книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Дневники обреченных

Алексей Шерстобитов

«МЫ СТРАШИМСЯ ЕЕ, КАК ЛЮТОГО ВРАГА,

МЫ ГОРЬКО ОПЛАКИВАЕМ ПОСЕЩАЕМЫХ ЕЮ,

А ПРОВОДИМ ЖИЗНЬ ТАК, КАК БЫ СМЕРТИ

ВОВСЕ НЕ БЫЛО, КАК БЫ МЫ БЫЛИ ВЕЧНЫ НА

ЗЕМЛЕ»

(СВЯТИТЕЛЬ ИГНАТИЙ БРЯНЧАНИНОВ)

КНИГА ПЕРВАЯ

«РЕАКТИВНЫЙ» АД

«ТЩЕТНО СИЯЕТ СОЛНЦЕ С ЧИСТОГО НЕБА ДЛЯ ОЧЕЙ,

ПОРАЖЕННЫХ СЛЕПОТОЮ, – И ВЕЧНОСТЬ, КАК БЫ НЕ

СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ СЕРДЦА, ОБЛАДАЕМОГО

ПРИСТРАСТИЕМ К ЗЕМЛЕ. ЕСЛИ МЫ НЕ СПОСОБНЫ

ЖЕЛАТЬ СМЕРТИ ПО ХЛАДНОСТИ НАШЕЙ К ХРИСТУ

И ПО ЛЮБВИ К ТЛЕНИЮ, ТО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ,

БУДЕМ УПОТРЕБЛЯТЬ ВОСПОМИНАНИЕ О СМЕРТИ

КАК ГОРЬКОЕ ВРАЧЕСТВО ПРОТИВ НАШЕЙ ГРЕХОВНОСТИ»

(СВЯТИТЕЛЬ ИГНАТИЙ БРЯНЧАНИНОВ)

ПИСЬМА

«Что даровано Богом, тем грешно

не делиться с другими нуждающимся»

(Из тюремных дневников автора)

Часто вспоминая, кто я, задумываюсь, почему грешнику дано говорить о чистом и светлом? Казалось бы, что может знать об этом человек, извалявший свою душу в помоях, половину своего существования и не думавший о Боге совсем? Но кто же может знать о самой помойке больше других, как не постоянный ее обитатель, причем со взглядом изнутри! На ее фоне или выглядывая из нее, бросая свой взгляд на чистое небо, не он ли осознает глубже всех остальных разительную разницу между добром и злом? Ведь добро – это все, что помимо него! Как только он придет к такому выводу и умудриться принять его, тогда именно и начнется раскаяние. Дорастет он до покаяния или нет – это уже другое дело, но именно таким и дает Господь голос, вкладывая в их уста необходимое. Первенец подобных – святой апостол «языков» Павел, был слышнее и мудрее всех, остальные из убийц могут лишь вторить, немного освежая сказанное им в соответствии со временем.

Судьбы этих людей не назовешь счастливыми, «утро и день» их жизни всегда удовольствие и наслаждение, страсти и блуд, разврат души и жестокость в сердце, но вот «вечер» отличен прозрением, причем прозрением через боль, страдания, страх – муки эти открывают их душевные очи, часто притупляя зрение физическое, что бы видимое душой сравнивалось ни с окружающим, а самим собой, дабы осуждать ни других, но себя, иначе излечение не состоится.

Почему страшному грешнику говорить позволено? Потому, что он этим спасается! Почему же не всем грешащим, ведь нет других? Потому что упавший ниже всех, но силящийся подняться уже давно на пути к раскаянию, а случившееся с ним несчастье, ставшее призмой прозрением, только направляет его волю, а не толкает насильно, потому таких мало. Говорящий ищет и Господь обнаруживается для него, открываясь, как бы невзначай, всегда неожиданно, не в виде ответа мыслью на мучительный мыслительный процесс, будто под нажимом, но всегда вовремя и доказательно, нам остается только принять, осознать и главное – не забыть!

Пораженный чудом не физического явления, но духовного, долго не может прийти в себя человек от восторженной настороженности, но лишь пройдет она, как всегда бывает, так сразу находится в суете и озабоченности материального мира, чем заменить желание последовать Слову Откровения и отблагодарить Создателя, и храм души его остается, хоть и посещенным, но вновь опустевшим, а сердце не очищенным.

Каждое воспоминание, о когда-то произошедшем невероятно добром в нашей душе, не кажется, нам чьей-то попыткой нам помочь, так же как и любая пришедшая на ум злая мысль – попыткой нас погубить. А ведь и то, и другое – не плоды наших усилий, появляющиеся в виде помыслов, какие-то соблазняющие нашу плоть своим пагубным воздействием на часть мозга, отвечающую за удовольствие, так же, как какие-то молниеносно прожигающие спасительной мыслью, одним этим разрушая отчаяние и восстанавливая надежду.

Мы не одни, за нашу душу происходит постоянная борьба, в которой мы больше пассивные, постоянно уступающие, участники, нежели отчаянные рыцари. Именно последними нам дОлжно стать, если мы намерены стать причастными к бессмертью. Нам придется превозмогать усталость, бороться с искушениями, противостоять испытаниям, научиться терпению, от чего-то отказаться, но с чем-то смириться. Это не значит, что жизнь станет скучной, не удобной, без отдыха, удовольствий, в постоянных трудах, лишениях, унынии, напротив она наполнится, как пребывает в избытке приключений стезя воина, знающего свое дело и преданного своему командующему.

Такое не понравится тому, кто постарается не быть таким, но лишь казаться подобным. Все люди рождены для этого, но мало кто становится тем, кем обязан быть. Не став им, останешься в одиночестве своего эгоизма, не присоединишься к избранным, не будешь всегда сопровождаем непобедимым существом под благодатью и покровом Господа – многое званных, но мало избранных! Сегодня стать избранным по своему желанию без веры и преданности не возможно, но путь к этому предстает перед каждым – узкий, трудный, опасный. Встав на него, обязательно получишь дар, потеря которого гибель в вечности, которую ты выберешь сам!…

Не важно, что будут говорить о тебе, даже твои близкие; не страшно, если тебе не поверят люди; очень хорошо, когда ты встретишь противодействие даже там, где других ожидает помощь – Господь знает каждого, только Он всем нам Судья милосердный! Делай, что должен и будь, что будет!…

Есть орден преданных Божиих чад, имя ему Церковь Христова! Свои узнают тебя по делам твоим, от них будет помощь и поддержка, в них ты увидишь братьев и сестер, с ними познаешь цель своего бытия, но ближе всех и надежнее всех, полученный тобой при крещении Хранитель и Защитник, будь ведом его безошибочной дерзостью, опирайся, вставая о его руку, идя в бой, доверь ему свою спину, а уходя из этого мира, знай – он уже встречает тебя в том!…

***

Эх, какой же прекрасный день выдался неожиданным, вопреки предсказаниям метеорологической службы. Снег валил большими, легкими хлопьями, не сносимые ветром, они ложились ослепительно белым пуховым покрывалом под ноги, взмывая с земли, поднимаемые моими, специально топающими ногами, до уровня колена, вихрясь и крутясь в воздухе, какой-то своей частью, следуя за моими ногами.

Дышать свежо и немного колюче, что было приятно, и в купе со всем создавало, на фоне высоких елей и сосен, окружавших плац колонии строгого режима, впечатление вполне свободы. Я радовался жизни, появившейся семьи, любимой женщине, невероятному будущему, которого еще недавно и быть не могло!

В руках я держал небольшую увесистую бандероль, по объему равной пачке писчей бумаги, с обратным адресатом одной из епархий, что очень удивило, и отдельно одно письмо, с написанным на конверте адресом рукой моей Марины. Нетерпение овладело мной, но я не торопился – редкие в этих условиях положительные эмоции в таком количестве, хотелось не только накопить, но и сохранить, на как можно более долгое время…

Конечно, сначала, я прочитал письмо супруги. Кроме всегда эмоционального изложения своих чувств ко мне, тяжелого ожидания следующего свидания, размышлений о будущем, приятных признаний послание содержало длительный, на несколько листов, рассказ о произошедшей трагедии с человеком, о котором я что-то слышал из новостей. Об истории этой многие говорили, очень быстро настоящее обросло, как обычно случается добавлениями на вкус вещающей об этом индивидуальности, причем со ссылками на авторитетные источники, которые, надо заметить, так же не очень-то отличались правдолюбием, но больше останавливались на моментах скабрезных, глубоко личных, аморальных.

Речь шла о известном депутате, славившимся не только своими очень резкими нападками, далеко не всегда высказываемыми впопад и по делу, но и повсеместными попаданиями в разные скандальные истории то на экране телевизора, то обличающим целую когорту профессиональных деятелей, как-то врачей, педагогов, фермеров, даже одиноких матерей, прочих и так уже несчастных, урезанных в возможностях, заработанной плате, правах, но несмотря на это быстро растущего по карьерной лестницы, как часто у нас бывает, вопреки здравому смыслу.

Я не сразу понял, зачем мне это, и чем вызвана такая заинтересованность супруги, но окончание текста письма, следовавшее за длительным рассказом о некоем Буслаеве, направляло меня к Владыке, нашем духовном отце, взвалившем на себя это нелегкое бремя:

«Лелюшка, более подробно обо всех обстоятельствах я написала нашему Отченьке, предполагая, что всем этим будет заниматься именно он. Дело действительное запутанное, требующее небольшого «доследования», изучения, как раз того, что тебе нравится, хотя и не знаю, каким образом ты будешь это все делать. Но ты же талантышко, вот и Владыка сказал, что Лешка с этим со всем справится, тем более по его благословению и его молитовкам.

Я так поняла, что он перешлет (а решение он уже принял) все тебе. Там должно быть два дневника, так можно их назвать. Там же мои и моего шефа Лагидзе Захара Ильича, которого ты прекрасно помнишь, протоколы исследований, докладные записки, мнения на все, на что можно было их иметь, выводы по исследования, экспертизы и прочее. Не знаю, каким образом ты во всем этом разберешься, но, как сказал Отченька: «Это, будто для него все собрано». Не знаю, мое сокровеннышко, что с этим со всем можно сделать, но к большому сожалению контрольным медицинским исследованием это быть не может, поскольку исследуемый был только один, а значит, ни закономерностей, ничего другого быть не может, хотя для следующих возможных исследователей описание этого случая и может пригодиться.

Он не характерен для психиатрии вообще, только в одном своем секторе – приступе «реактивного психоза», все остальное за грани обычного человеческого понимания выходит.

Сам покойный Буслаев просил отправить все нашему Отченьке, поясняя тем, что Владыко знает, что делать дальше, там и действительно есть много духовного содержания (дневники), да и сама личность писавшего, или, к чему больше мы сходимся с З.И. – две личности…, только не смейся: души и Ангела, и поверить этому есть довольно веские причины. Это не патология, не заболевание – мы бы диагностировали…, ты прочти пожалуйста, в отчетах нет неправды, потому что это настоящие отчеты, зафиксированные официально…

Да, вот что: постарайся не афишировать, криминального в этом ничего нет, но если они попадут в руки журналистов или психопатов, то эти наверняка раздуют, какую-нибудь бучу и снова выльют кучу помоев на центр, З.И., да и вообще снова закритикуют психиатрию, а ей сейчас и так не сладко – опять все и всех везде сокращают, а выгнанные из закрытых интернатов больные на свободе очень опасны, а значит, снова врачи, а не чиновники будут виноваты, а законодатели снова натянут на себя маску спасающих Отчизну.

Думаю, что-то от себя лично допишет Владыка, ведь я даже не представляю, что можно со всем этим сделать…».

Письмо заканчивалось, как всегда, строками, вызывающими слезы радости. Немного подержав в руке стопочку прочитанных загадочных листков, отложил их в сторону, я занялся бандеролью.

Основной частью был дневник, состоявший из двух частей, почему-то озаглавленный «Дневники обреченных», что сразу поставило их, как минимум, в один ряд с моим дневником, написанным в определенный момент моей жизни, в ожидании пожизненного заключения, с уверенностью, что эта участь вряд ли минует меня. Как же я ошибался, сравнивая свое приземленное с тем, с чем сравнивать просто нельзя!

В приличной стопке, листов в двести – двести пятьдесят, оказались всевозможные отчеты, напечатанные и написанные вручную, к ним прилагался конверт с рисунками, биографией, выписками из личного дела, будто нацарапанные ногтем, каким-то корявым почерком, мне не известным, десятка полтора вырезок из газет, фотографиями, должно быть из личного альбома этого Буслаева, среди них фото какого-то, впечатляющего вида, совершенно седого старца, напоминающего снимок скульптуры Гомера с совершенно белыми широко открытыми глазами. Кстати, я долго не мог оторваться от этого лица, в нем было мало от земного человеческого, хотя передо мной было однозначно фотографическое изображение человека.

Перевернув фотографию обратной стороной, я прочитал невероятное: «Буслаев К. С. после сна, окончившегося потерей зрения» – интрига сразу захватила меня. Просмотрев в сразу все другие изображения этого персонажа, включая и распечатки статей, я сделал однозначный вывод: угадать в этом старце самого Буслаева просто невозможно! Мало того такая перемена в течении месяца – казалась просто фальсификацией, а речь шла, как я понял, о сне!

Не доверяя своим чувствам, я еще раз прочел письмо супруги, несколько статей, но так и не смог отделаться от мысли, что стал целью, какого-то розыгрыша самых близких мне людей.

Вспомнив о письме, которое должен был написать сам Владыка, я надорвал последний конверт из толстой бумаги, от куда вынул его фотографию в облачении с дарственной надписью и благословением, уже вставленную в тонкую, покрытую под серебро, рамочку, и сложенный вдвое листок довольно плотной бумаги с водяными знаками и титрами «его» епископства. Запах праздничного ладана с привкусом винограда «Изабеллы», приятно защекотал в носу. Улыбнувшись, понимая, что Владыка знал, какое произведет на меня все это впечатление, и складывая бандерольку, конечно, улыбался сам. Наложив на себя крестное знамение, я начал читать, почему-то выхватив строки с середины не такого, как ожидалось, длинного текста: «… очень рад я особенно твоему отношению с Отцом нашим Небесным, но то помни, что не один ты сейчас, но двое вас: муж, который первенствует, и жена, которая в подчинении твоем, как ты под Богом. В благополучном вашем супружестве нет сомнений, хотя оба вы сложны и пока малосмиренны – тем и спасетесь. Помни – Господь от своего не отказывается, а значит, делая Ему угодное, при Нем и остаешься, как бы это опасно не выглядело. Причащайся не чаще раза в два месяца, дабы не впасть в искушение, Марину держи в «жестких рукавицах», но прижимая к груди, как самый нежный и тонкостенный сосуд, ибо только так любовь сберечь можно.

Теперь по делу. Переданное дочкой * (духовной), я изучил прилежно, но другого не увидел, кроме, как благословить тебя на этот труд. Ни ты к Господу пришел, а Он тебя обнял, видимо и для этого тоже. В этом вижу часть искупления твоего, знаю, что возьмешься с готовностью и радостью, закончив с Божией помощью и во славу Его. Хорошо бы описать путь человека этого, весьма недостойного до покаяния, к самому раскаянию – это важно для каждого читающего. «Дневники» же…, даже не знаю…, чувствую в них присутствие Духа Святого, но заявить об этом не решаюсь, от сюда и понимание, что Церковь может и примет это во внимание…, присовокупит малой толикой к уже собранному бесценному богатству святыми Божиими угодниками, но использовать в комплексе, в месте с судьбой человека только через тебя вижу возможным.

Благословляю на труд сей, с молитвенным приветом, твой о. М.»…

Все в купе создало впечатление большой задуманной игры, я напрягся, тем более, что не чувствовал обычного задора перед предстоящей однозначно сложной работой, а здесь еще и сомнение одолело, от того, что и понятия пока не имел, о чем идет речь!

Отложив в сторону все прочитанное, я встал перед иконой, переданной с супругой Отченькой на прошлом свидании – Пресвятой Богородицы Казанской, прочитал молитовку, и, вернувшись на прежне место, поставив рядом две фотографии жены и Отченьки, по очереди всматривался в их взгляды.

Любовь ко мне, исходящая из их глаз, не могла меня оставить равнодушным, это понимание того, что я нужен этим людям, а они очень дороги мне, и так же любимы, зажгли огонь, быстро распространяющийся в сердце…: «не могут эти, так любящие, меня два человека ошибаться во мне. Конечно, они знают, что делают, их уверенность не может быть пустоместна, а значит, Господь управит!»…

Ко времени отхода ко сну, я уже изучил весь материал, исключая пока сами «Дневники обреченных», но уже понял, что обреченность их носит знак «плюс», а не как когда-то у меня «минус». Хотелось спать, но глаза сами коснулись первых их строк, будто бы диалога. До утра я так и не заснул, а закончив читать, сразу сел за работу…

Читатель не суди строго, ибо сложно писать о том, что происходило помимо тебя, вдалеке от тебя, и к тебе вовсе не имело отношения. Скажу сразу, что каким-то чудным образом, чувствовал я какую-то духовную помощь и наставление, наверное, потому, что все души в Господе едины, и все Ангелы – суть одно, а значит, писал я не один, но с душой и моим чудесным Хранителем.

ОБВИНЕНИЯ

«Опытом доказано, что за какие грехи…

осудим ближних, в те сами впадем»

(Святый преподобный Иоанн Лествичник)

Практически любой человек уверен, будто именно он себе хозяин, творец своей судьбы. Входя в какую-то новую ситуацию, мы «гребем» изо всех сил, лавируя, используя свой потенциал, между обстоятельствами, то и дело, неожиданно возникающими на пути, убежденные в полном контроле над происходящем. Но даже начиная разговор с любимой супругой, не согласной с нашей точкой зрения или провинившимся ребенком, не всегда понимаем, к чему он может привести и чем закончиться.

Но разве мы задумываемся о смысле совершающегося, когда выходит не по-нашему? Просто злимся, негодуем, гневимся до тех пор, пока не добиваемся своего, или похожего, убеждая себя, будто именно к этому и стремились.

Современный мир отношений между людьми настолько приблизился к грани очевидной полярности своего существования, что любое желание или мнение одного субъекта будет иметь обязательное противление со стороны второго только лишь потому, что не принадлежит его собственному.

Эгоизм, гордыня, тщеславие, человекоугодничество, страсти, жажда любым путем достигнуть вожделенного, при наименьших своих затратах, чужими усилиями, тяга к наслаждениям и удовольствиям при постоянно повышающихся стрессовых нагрузках, окружающем диссонансе с человеческой индивидуальностью, не соответствии настоящего положения дел выдаваемой Масс медиа информации, многое, многое, многое другое, при пустоте собственного внутреннего мира, требования полноты подобного у других, сталкиваясь с безусловными рефлексами, требующими от самца первенства, которое необходимо доказывать, что уродует и без того, находящуюся на грани срыва психику.

Все бы ничего, но чем разумнее и интеллектуальнее человеческое существо, тем лучше оно понимает – чем большими возможностями оно обладает, тем проще доказать необходимое, но настоящее ли?! Обоснованная и доказанная прежде часть индивидуальных характеристик «самца», видимое другими очевидным в нем, неожиданно осознается самим мужчиной ошибочным фактом, существующим в виде удачной подделки в самом себе, что впускает в его разум опасения раскрытие обмана, порождающие неуверенность и сомнения, и как теперь неотложное требование – необходимость нового самоутверждения.

Просто самоутверждаться на слабых – быстро надоедает, да и смотрится смешно, на сильных же – не всегда безопасно!

Что же проще всего в такой ситуации? Не родственники ли наши, самые близкие нам люди, часто кажутся нам врагами? Ведь именно их деяния, их несогласные мнения, подробности ссор, оскорблений, недовольства, обиды на них, и их на нас, копятся, будто отдельно и нарочно собираемые на их и наши головы уголья возмездия, на какой-то, одному Богу, известный час.

Обернись назад, уважаемый читатель, и ты вспомнишь, как не сдерживался в разговоре с родными, вспоминая им, часто больше надуманные вины, слыша в ответ упреки и в свою сторону, вспомни, как сметались из сердца, после таких разговоров добрые чувства, сменяемые стройными и доказательными обвинениями в чужой адрес, и никогда в свой! Не все подвержены подобному и слава Богу! Но сколько семей теряли платформу своего счастья, кажущегося единомыслия, а супруги любовь, такую несокрушимую и все побеждающую еще совсем недавно, что меняло в корне мнения мужа о жене, а женщины о мужчине…

Страшен мир атеизма – ибо он ничто иное, как обман, учебник подделок, лживых обоснований, и осуждение, осуждение, осуждение, не дающее ничего взамен! Что может вырасти на такой почве, кроме подобного ему же?

«Свято место пусто не бывает», там, где когда-то жило добро – суета, страхи, эгоизм, старательно выметя крохи остатков прежнего, впускают первого постучавшего, редко приходящего в одиночку. Нервные расстройства, стрессы, обиды, переживания о своей несостоятельности, не умение и не желание смиряться с индивидуальностью друг друга, принимать любимого любимым, а не обязанным прежде принять тебя любым, при видимом благополучии, стабильности, материальной обеспеченности, даже счастьи, часто вталкивают мужчину в тупик, от куда разумное сознание не находит выхода.

