сели не в тот самолёт! Да? Ха-ха-ха! Если у вас кроме этой белой рубашки на рыбьем меху больше ничего нет, то я вам очень, очень сочувствую. Ха-ха-ха!

«Минус три градуса?!!» Остатки сна испарились. Белозёров выглянул в иллюминатор. Самолёт медленно катился по взлётной полосе, расчищенной от снега. Вдали виднелись заснеженные сопки с торчащими из снега чёрными ветками низкорослого кустарника да валяющимися в изобилии огромными серыми гранитными валунами. Казалось, что по сопке гуляет «стадо» разноцветных медведей.

«Вот тебе и месяц май! Здравствуй, родина! – Саня тоскливо посмотрел ещё раз в иллюминатор, а потом на зелёное тёткино пальто. – Чтоб у тебя шапку моль съела, а воротник лисий сбежал в лес. Трах-тибидох-тибидох! Добрая ты душа…» – чуть не сказал он вслух, медленно продвигаясь по узкому проходу к выходу из самолёта за зелёным пальто с большими женскими «формами» под тёплой подкладкой.

К самолёту спешили техники – ребята, запакованные в меховые комбинезоны, зимние шапки-ушанки и унты.

«А у меня все тёплые вещи в багаже! Хотя что там тёплого? Свитер да пиджак…» Сознание того, что сейчас ему придётся в одной лёгкой рубашке с коротким рукавом, «утеплённой» только значком об окончании техникума, выпасть на снег из теплого салона самолета, заставило вздрогнуть Санино тело, успевшее загореть под ласковым украинским солнышком. Вчера, во время купания в Днепре, плечи даже слегка обгорели, и весь полёт Белозёрову пришлось сидеть, стараясь как можно меньше прислоняться к спинке кресла.

В то время гражданского аэропорта в Мурманске не было. Самолёты садились на военном аэродроме в Килп-Ярве, совсем не приспособленном принимать пассажиров гражданской авиации. Помещением аэропорта служил большой деревянный неотапливаемый сарай, куда и привозили вещи, сданные перед началом полёта в багаж. Под стук собственных зубов, которыми он старался выбивать мелодию из оперы «Кармен», чтобы не было скучно, Саня получил багаж и зайчиком поскакал ловить такси, так как дожидаться автобуса, а потом ещё больше двух часов трястись в холодном салоне было смерти подобно. Сговорившись с таксистом о цене, которая, естественно, была астрономической, Саня с радостью прыгнул в тёплый, уютный салон машины, с облегчением застонав.

Через несколько минут водитель, не сдержав любопытства, повернулся к Сане:

– Ты откуда такой, чудила?

– Из Киева… – все ещё стуча зубами, ответил Белозёров.

– А что, у нас в Мурманске первый раз? Или ты по жизни «морж»?

– Да нет, я здесь родился, просто за три года учёбы в Киеве дома не был ни разу и совсем забыл, что тут и в мае снег бывает.

Вообще-то родился он не здесь, а в Хабаровском крае, где тогда, аккурат напротив Японии, служил его отец – командир торпедного катера. Но затем отца перебросили служить на Северный флот, и небольшая семья из трёх человек, захватив с собой немудрёный скарб, двинулась в славный город Мурманск.

Мать много раз рассказывала сыну, как его, двухмесячного младенца, несли на руках через замёрзший Амур, как отец раскрывал полы шинели, чтобы хоть как-то прикрыть от леденящего ветра жену, которая кормила грудью ребёнка, сидя на ледяном торосе. Как потом они десять дней тряслись в вагоне поезда дальнего следования, а маленького Саню, симпатичного, спокойного мальчика, полюбили все пассажиры и с удовольствием нянчились с ним, принося матери только для кормления и сна. Мать не возражала против этих «посиделок» с её ребенком, тем более что за десять суток пути пассажиры вагона стали друг другу если не родственниками, то уж хорошими знакомыми, это точно!

Со временем из симпатичного мальчика Саня вырос в симпатичного юношу, хотя сам себя таковым не считал и с удивлением принимал знаки внимания от лиц противоположного пола. В школе он вообще ужасно комплексовал по поводу своей внешности, потому что когда объявляли «белый» танец, его никогда не приглашали девчонки, а он готов был танцевать даже с самой некрасивой конопатой рыжей простушкой. Правда выяснилась через много лет. Девчонки боялись отказа от такого симпатичного мальчика и выбирали партнёров, что называется, попроще.

Смугловатая кожа, мгновенно покрывающаяся загаром на солнышке, чёрные, волнистые, с шоколадным отливом волосы, густые чёрные брови, карие глаза под пушистыми ресницами и длинный прямой нос – благодаря своей яркой внешности Саня сразу становился «своим» у представителей многих южных национальностей. Армяне, грузины, чеченцы, евреи и даже цыгане пытались заговорить с ним на «родном» языке. В общем, он был, как сам себя называл, «дитя всех народов». Вот такой у русской матери и белоруса отца получился экзотический сын!!!

Сейчас «дитя всех народов», пригревшись в тёплом такси, вспоминал солнечный Киев, техникум и друзей, с которыми расстался. Годы учёбы пролетели быстро, беззаботно и весело. Именно в техникуме обнаружились Санины таланты. На лекциях он порой, вместо того чтобы записывать в тетрадь полученные знания, рисовал в ней забавные карикатуры.

Однажды он по просьбе своего одногруппника, забавы ради, нарисовал цветным карандашом на тетрадном листе в клеточку денежную купюру достоинством в десять рублей. Причём до окончания лекции Саня успел нарисовать только одну сторону «денежки». А балбес одногруппник, будучи на каникулах в родном городе, решил посмешить своих друзей и этой купюрой расплатился в пивбаре. «Десятка» была принята в оплату, и даже выдана сдача. Лишь когда кассир положила купюру в кассу, она увидела, что десятка нарисована только с одной стороны. Был жуткий скандал с привлечением милиции, и неизвестно, чем бы закончилась эта история, но, на их счастье, начальником милиции оказался отец одноклассника этого балбеса. По тем временам за подобное деяние можно было схлопотать достаточно большой срок и провести лет этак восемь в живописных лесных уголках нашей бескрайней Родины. Но дело, слава богу, замяли, а нарисованную десятку начальник милиции взял себе на память. Балбеса же он вывел за порог райотдела милиции и, поставив его лицом к улице, сильным пинком в заднее место отправил назад в техникум получать оставшееся образование. После этой истории Белозёров дал себе слово никогда не рисовать денежные знаки, даже смеха ради, как бы его ни уговаривали!

На лекции по предмету с романтическим названием «Распространение радиоволн» Санька по просьбе своего закадычного друга Александра Стёпкина рисовал однажды Венеру Милосскую. Преподаватель долго смотрел на его манипуляции карандашом в тетрадке, а потом спросил:

– Белозёров, а что это ты там делаешь?

– Вашу лекцию записываю! – невозмутимо ответил Саня.

– Как-то странно ты её записываешь, ну-ка, дай-ка мне свой конспект!

«Съесть это невозможно, – подумал Саня, взглянув на конспект, и послушно понёс его преподу. – Теперь точно выгонят, не рисовать же на ходу Венере купальник!»

Преподаватель долго смотрел на рисунок, а потом сказал:

– После лекции все свободны, а вас, Штирлиц, – преподаватель указкой показал на Саню, – я попрошу остаться!

«Отыгрался кот на скрипке, не пожрёшь теперь сметаны! – мысленно сказал Белозёров и тут же себя успокоил: – Ничего, надо ведь кому-то и в армии служить. Так что придётся продолжить военную династию».

Когда все покинули аудиторию и преподаватель остался с Белозёровым один на один, он опять достал Санину тетрадь и вновь, как в первый раз, стал внимательно разглядывать рисунок злополучной Венеры.

– Ты что делаешь в нашем техникуме, Белозёров? – тихо спросил преподаватель «распространения радиоволн».

– Учусь… – боязливо сказал Саня, готовясь к самому худшему.

– Зачем?

– Мама хочет, чтобы я стал связистом, говорит, что сейчас это самое перспективное направление. Всегда можно найти работу.

– Не слушай маму и бросай ты всё это! Лучше быть плохим художником, чем плохим связистом. Я сам творческая личность, в ансамбле на гитаре играл. Знаешь, Белозёров, как я играл! – преподаватель мечтательно закатил глаза. – Тоже послушал маму, и что получилось? Вместо того чтобы писать музыку, учу вас, дураков, всякой хрени! На, забери свою тетрадь и никому больше не показывай, а над моими словами подумай!

Задумавшись о чём-то своём, преподаватель вдруг сорвался с места и быстрыми шагами вышел из аудитории.

Об этом разговоре Белозёров никому ничего не рассказал, отделавшись дежурной фразой: «Повезло, он никому докладывать не будет. Простил».