Забыть бы об этом, признав себя зависимым от Воли Божией, подчиниться, упав на колени с воплем: «Господи! Ничего без Тебя не могу!», но куда деть гордыню и тщеславие?! Как признать крах прежнего мировоззрения, ошибочность принципов и воззрений, неверность обвинений, мыслей, действий, как поступать, основываясь и опираясь на непривычном, как объяснить все это, при том, что все перемены не желательны, не кажутся рациональными, требуют напряжения не только мозга, но и сил, воли, всего существа?!

Стена такая может оказаться настолько крепкой и никогда не проницаемой, что происходящий сбой, вводит человека в «сумеречное сознание», наверное, не без причины и не без предпосылок, скорее всего, попущением Господа, когда другого не остается – сие тайна для всех и каждого, но более всего для самого пострадавшего, ибо остатки света в нем, пройдя через «сумрак», уже никогда не станут даже отражением прежнего, хотя бы бликом на тени содеянного. А ведь еще за день до трагедии любой из обреченных участников на несчастье под названием «реактивный психоз» утверждает, говоря о своей неуязвимости: «Такого не может быть, потому, что не может быть никогда!»…

***

Телевизионная студия переполненная шумом и гвалтом выкриков, попытками ведущего наладить конструктивный диалог между участниками «студийной истории» на съемках очередной популярной программы, вот-вот должна была взорваться сенсацией. Но как часто это бывает, всего лишь погрязла во взаимных обвинениях, смертельных обидах, открытом разочаровании от несбывшегося ожидаемого, неспособности адекватно принять неожиданные обстоятельства, в скрытом недовольстве собой, из-за не совсем верной собственной реакции на бурно и непредсказуемо развернувшуюся полемику.

«Буся», как его звали «за глаза», разошелся не на шутку, уже забыв суть обсуждаемой темы, перешел на личности, а будучи депутатом государственной думы, чувствуя свою силу и безнаказанность, рубил с плеча по всем доводам главного психиатра страны, пытавшегося, не просто доказать свою критическую точку зрения на проводимые министерством здравоохранения реформы в его детище – психиатрии, но обосновать необходимость, хоть какого-то разумного к этому подходу, что бы спасти от насильственно навязываемой «оптимизации» оставшееся.

Возглавляя головной центр психиатрии уже восемь лет, подведя под него действительно научно-исследовательскую базу, выведя на мировой уровень, хотя еще совсем недавно учреждение выполняло лечебно-карательно-экспертные задачи, причем, в большей степени на потребу тому, кто эту самые задачи и ставил.

Из присутствующих, в основном только врачи, поддерживали медицинского светоча; чиновники, депутаты, многие граждане из массовки, так же присоединившись к двум последним категориям, встав на сторону совсем потерявшего логику рассуждений законодателя и «слуги народного». Как же разны причины поддержки, вставших на строну депутата, и как мало в них было своего, правдивого, настоящего, на что с болью и отчаянием взирали медики, в очередной раз осознавая пропасть, разверзшуюся под подломившимися ногами российской медицины.

Только что прибывший с международной конференции светило российской психиатрии, где удивил иностранных коллег своим докладом о начавшихся изысканиях в области до селе не тронутой в России – «реактивного психоза», поскольку случаи этого страшного явления участились, попросил помощи, поддержки и информации, что было обещано и предоставлено, начал свою речь на передаче именно с этого, поскольку именно эта тема и была затронута.

В общем-то ничего не предвещало скандала. С самого начала ведущий заговорил об участившихся в последнее время преступлениях, делая упор на массовые беспричинные расстрелы на улицах и убийства дома своих родственников, что происходило без видимого мотива, всегда непредсказуемо и каждый раз ужасно. Здесь перечислялись майор Евсюков, открывший стрельбу в магазине; Сергей Егоров * (Застреливший девять человек летом 2017 года в поселке Редькино, Тверской области); Игорь Зенков * (Застреливший летом 2017 года, в Подмосковном поселке Кратове четырех человек, после чего его был ликвидирован спецназом); Сергей Помазун * («Белгородский стрелок», застреливший в 2013 году в Белгороде шестерых человек, среди которых был и ребенок); Дмитрий Виноградов в 2012 году, застрелил шестерых и одного ранил), акцентируя внимание именно на их действия, а не на причины, поскольку последние никто объяснить разумно так и не смог.

Именно на отсутствие понимания у медиков причин этого явления и обратил внимание главный психиатр, объясняя, что ни один ученый в мире за более чем сотню лет изучения его так и не смог приблизиться, хоть на сколько-нибудь к разгадке:

– Все мы можем сказать однозначно, что подвержены этому только мужчины, происходит это в состоянии «сумрачного сознания», то есть человек не отдает отчета в своих поступках… – Вот эти вот последние слова и стали камнем преткновения, натолкнувших присутствовавших «экспертов» и иже с ними на последовавшие за этим неприятия мнения ученых, как по этому, так и по другим поводам.

Один из действующих генералов МВД, чуть ли не вскричал:

– Вы что хотите сказать, что они не виновны в этих убийствах, что эти упыри обычные больные, требующие лечения, а не возмездия?!

– Я вам авторитетно заявляю, принятую точку зрения всем медицинским психиатрическим мировым! сообществом на эту проблему и это неопровержимо! – конечно, они не отвечали за свои действия, весь цивилизованный мир по-другому и подходить не может.

– Хм… Да что вы говорите! А почему же именно в вашем центре, ваши же подчиненные ставят им вменяемость?!… – Таким образом включилась в обсуждение, присутствующий здесь федеральный судья, вынесший «пожизненный приговор» одному из выше перечисленных, между прочем, констатировав чистую правду.

Лагидзе, подняв брови, пожевал губы, еле заметно повел плечи вверх и разведя руками с выражением недоумения и некоторой растерянности, пробежавшими по его лицу, сказал невероятное:

– Лично я с этим не согласен! Впрочем, как и большинство моих российских коллег. Это нужно изучать, но у нас руки связаны глупостью, написанной в статье закона…

– То есть вы хотите сказать, что ваши же подчиненные, без учета вашего мнения, проводят ошибочную экспертизу, на основе которой преступников, убивших нескольких человек за раз!, не лечить отправляют, как вам кажется необходимым, а на плаху?

– Видите ли…, есть наука, а есть закон, указания министерства, курирующих органов и так далее, которые считают, что если человек был в состоянии зарядить ружье, прицелиться и так далее, что в сущности действия «автоматические», не требующие на самом деле, умственной работы…, то по их мнению человек обязан отвечать за содеянное. А ведь давно доказано, что находясь в состоянии «сумеречного сознания», назовем его упрощенно «помешательством», больной в состоянии общаться с другими людьми, логично отвечать на вопросы, водить машину, да многое из того, что делал все свою жизнь, но при этом, совершенно не владея своим сознанием, будто отдав его, кому-то во временное пользование… – Здесь, уважаемый читатель, прошу тебя вспомнить свои эмоции на подобные заявления, когда на фоне страшной трагедии со многими смертями ученые или иные глубокомыслящие люди, привыкшие подходить к любой проблеме с точки зрения не осуждения или голословного обвинения, а изучения причинно-следственных связей, ища, прежде всего, мотивации, обстоятельства, анализируя, что, кстати, редко нравится политикам, исходящим из необходимости поддержки имиджа своего, своей политической партии, ее направления. Вспомни и постарайся следовать впредь не крикам, обвинениям и попыткам обсуждениям незнающими темы людьми, а доводам и разумным объяснениям именно тех профессионалов, которые хорошо разбираются в сути, не знают ее лишь поверхностно!

Лагидзе не успел закончить фразу, оборванную депутатом:

– Вот так вы и людей лечите! Вы хоть себя то слышите?! Сами даете заключение экспертизы, но сразу заявляете о своем с ней несогласии, а вину на все переводите на законодателей, исполнительную власть, судей, опять таки! Одни рассуждения! Эти уроды народу «понаваляли», а их в белоснежные накрахмаленные смирительные рубашечки и лечить?! Изучать?! Да что там изучать?! Вы сами-то, с таким вот, после его лечения на одной лестничной клетке жить станете?!… – Подключились и остальные, вполне согласные с тем, что такой сосед им не нужен! Редактор подняла перед массовкой плакатик обозначающий необходимость бурного выражения поддержки, после чего сразу раздались вопли одобрения и рукоплескания.

Лагидзе постарался вставить хотя бы несколько слов о том, что изучение необходимо, поскольку выяснив причину такого явления, его можно предотвращать, но на словах:

– Вы сами подумайте, ведь сейчас этим несчастным доступно максимум стрелковое оружие, а если в их руки попадет нечто большее, а если «реактивный психоз» ввергнет в состояние «сумеречного сознания» одного из военных, скажем, летчика самолета штурмовика или бомбардировщика, вооруженного оружием, обладающим мощным поражающим действием, и накроет целый городок с населением в несколько тысяч жителей, да мало ли что… – Депутат сделал выражение лица, будто его тошнит, на что угодливый редактор поднял плакатик обозначающий необходимость показать массовке в зале осуждение и недовольство. Толпа затопала ногами, завыла, засмеялась, разумеется исключая себя из числа тех, кого может накрыть атака такого летчика.

Общему осуждению была подвергнута и сама тема, как совершенно понятная и верная в своей карательной основе – наказывать, не тратя средств на изучение, время на пустые занятия. В свою очередь, присутствующие силовики и представители власти, разных величин, набросились с обвинениями, в адрес психиатрии, как науки используемой, с одной стороны для попыток оправдать любых преступников за предлагаемые ими деньги, а с другой истязающей бедных настоящих больных, ставя над ними нечеловеческие опыты, что в сущности не многим отличалось от общепризнанного, навязанного журналистами и диссидентами, мнения, резко отличающегося от мнения всего цивилизованного мира.

Захар Ильич (Лагидзе) постарался апеллировать к разуму, рассудку, здоровому рационализму, здравому смыслу, в конце концов, ссылаясь на ученые степени, вселенский опыт, ученые труды, пропуская сквозь пальцы обвинения и обиды личные, лишь бы найти поддержку в необходимости изучать подобные явления, или хотя бы убедить не мешать в этом, если нет возможности или желания помочь, ставя себе задачей: сохранить редкие научные кадры, кропотливо подобранный коллектив научных отделов, своей работой уже обративших на себя внимание западных коллег, но никто не слушал! Точнее будет сказать – именно слушали, выискивая словосочетания и междометия, могущие подойти для очередного выпада, которые и случались совершенно невпопад.

Ужасным было не то, что это происходило, а то, что эти унижения и злопыхательства нравились подавляющему большинству участников и зрителей, злорадствующих, как им казалось, неудаче ученого, и радующихся якобы справедливости, но вот в чем она заключалась не мог констатировать не один из них!

Как говорил Сократ * (вольное изложение его мысли): что бы опровергнуть софиста * (Софистика – это философское течение, имеющее корни в древней Греции, осознанно использующее часто подмену понятий и ложность доводов, то есть софизмов), необходимо направить его рассуждения в его же сторону! К этому и попытался прибегнуть Захар Ильич. Не подумайте, что это выглядело, мол: «А вот если бы вас расстреляли или ваши родственники?» – совсем нет, хотя и коснулось личности:

– А если бы вы сами пострадали бы от «реактивного психоза»?! Вот представьте себе, вы совершенно здоровый психически человек, просыпаетесь и…, а на самом деле не просыпаетесь, а приходите в себя, стоя весь в крови, с карабином в руках, окруженный разбросанными отстрелянными гильзами, трупами ваших жены, детей, родственников и ничего исправить уже не можете… – Страшно представить подобное, а ведь и от меньшего сходят с ума, скажем, в случае произошедшего несчастья с любимым человеком, погибшим неожиданно, в молодом возрасте, оставившем вас, разбив вашу жизнь на «до» и «после», превратив ее в бездонный бассейн, наполненный ядом страданий, одиночества, безысходности, бесцельности и пустоты вашего существования.

– Да вы, уважаемый академик, совсем сбрендили что ли, если пытаетесь представить, кого-либо из присутствующих в такой вот ситуации?! Вот воистину говорят верно, произнося: когда Господь хочет наказать человека, Он сводит его с ума! Ищите среди больных и не пеняйте на здоровых вашими «если бы, да кабы»! … – Рев студии заглушил осуждением и протестом, теперь уже любую оглашенную Лагидзе мысль, подстегивал депутата и его поддерживающих персон. Русло темы, оставаясь прежним, после этого переполнялось уже не обсуждением самой себя, но тем, что мешало всегда обратить внимание на настоящие проблемы – авторитет одного человека поднимался за счет унижения другого.

Как же часто мы это видим, и как же легко этому потворствуем! Ужасен лик падших, видящих себя на фоне унижаемых в кажущемся превосходстве – самообман и пустая гордыня…

Постепенно накал страстей дошел до своего апогея, при котором регалии и звания забываются, а место дискуссий превращается в апокалипсический Армагеддон, с представлением каждой стороной именно себя в образе добра, а противоположной – исчадием ада.

Мы можем немного поприсутствовать в виде стороннего очевидца, ибо участвовать в подобном, значит, быть причастным к поддержке, какой-то из точек зрения, без понимания которой выбирать сторону просто глупо, хотя именно этим часто занимается большинство населения земного шара, умнО рассуждая о темах далеких и малоизвестных. Попробуем разобраться.

Изначально редакторами программы предполагалось, что оба: депутат, и чиновник будут придерживаться одной точки зрения, поэтому они оказались соседями на обширном диване, удобно расположившись по его концам с небольшим промежутком между, что позволяло иногда закидывать ногу на ногу то одному, то второму, но чем жестче становились реплики, тем собраннее были и позы. Мягкость седалища и глубина посадки несколько сглаживала разницу в габаритах, так и оставляя визуальное равенство при спокойных нотах.

Со всем поначалу, как мы помним, соглашавшийся Буслаев, неожиданно обнаружил в линии своего соглашательства некую не логичность, что отнес на счет Лагидзе, неожиданно обвинив его в некорректности по отношению примера приведенного им процентного соотношения не совсем здоровых, с точки зрения психиатрии, граждан Российской Федерации к здоровым. Академик попытался сослаться на статистику зарубежья, давая тем самым понять, что у нас весьма благоприятная обстановка по сравнению, скажем, с теми же США, что не нашло поддержки, зато встретило необоснованный отпор, сопровождающийся новыми обвинениями – таким был старт.

Директор центра корректно смирялся, выслушивая до конца, в уме опровергая каждый новый довод, готовя тем самым свою позицию, оглашение которой не произошло, поскольку депутат сорвался при первых же словах, давая понять, что говорить здесь возможно только поддерживая его личную точку зрения, в противном случае – молчать. На что Лагидзе поменял тактику, парируя краткими емкими фразами или вопросами, содержащими в себе уже ответы, понимание чего заводило законодателя в тупик, поскльку ответить не последовательно, значит, выглядеть смешно. Это звучало примерно так. Лагидзе:

– Но вы же только недавно заявляли, что министерство здравоохранения не испытывает никаких трудностей, финансирование в достатке… – Буслаев, не думая о втором шаге академика, и так по очереди:

– Да нам на все хватает!

– Но вы же, при этом, так же заявили, что министерству не хватает 365 миллиардов рублей на зарплату врачам!

– Мы решаем это просто: увольняем лишних и бездарей, а их зарплату делим между оставшимися…

– Но пустеют клиники! Не хватает специалистов! Сокращаются возможности!

– Именно поэтому мы сокращаем сначала заведения, а потом тех, кто считает себя специалистами.

– Но таким образом вы уменьшаете койко-места, которые были высчитаны еще при советском времени на гораздо меньшее население…, то есть сегодня количество горожан увеличивается, а места для них уменьшаются.

– Койко-место, это место на одного больного, а не на всех здоровых…

– В смысле?

– В смысле, что нам всего хватает – я вижу это по себе и своему окружению. Прекрасное обслуживание, прекрааасное.

– Но это в ЦКБ…, что естественно…

– Нет, мы в своей…, в обычной поликлинике от «думы»…

– Ааа…, понятно. Ответьте пожалуйста: нормально ли в случае нехватки денег отказываться от них?

– Я бы не стал!

– Я о государственном бюджете!

– А от него никто и не отказывается…, и у нас все рассчитано – нет ошибок…

– Ну вы же недавно заявили, что 12 миллиардов в министерстве здравоохранения лишни и вернули их в бюджет, и это при нехватки 365 миллиардов на зарплату! Как такое возможно?…

– Выыы… Я не знаю чего вы там… академик, но это же просто: мы сократили количество клиник, больниц, интернатов для душевно больных, уволили врачей, медсестер, другой персонал, кроме того, упразднили санитаров, тем самым заставив работать медицинских сестер…, вот и сэкономили…, вот от сюда и средства…

– А почему их не направить оставшимся врачам, как вы говорили, ведь на их зарплату не хватает?

– Так это другие врачи, у них свои клиники, и мы там не лечимся…

– Ну у вас то все в порядке…

– Да вы врачи вообще плохо относитесь к народу!

– Как это?

– Вы не верите в народную медицину! А нужно возвращаться к корням, необходимо сохранять культуру народной медицины: лопухи там…, подорожник…, одуванчики всякие – это же прекрасные средства! Зачем химия, когда есть естественное?!

– Вы совсем, что ли одичали, перестав думать! Какая логика в ваших заявлениях?

– В законах логика не нужна, нужно их знание!

– В законах важно их исполнение, иии…

– Вы в правительстве…, и его не поддерживаете?

– Я в министерстве и совершенно против всех этих ваших мер и методов, они разрушают и так «дышащую на ладан» систему здравоохранения! Вы закрыли и запретили большинство исследований, сократили половину прекрасного персонала, сделали все платным! Вы хоть понимаете, что необходимость психиатрии признана всем цивилизованным миром – это важный аспект здоровья граждан…

– У нас самая здоровая нация…

– Вообще-то у нас многонациональная страна…

– Но нация-то одна!

– Хм…, интересно какая же?

– Россияне!

– А грузины, армяне, чеченцы, другие это знают?

– А вот это вот уже разжигание межнациональной розни – статья уголовного кодекса!

– О как! Каким же образом?

– Уже зафиксированным… – На последние два слова, произнесенные Буслаевым, ведущий пытался вставить несколько своих, подбегая с микрофоном то к одному, то ко второму, слышались выкрики других участников, но прервала этот шум, заставив всех замолчать и внимать, реакция академика на предварявший ее вопрос депутата:

– Да вы лучше расскажите, как с вашей психиатрией справиться, она как паразит на теле здравоохранения, и толка нет и пользы мало?! Мы вам и так многое позволили в вашем центре!… – Оканчивая фразу, говоривший вскочил, видимо, желая придать весомости своему выпаду, говоря эти слова сверху вниз. Странно было бы, чтобы отдавший всю свою жизнь психиатрии, ученый, этого не понял и не нашел что противопоставить – многого и не нужно было!

Лагидзе медленно встал навстречу, вытянувшись во весь свой, более чем, двухметровый рост и слегка наклонился к смотрящему на него снизу, растерявшемуся «Бусе», пробуравил его своими острыми глазами, переставшими быть добрыми на это время. Ничего не найдя лучше, вовпрошавший, потребовал ответа. Захар Ильич побагровел, сжал с треском хрустнувшие большущие кулаки, вытянул в струнку и без того тонкие губы и громогласным голосом с тоном, не терпящим несогласия, начал, с каждым словом повышая громкость и напор, в конце концов дойдя почти до крика:

– От паразита и слышу! Мне кажется, такие, как вы и психиатрию то не любите, но боитесь по одной только причине – вы первейший из моих клиентов!… – Далее шел перечень подробностей предпринятого правительством для разрушения здравоохранения, психиатрии в частности, с приведением примеров последствий, сопровождающиеся уже и личными оскорблениями с диагностикой всех присущих каждому из чиновников министерства патологий и констатацией недопустимости больным такого порядка не просто быть чиновниками, но и на свободе находиться.

Выступление это, вряд ли представляющее что-то рациональное в подобных ситуациях, стало событием дня, но закончилось фразой озлобленного в конец парламентария, не желающего иметь вид проигравшего в полемике, но всегда остающегося сверху, защитника государственного строя:

– Мыыы…, господин Лагидзе, рассмотрим вашу точку зрения, уверен, что вы не можете больше возглавлять столь ответственное направление отечественной медицины!… – Люди, каким-то образом облаченные волей и властью над другими, но по-настоящему не ощущающие себя в достаточной силе для этого, всегда, дабы придать себе вес, употребляют это «мы», тем самым констатируя нецелостность своей личности, а скорее всего, лишь часть чего-то общего, чему, по их глубокому убеждению противопоставить себя ни один человек не может или, как минимум, поостережется…

ДОМАШНИЙ ОЧАГ

– Маленькие «бусинки» мои, ну-ка катитесь к папе! Каждому по подарочку. Тебе, старший «буслайчик» машинку, которую ты хотел; и тебе малыш-крепыш вот эту безделушку…, ааа…, Нинок, а где самый маленькая моя конфеточка?… – Кирилл Самуилович Буслаев, тот самый, что развил на программе такое агрессивное наступение на Лагидзе, по его окончанию, вернулся домой. Как резко часто люди отличаются дома от себя самого на работе или где-либо еще! Мы многое напишем про эту семью, сейчас же скажем кратко: депутат очень любил свою супругу, неожиданно для нас, скромную женщину и был без ума от своих детей почти погодков, был нежен, учтив, заботлив настолько, что охранники переставали его понимать, видя такую перемену, происходящую в кругу семьи.

– Привет, Свет мой! маленькая наша спит, но тебя очень ждала… Что это?… – Обняв и поцеловав жену, Кирилл Самуилович застегнул не ее шее толстую золотую цепь с большим кулоном:

– Это тебе…, хе, хе, хе – золотой ошейничек… – А протягивая маленькую красную бархатную коробочку, добавил:

– А это нашей девочке…, такой же маленький…

– Ну зачем ты…, она еще маленькая, ей не нужно, а я…, и мне не нужно – и так уже полный сундук всего… Лучше пораньше приходи!

– Прихожу, прихожу, милая! А это пусть будет – тут месячный бюджет целого института!

– Какого института…, ты так загадочно порой говоришь?

– Да какая разница! Пусть будет центр психиатрии…, хе, хе, хе…

– Зачем нам, может быть нужнее…

– Да нууу… ерундой какой-то занимаются! Сократить их всех…

– Ты такой напряженный сегодня, что случилось?

– Да все нормально, простооо…, постоянно нужно держать себя в форме…, все успевать, а лучше предупреждать, что ни день, то так и норовят откусить себе кусок от твоего пирога. Постоянно нужно быть на чеку, в напряжении, постоянно доказывать, перебарывать, всегда быть в тонусе…

– О дааа! Ты такоооой! Всегда в тонусе… Я тебя хочу!… – Последнее время Кирилла эта фраза, несмотря на его еще молодой возраст – чуть за сорок лет, мгновенно вталкивала в состояние уныния и чувство страха. Он никогда не был «ходаком» или сексуально озабоченным, конечно, женщины его интересовали, но последнее время в постели весь его потенциал начинал затухать еще до момента касания задницей простыни. Рождение третьего ребенка, как отмашка судьи флажком, дала команду его потенции на сначала удаления с поля, а затем и вовсе дисквалификацию из этого вида «спорта» – ленточку «перерезать» было больше нечем!

Обнаруженный простатит давно вылечили, но как сказал самый известный сексопатолог – причина такого явления, заключена в стрессовых нагрузках. Как назло Ниночка настолько возбуждалась его беспомощностью, что трудилась не покладая всех частей своего, уже начавшего полнеть тела, пока не добивалась, хоть чего-то, что с каждым разом становилось все сложнее. Ей до климакса еще было далеко, но оба не теряли надежд, хотя единственным условием доктора было отсутствие переживаний и повышение физических нагрузок.

Приняв это на свой счет, супруга приступила к тренировкам, муж попытался пару раз присоединиться, но лишь поругался с ней.

Надо отдать должное его усилиям – месяц кручения педалей на велотренажере дал некоторые результаты – усилившийся кровоток к области таза, положительно повлиял на состояние его потенции, конечно, не без медикаментозного вмешательства, благодаря чему оба воспрянули духом, что продолжалось до первого заседания государственной думы по серьезному вопросу, где Буслаев настолько перенервничал, что забыл поздравить супругу с юбилеем свадьбы.

Сегодня был день извинений, и он будет не полон, если у него не получится выполнить свой супружеский долг.

Прелюдия была неудачной, но он смог ее обосновать необходимостью смотреть отснятую передачу, чем они и занялись, включив огромный телевизор. Мама позвала старшеньких, сразу прибежавших и занявших самые теплые места в родительской постели. Отец, нервничая, прогуливался вдоль огромного ложа в шелковом халате, ожидая конца рекламы, пока не побежали первые кадры с его, не предвещавшим ничего критичного, выступлением.

С каждой минутой он хмурился чуть больше прежнего, Нина все меньше улыбалась, в конце программы младший из двух присутствующих детей, заплакав, уткнулся в живот матери.

– Кирюшенька…, милый мой…, как-то это…

– Да вижу, вижу…, переборщил я, кажется…

– Да ты же его растоптал в порошок…, хотя он в чем-то прав…, а он…, и видишь, вот тоже не сдержался… Как же это все ужасно! И это ведь нельзя оставить так…

– А я и не оставлю! На пенсию его, к ядренее фене!…

– Да я же об…, об этом «психозе»… Может быть…

– Ничего не может быть! Бюджет трескается, украли всё и все, а признаться не кому, не ради чего! Ну полное бессилие верхов, да и полное непонимание… Жили целый век без психиатрии и еще столько же легко проживем! Нам то что, бабки есть, все есть, что нам еще нужно, врачи, да все, что угодно – в твоем распоряжении вся Европа! На кой нам эта российская медицина?! Подрастут ребятки и в Англию – там учиться нужно, а здесь… «Шахта» и есть «шахта»! И слава Богу, что не мы шахтеры!… – Нина боялась поднять голову, чтобы посмотреть на мужа. Он никогда не был с ней груб, но иногда переставал быть похожим на себя. Так было и сейчас.

Невольно приходящие мысли, заставляли ее задумываться: какой же он настоящий? Женское чутье безошибочно подсказывало, что не такой, каким бывает с ней и детьми. Какая ей в сущности разница, каким он в основном бывает, если с ними он хороший и любящий – этим и успокаивалась, пока не случался в очередной раз подобный же срыв, наслаивающий новые переживания на предыдущие, постепенно утяжеляя общую атмосферу, скрадывая красочность и насыщенность их отношений.

– Милый, ну ведь я же вижу, как ты переживаешь и за нас, ииии… за все… Может быть оставить все это – бросить?!

– Что ты, что ты! Я привык быть не просто «кем-то», а важной персоной с большой буквы…, я по-другому не смогу уже… Меня прямо судорогой сводит…, всего! Всего – от макушки до ануса, у меня мозг изнутри потеть начинает, когда я себя представляю без этих вот возможностей… Стать, как все это быдло постоянно хотящее жрать… Ты только подумай, как ужасно, когда тебе придется в очереди в поликлинику обычную стоять, когда любой полицейский тебя сможет вывернуть лишь из-за того, что просто ты ему не приглянулся, получать двадцать тысяч рубле в месяц – это же…, да лучше сдохнуть сразу! … – Нина, искренно испугавшись, обняла обеих мальчиков, глядевшими в сторону отца с испугом застывшими взглядами, поцеловала их, и взглянув него, будто бы из-за угла, из под свисавшей над глазами чёлки, почти шепотом произнесла:

– Ты говоришь о боязни, вдруг, стать «никем»? Милый, милый мой, но ведь раньше ты совсем ничего не боялся! Ты ведь такой же – я же вижу! Ты так сгоришь, съешь себя изнутри! Я боюсь тебя потерять!

– Да если что…, девочка моя, даже если со мной что-то случится, ты будешь иметь все, что захочешь…

– Мне не нужно все, мне достаточно тебя, я даже согласна переехать в нашу старую однокомнатную квартиру, кушать те же макароны с сосисками…, или без них… Мне страшно, когда ты такой…

– Ну что же делать…

– Я не понимаю, чего именно ты боишься, и тем более почему! Ты же не преступник, ты такой хороший, добрый, вон шутишь как…, «думским пацаном» себя называешь – это так мило…

– Не говори об этом! Я уже забыл, кто я был десять лет назад. Сегодня!… Я только чувствую, кто я сегодня, и не знаю, кем проснусь завтра! Господи! Как же хорошо, что вы у меня есть!… – Кирилл, успокоившись, смог, наконец улыбнуться краешком рта. Оба мальчугана на четвереньках сразу бросились к нему в объятья, в которых он не просто утонул, но отдался полностью, даже забыв о нахлынувших за этот день переживаний.

Через секунду к затеявшейся шутейной борьбе присоединилась и мама, возня, становясь все шумнее, а восклицания все веселее. Выдохнувшись глава семьи сдался на милость победителей, о чем возгласил, поднимая руки вверх, предлагая аннексии и контрибуции любых размеров – быстро сошлись на походе завтра в аквапарк.

Детки ушли в свои спальни, взрослая же опустела, разрядившийся тишиной воздух, превращаясь почти в вакуум, вытянувший из сердца Буслаева маленький кусочек оголенной совести. Мужчина зажмурился, сжал губы и с силой выдохнул.

– Кирюшик, что с тобой, ты как спрессованный бетон… Дорогой, ты должен знать – нам: мне и мальчикам, не важно, какой пост ты занимаешь. Мы, конечно, очень гордимся тобой, но ничего страшного, если ты покинешь все это и…, к примеру, мы уедем в деревню…

– Я знаю, знаю, девочка, что ты…, что тебе важен я, а ни то, чем я владею, что могу…, это бесценно! Но я сам не могу так же думать…, и это жжет изнутри! Ну почему вот у коллег ни так?! Вот как так может быть?! Вот смотрю на тебя и думаю: какие же другие бабы дуры, только тряпки, цацки, путешествия…, понты да понты, но ни мужей, ни жен их ничего не трогает!

– Ну ты же любишь меня, нас, у тебя совесть, нравственность, ты же добрый…

– Какой я к чертям собачим добрый?! Впрочем… нет… Я все правильно сделал, что этого грузина осадил! Нефиг ему так высоко сидеть – совсем оборзели! Дальше своего академического носа ничего не видят. Указывать он мне еще будет!… – Тот самый совестливый порыв его доброго начала, начавший его было стыдить, появившимися сомнеиями только что втертый в глубь сознания, исчез, уступив место всплеску гнева:

– Вселенский опыт! Академики! Светила всего мира! Да с..ть мне на эту заграницу! Что они понимают в российских закоулках нравственности, морали, духовности?! Со своей толерантностью скоро своих граждан смешают с гов..м беженцев! У этих заокеанских уродов уже дети трансвеститами становятся, а однополые браки пропагандируются с первого класса! Что он, этот грузин в нашем менталитете понимает?! Да нам может нравится, когда о нас князья да цари ноги вытирают! Да пусть все эти душевно больные и маньяки сдохнут, я еще и помогу! У нас их в принципе нет больных – мы самая здоровая нация! Мы! Россияне!

– Кирюша, может быть водочки?

– А?!

– Может быть, ты что-нибудь хочешь, милый мой?

– Лучше коньячка…

Воистину бесценна для мужчины женщина, умеющая тушить любой пожар в голове или сердце возлюбленного, знающая, как создать уютность и комфорт домашнего очага, создать не только для себя и него атмосферу семейного счастья, но и убедить в этом общественность:

– Вот, любовь моя – как ты любишь, с лимончиком…

– Ааа…, какая же ты у меня умничка!

– «Буслайчик» мой, а ты смотрел журнальчик, который я тебе присылала днем…

– Это где мы с тобой названы самой любящей парой и самой счастливой семьей?

– Дааа… Мне кажется, нам будут завидовать…, ну тебе завидовать особенно нечего – я еще тот подарочек, а вот мне – непременно! Иии… ты не волнуйся только, я ведь знаю, как ты переживаешь из-за нашего секса, но нет и нет…, главное что ты рядышком… – Последнего муж уже не слышал. Нина осторожно подняла с одеяла маленький серебряный подносик с пустыми рюмочкой и блюдцем, поставила его на тумбочку и, выпрямившись, посмотрела на поджавшего, совсем по-детски, колени к груди и подложившего обе ладони под щеку, любимого ею человека: «Как он изменился за последние несколько лет. Тот мир поглощает его все больше и больше, подступаясь уже и к нашему дому. Господи! Не дай этому миру, этому злу подобраться к детским спальням, к нашей, не дай переступить порог! Господи! Пусть случится, что-нибудь, что бы все это прекратилось, может быть вернулось к прежнему – какие же эти были счастливые годы! Как же я за него переживаю и боюсь! Мне даже кажется, что он начал, как-то по-другому думать, мысли его теряют стройность, гнев, перебивающий логику, мгновенно овладевает им… И он боится! Он никогда ничего и никого не боялся! А сейчас…, я не понимаю, что он говорил, чего боится, каким не хочет стать, что значит «как это быдло»? Кто у них там в госдуме «быдло»…, кажется депутаты все такие приличные… Господи милостивый, помоги мне понять его и разобраться чем я могу ему помочь!… Мне показалось…, в этой программе, будто я видела не своего мужа – вместо него был какой-то ужасный человек, я видела, дети тоже испугались, неужели он так изменился?! Что сделало его таким? Власть?! Деньги?! Господи мой, я же люблю прежнего…, как мне переложить все мои чувства на сегодняшнего? Когда он становится не собой, у меня вырастает «рог противоречия», я не могу согласиться с тем, что он говорит, но не могу и противоречить, я теряюсь, я боюсь, а он не понимает, хотя я и говорю об этом!

Та часть его сердца, раньше принадлежавшая мне, теперь будто начинает предпочитать что-то другое – это опасение во множественном числе, помноженные на страхи, подозрения, сомнения. Как мне вернуть его в прежнее состояние?! Господи лучше мне умереть, чем видеть его таким! Мне казалось, я сберегла уют и теплость семейного очага, но он почти в этом не нуждается, его гложут мысли, истекающие из того мира, где он теперь целиком и полностью обитает. Я хочу…, Господи, если он…, мой любимый, тот, что был прежде, сможет вернуться, я готова на все, что бы это произошло. Господи спаси нас!».

Несколько последних месяцев стали для жены депутата государственной думы, курирующего здравоохранении, тяжелыми именно из-за пришедшего понимания гибели чистоты и безусловности их прежних отношений. Конечно, он любил, точнее, настолько был в этом уверен, называя остатки чувства любовью, что не заметил, как стал другим человеком, а изменившись, не смог оставить прежними и чувства…

Кирилл Самуилович и сам чувствовал, что каждый новый день ознаменовывался обязательно, каким-нибудь, почти незаметным помыслом, возникавшим в его голове обычно не от куда. Он, словно следующей строчкой, в каком-то жутком произведении, дополнял вчера остановившуюся, далеко не самую лучшую, мысль, развивая её ровно настолько, насколько необходимо было для достижения нового испуга, касающегося его семьи, жены, детей, их судеб, предстоящего пути для каждого из тех, кого он любил, или думал, что любил.

К примеру, он вспомнил нечаянно выхваченный взгляд Нины, после резко сказанного им, о чем-то слове. Что-то в нем показалось не родным, но сразу забылось, поскольку чувственная нежность заместила холод испуга. Утреннее воспоминание об этом, потребовало предположений, оказавшихся верными – конечно, она испугалась не сути сказанного, а того, что сама мысль и поведение того дня были ему не присущи! Тогда Кирилл на этом и остановился, отдавая себе отчет о поднимающейся злобе из-за проявленного несогласия с его ходом рассуждений, но смог успокоиться, обвинив себя в излишней болтливости.

Прошел день, ночь и следующим утром явилось продолжение, будто оно только и ждало, когда он успокоится, что бы возмутить еще не проснувшийся до конца мозг. Помысел принес опровержение вчерашнего и развился в новую мысль, родившую следующее: «Она же заметила в тебе не твое! То есть жене не понравилось изменение в тебе. Но это же было не по отношению к ней!… Вот именно, не по отношению к ней, а она так возбудилась и явно со знаком минус… Раньше я этого не замечал! А не изменилось ли, что-то в ней по отношению к тебе?!» – он испугался этого размышления, но не так, как испугался бы мысли об изгнании его из депутатского корпуса или возбуждения уголовного дела, а как-то по особенному, как бывает, когда человек еще не приобрел, но уже боится потерять то, чего так желает.

Неожиданное опасение подстегнул адреналиновый азарт, Кирилл Самуилович, вынул из кармана телефон, но передумав им воспользоваться, сунул обратно: «В конце концов это был всего лишь взгляд!».

Сегодняшний день, примерно в это же время и на том же месте, где обычно проезжал его лимузин, ознаменовался очередным продолжением этих размышлений, совершенно неожиданным, в том смысле, что думы об этом не вспоминались, но пробравшись сами собой, стали настойчивыми: «Нина относится к тебе не так, как раньше… И это, наверное, нормально, ведь со временем все меняется. Наверное, подумала, что ты можешь, подобный недавнему, гнев обратить и против нее… Е мое, а вдруг гнев этот был ею заслужен?! Ну в смысле, она что-то сделала, и если бы я это узнал, моя реакция была бы такой же! Хм…, а когда я разозлился, она подумала, что это узнал и испугалась, что я и заметил в ее взгляде! А что она сделала-то?!!! Что она могла сделать, узнав я о чем, так бы рассердился?!» – новая мысль, став продолжением, казалось бы, такого безобидного помысла, просто сбила его с панталыки. Внутри забурлила неконтролируемая сила беспокойства, натолкнувшая взгляд на маленький кафетерий, существующий уже на этом месте лет двадцать.

Метнув в ту сторону еще один взгляд и отдав себе отчет, что мысли эти который день подряд достают его именно на этом месте, потребовал водителя остановиться. Подбежавший охранник открыл дверь «Бентли», Буслаев, выскочив, направился прямиком внутрь, расталкивая посетителей. Только входя, он крикнул:

– Кто хозяин этого го… а? Быстро ко мне!… – Из-за стойки вышел крепкий мужчина почтенного возраста, аккуратно одетый, представился, поинтересовавшись, что так забеспокоило гостя, предложил чашечку кофе в единственном маленьком уютном кабинете и тортик, из числа тех, что готовит его сестра в единичных экземплярах.

Не дослушав, депутат, гневно посмотрев на говорившего, при том не запомнив ни слова из сказанного, метнул обвинение:

– Чем вы кормите граждан?! После вашей стряпни людям кошмары снятся!… – Продавец, официант, он же хозяин, поскольку в маленьком заведении было только двое работающих он и его сестра, сглотнул, поняв, кто именно перед ним, и совсем пришел в ужас, поскольку ни единой мысли в его голове не получилось сформироваться, из тех, что смогли бы объяснить такой невероятное обвинение.

– Простите, Бога ради, видимо вывеска через чур яркая, мы все исправим в лучшем виде!

– Вас проверяли?

– Обязательно, вы же и наградили недавно, как «идеальное» заведение… Уважаемый господин депутат, может быть…, Господи! я даже растерялся! Такая честь! Такая честь! Я сейчас принесу ковровую дорожку… Валюша, Валюшенька, у нас… у нас главный советник президента в гостях!… – Конечно, это была явная лесть, которая только и оставалась в виде последнего рубежа спасения частного бизнеса, и который всегда срабатывал. Сработал и сейчас. Если бы внимательный человек, наблюдавший за жизнью Буслаева, стал анализировать это появление в кафетерии, то вполне смог бы сделать вывод о не таком уж и случайном посещении этого заведения, ведь уже вторую неделю советник самого депутата говорил о нем непрестанно, все больше делая упор на необыкновенную красоту и сексуальность женщины, работающей в этой забегаловке.

Буслаев действительно награждал и, конечно, заметил необыкновенную соблазнительность красотки, но в суете совершенно забыл об этом, но вот настойчивость его подчиненного, очень неординарного человека, с каждым напоминанием разжигала в нем какую-то необъяснимую тягу к этому месту. Вспомнив эти обстоятельства и, более всего, ту даму, Кирилл Самуилович успокоился:

– Нууу… – это вы преувеличили…, я, всего на всего, депутат, хотя и на короткой…, конечно, с Президентом…

– Да что вы мы каждое ваше вступление на видео записываем! А вчерашнее то и совсем…, вот до сих пор обсуждаем… Ой как же вы правы! Бездари, бездари эти психо… и психиии…, никакого толка от них, только казну разворовывают, честных людей во всяком разном обвинят, а «виновных»…, вот прямо, от души вчера вы сказали: за большие деньги объявляют невиновными!

– Дааа…, вчерааа… яяя…, это очень сложная ситуация! Будем снимать, будем снимать…, ему там не место – этому Лагидзе… А что это?… – Перед ним стояла высокая, приятная, лет тридцати пяти, женщина в короткой…, очень короткой, красной юбочке, и белой сорочке, державшая в руках подносик, прямо такой, как у него дома, с чашечкой ароматнейшего кофе и блюдцем с несколькими, дейсвительно, очень заманчивыми и красивыми микроскопическими тортиками, оформленными сродни произведениям искусства кулинарии.

– Или рюмочку домашней наливочки?… – Кирилл сглотнул, в нем проснулся тот, почти потерянный инстинкт – женщина, ставя на стол поднос, застыла немного в наклоне, ее нижние части крепких, имеющих аппетитную форму, ягодичных мышц, выглядывающих из под краешка юбочки отражался в зеркале, висевшем позади ее на стене. Неожиданно он почувствовал то, чего так хотелось видеть вчера его супруге. Толчок радостной догадки и обжигающая мысль о пришедшем выздоровлении заставила забыть обо всем. Буслаев махом сгреб пару тортиков, запил их наливочкой и закинулся вслед двумя глоточками кофе:

– Вот это да! Благодарю вас! Прекрасное заведение! Прекрасное! Нет претензий, нет, и быть не может! А вы, мадам, просто великолепны!