После их разговора преподаватель «радиоволн», всякий раз входя в аудиторию, всегда задавал один и тот же вопрос: «Белозёров здесь?» – и, получив утвердительный ответ, неизменно говорил: «Ну и дурак!»

Все присутствующие в аудитории ничего не понимали и недоумённо смотрели сначала на преподавателя, потом на Саню.

На техникумовских вечерах Белозёров пел в качестве солиста в ансамбле, созданном студентами техникума. Сане даже предлагали тогда заняться пением профессионально. Ансамбль назывался «Интерина», и песни они тогда исполняли разные. Смешно сказать, но «иностранные» песни из репертуара запрещенных тогда «Битлов» приходилось петь, спрятавшись за занавесом, во избежание всякого рода инцидентов с начальством. Типа, никто никого не видит и поэтому не знает, кто поёт, и как бы непонятно, кого наказывать. Вот как витиевато получилось, но это истинная правда.

Однажды Саня вышел на сцену с собственной песней:

Летний дождь стучит по крышам,

По стеклу слезинки льются,

И о чём ты плачешь, дождик,

Знаем только ты да я.

И живёт на свете чудо —

Эта розовая птица,

Эта розовая птица,

Под названием любовь.

За горами, за долами,

Обручилась ночка с утром.

Сколько дней гуляли свадьбу,

Знаем только я и дождь.

И живёт на свете чудо —

Эта розовая песня,

Эта розовая песня,

Под названием любовь.

Все ручьи стремятся к речке,

А река впадает в море,

И от этого хочу я

Превратиться в летний дождь.

И когда-нибудь ты в море

Окунёшь свои ладони,

И тогда к ним прикоснусь я

Своей хладною рукой.

Летний дождь стучит по крышам,

По стеклу слезинки льются,

И о чём ты плачешь, дождик,

Знаем только ты да я.

И живёт на свете чудо —

Эта розовая птица,

Эта розовая птица,

Под названием любовь.

Песню приняли на «ура», хоть и была она, как определил сам Белозёров, «из дворового репертуара». Но говорят, что некоторые девчонки даже плакали при её исполнении… А ребята переписывали слова и пели на разных посиделках. В общем, песня «ушла в народ».

Потом, много лет спустя, Белозёров узнал, что эту его песню исполняет один знаменитый российский певец, выдавая Санины стихи за стихи другого поэта. Ну да бог с ним, пусть живёт и поёт, как ему позволяет совесть…

Телецентр

«Неужели опять опаздываю?» – Белозёров, как мог, ускорял шаг, но идти вверх по склону сопки Варничной было нелегко, очень уж крутой подъем. Там, на самом верху, располагается Мурманский телецентр, где теперь Саня работал техником АСК, что в переводе на нормальный человеческий язык означает – аппаратно-студийный комплекс.

Белозёров взглянул на руку, где должны были быть часы, и опять подумал: «Ну вот, ещё и часы забыл дома. Неужели опять опаздываю? Ведь точно опаздываю, а ноги уже не бегут. Неужели опаздываю? У-у-у?»

А опаздывал он практически каждый день…

Наконец, махнув удостоверением перед носом сонного охранника у входа на территорию телецентра, Белозёров подбежал к большому зданию, где располагалась центральная студия.

Второй охранник находился внутри здания. Опять взмах корочками удостоверения – и бегом на второй этаж! Ну вот, ещё один пролёт лестницы, потом направо, и Саня почти на месте. И если его никто не заметит, значит, он и не опоздал! Вот и славно, трам-пам-пам!

Белозёров практически взлетел на площадку второго этажа и с ходу наткнулся на толпу народа. Здесь собралась добрая половина телецентра. Начальник зала передатчиков, Степаныч, мужчина небольшого роста и достаточно плотного телосложения, внимательно посмотрел на часы на своей пухлой руке и произнёс:

– Ну вот. Сегодня он опоздал ровно на семь минут! Кто ставил на семь минут? Дамы и господа, прошу расплатиться с победителем!

– Я! Я! Я! Я ставила на семь минут! – запрыгала от радости молодая девчонка, кажется, из редакционного отдела, внешне напоминающая сигарету – такая же маленькая, худенькая, с бледным, как бумага, лицом и волосами цвета сигаретного фильтра. А чего тут удивительного, если в обед она всегда брала только стакан кефира и две пачки сигарет!

Все присутствующие, кто шутливо причитая, кто смеясь, отдают девчонке деньги. Она радуется, как ребенок. И смешно прыгает на своих тоненьких ножках в белых ажурных чулках.

– Александр! Обед у тебя сегодня за мой счёт! – раздался звонкий от возбуждения голос «сигаретки».

– Да, да. А объяснительная записка с тебя на мой счёт! – А это низкий грудной голос Саниной начальницы, потерявшей сегодня на нём целый рубль. Большие деньги!

– Да пора бы уже и привыкнуть, сколько можно писать эти объяснительные… – тихонько ворчит обнаглевший Белозёров, зная, что дальше начальничьего стола эти бумажки никогда не уходят. Хорошо, что начальник – женщина, а женщины к нему всегда хорошо относились. Эх!

И так каждый день! Каждый божий день. Кроме выходных…

Призывной возраст

– Ужас! Два года Самасутры!!! – воскликнул призывник. Воспоминания автора об армии

Коллегами по работе у Белозёрова были преимущественно женщины, и, естественно, каждое утро начиналось одинаково.

– Жанночка, ну как твой ребёнок? Всё нормально? А у меня, представляешь, проблемы с учителями. Не любят моего мальчика, все мозги прокомпостировали из-за его поведения! А он у меня такой умница, считает уже до ста, вот ему и скучно на уроках, вот он и вертится. Они ведь только начали проходить счёт. Ой, да на тебе новая блузочка? Какая прелесть!!! Дашь померить? Саша, проверь аппаратуру, сейчас нам в эфир выходить. Лизонька, а что это у тебя? Новая помада? Дай мне, я на себе посмотрю! Ой! Прелесть! Где брала? Да ты что! Не может быть! Сашуля, эфир! У нас всё нормально?

Катенька! Что это у тебя, новый бюстгальтер? Сашуля, отвернись!

И так каждый день…

Через два месяца работы Саня поймал себя на мысли, что стал прислушиваться к разговорам про детей и замечать, на ком какая блузочка! Да и сам стал одеваться во всё яркое и носить модные тёмные очки. Из белой кепки он сделал головной убор французских моряков, отрезав от неё козырёк, пришив сверху цветной помпон от старой детской шапочки и украсив шапку большим золотым якорем. После этого его даже стали принимать за иностранца, и у Сани появилась возможность заходить туда, куда простых советских людей просто так не пускали…

«Всё! Пора в армию! – сказал себе Белозёров, настраивая аппаратуру к работе после очередных кофточек, детей, бюстгальтеров и помады, – Жалко, что только через год. Призыв-то уже закончился».

– Шурочка! Тебя к телефону! – инженер смены, молодая симпатичная Елена Викторовна Шереметьева, выгнувшись, как большая рыжая кошка, протянула Белозёрову трубку.

«Ну вот, я уже и Шурочка! Один шаг до губной помады и туши для ресниц», – подумал Саня, беря телефонную трубку из рук Шереметьевой:

– Белозёров! Слушаю!

– Александр Феликсович?

– Да! Да! Слушаю!

– Вас беспокоят из военкомата. Майор Чернышов. Вам необходимо завтра явиться в военкомат, расписаться в приписном свидетельстве. Прибыть к девяти ноль-ноль! Как меня поняли?

– Хорошо. Буду в девять, – сказал Белозёров, после чего трубку на другом конце провода повесили и пошли короткие гудки.

Предупредив начальницу, что завтра с утра его не будет, Белозёров прибыл в военкомат к назначенному времени.

В дежурной части военкомата его тут же послали:

– Давай быстро по коридору направо в кабинет номер девять, там всё объяснят.

Перед кабинетом номер девять никого не было, и Саня, постучав в дверь, вошёл. За столом сидел человек в форме армейского подполковника.

– Разрешите, товарищ подполковник! Александр Белозёров, мне вчера звонили, чтобы я подошёл.

– Не Александр Белозёров, а призывник Белозёров! – пробасил подполковник. – Бери документы и дуй прямо по коридору проходить комиссию!

– Какую комиссию, товарищ подполковник?

– А у нас тут одна комиссия – медицинская. Призываем вас, товарищ призывник!

– Как призываем? Ведь призыв уже закончился?

– Это спецнабор! А вы что, служить не хотите, товарищ призывник? Я смотрю – в вашем личном деле и отец у вас офицер, и даже дед – генерал.

– Так точно, товарищ подполковник, генерал! Только я готовился на следующий год, – недоумевал Саня.

– Я же сказал: спецнабор! Дуй на комиссию и послезавтра, как говорят, с вещами! Всё понял?