– С вашего позволения – это моя сестренка… – Кирилл бросил обжигающий взгляд на такую же, зажигательную, как молния искрящая в его глазах, брюнетку, и уже удаляясь быстрым шагом, бросил:

– Я этого не забуду!… – Уже садясь в машину, он велел гнать во весь опор домой, набрал номер телефоны жены и предупредил, что «разорвет» на ней через пять все, что окажется на ее теле…

Обессиливший от перенапряжения хозяин кафетерия, рухнул на стул и из последних сил попросил постоянного клиента, тоже еще не пришедшего в себя, показать ему фотографию, сделанную тайком на камеру телефона. Тот с гордостью похвалился, и с готовностью перекинул на компьютер для распечатки. Через пол часа фотография хозяина заведения, весело и свободно в непринужденной дружественной обстановке общающегося с Буслаевым, как казалось рассматривающим ее посетителям, висела на самом видном месте, радуя глаз, уже отошедшего от стресса, мужчины…

Кирилл же влетел в спальную, набросился на ничего не понимающую, обескураженную жену, одетую в полупрозрачный пеньюар, разорвал его, отшвырнув возлюбленную на край кровати и почти изнасиловал к ее нежданной радости и неописуемому восторгу!

Через пол часа, тяжело переводя дух, Нина заигрывающее поинтересовалась:

– Что это было?!

– Это я… вернулся!

– А ты не мог бы так почаще возвращаться?… – Посещенный в скором времени семейный сексопатолог мало чего понял из произошедшего, но естественно признал заслуги своими, и только Кирилл Самуилович, постепенно начал осознавать причинно-следственную связь такой резкой перемены.

Конечно, он понял, что катализатором выступила та самая сестра хозяина кафетерия – катализатором недоступным, быть может, эта сама недоступность и сыграла главную роль! Теперь депутат был не в состоянии проехать мимо этой забегаловки без посещения, требуя появления красавицы, причем таким образом, что бы этого никто не видел. Его тянуло к ней безудержно, чего раньше никогда не замечалось – Буслаев был женат на своей супруге со студенческих лет, ни разу не изменил, и даже ни разу не увлекался, кем-то другим. Что было сейчас, оказалось недосягаемым для его понимания, но он и не старался, просто принимая факт того, что появление в одном с ним помещении этой полуобнаженной особы, настолько заводило, что хватало еще на несколько часов.

Дорога на работу теперь выглядела несколько странно – ежедневно он возвращался через полчаса, после того, как уезжал, сразу жестко имел свою супругу, после чего отправлялся на работу вновь!

Читатель, наверняка догадался, что предприимчивый хозяин кафетерия и обворожительная женщина, которую мы называем сестрой последнего, не могли не захотеть получить с этого дивиденды, причем каждый по своему, более смелой оказалась женщина, хотя такой же смелой, как и осторожной, причину чего мы раскроем чуть позже. Она подбиралась к нему очень маленькими шажками, то совсем нечувственным прикосновением к пальцу локотком, то оголенным бедрышком лацкана его пиджака, то локоном распущенных волос щеки. Поначалу он ничего не замечал, предвкушая скорый секс с Ниной, но однажды практически идеальная фигура, плавно удалявшаяся, покачивающимися из стороны в сторону, поочередно напрягающимися ягодичными мышцами зацепила и несколько переориентировало проснувшееся либидо.

Кирилл Самуилович не встал из-за стола сразу, как бывало по обыкновению, но застыл всем телом, лишь только поверхность стула была покинута его седалищем. Не в силах оторвать взгляд от представшего перед ним зрелища, пока не зная зачем, он опустился обратно, протянул руку к маленькому колокольчику, стоявшему на столе и всего лишь маленьким движением заставил, возжеланное им тело, вернуться обратно.

Дверь зарылась, томный взгляд вернувшейся, смешался с медовой улыбкой полный губ, так вовремя облизанных далеко высунутым языком. Именно сейчас оба осознали важность момента, но ни один из них не понял сути происходящего верно в смысле грозящих последствий.

Женщина, остановившись, приняла грациозную позу тянущегося после просыпания животного, все ее наполовину открытое тело выражало желание, опирающаяся о стол рука медленным движением сбросила на пол тряпичную салфетку, упавшую к его ногам. Она сделала шаг назад, почти уперевшись ягодицами в дверь и плавно нагнулась с прямыми ногами с кошачьим прогибом в спине, делая это одновременно с нагибающимся к салфетке «Бусей», который обомлел почти в беспамятстве.

Женщина совершенно очаровала его всем, что он в ней видел. Теперь он понял насколько его жена была скована и не сексуальна, настоящее отношение к ней затмило простое, но не преодолимое звериное желание самца оприходовать именно эту, новую, самку.

Запах испускаемый слегка надушенной кожи сестры хозяина, приятно обдал рецепторы носа отдаленно напоминающим, какой-то цитрусовый фрукт, что еще более подхлестнуло желание, депутат почувствовал горячий поцелуй с глубоко проникающим в полость своего рта языком, от чего ослаб и чуть было не упал вперед, но отлетел назад, усилием толкнувших его рук опытной искусительницы.

Она же подалась назад еще немного и так же прогибаясь, будто выставляя свою аппетитную точку на обозрение зеркалу, прикрепленному к двери, и коротким движение ударила ей по шпингалету, чудным образом закрыв вход наглухо, произведя этим настолько сильное впечатление, что Буслаев захотел остаться здесь навсегда.

У дамы были далеко идущие планы – глубоко и надолго продуманные, поэтому ее ладони скользнув между его колен с силой раздвинули их, поднялись выше, дернули за брючный ремень…

***

Нина почти счастливая, прихорашивалась у огромного трюмо. Неделю назад она немного расстроилась включив яркий свет и встав, как-то неудачно под его лучи, высветившие целлюлитную корочку на ее бочках. Охнув, хозяйка шикарной спальни, начала поворачиваться, отсчитывая квадратные сантиметры своего тела, захваченные этим безобразием: «Слава Богу, что он не видел! А может быть видел?! А может быть ничего страшного, у меня ведь такая замечательная фигура всегда была! Все его знакомые с ума сходят, столько комплементов всегда отпускают!».

***

Ремень был вырвал почти с корнем петелек брюк, в которые был вставлен, наступила очередь пуговиц, которые никто не собирался расстегивать. Кирилл Самуилович совершенно перестал соображать, улавливая только падавшие от куда-то константы: «Вот это кошка! Какое тело! А Нина?! Давно уже располнела, вся в „апельсиновой корке“ и все продолжает думать, будто до сих пор стройна!… Это не женщина – хочу ее всегда с собой рядом! Куплю машину, в которой она будет повсюду ездить со мной!».

***

Через день после обнаружения «апельсиновой корки» супруга депутата, все таки, засомневалась и позвонила своему косметологу. Последняя приехав, быстро провела обследование. Будто до этого никогда не замечала ущербности тела, и констатировала несколько вариантов борьбы с новообнаруженным врагом. Спорт и диета, конечно, были отвергнуты, липосакции, чтобы убрать, ставшие быстро ненавистными, ушки на боках бедер, тоже испугала, вакуумный массаж отклонен в сторону, как болезненная процедура. Увещевания о том, что бороться нужно и с лишними жировыми отложениями и с целлюлитом комплексно, применяя большие усилиями не возымели должного воздействия, зато ожидаемое: «Милочка, ну ты сделай, что-нибудь…, нууу лекарства…, тааам…, какие-нибудь крема, может быть ванные с какой-нибуть жижой – я потерплю» – дали понять, что все должно исчезнуть само собой, при усилиях именно косметолога, а не самой по-прежнему прекрасной жены большого человека.

Взглянув на пластмассовое лицо подруги, Нина взмолилась:

– Ну ты такая умница, ты же все умеешь, ну сделай, что-нибудь!… – Что оставалось, по-настоящему талантливому человеку, имевшему лишь один недостаток и то проявляющийся в отношении себя – отсутствие чувство меры:

– Нинок, ну ты с высшим образование, химик, между прочем…

– Ну вот именно, я же понимаю, что жир может «растопиться»…

– Да какой там «растопиться»…! В общем, я поняла, тебе главное, хоть что-то делать…, разного дерьма в косметологии полным-полно, но большая часть из этого просто выкачивание денег…

– Да в них нет проблем…

– Я знаю…

– Только спорт и диета, только труд даст результат. Ну могут, конечно, ускорить разные массажи…

– Нет! Это не для меня…

– Нинок, милая, ты же из всех моих клиенток самая разумная…, только тебя не зацепила эта эпидемия возомнивших о себе дамочек, будто они родились аристократками!… – Взглянув на подругу, говорившая запнулась о умоляющий взгляд, не оставляющий и капельки надежды на вразумляемость:

– Хорошо, сделаем для тебя…

– А нельзя так, что бы сегодня сделать, а завтра уже все было…

– Не ну ты не чуди…, ну-ка встань… – Косметолог подвела Нину к зеркалу:

– Вот смотри, видишь – вот это…, вот «ушки»… Вот смотри, берем и тянем ягодицы вверх…

– Ой, ой! Уходят!

– Вот именно, мораль той басни – увеличь мышечный объем ягодиц, немного похудей, и резко изменится внешний вид твоей ненаглядной задницы!

– Ну вот, знаешь, Кирюша мне ничего не говорил…

– Ну ты же сама не слепая… Знаешь, мужик должен говорить! Вы же…, ближе вас друг к другу нет! Если смолчать, значит, соврать, если он скажет, что ты самая красивая, тоже соврет, а если ты будешь от него этого требовать, тооо…

– То что?

– Что, что! Может быть, конечно, ему и так нравится, нооо…, он и сказать не может, чтобы тебя не обидеть, не расстроить…, а может быть и разговора неудобного избежать хочет, понимая, что просто разговором не кончится…, и обманывать у него нет желания, ведь не указав на появившейся недостаточек, восторгаясь твоей задницей, он понимает, что тем самым рано или поздно выдаст себя, когда ты сама заметишь недостаток… В общем все это очень тонкий момент!

– Но он же не говорит, значит…, это значит…

– Да ничего это не значит!… Сексом занимаетесь?

– Оооо… это у нас последнее время…, прямо ух!

– Ну и занимайся.

– А «ушки»?

– А «ушки» теперь будут бесконечно расти…

– Не хочу! Что же делать…

– Как же с вами трудно!…

– Я на все согласна, лишь бы похудеть.

– Да просто похудением целлюлит не уберешь, к тому же начнешь худеть, что повлечет еще более явное проявление этой «корки»…, так что работать и работать!

– Я знаю, ты что-нибудь придумаешь…, ну пожалуйста…

В конечном итоге было решено попробовать сильно действующие средства, далеко не полезные организму, но способные решать поставленные задачи:

– Нинок, несколько лет назад было одно средство…, в смысле применялось…, но сейчас оно признанно…, короче наркотическим…

– И?! Действует?

– Еще как…, но…, в общем, я тебя предупредила…

– И что это?

– Амфитамин…

– Что-то слышала…

– Еще лет семь – восемь назад врачи прописывали, но сейчас…

– Наплевать, давай…

– Хорошо, я тебе дам производную, но только будь осторожной, и главное! Пей, как можно больше воды!

– Сколько?

– Три, четыре литра в день чистой, помимо другой жидкости…

Подруга, уходя, качала головой, в глубине сердца удивляясь, как деньги сами текут к ней в руки: «Я, конечно, сама так себе, все больше снаружи себя прихорашиваю, но это же кем нужно быть, что бы не понимать – сколько не вкладывай в поверхность кожи, при нездоровом организме, кишкоблудстве, курении, пьянках, отсутствии режима дня, здорового образа жизни и так далее, все без толку. Будет натянутая пластмассовая рожа и кожа. Господи! Какая же я дура! Ну почему я со своим лицом такое сделала…, и ведь понимаю, а сдержаться уже не могу! А Нинка…, надеюсь не привыкнет, нужно вовремя кончить – все эти чудеса до хорошего не доводят…, но она ж…, а все равно…, таким образом, она лет через десять станет совсем уродиной…»…

***

Кирилл, полулежал на стуле, такого он не испытывал никогда! Красотка уже исчезла, слизывая, что-то с губ. Она так странно торопилась, сжимая в руке, нечто похожее на платочек…, а ее последний взгляд с торжествующей улыбкой, вместо того, что бы, как это случается, заинтриговать, напротив, охладил его пыл.

Необходимо заметить, что сейчас он испытывал появившееся непредсказуемое чувство почти отвращения ко всему произошедшему. Отдав себе отчет, что так может выглядеть насилие соблазнением над честным, женатым человеком, Буслаев произнес чуть слышно: «Слава Богу, что это не жена – влюбившись, я почти сразу разлюбил. А! Соблазн велик! А человек слаб!».

Он встал и, почувствовав слабость, пошатнулся – только сейчас он осознал, что опоздал к жене, и больше всего огорчился, от того, что вряд ли сможет с ней повеселиться в постели. Приведя себя в порядок, депутат, вышел из кафетерия, даже не попрощавшись, с хитро улыбающимся хозяином, по обыкновению протягивающим ему маленькую коробочку с тортиками для жены.

Такое невнимание не расстроило мужчину, вслед уходящему, он состроил безобразную гримасу, только что язык не высунул. Помахав рукой, он обернулся, тут же наткнулся на сестру, стоявшую с широко расставленными ногами, победоносно уперев руки в бока, зло ухмыляясь:

– Попался депутатик!

– Неужели получилось? Неужели ты смогла сделать фотоснимок?!

– Какой снимок… Я придумала, кое что получше!… – Удивленное выражение лица брата, уверенного в гениальности своего плана, сменилось растерянностью:

– Тебе что сказали сделать…, ты хоть понимаешь, что ты… – ты упустила такую возможность?!!! Идиотка!

– «Идиотка», между прочем, не сглотнула депутатское семя…, а благополучно сохранила…, и отправила в свое лоно. Вот увидишь, скоро я буду мамой маленького «Буслайчика»…

– Нельзя менять самой правила игры! Маленький «Буслайчик»… – вот этого то я и боюсь… Он нас убьет! Ну почему так?!

– А ты думал, что он бы нас по головке погладил, если бы мы пошли на такую банальность?

– Ну да…, что-то я не подумал…, ну все равно. Ладно, посмотрим, что будет завтра и потом… – Эх, если бы люди знали, своих близких так же хорошо, как скажем сигареты, которые предпочитают курить, они могли бы многого избежать. Но основное несчастье любого представителя человечества не в этом, а в том, что мы совершенно не знаем себя самих!…

УЩЕРБНОСТЬ ЧУВСТВА РОЖДАЕТ ПОДОЗРЕНИЕ

«Будучи страстными, мы не должны

веровать своему сердцу, ибо кривое

правИло и прямое кривит»

(Святитель Григорий Богослов)

Дважды Буслаев менял направление движения, не в состоянии остановиться на верном. На заседание в госдуме он успевал с запасом, не достаточным для поездки домой к жене, что заставляло задуматься, каким образом прямо сейчас объяснить ей свое отсутствие. «Наверняка» – думал он: «Нина уже звонила и секретарю, и советнику, с которым мы неразлучны, но ни один, ни второй знать не знают, где я был в это время! Неее, надо самому ехать, иначе не избежать обиды, позвонить то можно было, что-нибудь придумав! И зачем я это сегодня сделал!!!».

Через десять минут машина въезжала во двор особняка. Через минуту Кирилл, пролетев мимо кухни, не заметив там супругу, кормившую сыновей, поднялся на второй этаж и вбежал в спальню, показавшуюся какой-то холодной и брошенной. Чувство вины и отвращения к самому себе давлело все сильнее, опасение возможного подозрения утяжелило состояние, возведя в квадрат ударившим в висок помыслом: «Неужели ушла?! Кто донес?!». Шум веселых криков снизу, издаваемых двумя малышами, пытающимися побыстрее преодолеть два пролета лестницы, что бы обнять отца, вернул из преисподней на землю грешную.

– Папа, папа!

– Карапузики мои, я что-то даже испугался! Ну конечно…, где же вам еще быть… А мама?… – Нина входила, широко улыбаясь, свершено по обыденному глядя на него, обнимая сопутствующими ей уютностью и спокойствием, от чего стало совсем стыдно, кровь вновь бросилась к вискам, а мысли сами пали на «колени»: «Как я мог все это предать! Прости милая моя! Никогда! Больше никогда ни на кого не посмотрю, и сделаю все, что ты была счастлива!». Он опустил детишек на пол, подошел к ней, обнял и застыв, произнес несколько фраз, которые говорил давно, еще будучи женихом:

– Только ты мне нужна, а мир пусть валится, куда хочет, хочу, что бы ты принадлежала только мне, а я тебе…

– Господи…, милый мой, что случилось?

– А что?…

– Ты так не говорил мне с тех самых времен, как мы с тобой женились… Как же я по тебе скучала, как мне нужна была вот эта вот теплота и как же я перепугалась, что ты, вот такой вот, совсем пропал… Я так переживаю от одной только мысли, что ты можешь стать роботом, бесчувственным чиновником, делающим все автоматически…

– Вот именно автоматически!

– Что милый?… – Это слово резануло слух, и прежде всего, тем, что точно указала на происходившее еще час назад в кафетерии:

– Не обращай внимание…, ты просто очень точно подчеркнула и мои опасения…

– В отношении меня?… Извини ради Бога! Я может быть…, я так стараюсь, я так хочу, что бы приходя домой, ты чувствовал себя, как раньше со мной…, извини, если я стала делать это каким-то ни таким образом…, не знаю как это, я стараюсь изо всех сил…

– Нет, нет – я о себе, а ты у меня умничка, ты клад, ты все мое богатство… – Она так растеплилась, от его слов, которых не слышала уже несколько лет, что позволила предложить то, что не стоило произносить вслух:

– Кирюшенька, родной мой, давай бросим все это, у нас все есть с таким избытком, что… – Голос мужа приобрел металлический оттенок, створки откровенности захлопнулись, горячий пар любимности, заместился дымом раздраженности, а тема любви и семейности, закрывшись в мгновение, улетучилась не оставив о себе и следа:

– Ниночек…, ладно…, я и так задержался…, а что же я заезжал то? Ах да! Нууу, в общем сейчас никак не вышло с…, ну понимаешь…, может быть вечерком… – Он холодно улыбнулся, чмокнул в щечку ее, в лобики детей, развернулся и направился быстрым шагом к лестнице…

***

Уже садясь в машину, Кирилл Самуилович задержался, взглянул на окно спальни и вздрогнул – из него смотрели три, очень неприятного цвета, черепа: два маленьких и один, принадлежавший, когда-то взрослому человеку. Было достаточно далеко, что бы можно рассмотреть пустоту глазниц, но их чернота испугала его настолько, что он вскрикнул. Помотав головой, взглянул еще раз и успокоился, увидев машущих руками жену и мальчиков…

День пролетел незаметно, ничего не происходило, а уже возвращаясь домой, он осознал, что так было почти ежедневно. На самом деле событий было много, еще больше встреч, но все ложились совершенно плоско в ячейки памяти, почти не оставляя ярких воспоминаний, а подавляющая часть и вообще ничего.

Так прошел месяц, другой, происшествие в кафетерии почти забылось, однажды проезжая мимо него, он поинтересовался у секретаря, кстати, самого настоящего генерала КГБ в свое время, теперь постоянно его сопровождавшего:

– Петрович, не знаешь, что это за забегаловка?

– Да так себе тошниловка…, тортики неплохие…, впрочем, там…, я тебе говорил уже – шикарная телочка работает…, мы ее хозяину с пол года назад грамоту вручали… А так, здесь довольно известного вора в законе в девяностые завалили…

– Тошниловка… Может быть ее заменить чем-нибудь?

– Да вроде бы не мешает, можем и проверить еще раз?

– Давай… – Мысли уже заняли мозг о другом, готовилось несколько крупных проектов, по сокращению медицинского персонала и закрытию больниц, впервые ему стало жаль людей, которым придется вываливаться буквально на улицу, к тому же он и сам перестал понимать рациональность требуемых сокращений. Министр здравоохранения, чуть ли не каждый день выходила на него с бредовыми предложениями, он уже подумывал предложить президенту поменять ее, но передумал, вспомнив, чья она протеже.

«В конце концов, какое мне дело до всего этого? Мне доверили дело государственной важности…, а так…, катись оно все пропадом! Нинок ведь права…, может быть, бросить все это… угу, и чем заняться? Нинок – Нинульчик, что-то совсем она изменилась за последние пару месяцев, как-то посерела, что ли, высохла, покрылась какой-то коркой, глаза впали, правда блестят, как у девочки, какая-то дерганная стала… Странно, но такой вид придает ей какую-то особенную сексуальность, хотя не про меня сказ! Опять все плохо!… Все таки эта барышня из кафетерия действовала на меня… Действовала, пока считалась недоступной… Шлюха какая-то! А вот девочку мою нужно отправить на обследование…».

Ворота открылись, первое, во что вперился взгляд – карета скорой помощи! Кирилл влетел в дом, сопровождаемый что-то кричащими охранниками, рассыпавшимися по всей постройке веером. Оббежав весь особняк он нашел ее в окружении врачей в цокольном этаже, около парилки.

– Что с ней?

– А вы кто?

– Муж, твою мать! Что?!

– Простите, не узнал! Долго жить…

– Что?!

– Слава Богу ничего, но еще немного и был бы инсульт…

– Почему?

– Нууу…, «препараты», если их так можно назвать, которые на принимает, нуждаются в большом количестве воды, а она почему-то решила, что наоборот… Так бывает – предписывают врачи одно, а пациенты наслушаются, от кого нипопадя и по своему делают, а потом «доской нарываются»…

– Какие, доктор препараты и что значит «можно назвать» – она ж здорова?

– А никто и не спорит… Худеет она у вас… Ваы наверное стройненьких любите…

– Жену я свою люблю! И что дальше… а что за таблетки?

– Нууу, еще недавно можно было новым средством…, правда его запретили…, но некоторые…

– Название…

– Это наркосодержащий препарат…

– Что?! Да ты в своем уме? У меня дома?!

– Это амфитамины – очень действенны для похудания, но с сумашедшей побочкой, о чем обычно предупреждают, нооо…

– Бред какой-то!… И что делать?…

– Сейчас в ЦКБ, пару неделек восстановления, потом хорошо бы к морю и солнышку…, диетку бы ей и хоть какую-то физическую нагрузку… потом конечно…

– А зачем ей худеть то понадобилось? Я жеее…

– Ну знаете, бывает так…, типааа, у мужчины пропадает желание, женщина видит причину в себе, смотрит и выискивает, что не так, и пытается вернуть былую красоту… В сущности подход верный, но не всегда здоровый и правильный путь при этом выбирается…

– Выходит я виноват?…

– Ну тут уж нужно вам к психиатру обратиться…

– Опять психиатры! Да что ж все…

– Извините, я врач – мое дело направить, а не убеждать… лучше, конечно, психоаналитик…. Ведь бывает причина на поверхности, но вывести на нее может только третий… вот здесь…

– Вы еще скажите, что лучше Лагидзе не найти!

– Ну почему Лагидзе, он ведь психотерапевт…, хотя почему бы и нет, я бы именно так и поступил…

Через несколько часов, совершенно осунувшийся Буслаев в сопровождении изможденной ораны, вернулся домой. Почти отчаяние охватило, ощущавшего себя вдовцом депутата. Его уверили, что все обошлось и вряд ли повториться, во что он поверил, но был озабочен другим: «Зачем она это делала? Я всему виной! Конечно, что она могла подумать, когда у мужа отсутствует почти полностью потенция?! Ну а я что могу? Палку привязать покрепче! Неужели опять к этой девке нужно ехать?! Нет! Ни за что! Да и не действует она уже после всего тогда случившегося… Что же тогда, чем себя подстегнуть? Ладно, сейчас сначала пусть Нинок в себя придет».

Дом действительно опустел. Дети ходили чуть слышно, мелькая еле заметно, словно в особняке поселились приведения, за ними, неотступно следовали нянечка и воспитательница. Подходя же к нему, мальчики, прильнув к его груди, застывали, чуть не плача, женщины превращаясь в барельефы стен, словно кариатиды, воздух зависал в неподвижности, биения сердец, неожиданно становящиеся слышимыми, сливались в какофонию отчаяния.

Кирилл снова начинал бояться и эта боязнь была уже сильнее той, что исходила из предположений потери места, положения, власти, доходов. Он пугался, уже ничем не в состоянии себя убедить в том, что такого не может быть, потому, что не может быть никогда.

Испуг этот вырывался из тех мест его души, куда он давно уже не заходил, даже не заглядывал. Его волновали эти всплески, как-то интуитивно заставляя избегать их причин, и все из-за того, что принимая их близко к сердцу, он начинал чувствовать свою совесть, давно и жестко высказывающую недовольства по всем аспектам его деятельности. Так жить было не возможно! Либо все бросать, либо становиться циничным, равнодушным, глухим и слепым к нуждам населения целой страны. Он не умел полностью ни того, ни другого, сдерживающим фактором, точнее удерживающим его в, хоть какой-то целостности, была Нина. Всю действительную для него важность ее существования, он заметил только сейчас, и именно в эту минуту осознал необходимость делать выбор, но не мог, а потому «отпустил коней», мчавшихся судьбоносным галопом по стезе его жизни, надеясь, что возвращение супруги восстановит прежнее течение существования…

Буслаев встал из-за стола, за которым просидел больше часа, глядя в одну точку, ей оказалась их свадебная фотография, к ней он и направился, пересекая кухню. Взяв в руки фотографическое изображение запечатленного момента их с супругой молодости, он нечаянно заметил спокойную уверенность поз, какую-то странную, для такого дня, самодостаточность, глаза не светились искрящимся восторгом от происходящего, поражала ненаигранность простых улыбок, говоривших, что так будет всегда. Наверное, так же он улыбался и сейчас, когда был вместе с Ниной один на один.

Впервые в его разум закралось, какое-то самокритичное подозрение, пока не ясно очерченное в своей ядовитости, но сразу начавшее разрушать уверенность в спокойствии и надежности их отношений. Почему люди слабовольно впускают в себя эту змею, не убивая ее в самом начале, а приютив, начинают сразу вскармливать, холить, ухаживать и, о ужас! прислушиваться? Почему перестают замечать, принимая за добрый знак ее шипение, то хорошее и, еще недавно, родное, приятное, дорогое, почему очевидные моменты, всегда вызывавшие умиления, вдруг начинают раздражать беспричинно? Да все потому, что дарованная нам Богом свобода личности, воспринимается нами безответственно, мы не привыкли отвечать за каждый свой шаг, но оступившись, виним в этом кого угодно, только не себя.

Кирилл не стал искать причину у себя, но перешел к попытке угадать рассуждения жены. Ужасно видеть, наблюдая со стороны, отчаянное беспокойство человека, при полном отсутствие каких-либо разумных причин. Подпавшие под действия не обоснованных подозрений, как и сомнений, которые, как неразлучные друзья, ходят вместе, даже не задумываются о пустоте и бессмысленности своих размышлений, как о мусоре, зато четко видят подобное у других. А между тем причина ни в чем ином, как в ущербности личности не умеющей сохранить, охватившие ее чувства, чем очень быстро пользуется враг рода человеческого, имеющего одно только желание – разрушить все дары Божии, замещая их своими подделками.

По сути, любой дар нейтрален. Куда направит его человек, к чему применит, для чего приспособит – как использует, так и ответит пред Своим Создателем за данное ему взаймы. Страсть – грех в конечной степени, любовь – дар в степени бесконечности, но и он легко превращается любым из нас в кучу пепла, ибо один не ценит, второй не хранит, но оба пользуются, не считая нужным оберегать. Свое сберечь не можем, но хвалимся о чужом сохраненном, будто бы с нашей помощью оставшемся целым…

Кирилл Самуилович разошелся не на шутку, горели не только уши, лицо, но и все нутро его: «Так невесты не выглядят в самый главный свой день! Что-то не так, что-то не так… А сейчас…, зачем ей худеть?! Что за бред? Чего ей не хватает? У меня ничего не спросила, ничего не сказала…, какие-то тайны…, от меня, от ее мужа тайны!» – Булаева несло безостановочно, ни одного слова в противовес обвинениям не посетило за этот час его голову. Он настолько увлекся, что начал видеть в ней настоящего врага, начал сожалеть не только об отношениях, но и о прожитых годах, забыв сколько они принесли счастья, приятных минут, отбросив в сторону даже вывод, всего-то получасовой давности, о ее «действительной важности» для себя, а переключившись на свою половую слабость, вспомнил о кафетерии и сестре хозяина этой забегаловке.

Вот так в одно мгновение, всего-то, одно маленькое необъяснимое и безосновательное сомнение способно перевернуть весь устоявшийся перечень ценностей с ног на голову. Сказать, что в этом виноват только он, мы не сможем, поскольку мало кто задумывается о возможных последствиях своих поступков: недомолвки, какие-то мелкие моменты, которые мы оставляем без ответа от лени своей или минутного равнодушия, уступки своему эгоизму, каким-то требованиям гордыни, следованиям неверным предрассудками, бывших ошибочными еще в поступках родителей, все это кажется не важным, не заметным, но оказывается настолько действенным и убийственным в своем скрытом влиянии, что мы не в состоянии ни осознать, ни противостоять, но только обвинить кого угодно, злясь, гневаясь, обижаясь, пытаясь на этом фоне пересмотреть общее прошлое, ища причины там, а ни в себе.

А между тем, не мы ни она не изменились, и как люди, и как супруги мы остались прежними, только больше раскрывшись в своей откровенной настоящности и спрятанной в глубине прежней невостребовательности личных характеристик, которые рано или поздно вынимаем, удивляя порой не только близких, но и самих себя…

Кирилл взял в руки телефон, в нерешительности погладил подушечкой большого пальца блестящий кран, очень желая услышать именно сейчас, что-нибудь опровергающее его доводы, начавшие казаться, чем-то надуманным с одной стороны, но вполне заслуженными супругой, с другой. Самому думать не хотелось, да и понимание своей несдержанной несправедливости, а значит и неизбежности опровергать и обвинять самого себя, совершенно не радовала.

Требуя от стекла аппарата, закрывавшего сложные электронные микросхемы, предпринять, хоть, что-то вместо себя, он злился, не в состоянии принять своё собственное бессилие, и обрадовался неподдельно, неожиданно появившейся фотографии своего помощника с надписью «вызывает абонент»:

– «Петрович», ты не представляешь, как я рад тебя слышать!

– Хм… Ну так-то приятно… А что случилось, что-то?

– Почему «случилось»?

– Нууу обычно в это время ты, отвечая на звонок, не бываешь довольным…

– А! Не бери в голову… Просто жена…

– Все хорошо с Ниной?

– С ней то да… Да все нормально…

– Я собственно…, провели проверочку той забегаловки, ну все там плохо, так-то ее закрывать нужно…

– Дааа, вроде бы аккуратненькая…

– Дело не в чистоте и продукта, дело в незаконной деятельности, они там такого наворотили с документами, да и хозяин там, мягко говоря, не чист на руку…, кстати, скажи пожалуйста, ты какое-нибудь отношение к этой парочке…

– Какой?

– Ну…, точнее к сестре хозяина…, имеешь?

– Я?!

– Видишь ли…, он, то есть она…, оба они ссылаются нааа…, пардон, родство с тобой, фото там висит на стене гостей, изображающее тебя, так сказать, в «близкой и непринужденной»…, тебе вообще это все нужно?

– Какое фото? Какое родство? Ты что сбрендил что ли?…

– Я то нет…, а вот парочка, по всей видимости, какие-то виды на тебя имеет… – Кирилл Самуилович вспомнил тот день, когда его, как мальчишку разоружили и потом почти изнасиловали, хотя мало бы кто из его соратников и коллег не уступил бы подобному соблазну. Внутри, где-то между подреберьями, в районе «солнечного сплетения» «разорвалась» бомба, ударная волна от которой выкрапила мурашки по всей коже, подняло волосы, а потом залило холодным потом с головы до ног, таким он и продолжил:

– «Петрович», ты сейчас о чем, что-то я не понял – какое родство?

– Кирилл Самуилович, дорогой, я сам не очень понял, мне доложили и я решил поехать, разобраться сам…

– Иии…

– И снова ничего не понял, кроме того, что эти двое в себе очень уверены… Хабалка эта сказала, что будет говорить только с тобой…

– Со мной?!… – Вот тут все худшие предположения, подозрения, сомнения всей его жизни в отношении его жены превратились в невидимую песчинку по сравнению с выросшими моментально опасениями и в отношении этой дамы, и в связи с депутатством, работой, проектами, где он участвовал, да со всем, что могло прийти в голову испытывающему неожиданный шок, человеку:

– А что может эту и…, связывать со мной?

– Вот и я задал себе этот вопрос… Ты случайно не того?

– Чего? Того?…

– Ну…, не прешь ее…

– Куда я «пру»?

– Да не куда, ааа… ну она тебе нееее…, ну не по телефону… короче, Самуилыч, я сейчас буду, что-нибудь придумаем, жди…

***

Предоставим Кирилла Самуиловича на пятнадцать минут самому себе, в ожидание прибытия подчиненного, которого он считал очень преданным, уважающего все его начинания, но более приземленного и воспринимающего, окружающего его мир таким, как он есть, а не с ремарочками, ставимыми многими, ради удобства и самообмана. Заметим, что первое впечатление Буслаева при знакомстве с ним, было несколько напряженным в виду появившегося сразу, но быстро пропавшего ощущения, будто таким не поруководишь и не прощупаешь…

Обратим свои взоры на большую светлую палату с расставленной вдоль стен медицинской аппаратурой, участливой и заботливой медицинской сестрой, приятной и обходительной женщиной, пришедшим врачом, проверить состояние давно знакомой нам пациентки – Нины Буслаевой, к которой обращались здесь ни как иначе, как Нина Яковлевна, и попробуем разобраться, хотя бы поверхностно с происходящим в ее голове, чуть было не пострадавшей из-за неправильного отношения к процессу похудания.

Довольно долго она лежала на больших и мягких подушках, уткнувшись взглядом в потолок, с совершенным отсутствием, каких-либо рациональных мыслей. Все ее сознание пронзала только одна фраза, повторяемая ею с завидной периодичностью каждые пять минут:

– Что же теперь будет?!… – Вошедший врач, принял это на свой счет, пожевал мясистые губы, и постарался утешить разумными доводами, даже не предполагая, что суть произносимого касалась не ее здоровья, а отношений с мужем:

– Дааа, собственно говоря, уважаемая Нина Яковлевна, ничего особенного то вас и не ждет, причин для беспокойств нет и быть не может. Все, что могло присвистеть, пролетело мимо. Все опасное мы купировали еще в зачатке. Так что скоро будете наслаждаться прежней жизнью светской львицы… – Наконец её взгляд поплыл очень медленно в сторону говорившего, что не могло не порадовать наблюдавшую за больной «сиделку»:

– «Светские львицы», как говорит мой муж – знатные пососухи… – Неожиданный переход вбил ком в горло доктора и он закашлялся. Не обращая внимание на это, Нина продолжила совершенно отстраненным голосом:

– А я просто жена, которая счастлива со своим мужем, «свет этот высший» с его украшенными золотом и брильянтами помоями, меня совсем не интересует, я даже боюсь там появляться…, но он, муж мой, совсем этого не может понять…

– Обязательно понимает, принять ему, наверное, это сложно, ведь он обязан там не просто появляться, но жить…

– Он так и говорит… Вот я глупость совершила – хотела похудеть, что бы, как раньше стать… Мы ведь бабы с годами меняемся, причем далеко не в лучшую сторону, а думаем, что остаемся прежними, при том, что хотим для мужа быть лучшими, самыми красивыми, да только ничего для этого не делаем, как оказывается!

– Ну как же…, вот вы же потому здесь и оказались…

– Это вам мужикам иногда кажется…, все мы такое для себя делаем, а говорим, что для вас. Меры не знаем, то нравящееся нам, то нравящееся вам делаем, а надо посерединке, и начинать с… Ой, дурра я никчемная! Начинать нужно со здорового образа жизни! Думаем, что кожицу накрасили, глазки подвели, щечки нарумянили, мордашку накололи и красота на нас снизошла, а на деле то, как был человек не здоровым, уже ушатанным излишками, не бережливым к себе отношением…, так и остался. Волосы оживляем, кожу молодим, ногти наращиваем, а нужно себя и тело свое тренировать и в тонус приводить! Вот смотрю на своих подруг, я ведь спортом занималась в юности…, они поддерживают себя до сих пор, так и не постарели! Детей у них больше, чем у меня, а денег почти и нет. Стройные подтянутые, кожа нежная, чистая, волосик к волосику, глазки блестят, потому что мужики их хотят всегда и везде, двигаются они свободно и быстро, здоровьем пышут, жизнерадостные, потому что нет болезней, лишнего веса, лени, уныния, и ни тебе уколов в морду, ни подтяжек, по легкому обходятся: так кремчики, иногда массажики, банька… ну кто мне мешал?! Денег море, время есть…, мы ведь с мужем со студенческих времен и все душа в душу… И что на меня нашло… Наелась дряни, нет что бы услышать свою подругу…, мне неразумной косметолог, известнейший и авторитетнейший сказала, да что сказала умоляла идти в зал и немного за диеткой посмотреть… Так нет, ничего делать ни хочу! Детей няньки воспитывают, дом уборщица убирает, жопу мою водитель возит, готовлю я раз в пол года, вообще, чем я занята то?! Чем занята Нинка? Там немного поделаю что-то, там перехвачу, тут поваляюсь, где-то поболтаю, всю жизнь профукаю так…, а он меня все любит, только не… ну это уже…

– Ну не убивайесь так-то, таким образом многие жены существуют, и к ним еще несколько любовниц у мужа, живут и не тужат…

– Любовниц… Думаете у него… Точно! Вот дура! Конечно!… – Вот так человек не слыша голоса разума, сразу хватается за то, что может сделать его эгоизму, гордыне, тщеславию больно, хотя и разглядит подделки, если подумает – бред да и только!… – Взгляд женщины снова нашел заинтересовавшую его точку на потолке, застыв на месте, потеряв для обозрения оставшийся, помимо этого направления, мир.

Некоторое время доктор пытался привлечь внимание, но осознав безуспешность попыток, ретировался до следующего обхода…

Оба супруга, поддавшись небольшим своим слабостям, ранее не становившихся причинами каких-то катаклизмов, почти одновременно «сошли с рельс» привычного бытия. В сущности, во всем виноватые сами, они все более углублялись в дебри запутанности своих размышлений, не находя выхода.

***

Как часто случается, что мнения других людей, может быть, и не влияет открыто на ход мысли, но скрытое влияние имеют однозначно. Пока мы наблюдаем за появлением в доме Буслаевых помощника главы семьи, к жене пожаловала подруга, известный в мире красоты косметолог, разговор с которой, читатель помнит на предыдущих страницах.

Оба мужчины расположились на кухне, за большим круглым обеденным столом, окруженным массивными резными стульями. Кухарка подала по чашечке крепкого кофе и выпечку. Несколько минут все, что мог бы слышать сторонний наблюдатель – это стук ложечек о стенки чашечек. Напиток уже был выпит, а ложечка Кирилла Самуиловича продолжала издавать звенящие звуки. Дума, занявшая полностью его мозг, остановившись, где-то на середине пути, не желала продолжать путь, вызывая тем самым жуткую апатию ко всему нависшему над ним, в том числе к супруге.

«Петрович» видя образовавшуюся «пробку» попробовал инициировать движение:

– Самуилыч, ну тут тебе самому нужно решать, я так и не понял причины такой борзости этой парочки. Не хочешь говорить, просто скажи свое видение дальнейших наших действий, ты же понимаешь, что я только жду отмашки. Если ты не имеешь к ним отношение, завтра их там не будет…, да если и имеешь, но не хочешь иметь ничего общего…

– Ууу-фууу… дааа, мы не родственники и вообще никто… глуши их по полной! Дамочка…, дамочкааа… этааа, приносила кофе и тортики, которые я потом Нине привозил…, вкусные были…

– Ты…, вот что, если у тебя с ней, с этой девкой, что-то было…, тыыы подумай…, может быть она беременна или там еще что, такие твари всеми частями тела цепляются, лишь бы поиметь что-нибудь. Вспомни Клинтона…, та шлюха сделать нормально не смогла то, за что взялась, зато растрезвонила на весь мир – нашла, чем хвалиться! Но у нас то, вряд ли что из этого выйдет, нервы, если только потреплет, да с женой на день-два поссорит…

– Ты что! Нину нельзя вмешивать! Ни в коем случае… Ну ладно…, развела она меня, под стол залезла и в штаны голову свою запустила, я просто опешил, правда не сопротивлялся…, честно говоря, возбуждала она меня, но не больше, у меня и мыслей не было, простоя после этого летел, как угорелый домой, и здесь с женой все получалось, без проблем… – не стоИт, понимаешь, не стоИт у меня последнее время!

– О как! Ну бывает! Вот ты тоже! Что тебе шлюх, что ли не хватает…, а хотя ты не из тех, что по бабам шляются… И чего?

– Так и ничего, после этого, как отшибло – возбуждать перестала эта официантка, и все остальное тоже…, полный швах…

– А залететь она от тебя не могла?

– Кто? А…, через рот то? Как ты это себе представляешь?