– Так точно! А вдруг я комиссию не пройду?

– Пройдёшь, сынок, обязательно пройдёшь, у нас редко кто не проходит. Свободен!

Белозёров вышел из кабинета и пошёл по коридору, куда его направил подполковник. По коридору бегали молодые ребята в одних трусах. Отнеся свои документы в указанный кабинет, он тоже стал раздеваться, складывая вещи прямо на стул возле кабинета. Рядом раздевался парень лет двадцати шести, с короткой стрижкой «бокс» и весь синий от татуировок на теле. Он заговорил с Белозёровым:

– Ну, чё? Служить пойдем? Ты тоже Родине понадобился?

– Видимо, понадобился, – ответил Саня, не переставая разглядывать татуировки на теле нового знакомого.

– Я в тюрьме отсидел семь лет, не нужен был никому, а теперь говорят: «Служи, ты нужен Родине»! А моя родина – тюрьма. Чуть-чуть не хватило, чтобы не призвали по возрасту! У меня день рождения через две недели – и всё, призыву не подлежу! А они с участковым меня схомутали, теперь ещё два года за колючей проволокой! Ну, чё? Пойдём сдаваться комиссии. Лапы вверх! Гитлер капут!

Как они проходили комиссию, Белозёров помнил плохо, потому что заходил в кабинеты врачей вместе с Васей, так звали его нового знакомого, а после Васи на Белозёрова уже никто не обращал внимания, только ставили штамп «годен» в его карточку. Врачи сначала разглядывали татуировки на теле Васи, прося его повернуться то левым, то правым боком, потом задавали вопросы типа: «А чем отличается птица от самолёта?», а после получения ответа на вопрос в виде другого вопроса: «А чем отличается член от лимона?», звучало то же, что слышали и другие призывники: «Годен! Пошёл вон! Вон!!!» Врачи мужчины смеялись, а молодые врачи женщины иногда покрывались густым румянцем. Вася глазел на врачих и хитро им подмигивал, прикрывая руками причинное место. В кабинете хирурга, который занимала шикарная блондинка с большим бюстом и длинными ногами, слегка прикрытыми белым халатиком, Васин нижний орган всё-таки не смог совладать с собой и тихо вылез из трусов, поглядеть на этот мир при дневном свете. Блондинка, мельком взглянув на него и даже не покраснев, вероятно, привыкла к подобным сценам при прохождении комиссии здоровыми молодыми ребятами, только тихо сказала:

– Пойдите в туалет и в умывальнике смочите головку холодной водой.

– Слушаюсь! – по-армейски крикнул Вася и вышел из кабинета.

Через пару минут, когда он вернулся назад, Белозёров и врачиха, глядя друг на друга и уже не стесняясь, до хрипоты, в голос хохотали, чем привлекли внимание других врачей, из любопытства ставших заглядывать в их кабинет, где посредине комнаты стоял голый Вася с мокрой… головой! Капельки воды медленно стекали по его лицу, а он крутил головой и непонимающе всем улыбался, прикрывая руками низ живота…

Спустя полтора часа Саня уже держал в руках повестку на призыв в армию через два дня. На вопрос к призывной комиссии: «А в каких войсках я буду служить и где?» – он получил исчерпывающий ответ: «В каких надо и где надо! Свободен! До послезавтра! И не вздумай скрываться от призыва, не то объявят в розыск и будет тебе вместо армии тюрьма!»

«Да, – подумал Саня, – два года, что там, что там – везде колючая проволока. Так уж лучше отбыть, что называется, “почётную обязанность”».

Начало пути

Когда Белозёров сообщил коллегам радостную весть о своём призыве в ряды Вооружённых сил Советского Союза, в аппаратной малой студии, где собралась женская половина коллектива, чтобы поболтать, началась просто жуткая паника.

«Как! Куда? Когда? Да как же так! Да что они себе позволяют? Как это можно работника искусства в армию призывать? Что, окопы рыть больше некому?! Да мы про них передачу сделаем! Ах, ох, ух! Ой, Сашуля, мы уже забыли, где какие кнопки нажимать, ты же всё настраивал сам. Так привыкли, что ты всё делал за нас, теперь просто в расстройстве, кем же тебя заменить! Может, письмо в военкомат написать об отсрочке приговора, или как там это у них называется, от призыва? А на кого мы теперь будем делать ставки за опоздание, мы уже привыкли? Ах, ох, ух!» – галдели женщины, и аппаратная наполнилась до краёв суматохой и причитаниями, как в курятнике, куда пробрался хитрый лис.

Саня, не торопясь, поочерёдно обнял за плечи всех «своих дам», сказав каждой что-то приятное на прощание, про кофточки, тушь и помаду, и пообещал обязательно вернуться назад. Откуда-то сразу материализовались конфеты, печенье, банка кофе и чай. Подняв за каждую «милую тётку» заздравную чашу с кофе, он заверил присутствующих, что вернётся весь в орденах, как конфетка в золотой фольге, после чего взял обходной лист и поплёлся собирать необходимые подписи. Часа через три он был совершенно свободен и, помахав сгрудившимся на площадке второго этажа женщинам, пошёл домой собирать в дорогу вещи. По пути к выходу он встретил девчонку-сигаретку и со словами «на память» сунул ей в руку свои итальянские, очень модные по тем временам, солнечные очки. Выйдя на улицу, он оглянулся на здание телецентра, где в окнах опять увидал своих коллег. Они махали ему руками, показывая жестами, что собирают слёзы в кулачок. Желтоволосая девчонка-сигаретка стояла в Саниных очках, застыв как маленькая статуя, скрестив на груди руки, словно только сейчас осознав, что теперь кефир и две пачки сигарет ей придётся покупать на свои деньги, а не за выигрыш от пари на Санины опоздания на работу!

От всего увиденного горячий ком подкатил к горлу, глаза защипало, и одинокая слезинка пробежала по щеке Белозёрова, за ней вторая, третья…

«Вот оно, женское воспитание! Может, напоследок ещё в истерике побиться? На кого же ты нас покидаешь, кормилец! Кто нас согреет в холодной кровати? А кто же тебя будет греть два долгих года? Да не оставят тебя, Шурочка, в армии женские ласки твоего старшины. А-а-а!!! У-у-у!!! – подражая женским интонациям, тихонечко заскулил Белозёров. – Ничего, в армии из тебя быстро выколотят эти бабские штучки».

Он утёр рукавом куртки лицо. Потом надвинул на уши вязаную шапочку и, сунув озябшие руки в карманы, так как от нахлынувших эмоций все-таки забыл на

работе перчатки, уже не оглядываясь, побрёл под холодным ноябрьским ветром с сопки Варничной вниз, где лежал расцвеченный огням вечерний город.

Родители, с которыми в то время жил Белозёров, были в отъезде и о призыве сына в армию узнали только по приезде домой. Дома была одна бабушка, которая, немного поплакав и повспоминав всех служивых в их роду, приготовила еду для его «отвальной». Саня с немногочисленными знакомыми попил водки, а утром, одевшись в старые, изрядно поношенные вещи, потому что их всё равно заберут по прибытии в воинскую часть, под причитания бабули, недосчитавшейся после банкета двух серебряных вилок и трёх ложек, отправился в военкомат. Там его встретила толпа таких же, как и он, оборванцев, в старых фуфайках, стоптанных ботинках и кирзовых сапогах, которые, видимо, носили в войну ещё их деды.

На вокзале перед посадкой в поезд всех призывников несколько раз обыскали на предмет припрятанного спиртного, и наконец прозвучала команда: «По вагонам!» Саня, чмокнув в нос девчонку, с которой познакомился на танцах всего неделю назад, рыдавшую в голос и кричавшую, что обязательно его дождётся, прыгнул в вагон и, заняв свободное место на полке без каких-либо спальных принадлежностей, сразу заснул. В дороге его будили попутчики, предлагая отметить начало службы вином, каким-то образом всё-таки пронесённым в вагон, но Белозёров отказался и проспал до конечной станции. Проснулся он только тогда, когда прозвучала команда: «На выход из вагона! Бегом марш!»

Потом всех призывников долго везли на так называемый «пересыльный пункт», где они опять зачем-то проходили медицинскую комиссию и где Саня ещё два дня провалялся на необструганных досках, называемых нарами, пока за ним не пришли «покупатели».

«Покупателями» называли офицеров, но чаще всего это были прапорщики, которые забирали призывников по своим воинским частям. Пожилой седой прапор забрал Саню и ещё одного рыжего парнишку, и они сели в поезд, который, к большому удивлению Белозёрова, привёз его назад в родной город Мурманск. Была уже ночь. Прапорщик, молчавший всю дорогу, выйдя из поезда, сказал:

– В общем, так, призывники. Сегодня переночуете на вокзале, а завтра явитесь в часть по прилагаемому адресу. Я вам доверяю. Вот ваши документы, отдадите их на КПП части, там вам всё объяснят. А я пошёл домой, а то и так поздно.

Поглядев вслед уходящему прапору, Саня повернулся к рыжему парнишке:

– Тебя как зовут?

– Виктор.

– Так вот, Виктор! Я в родном городе ещё никогда не ночевал на вокзале и в ближайшее время не собираюсь. Пойдём ко мне, переночуем дома, а утром уж и служить можно.

Минут через двадцать Белозёров уже звонил в дверь своей квартиры и еле разбудил плохо слышавшую бабушку. Сначала бабуля не хотела открывать, а когда поняла, что это Саня, начала ещё и кричать:

– В нашем роду никогда не было дезертиров! Убирайся с глаз моих, лучше иди в милицию сдавайся! А мы тебя из тюрьмы дождёмся, внучок…

Пришлось долго объяснять, что он уже военнослужащий и следует в свою часть, но быть там надо только утром. И только после того как Саня показал любимой бабуле опечатанные «страшной» печатью документы, последняя обрадовалась и впустила их с Виктором в квартиру Постоянно причитая, она накормила ребят, даже налила им по рюмке водки, оставшейся от Саниных проводов, и уложила обоих спать, обещав утром разбудить в положенное время.

Утром бабушка, так и не сомкнувшая глаз всю ночь, разбудила ребят, накормила завтраком, перекрестила обоих «на дорожку» и, сказав: «Ну, с Богом, мои милые! Служите!» – закрыла за ними дверь. На улице Саня обернулся и посмотрел на свои окна. В одном из них виднелся силуэт его любимой бабули, которая по русской традиции долго махала им вслед рукой.

Минут через сорок ребята приехали на конечную остановку троллейбуса и направились к расположенной неподалёку воинской части, в которой им и предстояло провести два года своей молодой жизни. Отдав дежурному офицеру, немало удивившемуся тому факту, что они следуют без сопровождающего, свои запечатанные в большой конверт документы, они были препровождены сначала на склад, где получили военную форму, а потом в баню.

Баней в то время громко называлось помещение котельной, там была труба, из которой текла горячая вода. Саню и Виктора подстригли «под ноль», затем они помылись ржавой водой с маленьким кусочком мыла. После этого ребята кое-как натянули на себя то, что называлось армейским обмундированием, и молоденький сержант, судя по говору сельский парень, долго учил их наворачивать портянки, страшно удивляясь, что они этого не умеют.

Затем их привели в так называемый «карантин», где уже были такие же, как и они, стриженные наголо молодые солдатики. Весь день их учили подшивать на гимнастерку подворотнички из белой материи и пришивать к шинелям погоны и нарукавные шевроны, а также ходить строем и «отбиваться» ко сну.

«Отбиться» ко сну значило быстро раздеться и прыгнуть в кровать. После следовала команда «Подъём!», услышав которую надо было быстро спрыгнуть с кровати, надеть форму и встать в строй. После двадцати отбоев и подъёмов их оставили наконец в покое, и Белозёров, положив голову на подушку, сразу отключился.

Проснулся Саня посреди ночи и, взглянув вокруг, покрылся холодным потом. Кругом на кроватях лежали люди в белых рубашках и кальсонах. Кто-то храпел, а кто-то стонал. Было ужасно душно и хотелось пить.

«В медвытрезвитель попал! Что же я завтра скажу на работе? Вот ужас!» – подумал Саня. Но потом, немного придя в себя, он разглядел в темноте солдатские сапоги, военную форму и армейские ремни, аккуратно лежащие на табуретах возле кроватей, и вспомнил всё…

«В армию попал! Нет! Лучше бы в медвытрезвитель!» – простонал он, упав лицом в хиленькую плоскую белую подушку.

Так и началась его армейская жизнь…

Аты-баты, шли солдаты

Караульная служба

Огнетушитель один. Из инструкции по караульно-постовой службе в/ч № XXX

После карантина и прохождения курса молодого бойца Белозёров был направлен в четвёртую роту и жутко расстроился, поскольку слышал ранее от старослужащих страшные рассказы про это полковое подразделение. Рота эта считалась лучшей в полку. Но тот, кто не попадал в её ряды, был наисчастливейшим человеком, поскольку отличные показатели роты достигались такой жуткой муштрой, что в полку ходила поговорка: «Лучше попасть в дерьмо или гестапо, чем в четвёртую роту!»

Считалось, что успехами рота была целиком обязана таланту и характеру её командира – капитана Кудряшова, который за эти успехи был даже награждён каким-то хитрым новомодным армейским орденом. Но это было не так. Жизнь в подразделении формировал старшина роты старший прапорщик Коростылёв – вечно хмурый, коренастый, черноволосый хохол с русской фамилией, который практически дневал и ночевал в своём подразделении. А Кудряшов, как говорится, почивал на лаврах.

Белозёров как-то сразу не понравился Коростылёву, поэтому и слышал от него только замечания и постоянные придирки. Даже когда Саня после учебных стрельб из автомата Калашникова вышел на первое место и попал на доску почёта роты в раздел «Лучшие стрелки», их отношения со старшим прапорщиком не только не улучшились, а ещё больше осложнились! Причина этого выяснилась позднее. Коростылёв, видимо, прочитав вместо Саниного чужое личное дело, был уверен, что Белозёров окончил педагогический институт и после армии будет учительствовать. Сам старший прапорщик имел за плечами только среднюю школу и мог, пользуясь служебным положением, вволю поглумиться над «шибко умным» и дерзким на язык Саней.

Как обычно, поставив Белозёрова по стойке «смирно» перед всей ротой, Коростылёв начинал показательно-воспитательное выступление:

– Посмотрите, товарищи солдаты, на ЭТО! И ЭТО сейчас называется солдатом! Дело в том, что потому что! – Коростылёв театрально показывал рукой на Белозёрова. – И ОНО, отслужив положенный срок, уволится в запас и будет учительствовать, то бишь учить наших с вами детей. Дело в том, что потому что! Нет, это надо же было учиться пять лет в высшем учебном заведении, чтобы после этого плохо почистить автомат – сестру вашу! Дело в том, что потому что! Белозёров, три наряда вне очереди!

– Есть три наряда вне очереди! – по уставу отвечал Саня, а про себя думал: «Да если эти сношения и дальше будут продолжаться, наши с вами дети, товарищ прапорщик, у меня обязательно появятся, хоть я и лицо мужь-его полу! Дело в том, что потому что! Сестру вашу так!..»

Прапорщику очень нравилось командовать людьми и измываться над ними. Причина этого была до примитивности проста – дома над ним измывалась жена, строившая его самого по стойке «смирно», а на службе «душила жаба», оттого что ордена и медали за все успехи подразделения получает не он, а командир роты. И от всего этого разросшийся, как забродившее тесто, комплекс неполноценности толкал Коростылёва на необъяснимые поступки.

«Добивали» прапора ещё и изменения в Уставе службы. Раньше, по правилам, когда старшина роты заходил в помещение, дневальный должен был подать команду «Смирно!». Но потом это правило отменили, оставив такую привилегию только командиру. Сначала Коростылёв пытался требовать от подчиненных выполнения команды «Смирно!» в обход приказа, но был отчитан за это командиром части, после чего впал в депрессию и крутой запой. Когда у запойного прапорщика звонил телефон, он хватал трубку и дико орал в неё: «Полковник Коростылёв у аппарата! Прошу меня не беспокоить! Дело в том, что потому что! Мать вашу так!!!» И в один из таких запоев, на его беду, он вдруг услышал в трубке голос командира полка: «Значит, всё-таки полковник? Мать твою так!»

После этих слов несчастный прапор побледнел и моментально протрезвел, а затем отсидел пять дней на гарнизонной гауптвахте, откуда вернулся злее чёрта. Отчего «воспитание» подчинённых ему солдат усилилось втрое! В те дни все мечтали нести службу хоть в полковом свинарнике, а если уж очень посчастливится, то на кухне, чистя немыслимое количество картошки. Только бы подольше не видеть «родного» прапора! Дело в том, что потому что…

Дни пролетали, как шальные пули. Днём обучение азбуке Морзе в тренажёрном классе и бесконечное выбивание «морзянки» ключом, пока рука наотрез не отказывалась выполнять даже самые примитивные движения. Параллельно шло изучение разных типов радиостанций. А потом – занятия «шагистикой»! То бишь марширование до полной потери сознания на полковом плацу, которое называлось красивыми словами – строевая подготовка. Самое заветное и долгожданное слово в тот период у Белозёрова, да и у всех остальных молодых солдат, называемых «карасями», было слово «отбой». После него твой организм падал на койку, в бессознательном состоянии натягивал на себя тонкое синее шерстяное одеяло и, дав мозгу приказание: «Никаких снов!», проваливался в пустоту до поступления ненавистной команды: «Рота, подъём! Выходи строиться!»