– Ну вот, скажем, Вера Засуличь – террористка такая была, вот смогла с платочка собрать и себе куда-то запихнуть… – так вот и избежала казни, через беременность…

– Хочешь сказать…

– Да ничего я не хочу сказать, но думать об этом придется… Ладно, если ты не против, я этим займусь…, не переживай, я аккуратно… А с Ниной то что – все обошлось, или…

***

Нинок сидела на краю постели, появление подруги несколько «разморозило» ее застывшее сознание. Косметолог в миг разбила все ее подозрения в отношении наличия любовницы. Она знала такой тип мужиков, предпочитавших прожить всю жизнь с одной. Случившийся с Кириллом форс-мажор она во внимание не брала, потому как обычно редкие срывы в их жизни проходили бесследно для их жен, да и быстро забывались ими самими.

Да и потом, ее не очень интересовал муж, переживая за подругу, женщина понимала, что осознанное ею собственное несовершенство, которое должно с годами только ухудшаться, зацепило жену депутата, и не отпустит уже никогда. Временным выходом, конечно, может быть, что угодно, лишь бы делалось бы, но это не панацея. Единственно правильным подходом врач считала работу над собой: тренинг, верный взгляд на питание, здоровый образ жизни, постоянный режим, и лишь потом все остальное.

Депрессия не позволяла Нине и думать о подобном, сил не было, а все же имеющиеся редкие сомнения в семейном благополучии добивали ее совсем. Косметолог посоветовала обратиться к психоаналитику, та отмахнулась, не веря в подобные чудеса, и в таком состоянии, вернулась через несколько дней домой.

Когда голову занимают сомнения и подозрения, притом, что каждый имеет, что-то чего не может открыть своему супругу, более всего страдают чувства или то, что от них осталось. Взаимопонимание редеет, опасение скандала или даже ссоры, заставляет сдерживаться поначалу, но потом прорвавшиеся чувства напролом движутся к самым больным темам и взаимным обвинениям.

Если ситуация с Кириллом вполне понятна, то читатель может задать вполне законный вопрос: а чего же так боялась жена? Простое объяснение для одного, может быть совершенно не понятно для другого. Она панически боялась услышать, что перестала возбуждать своего супруга, с содроганием думала она о возможных словах, касающихся ее «ушек» целлюлитной корки, она ожидала этого, понимая, что причина поглощения такого количества специальных препаратов, заинтересует его. Ответа не было, любой возможный был тесно связан с вышеприведенными опасениями, и конечно, сама возможность такого вопроса: «Нравится она ему такой или нет?» – просто сводила ее с ума.

Нина уже представляла ни раз, как он смущенно говорит ей, о ее недостатках, потом разнерничавшись, выговаривает замечание по ее образу жизни, отношению к своему здоровью, к нему, в конце концов, что закончится поставленным перед ней выбором: либо она приводит себя в порядок, либо он заводит себе любовницу.

От куда у разумной, порядочной, любящей женщины были такие мысли при отсутствии причин для подобных подозрений, объяснить вряд ли получится, объяснение же всего происходящего, как всегда в сомнениях и подозрениях, лишить основания которых или, хотя бы доказать себе их отсутствие – задача крайне сложная и даже не выполнимая для большинства из населяющих земной шар.

КОМПЛЕКСНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

– Марина Никитична, а зачем нам эти маньяки, они же уже проходили экспертизу, что нового можно добавить к ней?

– Наташ, мы ж уже на ты…

– Ну да…, просто видела что вас, тьфу ты!… тебя сам шеф привез – ну так привычка из прежних времен, когда была необходимость соблюдать некоторые правила…

– Ай, все, надеюсь, в прошлом этих времен, мы же современными быстро становимся… А этих…, так мы ж их и будем исследовать.

– Так…, они же все признаны вменяемыми, а мы же «реактивный психоз»…

– Вот именно…, признаны, а не должны бы!

– Но мы же ничего в этом направлении не знаем, как и весь остальной мир, впрочем…

– Знаешь, Наташ, я тебе честно скажу: не жду я ничего от этого, пока во всяком случае! Тут нужно все начинать прямо с момента их ареста, ну вот прямо сразу, кровь брать, анализировать их состояние, аппаратуру подсоединять, а мы в лучшем случае их получаем через неделю, когда у них одна мысль о немедленной своей смерти!

– Я тоже не жду, особенно, после изученного…, наверное, ты в академии эту тему по учебнику академика Морозова проходила, который ни ученым, ни тем более психиатром никогда и не был – жуть просто!

– Вот именно… Я, честно говоря, многое прочитала из написанного зарубежными коллегами, стыдно было за отечественную психиатрию в этом направлении, ведь у нас столько ученых, гениев буквально, такие работы!

– Ннн-да, если бы еще не мешал никто, не сокращал, зарплату не срезал – копейки уже остались!

– Хе-х… Слышала министр недавно объявила, что положение в российской медицине прекрасное!

– А-га… И зарплата у врача средняя сто десять тысяч в месяц! Совсем нет совести у человека!

– Господь каждому Судия! О! Захар Ильич, кажется…, пойдем – зовет…

В команде были собраны несколько врачей разных специальностей, причем имевших не по одной, а по нескольку. К примеру Шерстобитова, с которой разговаривала Наташа, была судмедэкспертом, психиатром, наркологом; Наталья сама тоже начинала с судмедэкспертизы, сейчас же занималась психотерапией, среди остальных в перечне их специализации имелись так же: гомеопат, психолог – профайлер * (специалист по составлению подробных и точных психологических портретов человека), невропатолог, терапевт.

Все дружной кучкой уселись за столом в кабинете Лагидзе. Отделился только психолог-профайлер, делая вид более важной персоны, хотя и врачом то по образованию не был * (Психология не является медицинской специальностью, психологи в отличии от психиатров, не оканчивают медицинских ВУЗов). Захар Ильич кратенько объяснил задачи вообще и на сегодняшний день в частности, попросив каждого обратить особое внимание на поведение своего подопечного во время происходящей суеты, предполагаемой после особенного знаку – три стука о любую поверхность. Предполагалось проводить исследование одновременно с четырьмя привезенными заключенными, разумеется, без насилия, но с должным пиететом к каждому.

Личное присутствие главного психиатра страны было необходимо, прежде всего, ему самому, что, кроме того придавала вес и серьезность самому исследованию.

Далее директор центра исследований попросил на бумаге изложить каждого свои мысли и предложения, исходя их индивидуального видения процесса, вопросы, которые хотелось бы задать каждому исследователю испытуемым, другие пожелания, что он изучит сразу по их написанию.

Через десять минут доктора, передав исписанные листы бумаги, отправившись в специализированную аудиторию, куда уже были сопровождены привезенные.

В достаточно просторном помещении располагались в круг несколько массивных столов, таким образом, что испытуемые находились внутри него, спинами друг к другу, а испытатели, сидя напротив, могли видеть и коллег, и всех заключенных разом, что позволяло, не меняя своего положения медикам обмениваться впечатлениями, указывать знаками и взглядами на, скажем, необходимость, что-то предпринять или предупредить, а вторым, находясь в визуальном разъединении с друг другом, не иметь возможности контролировать или подсматривать за происходящим.

Заключенным были слышны только слова, вопросы-ответы, на что отводились маленькие временные промежутки. Не понимающим суть исследований, действия врачей казались спонтанными, к тому же некоторые вкрапления в виде вопросов о состоянии здоровья, причин волнения, состояния психики, некоторые другие, специально задаваемые не вовремя и с неподходящими интонациями, могли сбивать с мысли, не позволяя концентрироваться.

Такой метод был выбран в связи с необходимостью, к примеру, создавать действиями трех испытуемых и трех работающих с ними врачей, шумовые помехи, действующие раздражительно на одного исследуемого, с которым проводилось специальное тестирование, требующее не возможности собранности и необдуманности ответов, то есть интуитивных реакций.

Не маловажным стало новшество, придуманное одним из врачей центра – стулья, на которых сидели испытуемые, крепились наглухо в круглой платформе, с возможностью её поворота на оси, что позволяло нажатием одной кнопки перемещать подопечных по окружности для смены врачей, что было неожиданной сменой обстановки. Так приноровиться к манере общения одного врача было невозможно, ведь получив вопрос от первого, отвечать часто приходилось следующему.

Окон в помещении не было, что позволяло создавать разный искусственный световой фон, или неожидано выключив основное освещение, локализовать подсветку только на один стол, направив пучок яркого света в лицо испытуемому, или таким же образом со спины врача, при том, что его тело становилось лишь темным силуэтом, черт лица не было видно, слышался только голос, а остальные участники лишь попадали в слабое освещение. Такой подход мог позволить держать в некотором напряжении испытуемых, постоянно предполагавших грядущее изменение.

Стулья были массивными с возможностью пристегивания одной руки, посредством наручников, оставляя одну свободной по желаемому выбору.

Каждый выбранный промежуток времени происходила какая-то смена обстановки, позволявшая делать выводы о характеристиках подопечных.

Вот один из вариантов, удививший и самих врачей. По прошествии полу часа, за дверью послышался шум, топот ног и удары по двери, коих было три (сигнал поняли не все), после чего, через широко резко распахнувшуюся дверь ворвались люди в камуфляже и, якобы, насильно уводили по очереди докторов, сопровождая все происходящее репликами о психиатрическом беспределе, не верно проведенных экспертизах, совершенных людьми в белых халатах служебных преступлений. Затем в помещение зашли несколько человек, среди которых выделялся высоченный грузин, уже в годах, в генеральской форме. Представившись, он в достаточно жесткой форме высказал свое мнение о том, что считает необходимым всех находящихся здесь преступников расстрелять, но не имеет на это право, его же задачей является, после ареста врачей, сбор заполненный форм заявлений, которые обязаны прямо сейчас написать все четверо, после чего он даст им время на прохождение самых последних тестов на вменяемость во время совершения преступления, на основе которых, те из них, кто будет признан не имевшим возможность контролировать свои действия, будут освобождены от наказания, пройдут новую переэкспертизу, которая определит и лечение, и дальнейшую их судьбу.

На все про все, он отвел десять минут, оставил против каждого листочки с вопросами, заранее предупредив об их несхожести, с чем и покинул помещение с остальными своими подчиненными.

Разумеется, видеокамеры фиксировали все происходящее с нескольких ракурсов, все произносимое записывалось. Даже через стены все покинувшие кабинет люди, чувствовали бешеное напряжение энергетики оставшихся внутри, вполне способное заменить маленькую электростанцию…

Собравшиеся в коридоре, особенно «арестованные» врачи, с трудом переводя дух, переглядывались между собой. Спецназовцы извинялись перед ними, косясь на Лагидзе, как на виновника всего произошедшего, сам он весело улыбался, видя пробивающийся сквозь, еще не покинувшую, озабоченность восторг подчиненных, хотя и с налетом некоторого непонимания.

– Друзья мои, вы уж простите старика, захотелось поэкспериментировать на последок – старый знакомый предложил в помощь своих ребят, ну я и подумал, раз они все равно здесь, надо попробовать…

– Захар Ильич, а вот…, нам послышалось по поводу возможного пересмотра приговоров илиии…

– Я действительно это сказал, наверное, это не совсем корректно, хотя, если присмотреться с той точки зрения предположения того, что исследования окончатся определенными выводами, скорее всего, подтверждающими с научной точки зрения важные недостающие моменты, что позволит заставить законодателя изменить свою точку зрения на определение «вменяемости»… А ответы в таком возбужденном состоянии, сродни тому, что было при аресте, на вопросы составленных по новым методикам тестов…, будем считать это экспериментом в психиатрии, очень надеюсь помогут определить более четко многое в состоянии этих людей на момент совершения ими этих страшных деяний. Так что думаю, что мы можем направить свои соображения в виде настойчивых рекомендаций, от которых они не смогут просто отмахнуться, мы ведь с ними выйдем и на международную арену… – Тут он немного помрачнел, осознав малонужность проводимой работы людям в министерских креслах и в разного рода «думах», и продолжив уже с изрядной долей сарказма, попытался сказать о надеждах:

– … Конечно, я размечтался, что им до людей…, исследований…, медицины…, но не смотря на это, рано или поздно наши усилия пригодятся, а то, что они сейчас напишут, обработанное нами ляжет несколькими листами с вескими фразами в их личные дела – это ли не основа надежды для них, и хоть какое-то оправдание нашего с вами существования?!

– Да, пожалуй, большего для них никто не сделает!… – Марина и Наталья, стояли рядом со здоровенным парнем в камуфляже и «сферой» на голове, закрывавшей специальным стеклянным забралом лицо, покрытое черной, тканевой маской, из под которой и раздался голос:

– Согласен… нооо… – Обе переглянулись и всмотревшись в глаза одновременно произнесли:

– Никогда бы не подумала!… – Мужчина снял тяжелую каску, задрал на лоб маску открыв совершенно заканапушенное лицо, увенчанное совершенно отсутствующим взглядом серых холодных глаз, и широко улыбнувшись, представился:

– Сергей…, я почему-то думал, что меня будут ваши опрашивать после прошлого выезда, однако нет…

– А что это, за «прошлый выезд»?

– Да как же… Вот такой же чудик, перестрелял нескольких человек, потом с нами завязал перестрелку, хотели «взять», да в самый последний момент поступила команда на уничтожение, что б без риска…, ну я его и уложил…

– Ё моё! А что вас опрашивать то?

– Ну о его поведении, я ведь и взгляд видел, причем дважды, даже больше – через оптику наблюдал… – Захар Ильич, подошел и начал прислушиваться, Марина видя заинтересованность шефа, продолжила вопросы:

– Хм, разговорчивый какой, ты уж меня извини за мат – я вообще не сдержанная, и ударить могу…

– Я заметил…, всякое бывает…

– А что вы такого во взгляде рассмотрели?

– А не было его, вот знаете, было похоже на глаза у чучел, они даже не двигались, мне показалось, что он не моргал вовсе, хотя, наверное, моргал…

– А движения, мимика, жестикуляции?

– Движения…, мимика вообще, как у резиновой куклы…, жестикуляция… А этооо… – все точно, размеренно, будто просто в тире, а вот потом, что-то произошло, все изменилось…

– И что же?

– Отчаяние! Одним словом можно так сказать. Движения скованные, тяжелые, неуверенные, глаза, как зарики бегают..

– Что, извините?

– Ну кубики такие игральные с точками, обозначающими цифры…, как в нардах, скажем. Их кидаешь, они касаются доски, стен и хаотично так кувыркаются – вот так же.

– Будто проснулся человек и в аду оказался?…

– Нууу типа того…, даже, наверное, в том, что предшествует аду, он ни поверить не мог, ни понять что с ним…, что это все он натворил…, что на него столько стволов смотрит… Мы потому и хотели его живым, но…

***

– Ну, коллеги, время…, вперед… – Лагидзе снял кителек, отдал его секретарше, с просьбой повесить ему в шкаф и направился к выходу из кабинета в сторону аудитории, предназначенной для исследований. Он и вошел первым, быстро обошел, даже не отрывающихся от писанины испытуемых, остановился и с сожалением объявил:

– Все, господа, отрываем ручки от бумаги – время вышло… – Воздух разорвали какие-то объяснения, о том, что каждый хотел сказать и что не успел объяснить…

– Так, вы главное на тесты ответить должны были. Доктора, пожалуйста занимайте свои места, согласно выпавшему жребию… – Директор центра, пока еще директор, прошелся еще раз по кругу, собирая ответы и сами тесты. Лист с одного стола отличался по внешнему виду, оставшись почти незаполненным, хотя и имел две строчки, написанные крупными ровными, почти печатными буквами: «СМЫСЛА В СВОЕЙ ЖИЗНИ НЕ ВИЖУ, ПРОШУ МЕНЯ РАССТРЕЛЯТЬ!».

Внимательно посмотрев на писавшего, доктор кивнул головой, что-то отметил на этом же листке и уже выходя, объявил о начале следующего раунда, пообещав вернуться через минут двадцать.

Вернувшись, Лагидзе поставил стул на небольшое возвышение, где стояло некое подобие кафедры, и положив ногу на ногу, внимательно наблюдал за работой коллег, что-то отмечая в маленьком блокнотике. Себе он поставил цель – собрать небольшой, но сплоченный коллектив для нового, задуманного им отдела, единственной задачей которого должно быть изучение «реактивного психоза». Прочитанные им предложения резко отличались друг от друга, написанное четко определило полезность каждого в группе, хотя одно бесполезное лицо, все же, определилось – психолог-профайлер явно выглядел лишним.

Через пару часов перекрестные опросы закончились, шеф определил час отдыха, после чего последовали тестирования, быстро приблизившие вечер первого дня исследований.

По старому знакомству, еще с Питера, Лагидзе пригласил Шерстобитову разделить ужин с ним и его друзьями в грузинском ресторане, где было бы удобно обсудить тему исследований. Женщина согласилась…

Переодевшись на квартире, где она остановилась на время командировки, Марина, вызвала такси, что бы не терять время, сделала несколько записей о, пришедших в голову мыслях, уже по ходу сопрягая и анализируя их с прочитанным в иностранной медицинской литературой, даже не заметила, как подъехала к заведению. Мужской коллектив уже ждал, заранее видя в ней не врача с ученой степенью, а красивую, эффектную даму, приглашенную только ради украшения их общества, в чем сильно ошибались.

Как она не старалась, разговор упорно не желал входить русло темы, интересующей ее уже давно. Снисходительные улыбки, светил психиатрии, в моменты представления ими фактов своей обеспеченности и благополучия, как им казалось для нее должны были быть важнее любой темы. Каждый выпячивал себя, хвалился, изо всех сил пытаясь доказать свою значимость, чем разозлили даже, привыкшего к такой напыщенности Лагидзе, который сделал довольно резкое замечание. Лениво отреагировав на него, они попытались снизойти до ее вопросов, но как показали ответы, они не очень глубоко были осведомлены по этой тематике, а потому сразу перестали интересовать красотку, резко развернувшуюся к начальнику:

– Захар Ильич…, ну Бог с ними…, с вашими друзьями. Коль так получается, вот вы мне скажите, ну ведь если эта тема не хрена никого не интересует у нас, как вы собираетесь разворачивать ее изучение? Это ж надо в один пучок столько свести! Деньги, инвестиции, потенциал научный, опять таки?…

– Дорогая моя, я и свожу, только после последней передачи, меня обещали убрать из психиатрии, официальной, я имею в виду… На этом фоне я могу не многое, сегодняшнее исследование…, оно было в плане, но мы вряд ли успеем его окончить – оно ведь рассчитывалось минимум на пол года, и лишь после этого я хотел создать коллектив единомышленников… А потенциал… – а ты на что?!… – Поняв, что перестал интересовать молодую и талантливую, один из друзей Лагидзе – гость из Украины, попытался поучаствовать, что бы привлечь к себе внимание:

– Ну и забейте а это! Захарчик, ты же меня со студенческой скамьи знаешь, бери пример – акцентируй внимание на приносящее прибыль… – Оба: и пожилой ученый с мировым именем, и его спутница посмотрели с жалостью на говорившего и продолжили свой диалог, теперь была очередь Марины:

– Значит, кукиш над дадут, а не грант… Блин, ну как же они там не понимают…

– Что бы понимать необходимо мыслить, а с этим там, по всей видимости, проблемы! Поэтому, либо на голом энтузиазме, либо…, либо я даже не знаю…

– Как же мне это интересно!

– Дааа… есть несколько человек, «заточенных» прямо таки под эту тему – троих, вместе с тобой, я уже определил, еще двоих и все получится…

– Я вот подумала…

– Что именно?

– Нам бы историка

– Историка?

– Угу, и историка, сейчас объясню, и иридодиагноста, или доктора, способного ставить диагнозы по внешнему виду, ну там, по сетчатке глаза, состоянию языка, лицу…

– Так, так…, интересная мысль…, ну диагносты, скажем понятно зачем – верная мысль, ааа..

– Вертолет бы с передвижной лаборатории крови…

– Гхе…, что? Вертолет?

– Конечно, представьте, что можно выяснить о состоянии человека, только вышедшего из состояния «сумеречного сознания» и понявшего, что он перебил всю свою семью. Экспресс анализ крови, нам многое сможет объяснить, но брать его нужно сразу, а через десять минут уже поздно…

– Этооо верно, конечно, но тууут…, видишь ли, постановление суда необходимо, что бы сделать такой анализ…

– У нас столько глупых указов…, ну нам нужен, всего-то один разумный, относящийся к такому изучению таакооого вопроса…

– Это у нас только в идиотских фильмах многое могут и умеют всевозможные специальные отделы, чему, впрочем, обыватель верит безотченно, и что потом от нас требует – якобы, я по телевизору видел, значит, и вы можете, а раз можете, давайте!

– Да что ж такое то!

– Ну ладно, а вот историк то – тут ты меня заинтриговала?

– Ну ведь вы понимаете, что «реактивный психоз» – это не чудо двадцатого века?…

– Логично…

– Ему столько же лет, сколько и человечеству!

– Пожалуй…

– Это сейчас пишут непонятно как, а в древности все предельно просто и понятно излагали и слова подбирали безошибочно. Вот к примеру… – это что мне на память пришло вчера, пока в поезде ехала… Вы «Илиаду» помните…, ну так, в общих чертах?…

– Положим…

– Тот самый кусок, где Аякс Телламонид спасет тело убитого Ахиллеса, отбирая его у троянцев. Потом происходит спор между Аяксом же и Одиссеем за доспехи Ахиллеса, который Аякс проигрывает, разумеется не без хитрости и колдовства. После чего Афина, каким-то образом доводит Аякса до неистовства! – это возможно и есть «сумеречное сознание»…, в котором герой начинает биться со стадом овец, приняв их за войско Иллиона. Придя в себя…, заметьте, он не отдавал себе отчета в своих действиях, а до этого испытал не один стресс, вообще-то и война длилась уже несколько лет, и Аякс именно сейчас имел острую необходимость доказать свою значимость…, и доказал на овцах-воинах. Нам этого не понять – другие нравы, а он не смог этого пережить и покончил жизнь самоубийством. Была бы при нем семья, не ее бы он убил?! Не знаю, мне кажется, очень похоже на наши случаи, а раз так, то стоит обратить внимание и на следующее: Аякс единственный из погибших под Иллионом, похороненный в гробу; миф говорит, что по смерти он превратился в цветок гиацинт, по легенде этот цветок произошел из крови одного юноши, возлюбленного Аполлона, которого убили. Цветок из крови необыкновенной красоты!

– Хм… любопытно…, иии…

– А вспомните подвиги Геракла!

– А он то что?! Ааа… убийство своих детей!

– Вот именно. Так и написано, что Гера наслала на него «ужасную болезнь», ну чем не состояние «сумеречного сознания». Лишившись разума, он поддался безумию и в припадке неистовства, так и написано «не-и-стов-ства»…, что есть безудержная ярость, буйство, исступление, а исступление в свою очередь – состояние крайнего возбуждения, при котором теряется самообладание, убивает своих и детей своего брата, кинув их в огонь. После чего он сам осудил себя на изгнание – по ходу тогда это было круче самоубийства, короче, удалился из страны позорным изгнанником, после прошел очищение… Заметьте, особенно отмечено, что именно после этого события он стал способен на подвиги, то есть появилось нечто, что его очень изменило, будь то мотивация…

– Интересно, интересно, то есть, ты думаешь, что история содержит множество подобных фактов, собрав, обобщив и изучив которые, можно найти рациональное зерно… Прекрасная мысль – не ошибся я в тебе!… – Тут с другой стороны стола послышался несколько растерянным тоном вопрос:

– А Иллион – это что?… – Марина, без злой мысли, просто отреагировав, ответила:

– Дааа…, вам вряд ли интересно…, господин Шлиман * (Археолог самоучка, нашедший по описанием рапсода Гомера, написавшего «Иллион» Трою и не только) давно уже все денежки и сокровища от туда забрал…

***

Утро следующего дня никак не входило в нормальное привычное русло Шерстобитовой. Только она начинала, что-то делать, как новая мысль гнала ее к компьютеру или клочку бумаги, где сразу отражалась очередное направление аналитических рассуждений. Все записанное она сразу по приезду в центр постаралась изложить Лагидзе, который сам вызвал ее к себе в кабинет, желая обсудить и вчерашние мысли, и за ночное время пришедшие…

– Ё мое! Захар Ильич, на нас уже смотрят, как на любовников – это ж ужас!

– Да? А я не заметил… Нууу… в мои годы – это не самое жуткое, скорее, приятное заблуждение людей…

– Ну знаете что!

– Знаю, знаю – муж суровый, шуток не понимает, а ты и совсем не такая…

– Типа того… Устала я просто от сплетен…, вот ведь никуда не суешься, сидишь себе тише воды, ниже травы…

– Я думал ты уже привыкла…

– К чему?

– Таков удел всех красивых и умных женщин…

– Ну ладно…, плевать – пусть болтают…

– Что ты вообще думаешь о нашем замечательном «реактивном психозе»?

– А что мне нужно думать?

– Вот те раз… Я вот вчера наблюдал за вашей работой…, так вот, ты очень скрупулезно и часто что-то записывала не только в протоколах, но и в блокнотике…

– А! Вы об этом…, ну есть немного…

– Можно посмотреть записи?

– Можно, но вы в них ничего не поймете…

– Действительно, тогда своими словами…

– Нууу…, вот вчерашняя мысль: на фоне кажущейся или действительной несостоятельности индивида, о ней и знать то никто не знает из близких…, так вот на фоне этой самой мнимой или действительной несостоятельности, под воздействием каких-либо…, тут для каждого индивидуально, клинических или эмоциональных катализаторов, начинает превалировать в сознании безусловный рефлекс – странно звучит, конечно…, ну если хотите, безусловный рефлекс запускает механизм отключения сознания, находящегося в пограничном состоянии, скажем на грани большого срыва, как бывает при «белой горячке», что вводит человека уже в состояние «сумеречного сознания»… Делаю вывод о ведущей роли безусловного рефлекса, по следующим причинам: «реактивных психоз» – поражает только мужскую часть населения планеты; только мужчина, то есть самец, в природе озабочен своей значимостью и состоятельностью своих либидо, потенции (потеря половой потенции для самца в природе равнозначна смерти), силой, и так далее, что, как и у животных, так и у людей играет часто важное значение; только мужчины поражаются кризисом среднего возраста, как раз из-за перечисленного выше, то есть их психическое состояние часто очень зависимо от возможности самоутверждения, я имею в виду тех, кто в этом нуждается, разумеется. Если такового не получается или индивиду кажется, что не получается, то вполне может быть, что при комплексе заданных стрессовых величин и психо факторов мозг способен выстроить другую реальность, или уж я не знаю…, думается даже, что в нашем мозгу проецируется, что-то из подсознания, что нам еще не известно, но что способно отключить разум, оставив врожденные рефлексы без разумной воли, с их яростью при, по прежнему, настойчиво ощущаемом неудовлетворении животной самости. «Сумеречное сознание» допускает или позволяет, или само достраивает, или домысливает ситуацию, переворачивая ее в корне, относительно реальности. Тут может подойти все, но скорее всего, поскольку разум отключен, картина всегда самая примитивная, типа ископаемого: сильнее и состоятельнее тот, кто победит, то есть убьет, а кого и чего уже не важно, а потому включаются примитивные процессы, отталкивающиеся от низменных чувств: обида, огорчение, неприязнь, сексуальная подоплека чувства самосохранения, даже глубоко засевшая мысль о надоедливости близкого человека, типа жены, которую иногда, бывает, хочется поменять на более молодую, сговорчивую, управляемую или возникшая необходимость выбора между женой и любовницей, да мало ли что, у каждого живущего в закромах отброшенных страшных мыслей столько признаков ада, что…, ну короче, тут особенно не важно, так сказать, на что чем наткнется…

Убить кого проще? Того, кто не готов, того, кто не сможет сопротивляться, ответить. Здесь может быть и такой вариант: я докажу, что состоятелен, если сотворю, то что сам считаю невозможным для других или превосходным над обычными особями. Это именно примитивное мышление, на которое подталкивают безусловные рефлексы самцов, без отдачи себе отчета в своих поступках.

Важно, что после включения механизма, «одержимый» достижением цели, ждать не в состоянии, но вполне способен совершать верные, четкие, логичные, хоть и самые простые, действия. Как то: выбор оружия – обычно это огнестрельное, что бы не иметь контакт с целью, здесь срабатывает чувство самосохранения, тоже на уровне безусловного; я думаю, есть случаи, когда «одержимый» останавливается на каком-то другом действии, показавшемся, по какой-то причине более приемлемым, здесь может быть и суицид, и попытка поставить какой-нибудь рекорд – в соответствии с увлечениями и навыками индивида; поступок, скажем, поджег храма Артемиды в Эфессе, да в конце концов, очищение в виде сжигания, отсечения конечностей, которые замараны обо что-то или кого-то – возможны вариант. Вряд ли имеет место планирование, но просто поэтапное восхождение. К примеру: человек гонимый, пусть животным страхом, испытывающий нетерпение, прежде всего, ищет оружие, далее патроны к нему, далее совмещает «прицельную планку» с целью, в зависимости от примитивной мотивации, продиктованной безусловными рефлексами. Мыслей «стрелять – не стрелять» нет, поскольку это происходит машинально: оружие – стрелять, враг – убить. Определение понятия «враг», так же, думаю, относится к рефлексии, хотя, наверное, родство имеет здесь значение, поскольку сквозь завесу «сумеречного сознания» пробивается эмоциональная составляющая, скорее всего, из отрицательного опыта общения с родственником или с любым другим человеком, если трагедия касается именно «домашних». Если любых других, то тут…, тут не знаю, мне кажется просто любой живой объект для уничтожения, где причина: «если это не я, значит необходимо уничтожить», или неприязнь – достаточно разово испытанной, скажем, по отношению к представителю другой конфессии, национальности, полу, в конце концов, а вот что может быть под этой подоплекой: ненависть, просто немотивированная ярость, возведенная в степень бесконечности, ненависть к себе подобным без разбора рода, племени, возраста. Тут вот так и хочется подчеркнуть, что это внушенная сатаной собственная его ненависть к людям, что попущено Богом, либо, как прижизненное наказание человеку, совершающее все это, ведь когда он очнется, то окажется в аду, причем при жизни, что может быть последнее для предупреждения, либо возможность покаяния и искупления в тех условиях, которые ему предначертаны будущим, в нашем государстве «пожизненное заключение» – чем не монастырь с самым жутким монастырским уставом! Причем здесь не Господь наказывает, Он не может, поскольку любит, но человек изъявлением своей воли, выбравшей страсти и грехи, приводит себя к порогу, где его разум сбоит, что Господь и попускает, дабы спасти личность души в вечности…, что, кстати, должно непременно, на мой взгляд, стать примером для множества других.

От чего зависит продолжительность приступа не знаю, скорее всего, он так же скоротечен, как и сама трагедия. Почему он заканчивается на последней точке – выстреле или чуть позже? Думаю, что дело не в эмоциональном выплеске – эмоций в момент трагедии у человека нет, как мы выяснили – находящиеся в «сумеречном сознании» безэмоциональны, да он и сам отсутствует, замещаясь, какой-то иступленной, всененавидящей яростью…, здесь и одержимость. Не знаю, наверное, здесь, как у животного – удалось подвинуть другого самца, доказать свою силу, подтвердить состоятельность, следовательно произошло естественное событие, окончание которого – обладание самкой. «Доказать» -то получилось, а вот, чтобы идти дальше, необходим разум, включающийся после простого примитивного действия.

Тут нужно прежде понять, чем одержимый «одержим»! Господь, если хочет наказать, лишает разума – вот я такое слышала. Но наказание при жизни человека, православными воспринимается, как милость, поскольку лучше пострадать короткое время, через что отказаться от страстей здесь, нежели быть мучимым ими же вечно в аду. Ведь представьте себя в момент самого страстного своего желания, вспомните невозможность ему противостоять, а ведь у вас есть еще и воля здесь на земле, которая хоть как-то способствует противоборству, здесь есть тело, нуждающаяся в пище, отдыхе, оно податливо боли и болезням, отвлекающим от страстей, а там этого ничего нет! И воздействие страсти будет многократно выше, нежели на земле в самом сильном ее проявлении. Поборете его – сможете покаяться и выйти из ада, но как поборете его там, если здесь со всем перечисленным не можете! Вот так же и «одержимый» не в состоянии справиться с охватившим его и увлекшем в «сумеречное сознание»! То есть дьяволу позволено потерзать душу здесь, а тот от жадности готов на любую возможность влить свой яд в страдающую и растерявшуюся душу, в надежде завладеть ею, тем более, как мы знаем, падший ангел будущего не знает, поэтому ориентируется на возможности настоящего, предоставленного ему нами же самими по своей слабости, испорченности, неразумности.

На мой взгляд «реактивный психоз» – это САМОУБИЙСТВО ВЛАСТНОСТИ, ГОРДЫНИ И ТЩЕСЛАВИЯ, в момент, когда они полностью владеют сознанием человека, когда он не может им сопротивляться ничем. Тут, так сказать, одно зло пытается первенствовать над другим. Ведь мы же знаем, что страстно властный, или гордый, или тщеславный человек не в состоянии мыслить разумно, он управляем этими страстями. Именно их потребности стоят наипервейшими ценностями в градации испорченной души, которые такое существо и пытается изо всех сил воплотить, чего бы это не стоило. Поэтому, в при изучении «реактивного психоза», я считаю, необходим в группе и священник, желательно с психиатрическим образованием, только настоящий, а не пользующийся саном ради зарабатывания денег и благ.

Так же интересно было бы узнать последнюю мысль входящего в состояние «сумеречного сознания» и первую при выходе из него, даже не мысли, а помыслы, предваряющие эти мысли, ведь рассуждения всегда индивидуальны, а вот их начала. Понимаете меня, Захар Ильич?

– Да, да… Пожалуйста продолжай…

– Чем обусловленное безудержное стремление от разумности в одержимость безумия перед вхождением в это состояние, и чем объяснить, кроме, как не существованием Бога, животный, нет…, именно Божий страх по выходу из «сумеречного сознания» – тут еще интерес представляет, какими чувствами это сопровождается…, ну тут что запомнится… Как выглядит для человека потеря сознания, то есть сам переход из одного качественно сознания в другое? Кто знает, наверное, как нокаут, и у кого «хрустальная челюсть» тот поддается, кто крепче психикой, тот справляется! Это ведь по любому процессы физические, духовные, химические, и чтобы иметь ответы, необходимо с подопечными не просто работать тестами, но преподать им хотя бы «ликбез» по основам, что бы говорить с ними на одном языке, а не слушать их мычание, выражаемое клише комментаторов футбола или чего они там смотреть привыкли по телевизору. Нужно заставить их думать, копаться в себе, в своем прошлом, пусть последовательно раскладывают событие за событием, мысль за мыслью, создают хронологию пути туда и обратно, записывая каждое маленькое изменение настроения, болячку, прыщик, чих – все может иметь значение. Только вот чем их мотивировать?!…

Интересно было бы понаблюдать за мужиками, когда они в таком состоянии, за их либидо, уровнем тестостерона, биополем, мозговой деятельность, что с эрекцией и половым возбуждением. Вот уверена я, что знай мы эти показатели, то могли бы вводить, конечно, не каждого, но многих в такое состояние, даже направлять на какую-нибудь цель было бы возможно.

– Вот тут ты…, это уже не наше дело!

– Но это позволит получить многие ответы!

– Согласен, но… Кто знает, может быть так и есть. Простые то работяги на такое не способны! А почему?

– Может быть психика устойчивее, илиии… стрессовая нагрузка меньше, илиии… терять им нечего, они более самодостаточнее, запросы меньше, меньше страхов, нечего терять, да и какие у них могут быть мысли о несостоятельности, когда у них все получается на работе, дома и так далее, поскольку их жизнь менее сложная, жены порядочнее, друзья проще, откровеннее, честнее, да и мир работяг, тех же крестьян, сам по себе, настоящий, а не поддельный, напыщенный. У них нет времени для праздности! Именно поэтому ни они подвержены меланхолии и депрессии, а имеющие свободное время, заботящиеся о своем облике, имидже, положении, общественном мнении, то есть…, может быть, и не из истеблишмента, но пытающиеся воплотить свое тщеславие… Богатенькие и настоящего то не замечают, а простой человек всяк ближе к Богу, более приземлен…

– Нууу… делааа… не думал, что ты так глубоко всматриваешься! Умничка! А можешь все это записать для меня…

– Полчасика, и все будет…

– Нет, дорогая моя, сейчас у нас исследование, ну когда сможешь… – буду благодарен!… во многом наши мысли схожи, во многом… – Уже расходясь в коридоре в разные стороны, он оглянувшись вслед Марине, уважительно покачал головой и констатировал:

– Не зря я на тебя обратил внимание! Не зря!…

***

Очень высокий, не молодой мужчина в длинном дорогом пальто, стоя лицом к ветру, с улыбкой смотрел сверху вниз на молодую женщину, что-то быстро говорящую и при этом загибавшую пальцы. Перрон вокзала, совершенно опустевший за последние пять минут, выделял их на сером фоне асфальта и близлежащих построек. Несмотря на полное отсутствие чего-либо двигающегося, монолог заглушался различными индустриальными звуками, свойственными именно для железнодорожного вокзала. Отсутствие причин шума, но при этом его наличие, злило девушку, которой приходилось повышать голос – это и умиляло Лагидзе.

– Так! Ну что вы улыбаетесь?!

– Мариночка, яяя…

– Хотите о себе услышать что-нибудь неприятное?!

– Упаси Бог, просто мне нравится твой голос и твои реакции…

– Ваше счастье, что этого муж не слышит…

– Но я же не в том смысле! Прости меня пожалуйста, если я хоть пол словом тебя оскорбив в твоих лучших чувствах… И я очень бы хотел, что бы ты осталась в Москве, несмотря ни на что!

– Захар Ильич, дорогой мой, все, что меня притягивало, исчезло мановением палочки, какого-то психопата из «думы»! И проект зарубили, и исследование прикрыли, будто нет проблемы, «реактивного психоза», гибнущих людей от рук тех, кто их на самом деле любит! Ну как это возможно – не видеть того ада, в который они потом сами могут попасть?! Ну это же все на грани грандиозного открытия, весь мир бьется, и вот России открылась, «прекрасная», прости Господи, перспектива, благодаря этим участившимся приступам, и что?! Да хрена лысого этим законодателям нужно, а не чести и славы для страны. Мол, возитесь сами в своем говне, не наша это проблема!

– Марииина!

– Ну а…, а что не так я сказала?

– Да все так, но…

– Что «но»?! Пинок под зад кому дали за свое личное видение проблемы психиатрии?! Правильно – главному психиатру, а кому же еще! А кого теперь вместо вас поставят? То же правильно…, так что молчите уже!

– Ты талантливый врач, тебе нужно думать о своей карьере, Москва – это единственное место…

– Заднее и самое вонючее – место, где я себя совсем не вижу! Я лучше на периферию, там мои знания нужнее.

– Но ведь ты себя там закопаешь…

– Ничего, супруг откопает…, да и к тому же, вспомните, эти ваши друзья из закрытого

института почему мне отказали?

– Ну это же недоразумение…

– Недоразумение это такой вот подход к подбору кадров! Если мне действительно нужен человек, то мне плевать, что о нем пишет, какая-то обос… ая газетенка! Это же надо такое написать, мол, не ответили я им, училась ли в академии или нет, и поэтому какая-то журналисточка…, как ее Шмелева Дарья Михайловна, да в рот ей потные ноги!…

– Мариночка!… Она сейчас фамилию, кстати, поменяла на Пчелкину…

– Да что вы говорите…, тогда и якорь в ж…!

– Ой, ёй!

– Поэтому она посчитала, что у меня диплом купленный, вот жаль муж настоял не обращать на нее внимание…

– Марина Никитична, да Бог с ней, если на каждого ущербного человека столько энергии тратить…

– Да, но ваши знакомые приняли это во внимание! Ну да и слава Богу!… В общем – в де-ре-вню!

– И все таки, прошу тебя, подумай пожалуйста,

– Да о чем, Захар Ильич? О чем? Даже вот не хочется уже ни служить, ни работать на это государство, которое вот так плюет на преданных ему людей – это ж надо так страну изуродовать!… – Перрон быстро наполнялся народом, будто емкость, заполняемая песчинками, показался в дали, толи головной вагон, толи тепловоз, поезда на котором должна была убывать Шерстобитова.

Лагидзе глубоко вздохнул, ему казалось, что глоток свежего воздуха, который он только начал втягивать своими легкими, оборвался и теперь наступает такое не желаемое удушье. Эта девочка была для него тем откровенным спасением, которое дает человеку понимание его личной не конечности, благодаря появившейся возможности передачи кому-то своих опыта, знаний, возможностей, этого огромного багажа, который просто жадно утягивать с собой в небытие. В таком возрасте любому познавшему, в какой-то области этот мир больше других, хочется оставить не только какую-то память о себе, но принести своей жизнью и пользу, которую смогут нести и ученики – их ученики.

Именно в Марине Шерстобитовой увидел он такую возможность, осознал желание помочь ей, понимая, что ей это нужно, и что она сможет ответить той бесценной сторицей, которую употребляют благодарные последователи, называя с гордостью своих наставников, при чествование их собственных заслуг. Эта женщина была совершенно немеркантильна в своих рвениях в отношении изучении «реактивного психоза», обладала незаурядным потенциалом, совсем еще не раскрытым, что он и собирался развивать, направляя, наставляя, поддерживая, протежируя.

– Ну, видно не судьба, Марина Никитична…, жаль, очень жаль!

– Простите меня, Захар Ильич, я же вижу сколько вы на меня возлагали надежд, но я не могу, я просто ненавижу этот город! Да и после того, как вас…, такого выдающегося человека, столько сделавшего для… А ну их! Короче! Обоснуюсь в деревеньке, отпишу, и милости прошу на шашлычок.

– С двумя условиями…

– Хм?

– С мужем меня познакомишь и шашлычок я сам буду делать…

– Го..но вопрос! Ой, простите…

– Вот эта вот непосредственность, откровенность, и честность в тебе мне и нравится, никакого человекоугодничества! Спасибо тебе за твою дружбу!