А ещё, в связи с неполным комплектованием кадрами всем приходилось выполнять функции по несению караульно-постовой службы, так как отдельной караульной роты в полку не было. Солдаты это называли просто: «Через день на ремень и в караул!» Вернее, ещё проще: «Как жизнь? Через день на ремень!» – и всё было понятно. То есть получаешь автомат, навешиваешь на ремень с одной стороны штык-нож, с другой стороны – подсумок с патронами и на сутки заступаешь в караул. С непривычки к такому режиму всем «молодым» постоянно хотелось спать, что они и делали при всяком удобном случае и в любом неудобном положении.

Особенно сложно было нести службу на втором посту, где приходилось стоять на караульной вышке, так как если человек засыпал, то у него сразу возникал шанс превратиться в птичку и, пролетев метров шесть, чирикнув разок в полёте, оказаться на земле со сломанными конечностями и вывернутой шеей. А если полёт пройдёт без осложнений, можно было даже остаться в живых. После чего гауптвахта казалась курортом.

Кроме того, вышка хорошо просматривалась из караульного помещения, и начальник караула, сокращенно начкар, всегда видел из своего окна часового, стоящего вверху на площадке. Ненадолго сесть на пол или ступени, чтобы дать кратковременный отдых ногам, не было никакой возможности. Это запрещалось уставом караульной службы, и стоило только присесть, как часовой тут же пропадал из поля зрения начкара, за что непременно строго наказывался.

Саня решил этот вопрос кардинально. Для начала он пришил насмерть к шинели вместо матерчатой вешалки железную цепочку, а затем взял в столярке два самых больших гвоздя, которыми при желании можно было прибить Луну к Земле. Под предлогом ремонта оторвавшейся на караульной вышке доски выпросил у начкара молоток и разрешение на «ремонт казенного имущества».

Получив «добро» от руководства и заступив на пост, Саня на законных основаниях проделал следующее: забил в стенку один гвоздь на уровне плеча, а другой на уровне шеи. Для чего это было надо?

Теперь, заступая на второй пост, на одну импровизированную вешалку он водружал автомат, а на другую – себя за цепочку на шинели. После этого можно было, расслабив и подогнув ноги, просто повиснуть и в таком состоянии даже немного вздремнуть. Достаточно было секунд через двадцать открывать глаза и просматривать прилегающую территорию. А в это время из караульного помещения наблюдалась такая картина: на вышке, не шелохнувшись, стоит бдительный часовой, на плече у которого висит грозное оружие – автомат!

Когда происходила смена караула или на посту появлялся посторонний, предупредительно лаял пёс по кличке Дембель, которого Белозёров постоянно прикармливал. В благодарность за это Дембель всегда ходил с Саней в караул. За время с момента подачи Дембелем тревожного сигнала до момента, когда разводящий приводил новую смену часовых к караульной вышке, проходило примерно полторы минуты. Этого было более чем достаточно, чтобы снять самого себя и автомат с «вешалок» и грозно крикнуть: «Стой! Кто идёт?» На худой конец можно было возмущённо сказать: «За гвоздь зацепился! Отремонтируют эту вышку когда-нибудь или нет?»

Ещё сложнее было нести службу на первом посту, возле знамени части, которое находилось в помещении штаба на втором этаже. Знамя стояло в прозрачном футляре, опечатанном печатью командира полка, в душном закутке, перегороженном цепью. Рядом со знаменем был небольшой квадратный подиум, на котором, как манекен, стоял часовой, а за ним в углу – большой огнетушитель, такой древний, что на нём не было никаких опознавательных знаков. Уходить с «квадрата» часовому было строго запрещено, а когда проходящие мимо знамени отдавали ему честь, необходимо было вытянуться по стойке «смирно». Стоять подолгу без движения и в духоте было совершенно невыносимо. Никаких кондиционеров тогда не было, а про какую-то отдельную вентиляцию даже не шло речи, поскольку «солдат должен переносить все тяготы и лишения армейской жизни!» Читайте устав!

Ночью на втором этаже в штабе никого не было, и когда Белозёров первый раз заступил на этот пост, он попал в довольно щекотливую ситуацию. Решив, что можно немного размять ноги, сойдя с «чёрного квадрата», Саня покинул место часового и, как кот, с удовольствием потянулся, разминая конечности. А через полминуты на него уже орал дежурный по части, рабочее место которого находилось на первом этаже здания. Оказалось, что в «квадрате» установлена примитивная сигнализация, и когда часовой вольно или невольно покидал свое место, у дежурного на пульте звенел звонок и загоралась контрольная лампа.

Но нет задачи, которую не может решить русский технический ум. В следующий раз Саня просто дотянулся до огнетушителя, стоящего в углу, дотащил его одной рукой до места часового и поставил рядом с собой. После этого можно было без последствий покинуть коварный «квадрат» и даже с удовольствием съесть печенюшку, аккуратно припрятанную в потайном кармане солдатской куртки.

Своей идеей с применением огнетушителя Белозёров поделился с близким окружением «карасей», и всё было бы хорошо, если бы один из них, разморённый духотой, как-то не уснул, сидя на цепи возле знамени, где его и застал дежурный по части. Чтобы спросонья часовой кого-нибудь не застрелил, в него пришлось минут десять кидать из-за угла карандаши и старательные резинки. После успешного пробуждения бывший часовой был отправлен на гауптвахту, а несчастный огнетушитель перенесён на расстояние, не позволяющее достать его, не сойдя с квадрата. Сладкая жизнь на первом посту закончилась!

Но сегодня Белозёров заступил на третий пост. Вышки тут не было, и вся территория просматривалась со всех сторон. Правда, были и свои маленькие преимущества. Охранять здесь надо было всего одну уличную дверь, ведущую на так называемый спецполигон, где хранилась секретная аппаратура связи. Также под охрану попадал и небольшой кусочек дороги, расположенный как раз напротив этой двери. Днём по дороге ходили в столовую, и проход был беспрепятственный, а ночью он перекрывался с одной стороны небольшим шлагбаумом, с другой стороны растягивалась железная цепь с табличкой «Проход запрещен». Кроме того, в отличие от других постов, здесь была небольшая деревянная, разрисованная чёрно-белыми полосами будка, в которой можно было укрыться от дождя или снега.

Разговаривать на посту категорически запрещалось, но, чтобы не уснуть, Белозёров тихо беседовал со своим собачьим другом – Дембелем, крутившимся возле его ног.

– Ну что, брат Дембель, небось кушать хочешь? Ничего, сменят нас через час, и я тебе что-нибудь найду в караулке, – сказал Саня собаке, но ответа не последовало, только при слове «кушать» Дембель так замотал хвостом, что стал похож на лохматый вентилятор.

По своему, собачьему, только ему известному уставу караульной службы Дембель никогда не лаял без причины, даже в моменты радости. Голос он подавал только при «опасности», то есть когда в сторону поста направлялся кто-либо, кроме часового. Белозёров широко зевнул и опять заговорил с собакой:

– Дембель, я сейчас от зевоты челюсть вывихну, она выпадет и у тебя будет косточка. Как спать хочется! Голова уже ничего не соображает. Как хочется спать! Когда же смена? Уже ноги не держат, подкашиваются.

Он взглянул на часы. До смены оставалось ещё целых пятьдесят минут. Саня опять широко зевнул и посмотрел на собаку. Дембель с серьёзной мордой, не мигая, смотрел ему прямо в рот.

– Пёс, ты что, и вправду ждёшь косточку? Готов сожрать скелет лучшего друга? А чем я тогда буду есть? Ты за меня будешь жевать «шрапнель»? Вижу, что будешь! Ну ты и обжора, как тебе не стыдно. – Белозёров тихо засмеялся, а пёс опустил голову, как будто всё понял. – Пошли лучше в будку, там хоть прислониться можно, ветра нет и… Бр-р-р!

Саня затряс головой, сбрасывая усталость и сон, развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно побрёл от дороги к «полосатому» сооружению.

«Надо будет и в эту будку прибить гвозди, как на вышке, и…» – не успев договорить фразу, Саня провалился в пустоту, как будто везде неожиданно погас свет, и его сознание полетело в бездонный чёрный колодец.

Ощущение реальности возвращалось медленно. Жутко болела голова и правое плечо. Белозёров попытался двинуть руками, но не смог.

– Так! Нападение на пост! – лихорадочно размышлял Белозёров, пытаясь перевернуться на левый бок. – Меня оглушили, повалили на землю и связали руки. Но почему Дембель не залаял? Убили пса, гады! Гады, гады! Но почему не было слышно выстрела? Стреляли с глушителем! Теперь понятно…

Мысли суматошно неслись в голове Белозёрова, которую он безуспешно пытался приподнять. Было тихо, рядом не было никого. Краем глаза он заметил, что в двух метрах от его головы лежит автомат.

– Хорошо! Оружие не взяли, торопились, видимо. – Саня опять пошевелил руками, и на этот раз у него получилось, наверное, ослабла и развязалась верёвка. Белозёров собрался с духом и медленно подтянул руки поближе к голове. Сделав два глубоких вдоха, как перед прыжком в воду, он резко вскочил на ноги и, выполнив длинный кувырок через голову, схватил автомат, одним движением подняв его с земли. После этого Саня отскочил к забору и, прижавшись к нему спиной, передёрнул затвор автомата.

Осмотревшись по сторонам, он никого не увидел и стал медленно приближаться к двери, доверенной ему под охрану. Все было в порядке: дверь не была вскрыта и на ней висела большая печать № 86.

– Ничего не понимаю! – Белозёров внимательно осмотрел всю территорию поста. Всё было в полном порядке. Никаких следов. – Ничего не понимаю, а где верёвка, которой мне руки связывали? И где несчастный Дембель?

Трупа собаки он нигде не нашёл и остановился возле караульной будки в полном недоумении. Постепенно боль в голове стала стихать, и Белозёров боковым зрением увидел в самом тёмном месте поста, в углу между стеной и забором, два светящихся жёлтых глаза. Саня ещё не успел как следует испугаться, как из темноты страшного закутка на него поползло что-то тёмное. Он замер и вскинул автомат, который затрясся мелкой дрожью в его руках.

– Господи, спаси, – тихо проговорил Белозёров и прицелился, наведя ствол автомата в темноту. Выстрелить он не успел, потому что НЕЧТО сначала очень тихо заскулило, а потом из мрака, перебирая четырьмя лапами, на пузе, по-пластунски выполз… Дембель! Он преданно заглядывал Сане в глаза, как будто был в чём-то виноват. Белозёров сразу опустил автомат. Левой рукой он хлопнул себя по лбу, отчего опять чуть не упал, так как в голове что-то зазвенело и закружилось. Он восстановил равновесие, «потанцевав» на непослушных ногах, и сказал, обращаясь к собаке:

– Так я что же, прямо на ходу заснул? Вот так история! А тебя, собака моя дорогая, я придавил, когда падал, и ты подумал, что тебя хотят наказать? Ну, прости, прости меня. Иди ко мне, я тебя поглажу, – и Саня похлопал себя левой рукой по бедру, подзывая собаку. Дембель, тихо повизгивая, принялся радостно скакать вокруг Белозёрова.

Постепенно с неба начало падать что-то противное и мокрое, похожее на снег, и солдатик с собакой решили укрыться в будке. Они уже почти дошли до неё, когда пёс резко развернулся и с громким лаем бросился к шлагбауму на дороге. Саня посмотрел в сторону убегающего Дембеля и увидел, что по дороге к посту идёт старослужащий из их роты, на солдатском языке «дед» – Вася Щукин родом из Вологды.

– Угомони собаку, а то дежурного по части разбудишь! – сказал Вася, не вынимая изо рта папиросы «Беломорканал», и стал поднимать шлагбаум, чтобы пройти дальше.

– Стой, кто идёт?! – крикнул Белозёров голосом молодого петушка и неожиданно громко икнул.

– Ты, чё, карась?! Не видишь, дедушка Вася идёт в столовую к повару на блины. – Щукин затянулся папиросой и пыхнул струёй дыма в сторону поста.

«Проверку, что ли, мне начкар решил устроить?» – подумал Саня и крикнул снова, уже более уверенным голосом, оправившись от первого испуга:

– Стой! Стрелять буду!

– Я тебе щас автомат в задницу засуну. И там стрельну. А потом ещё стрельну! И гильзы жрать заставлю, – перешёл с крика на злобный шёпот Щукин и двинулся на Белозёрова, отбиваясь сапогами от дерзких нападок храброго Дембеля.

Прогремевший как гром среди ясного неба выстрел поверг в состояние шока всех троих присутствующих – Саню, Васю и, особенно, Дембеля. Белозёров и не думал стрелять, просто рука его дёрнулась, и он нажал пальцем на спусковой крючок, совсем забыв, что после нападения на пост, а вернее, засыпания на ходу, он загнал патрон в патронник, да так и оставил автомат в заряженном состоянии, даже не подумав поставить его на предохранитель.

Дембель с испуга мгновенно растворился за забором, ограждающим территорию воинской части, которую он считал своей «родиной» и покидал только два раза в год, уходя по неотложным амурным делам. А «дедушка» Щукин, не ожидавший от молодого солдата этакого поворота, с испугу грохнулся прямо на дорогу лицом в грязь. Через полминуты, когда к посту уже подбежала группа солдат во главе с начальником караула, он со страшными матами попытался подняться с земли, но Белозёров, немного оглохший от выстрела, ещё громче заорал:

– Лежать! А то стрелять буду!!!

После этого он, уже обращаясь к караульным, выкрикнул все команды, как положено по инструкции, и пропустил на территорию поста начальника караула лейтенанта Черных. По всей форме доложил ему, что, мол, совершено проникновение на охраняемую территорию, и нарушитель задержан после производства одного предупредительного выстрела в воздух.

Лейтенант очень близко подошёл к Белозёрову и тихо, чтобы никто не слышал, спросил:

– Рядовой, ты что, охренел?

– Вероятно, да, – так же тихо ответил Саня, на что Черных громко проговорил, обращаясь не к Белозёрову, а к смотревшим на него солдатам:

– Молодец, рядовой Белозёров! Учитесь все, как надо нести караульную службу!

Потом подошёл к матерящемуся в грязи Щукину и скомандовал:

– Рядовой Щукин! Встать! Молчать! Смирно!!! Я тебя уже предупреждал, чтобы ни одна тварь бессловесная не смела после отбоя выползать из казармы на территорию части? Предупреждал? – и, не дождавшись ответа, заорал: – До самого дембеля просидишь у меня на гауптвахте! На «тумбочке» будешь у меня в Новый год стоять вместо телевизора!

Кто служил в армии, тот поймёт, что не поставят Васю на тумбочку и не будут смотреть на него как в телевизор. А означает это, что старослужащий рядовой Щукин, вместо того чтобы со всеми встречать Новый год и пить сок, а может, и не сок, возле ротного телевизора, будет назначен дневальным по роте. Всю ночь он простоит на своём «рабочем месте» возле тумбочки с телефоном и переговорным устройством по части, той самой «тумбочки», о которой так грозно орал сейчас лейтенант Черных.

– Да, Белозёров, я тебе не завидую! – тихо сказал начкар, когда уводили Васю Щукина, показавшему на прощанье Сане кулак размером с хороший астраханский арбуз.

Гладиатор

Развлечений в армии было не очень много.

Первое – это санитарная часть, в которой можно провести несколько счастливых дней, если у тебя поднялась температура или «кирзачи» ввиду неправильно накрученных портянок протёрли тебе ноги до кости. Иногда, правда, общее хорошее впечатление портили уколы, которые ставил больным молоденький медбрат, видимо, просто не обученный, как это правильно делать. И по ощущениям казалось, что в тебя втыкают карандаш. Но ради всего остального можно было пожертвовать своим мягким местом. Зато не надо было ходить в наряд по свинарнику или в караул, еду приносили прямо в палату, режима нет никакого, кроме обязательного дневного сна, беспрекословно и с удовольствием выполняемого всеми больными.

Можно было полночи травить анекдоты и вспоминать девчонок, оставшихся на «гражданке». Рассказывать в мельчайших подробностях все интимные моменты, которых никогда и не было, но очень бы хотелось, чтобы были, чем вызывать нескрываемую зависть и уважение соседей по больничной палате. После пятого пересказа ты сам уже начинал верить, что всё это действительно было. Чистая правда! И уже уверенно повторять и повторять рассказ, не боясь запутаться в нём и переврать мелкие, но очень важные для правдоподобности детали, ну, скажем, про красные трусики в белый горошек…

А ещё старослужащие больные учили молодых больных «отбиваться», прыгая в кровать кувырком через её спинку. Делалось это так. Для начала выбирался кто-то из молодых солдат, и его начинали тренировать «отбиваться» на время. Когда он уже успешно укладывался в норматив, выходил старослужащий и прыгал с разбега в кровать, но не сбоку, а сделав при этом крутой кульбит через её спинку. Молодых «карасей» начинали подначивать повторить «подвиг» старослужащего «деда», и ещё не было случая, чтобы не нашёлся хотя бы один дурак, считающий себя смельчаком-героем. Незаметно для «героя» под кровать ставилось достаточно прочное сооружение, называемое просто армейский табурет. И когда после прыжка бойца на койку раздавался страшный хруст, всегда спорили, что сломалось. Уф! Ну, слава богу, на этот раз только табурет! Вот такие шуточки.

Летом, когда заполярное солнце не заходило за горизонт круглые сутки и ночью было так же светло, как днём, можно было поставить стрелки часов на время наступления обеда, разбудить пару «карасей», обвешать их бачками, чайниками и кастрюлями и отправить в столовую за едой. После чего лечь в койку и мирно ждать выстрелов из автомата, которые непременно раздадутся, когда сонные «караси» добредут до спецполигона, мимо которого проходила дорога в столовую. Ночью там выставлялся пост с вооружённым часовым. Ага, есть! Бах! Бах! Теперь надо укрыться одеялами и сделать вид, что все крепко спят, так как через пять минут в лазарет залетит злой, как чёрт, нет, хуже чёрта, начальник караула. Увидев спящих людей, он скажет им на сон грядущий пламенную речь, самыми культурными словами в которой будут «козлы вонючие», «уроды» и «ваш дом – дисбат»! Но никто не проснётся, потому что все крепко спят…

А ещё можно было вынести спящего «карася» вместе с кроватью в туалет и, поставив его койку сверху на стенки кабинок, громко крикнуть: «Рота! Подъем!» Благо, что гипс и дежурный солдат-фельдшер всегда были под рукой. Трах, бах!!! Ну, сегодня неинтересно, только разбитый нос, локти и колени. Уноси гипс, медбрат, неинтересно. Отбой! Всем отбой!

Когда в санчасти лежал Белозёров, соседнюю с ним койку занимал парнишка армянин, обладающий способностями гипнотизёра. И всеобщим развлечением было, когда он вводил в транс кого-нибудь из больных. Кто-то в состоянии гипнотического сна ехал домой на поезде и разговаривал с незримыми соседями по купе, в деталях рассказывая все секреты своей службы. Кто-то ходил на рыбалку или пил холодное пиво в хорошей компании «под солёную вяленую рыбку». Самым писком было внушить погружённому в гипнотический транс человеку знакомство, а потом групповой секс с несколькими девицами. Обычно это проделывали с кем-то из молодых солдат. Счастливчик стонал, охал и ахал и выполнял всё, о чем его просили «шаловливые девчонки». Когда испытуемого выводили из состояния волшебного сна, он только глупо моргал глазами и краснел при виде толпы идиотов, которые от смеха уже не могли говорить и тупо валялись по всей палате – кто на койке, а кто уже просто на полу! Нормальное стадо свиней! Хрю, хрю, хрю… Если бы Саня не видел всё это собственными глазами, то ничьим рассказам не поверил бы никогда. Но факт остаётся фактом.

Второй «развлекухой» было время, когда в часть привозили «партизан». Партизанами называли лиц, ранее уже отслуживших в армии срочную или действительную службу и уволенных в запас. По мысли нашего главнокомандования, техника в армии находилась в постоянном развитии, а военнообязанные, находящиеся в запасе, могли не поспевать за её совершенствованием и «морально устаревали»! Поэтому через определённое время, известное только сотрудникам военкоматов, этих лиц призывали в ряды вооружённых сил для прохождения переподготовки на новых видах вооружения, чтобы последние, в период наступления часа «Ч», не дай бог война, могли блеснуть своими знаниями и умереть за Родину политически грамотными и технически подготовленными бойцами.

На практике же всё обстояло совсем не так радужно. Вся новая техника или её отдельные модернизированные элементы были под грифом «секретно». И для её изучения и последующей работы требовался допуск «на секретность» определённой формы. Большинство же «партизан» такового не имели, а если когда-то и имели, то сроки действия его уже давно закончились, и требовалось повторное оформление необходимых документов. Процедура эта слишком муторная и длительная. Требовались всевозможные проверки со стороны различных «секретных служб». И поэтому вся переподготовка сводилась обычно к тому, что толпе «партизан» показывали образцы новой техники издали, руководствуясь принципами: «Входить нельзя и трогать тоже!» После этого их вели на кладбище устаревшей техники, которая перегнивала на складе ДХ (длительного хранения). А вот уже там можно было всё потрогать и покрутить. И даже влезть внутрь подвижной радиостанции, установленной на броневике времен Гражданской войны. Посидеть на водительском кресле и посмотреть в обзорное пуленепробиваемое стекло, которое действительно не могла пробить ни одна пуля из-за его большой толщины. Правда, через него не было ничего видно, но это был не самый большой его недостаток. Многие «партизаны» действительно в своей жизни не видали ничего подобного и с неподдельным интересом «листали эти странички истории». Значит, военные сборы проходили не зря! Можно оправиться и покурить…

После этого, чтобы как-то занять «партизан», их направляли на всевозможные хозяйственные работы по ремонту помещений или уборке территории. А вечером, после отбоя, из их казармы, куда офицеры старались заходить как можно реже, слышался звон стаканов и доносилось нестройное пение про «аборт корабля», ну, в смысле «а волны и стонут, и плачут, и бьются о борт корабля…» Потом пение постепенно переходило в ругань, и после набившей оскомину фразы: «Ты, чё! Меня не уважаешь?» или «Ты кого это козлом назвал, свинья?» обязательно слышался звон разбитого стекла. Затем кого-то выбрасывали из окна, или он прыгал сам, потому что за ним непременно гнались. Чтобы замести следы, преследуемый «охотниками» «кабан» метался по территории воинской части и неизбежно попадал на охраняемые посты. Тогда в ночи начинали звучать одиночные автоматные выстрелы.

А солдаты срочники, лёжа в кроватях, тихо комментировали невидимые, но зато хорошо слышимые происходящие события:

– До второго поста добежал! А теперь уже на пятом! А сейчас опять на втором! Ух ты! А теперь между пятым и третьим постами мечется, не может, видимо, определиться, где сподручнее погибать от пули часового!

Кончалась эта развлекуха обычно через полчаса или час в зависимости от физической подготовки «виновника торжества», которого бодрствующая смена дежурного караула наконец догоняла и сбивала с ног. После чего его несли, связанного по рукам и ногам, в казарму и с размаху кидали на койку, предварительно вволю попинав сапогами за всё пережитое. Утром мятого беглеца поили чаем и, вручив «чёрную метку», отправляли по прежнему месту работы, заслав вслед соответствующие бумаги о его несоответствующем поведении.

Остальным же «партизанам» поступала команда:

– Всем, мать вашу, бегом на плац! Очистить плац и дорогу до КПП от снега аж до асфальта!

А снега в тот год было «натоптано» на плацу примерно до полуметра.

И один раз случилось следующее. Поступившую команду на очистку снега «партизаны» выполнили, как говорится, дословно. Вся наледь от штаба до ворот КПП была сбита до асфальта. В результате уровень дороги у ворот КПП стал на эти самые полметра ниже, чем за воротами.

Обычно, когда командир полка покидал территорию части, дежурный по части сразу звонил дежурному по контрольно-пропускному пункту, и последний давал команду открыть ворота. Водитель, который возил командира, был из разряда лихачей и выезжал за ворота КПП всегда на полной скорости, так как к моменту его прибытия ворота всегда уже были открыты. Так было и в тот раз. Ворота открыли, и командирская чёрная «Волга» на полном ходу… врезалась в ледяную полуметровую стенку!

Так как комполка никогда не пристёгивался, он вылетел через лобовое стекло прямо под колеса проезжавшей по дороге мимо территории части машины «скорой помощи», которая едва не довершила начатое «партизанами» дело, чуть не наехав командиру на голову. Но всё, слава богу, обошлось, полковника сразу погрузили в автомобиль и под звуки сирены увезли в неизвестном направлении. В часть он вернулся, когда «партизанские сборы» уже закончились. Наказывать было некого, и тогда на вечную гауптвахту отправился его лихач водитель.

Как говорится, «на своих ошибках учатся», но не тут-то было, потому что, как это ни смешно, такая же ситуация произошла спустя совсем небольшое время. При выезде на учения, когда все действия были расписаны буквально по минутам, перед воротами КПП целый час простояла колонна автотехники, которую по одной машине, на стальном тросе, вытаскивал за ворота части гусеничный трактор. И опять из-за того, что уровень дороги за КПП оказался на полметра выше. А происходило всё это «действо» в присутствии проверяющих лиц из округа. Тогда полетело много голов, топоров не жалели и кровушку пустили всем, начиная от дежурного по КПП и кончая командованием части. Правда, командир полка остался на своём месте, и лишь благодаря тому, что всю ночь по прибытии в район учений высокопоставленные гости периодически выпадали «в осадок» из кунга его штабной машины да устраивали ночные проверки дежурным связисткам. Были в части и такие.

Но сегодня был третий вид армейских развлечений. Это ВНУТРЕННИЙ КОНФЛИКТ. Самый крутой вид развлечений!

Когда в казарму поочередно вернулись, сначала мокрый и перемазанный грязью с ног до головы Вася Щукин, а затем «герой-часовой» Белозёров, учинивший стрельбу на посту, все притаились в ожидании непредсказуемых событий.

Суровой «дедовщины» тогда не было, так как полгода назад за подобное издевательство отправили в дисциплинарный батальон на разные сроки трёх сержантов дембелей, жестоко избивших молодого солдатика. И, как говорится, память была ещё свежа! Одного из этих троих, освобождённого по окончании срока наказания, Белозёров видел, когда только прибыл в полк, и прекрасно его запомнил. Вернулся бывший сержант в звании рядового и, пока готовили документы на его увольнение, затравленно ходил по территории части или тихо сидел где-нибудь в тёмном углу, а при встрече всем отдавал честь, даже молодым солдатам, отчего последние решили, что он серьёзно тронулся рассудком! О том, что с ним было в дисбате, он предпочёл умолчать, а только сказал: «Не дай вам бог пережить такое! Лучше бы я ещё пять лет срочной службы отслужил или дал подписку всю жизнь быть прапорщиком или сидеть в гражданской нормальной тюрьме».

Конечно, у «дедов» в части были небольшие привилегии – например, не «отбиваться» и не подниматься вместе с «молодежью» по командам «Отбой!» и «Подъём!», бродить ночью по казарме, смотреть втихомолку телевизор и не выполнять грязные работы. Если, конечно, это не происходило под надзором офицерского состава. Рукоприкладством никто не занимался без особой на то нужды, ну, если только иногда, да и то в исключительных случаях.

Когда Белозёров увидел в казарме Васю Щукина, то сразу понял, что такой исключительный случай, видимо, уже настал!

До армии Саня немного занимался боксом, пока ему не запретили врачи в связи с ухудшением зрения, так сказать, от систематического получения по голове тупым предметом в виде боксёрской перчатки. Успехи в боксе в основном делали ребята с такой же тупой головой, как и сам тот предмет. Белозёров сначала страшно переживал, но тренер его успокоил и разрешил приходить на тренировки неофициально, чтобы не терять форму. Впоследствии, когда Саня встречался с ребятами, продолжавшими заниматься, он даже порадовался, что его занятия вовремя закончились, потому что первая, более удачливая, половина бывших боксёров попала в «бандиты», а потом и в тюрьмы, а вторая же, менее удачливая, – на больничные койки и с весьма тяжёлыми последствиями.

Во втором взводе служил рядовой Коля Ордин, который тоже раньше занимался боксом. Вечерами, в свободное до наступления отбоя время Ордин с Белозёровым, как говорится, немного друг друга лупцевали, чтобы не забыть боксёрские навыки. Их занятия видела вся рота, в том числе и Вася Щукин.

Минут через десять после того, как прозвучала любимая команда «Рота! Отбой!» и все разом прыгнули в свои койки, кровать Белозёрова резко подпрыгнула, как автомобиль на хорошей кочке. Саня открыл глаза и увидел Васю Щукина.

«Лучше бы смерть с косой! Не так было бы страшно!» – подумал Белозёров.

– Подъем, «карась»! Бегом в коридор! – услышал Саня голос Щукина и «мягким местом» почувствовал ещё один неслабый пинок Васиного сапога.

В коридоре уже стояла группа рядовых солдат «дедов» и несколько человек из числа сержантского состава.

– Ну что, «карась»? Ты, говорят, у нас боксёр? – ехидно спросил Щукин, глядя не на Саню, а на «дедушек».

Белозёров молчал. Тогда Вася продолжил:

– В общем, так, товарищи солдаты, сержанты и старшины, – Щукин с ехидной улыбкой оглядел всех присутствующих, – этот «карась» просит у вас разрешения немного со мной побоксировать. Я, конечно, был против этого мероприятия, но он очень настаивал, и вы меня уговорили на поединок из одного раунда. Надеюсь, мне этого времени хватит. А если он вдруг получит травмы или увечья или, не дай бог, умрет, вы, надеюсь, подтвердите, что это был несчастный случай во время спортивного состязания, инициатором которого был, естественно, не я, а он! Да? Да!

И под общее ликование толпы Щукин поднял, как победитель, правую руку вверх.

«Для довершения общей картины этого триумфа не хватало только, чтобы кто-то возложил ему на голову лавровый венок. Очень полезная вещь, – подумал Белозёров, – проигравшему можно положить на могилку, а победителю в “черепаховый” суп, сваренный из черепа проигравшего».

Саню и Васю стали готовить в бою. Белозёрову досталась одна старая рваная перчатка, почти пустая внутри, которая просто падала с руки. Саня обмотал руку небольшим вафельным полотенцем.

«Ничего. Перчатка получилась даже твёрже, а значит, и удар будет жёстче», – подумал Белозёров и попросил сменить ему тапочки-шлёпанцы на сапоги.

– Перебьёшься, «карась»! Тебе тапочки уже скоро понадобятся – ха-ха-ха! – белые, – услышал он в ответ дружный хохот.

– Ладно! Так даже лучше! – сказал Саня, сбросил с ног тапочки на пол и остался босиком. – Хорошо хоть пол деревянный, не так холодно, – подумал он и крикнул: – Я готов!

Щукину в это время ещё завязывали новенькие перчатки. Был Вася простой вологодский парень, как говорят, косая сажень в плечах, из тех людей, которые сначала бьют «по сусалам», а уж потом смотрят, наш это был человек или чужой. Роста он был небольшого, коренастый и, как говорится, накачанный. Когда после бани он надевал на себя белое армейское нижнее бельё, состоящее из кальсон и рубашки с длинным рукавом, то становился похож на манекен, которого чудом запихнули в одежду значительно меньшего размера. Выходил из этого положения Щукин просто. Он напрягал мышцы, и в самых тесных местах бельё рвалось. По сравнению с Васей Белозёров был маленьким худым хомячком. Пи-пи-пи…

Драться «гладиаторам» предстояло в длинном, но очень узком коридоре между казармой и оружейной комнатой, где хранились автоматы и боеприпасы. Коридор был выкрашен тёмно-зелёной краской, с редкими жёлтыми лампами дневного света на потолке. Отчего возникало впечатление, что ты идёшь по длинной лесной просеке, где через густые кроны деревьев пробиваются скудные солнечные лучи.

Зрители делали ставки – кто на Васю, а кто, ради прикола, на «карася». Прозвучала команда: «Бокс!», и все разом загалдели.

Белозёров отскочил от Щукина и стал по-боксёрски прыгать, двигаясь спиной к оружейной комнате не нанося никаких ударов. Щукин размахивал руками широко, по-деревенски, как сказали бы спортсмены-боксёры. Но пока Сане везло, и он довольно удачно уходил от его ударов.

«Бой будет до первого удачного Васиного попадания, – подумал Саня, глядя на огромные щукинские кулаки, которые нельзя было скрыть даже перчатками. – Надо что-то делать!»

И тогда Белозёров нанес Щукину неожиданный, но несильный удар левой рукой в правый бок. Отскочив от соперника, он немного поуворачивался от Васиных кулаков, а потом провёл серию ударов по чугунной Васиной голове, для которой, правда, эти удары были как комариные укусы. Но свой результат они дали, противник, слегка озверев, замахал руками ещё чаще и беспорядочнее.

Помотав Васю по длинному коридору, Белозёров услышал его тяжёлое дыхание и понял, что Щукин начал уставать.

«Утром на зарядке надо было бегать, а не курить за углом. Да снежок лопатой бросать, а не стоять, как пингвин с яйцом между лап, засунув руки в карманы. Нет, когда буду “дедом”, ни одной зарядки не пропущу!» – думал Саня, уворачиваясь от очередного Васиного наскока.

Минут через пять Васины удары стали ещё более размашистыми, а дыхание участилось, и один раз он чуть не упал, подавшись влево вслед за собственным кулаком. А не упал он только потому, что ухватился рукой за стену, но при этом его челюсть справа полностью открылась. Упустить такой шанс Белозёров не мог. Собрав все свои силы в один кулак, он нанёс удар правой рукой в челюсть, а затем молниеносно провёл серию ударов по корпусу. После чего отпрыгнул от противника и замер в стойке. На настоящем ринге эти действия принесли бы, скорее всего, лишь какой-то небольшой результат. Ну, в лучшем случае, нокдаун, но сейчас за противником была… стена, которая и сыграла главную роль в этом спектакле. Потому что Вася, качнувшись по инерции, с размаху врезался в стену головой. Бах!

То, что последовало дальше, повергло в ужас всех присутствующих. Щукин, закатив глаза, захрипел и рухнул, как толстое бревно, на пол. Мгновенно наступила звенящая тишина. Пауза длилась долго. За это время Вася должен был бы уже встать, но он не шевелился и продолжал лежать, неестественно заломив руки.