– Рассчитывайте на меня… – Они обнялись вполне по-дружески, пожали руки и расстались, как друзья, которые расстаются надолго, но обязательно встретятся…

Случилось так, что Буслаев сдержал свое слово – в гадостях это легко делать: Лагидзе отстранили от дел, хотя ненадолго и оставили номинально при должности, что бы при нем же и разорить все плоды его прежних усилий по созданию шести отделов, набора научных коллективов, чтобы сделать ему еще больнее.

Проект, еще не успевший набрать полноты оборотов, закрыли, даже не рассматривая его сути, по одному слову несведущего в этом Буслаева, признав не нужным и пагубным, и конечно, развили тему не нужности для России психиатрии и вообще раздутости этого направления медицины. Но, как известно, палка имеет два конца, обрубок одного мы уже видели…

ЛЕС РУБЯТ – ЩЕПКИ ЛЕТЯТ

– Ты знаешь, что именно принимала твоя Нина, что бы избавиться от лишнего веса?

– Да какая разница! Дууура!

– Да нет, не совсем так… Ей посоветовали идеальное средство для быстрого похудания, правда, забыли предупредить, что амфитамин – это наркотическое средство…

– Какое?

– Именно – тебе не послышалось…

– Но доктор же…, ну тот что ведет Нину, сказал, что все прописано назначено верно.

– Вот именно, назначено одно, а принимала она другое. Лет пять назад амфитамин действительно могли, чуть ли не официально назначить. Человек, его употребляющий и впрямь быстро худеет, пропадает и подкожный жир и целлюлит, потому что он живет со скоростью в несколько раз быстрее, потому и калорий нужно в разы больше. Но организм его и изнашивается с той же скоростью, быстрее и стареет. За год употребления наркоман теряет десять лет жизни, которую мог бы прожить, если бы дали… – Кирилл, не веря своим ушам, посмотрел на «Петровича», выражение лица говорившего излучало отталкивающие флюиды, не то, чтобы злорадства, но какого-то наглого превосходства, от чего Буслаев почувствовал прямо таки физическую зависимость от этого человека:

– Ты чего несешь?! Где Ниночка и где этот…

– Амфитамин…

– Вот именно… Нина выпивает то по грамульке, не курит, всегда дома, ни тусовок, ни финтифлюшек с гламуриками или наркоманами…

– Понимаю, Кирилл Самуилович, все понимаю, но так случается и с такими женщинами – не ее это вина. Наверняка она просила избавить ее от лишнего веса «любыми путями», и ей один из таких предоставили, но то ли забыли сказать, то ли она не обратила внимания, на то, что при этом пить необходимо в разы больше. Представляешь пульс постоянно на уровне двухсот ударов в минуту – вот на что она ради тебя пошла…

– Да мне то это не нужно…, даже разговора не было!

– Вот именно, у женщин выводы и аналитика живет своей жизнью, подчас в них и логики, привычной нам мужикам, совершенно нет. И обоснования у них чисто женские: ну я же девочка! И поди с этим поспорь…

– Ну ведь ничего же даже не сказала…

– А скажи она, твоя реакция, какой бы была?

– Господи, бедная моя! Но я же ей все дал, у нее все есть!

– Угу…, кроме тебя самого…, самого себя то ты, как раз и забрал! Это этим дамам, рекламирующим себя, где угодно от «Дома – 3» до инстограмма или мужских журналов, с подписями типа: «фото настоящее», «согласна на золотую клетку», «любые условия для любого состоятельного мужчины» и так далее, почитаешь, и приходишь к выводу, что у этих дам всего три навыка: любоваться собой, есть и сосать!

– Вот именно…, особенно последнее… Как же я с этой официанточкой… Что с ними делать? Ты узнал причину их такой уверенности?

– Да тут и узнавать не чего…

– Что значит…

– Да она беременна от тебя, я же тебе еще тогда сказал…

– Бредишь, что ли… – Сергей Петрович, отхлебнув маленький глоточек виски из дорогого хрустального, очень тяжелого бокала, поставил его на стол, привстал, одновременно вынимая бумажник из грудного кармана пиджака, вынул небольшой клочок специфической бумажки, с отпечатком только на одной стороне и протянул удивленно смотрящему на него шефу:

– Что это?

– Посмотри…

– УЗИ?…

– Сказал бы я тебе… Это еще один твой наследник, которому ты станешь, по расчетам предприимчивой барышни, платить алименты сам или после суда – это уже как получится…

– Да, что ты снова, какой-то день сумасшедший! Да с чего…

– С того, что эта пососуха завладев твоей спермой, вложила ее куда следует и таким образом оплодотворила свою яйцеклетку, а теперь собирается стать матерью – красивая телка, кстати…

– Я женат и люблю свою Нину…

– Бозара нет, минет – не измена! Но и так женщины научились беременеть…

– Ууууф… Хорошо хоть Нинок не знает, а то уж и не знаю, что выкинет…

– Такие твари делают все, что бы жена узнала, она обязательно теперь постарается занять ее место, хотя, сначала пошатажирует и если ты поддашься, то она уже не остановится никогда, придется либо жить на два дома, или сделать ее очень богатой – маневр то она верный сделала, воспользовавшись единственным шансом, разумеется не без помощи своего братишки…

– И какой…, хоть какой-нибудь выход то есть?

– Есть…, на попе шерсть, мелкая, зато своя…

– Я серьезно…

– Есть… – в бочку с цементом и забыть про все это…

– Опять!!! Ты о своем!

– Да не своем – о нашем…

– Да знаю я, знаю…

– Привычки вора удивительно сильны…

– Скорее: лес рубят – щепки летят!

– Если предпринимать нечто подобное, то сейчас – мало времени, эта парочка прекрасно понимает, что играет с огнем. Со дня на день она объявит, что беременна от тебя и ждет ребенка – это станет гарантией ее жизни….

– А почему не сейчас?

– Необходимые анализы только завтра – послезавтра будут готовы…

– А подменить их?

– Можно делать все, что угодно, но уверенность ее не поколебать, думаю после этого она вообще ни с кем не спала… Ну?

– Сможешь сделать так, что бы комар носа не подточил…

– Я, кажется, никогда повода для сомнений не давал…

– Я на тебя надеюсь…, и это…, с исполнителем…, тоже разберись потом…

– Этого не требуется, они всегда убеждены в совершенно других заказчиках…

– Ну или так…

– И отправь Нину отдыхать, хорошо бы и тебе уехать…, лучше за границу.

– Ну ты же знаешь, что я не выездной, а ее… – согласен…

***

Нина только вернулась из больницы, врач сопровождал ее до самого дома, помог выйти из машины и зайти на ступени, муж спешил навстречу. Обнявшись и поцеловавшись, они долго не могли отвести глаз друг от друга. Что это были за взгляды, не мог точно определить ни один из них. Полные чувственности и отзвука, когда-то юного горячего чувства, выдавали они и какую-то подозрительность, будто смотрящий, пытался оценить возможность произошедших за это время изменений, причем причины для этого каждому казались вескими и своеобразными, что было надумано, по крайней мере, сегодня.

– Ты прекрасно выглядишь! Немного усталой кажешься… Я очень волновался! Мне кажется ты похудела и даже помолодела… Пообещай мне…

– Нет, милый, я скорее постарела от этой гадости…

– Ты знаешь, что я в курсе, что ты…

– Что тебе, дорогой, пообещать?

– Не поступай со мной больше так! Умоляю тебя – у меня нет ничего дороже тебя… и прости пожалуйста…

– Тебя?! За что же?!

– Я, кажется, лишил тебя себя… Я изо всех не хотел понимать этого – теперь осознал…

– Ты уйдешь из думы?

– Нет, ни это…, я не могу уйти, у нас или в утиль за ненадобностью, либо, как в РПЦ до конца жизни на посту… Но я обещаю, вернуться…

– А сейчас?…

– Все, что ты хочешь…, любовь моя!

– Я хочу с тобой, как тогда, сразу после свадьбы, в свадебное путешествие…

– Я не могу…, я же не выездной, Ниночек мой, прости меня…, я в такой зависимости…, но все буду делать, что бы ты больше никогда не почувствовала мое отсутствие.

– Обещаешь, обещаешь?

– Конечно, зуб даю…

– У меня уже есть один… Я очень тебя люблю…

Через два дня Буслаев провожал свое семейство на итальянский курорт, расположенный на берегу моря, преданность этому месту была связана только с одной подробностью, которую старались Буслаевы скрывать всеми возможными методами, но о которой знали все, кому это было положено по долгу службы – несколько лет назад Кирилл Самуилович приобрел на первой линии от моря прекрасную виллу с небольшим причальчиком, а за одно и яхту средних размеров в стиле ретро, отделанную деревом дорогих и редких пород, слоновой костью, и даже местами серебром.

Он гордился этими приобретениями, но мучился тем, что не мог никому похвалиться открыто, хотя и тешил себя надеждой на будущее. Сам успел побывать там только раз, покидая этот клочок земли, дом и эксклюзивную посудину в восторге, предполагая, что будет здесь появляться пять – шесть раз в год, но буквально по возвращению в Москву узнал о готовящемся новом законе, запрещающим иметь чиновникам недвижимость за границей, что в сущности не было проблемой – все было зарегистрировано не на него, но вот «злые языки» и запрет лично на него, сначала со стороны Европы, а затем США на посещение своей территории, совсем расстроили его.

Приобретя небольшой и даже скромный домик в Сочи, как было принято по статусу, он наведывался туда и в одиночестве, и со всей семьей, но никогда не испытывал такого ощущения восторга, как в Италии. В Сочи он так и оставался депутатом со всеми прилагающимися регалиями и обязанностями, не в состоянии забыться ни на минуту, на берегу Средиземного моря, он мог быть самим собой, вернуться в то счастье, что составляло, когда-то его семья, почувствовав настоящее присутствие в ней, и при этом отсутствие груза огромной лжи и участия в разного рода непотребствах депутатства и чиновничества…

Дети с надеждой прижимались к отцу, думая, что в самый последний момент папа, улыбнувшись, скажет: «Ну ладно, ладно, конечно, я лечу с вами, по-другому и быть не могло!». Успокоившаяся супруга, уже сейчас строила планы по возвращении, ей нравился и домик в Сочи, особенно, когда там был ее Кирюша.

Рядом с длинной чередой чемоданов и сумок стояли нянечка для самого младшего, воспитательница для двух старшеньких, охранник, уже десять лет работавший на него и водитель, который будет управлять лимузином, купленным специально жене в первый день их посещения виллы. Был еще микроавтобус, но это для редких случаев, когда вся семья выезжала на прогулки и развлечения за пределы небольшого уютного городка.

На душе «жужжал целый рой ос», «жалящих непрестанно» горящую нежеланием разлуки душу, но выхода другого не было. Слезы, накатывающиеся при последних воздушных поцелуях в ВИП-зале аэропорта, и разочарованные взгляды детей, отпечатлелись не несколько минут в его памяти, как окажется несколько позже – на всю жизнь…

Муж, оставаясь в одиночестве, которое переносил с трудом, начинал, сидя на заднем сидении дорогого автомобиля, везшего его в «думу», подумывать о конце карьеры, но глядя на серость улиц, ничтожность, как ему виделось, горожан, поглаживая настоящую кожу, которой была отделана внутренность салона автомобиля, начинал вспоминать об уровне своего положения, статусе, благополучии жизни, почти неограниченных возможностях, сразу отбрасывал эту мысль, заменяя ее на десятки соответствующих только перечисленному.

Мучительный осадок от прощания, разбавился, поступающими звонками на телефоны, перепиской по разным интернет каналам, от которых он смог оторваться совсем недалеко от Манежной площади.

Когда-то Буслаев был просто редактором, пусть и известного и статусного издания, что вполне устраивало его тогдашнюю гордыню при довольно скромных заработках, но потом одно удачное знакомство, раскрыло перед ним ворота на самый верх Олимпа. Тот, кто втащил его наверх, предупредил, что со временем придется почти забыть о семье, заменив ее на другой коллектив, отгородившись государственными заботами, а точнее интересами тех, кто стоит во главе его, причем принимая их, в независимости от того, нравятся они или нет.

Тогда подобное предупреждение казалось абсурдом, но уже через пять лет, Кирилл Самуилович ловил себя на мысли о необходимости выбирать, что делал, разумеется, не в пользу семьи, хотя и убеждал себя в необходимости жертв именно ради нее. Ему очень повезло с женой, которую он любил, и которая отвечала тем же ему: спокойная, не требовательная, не стремящаяся попасть в политическую тусовку, стать дамой «высшего света», не требовала своего бизнеса, не любила выделяться, бывать на виду, пользоваться положением мужа, но верно служила, преданно ждала, порой несколько дней к ряду, всегда оставаясь той, на которой он женился. Именно поэтому произошедшее с попыткой похудания так и удивило его.

Атмосфера, создаваемая таким не только преданным человеком, но и ставшим единомышленником в сфере быта, семьи, уюта, того самого тыла, который ценят настоящие мужчины, всегда ждала его в любое время дня и ночи, когда бы он не возвращался. Ни разу его Нина не отказала ему в чем-то, не сослалась на болезнь, недомогание, отсутствие времени, ни в чем не просила помощи из того, что касалась семьи и дома, все решая сама, служила той опорой, которую пытаются найти современные мужья в женах, однако редко обнаруживают, потому что ни там ищут!…

Дела, курируемого им министерства, задержали до поздней ночи, необходимость всегда находиться, как бы, среди нескольких человек, то и дело придумывающих где и что урезать или что-то закрыть, что отвлекало от дум о семье, настолько заняли его, что он не сразу понял кто к нему обращается по телефону:

– Алло. С кем я говорю?

– Любовь моя! Это же я… Ну вот… – Почему голос жены показался голосом той самой официантки из кафетерия, что сразу вызвало гнев, смешанный с непониманием, каким образом она могла узнать его личный номер телефона, именно в такой тональности и прозвучало:

– Что вам от меня нужно?! Ничего, совершенно ничего не дает вам право… – Именно здесь до его дошло, что именно в это время должна позвонить жена и доложиться о прилете и состоянии виллы и всего, что к ней прилегает:

– Твоюююю… Прости дорогая – совсем закрутился с этим медиками! Постоянно у них какие-то катаклизмы, будто у них ничего нет и половину их сократили…

– Я понимаю…, совсем перенервничал с этой работой…, эх…, первый раз жену не узнал…

– Прости, прости, Ниночек, все хорошо? А то у меня здесь…, в общем…, ад и пламя…

– Ну да, прилетели, уже дома, детки расстроены, что ты не поехал, а я… я так тебя люблю!

– Я тоже, родная…, но мне нужно уже идти, я сразу перезвоню тебе, как только появится возможность – сейчас больницы психиатрические инспектируем – нужно пару интернатов закрыть. Люблю!…

Нина, осталась с каким-то странным ощущением, будто на другом конце провода был не ее муж, а непризнание ее голоса, совершенное им впервые, имеет какую-то подоплеку, опасную для нее, супружеских отношений, семьи и их целостности. Был бы помысл, а мысль всегда за ним придет!

Вот таким вот, казалось бы, ничтожным событием, в голове Нины, снова начали собираться сомнения и подозрения, служащие ступенями лестницы, ведущей к напряженности, которая людьми, давно живущими, совместной жизнью, ощущается мгновенно, не может остаться не замеченной и хуже всего, почти всегда бывая «заразной», противопоставляет мужа жене или жену мужу, без каких либо важных на то причин.

Если что-то кажется или мнится человеку, то он, скорее всего, не обдумав так ли это на самом деле, начинает искать причину, и уверяю вас, рано или поздно, изыщет несколько, пусть даже вырвет их из воздуха, материализует, подтвердит и уверенный в своей правоте, предъявит тому, к кому испытывает эти подозрения или, в ком сомневается.

Хуже всего, что охваченные влиянием этих двух «братьев», не могут противостоять их воздействию и не желают признаваться в их присутствии ни себе, ни окружающему миру, будто имена их суть ругательства в сторону озадаченных ими.

Это странная тенденция, имеет простое объяснение. Как только озвучивается признание в испытываемых подозрениях и сомнениях, вторая сторона обыкновенно интересуется в чем именно, и вот тут происходит странное действо. Если и то и другое надуманно, то объяснения не могут не только обосноваться, но и просто принять точную формулировку, чем выставляют подозревающего и сомневающегося в смешном виде. Если же и то, и другое четко формулируется и обосновывается, то скорее всего, родится масса оправданий, а то и взаимных обвинений, которые никоем образом не улучшат ситуации, а напротив усугубят и заведут в тупик, выход из которого, наверное, не удовлетворит ни одного из участников, мало того, оставит на прежних местах и при своих мнениях.

Не лучшая ситуация ждет обоих супругов, в случае, если сомнения и подозрения не только имеют обоснования, не только нашли воплощение в конкретных примерах и свидетельствах, но и были признанны состоятельными тем, в сторону которого направлены, чем оправдались худшие страхи и опасения, от чего подозревающий и сомневающийся уже не просто испытывает нервозность, которая рано или поздно бы закончилась, после ослабления этих двух болячек, но попадает в стресс, напрямую исходящий от состояния беды, горя, несчастья, трагедии по причине, оказывается, верных подозрений в нежелательном.

Могут быть еще варианты, но все они едва ли лучше. Люди сталкиваются с подобным в течении своей жизни, и благодаря накопленному опыт, заранее могут понять приближения этих двух «братьев», кто-то избегает их, кто-то не в состоянии отказать им в «удовольствии» в истязании собственной души, кто-то считает ниже своего достоинства, даже обратить на них внимание, поступая, тем самым верно с любой точки зрения.

Зачем супруг ищет доказательство измены другого супруга? Не затем ли, что бы воспользоваться ими или чтобы простить. Если хотите воспользоваться, то уже изначально виноваты сами, и теперь ищете просто причины, но не в погибших чувствах она кроется, в чем всегда виноваты оба – просто скажите об этом, не прибегая к гадостям и подлостям, не стараясь выглядеть лучше в поддельной личине, вынув чужое исподнее, чтобы потрясти им в свое оправдание.

Прощение же должно быть актом сугубо личным и желательно скрытым от глаз, ибо только тогда оно имеет цену бесконечную и учитываемую на Небесах. Произведенное же наяву, при свидетелях – есть акт не милосердия, а гордыни – грош ему цена, и в будущем станет не причиной к вам благодарности, но постоянным обвинением, исходящим от вашего эгоизма в сторону, якобы прощенного.

ГОНИТЕ ПОМЫСЛЫ подозрений и сомнений, лишь начинаете их осмыслять. Заметь читатель точность смысла слов здесь приведенных – начало осмысления помысла, есть ни что иное, как его принятие. Если помысл явно принадлежит не человеку, то мысль им рожденная не что иное, как ваша собственность, от которой отказаться, как от собственности почти не возможно, если не получиться ее опровергнуть!…

Итак, Нина вновь обрела беспокойство и постепенно начала запутываться в, расставленные врагом рода человеческого, сети подозрений и сомнений. О чем были они? Лишь о том, что было ранее – о предполагаемом. Она не боялась потерять положение, богатство, возможности – все это ничто, когда главное и чуть ли не единственное сокровище заключается в ваших отношениях и чувствах с единственным человеком, без которого нет ни жизни, ни смысла ее.

Жена давно начала чувствовать отдаление мужа, назвала для себя это потерей, происходящей не быстро, но верно, он становился чужим, незнакомым, более закрытым, не откровенным, ни ее прежним, что проистекало неизбежно, не зависимо от нее и предпринимаемых усилий, что не было ни изменой, ни предательством, ничем, в чем можно было бы обвинить, но чего нельзя ни избежать, ни вылечить, ни упразднить.

Безысходность можно испытывать и в, казалось бы, совершенно благоприятных, комфортных, всем внешне устраивающих обстоятельствах, в тех, что выражают материальное благо при отсутствии духовного и душевного благополучия. Именно тогда творение Божие начинает понимать, что душа не в состоянии питаться, чем-то вещественным, именно тогда, готов человек отказаться от всего, что перестало его интересовать, в обмен на единственное – прежнюю любовь!…

***

А что же муж? Не спокойно стало и ему, но если Нина вновь почувствовала потенциальную потерю, то он лишь опасался появление возможной причины скандала. Если она видела в предполагаемом надвигающемся безвозвратное, то он только неудобства объяснений с супругой, но никак ни ее потерю, скорее всего, временные ухудшения отношений и не больше, чего, скорее всего, удастся избежать. Как же различны те, кто был одним целым, и стал чуждым своей половине – нет стабильности в отношений между двумя самыми родными, что уж говорить об их, оставшемся за гранью доверительного, мире!

Месяц супруги должны были просуществовать в разлуке. Время это Господь предназначил им для размышления над своим предназначением и ролью в нынешних условиях супружества. Но часто ли человек пользуется возможностями, милостями, дарами и талантами Божиими? То – то!…

Каждое утро Кирилл Самуилович, проходя мимо пустых детских спален, обычно в это время заполненных копошением маленьких домочадцев, и кухню, где супруга ожидала обыкновенно с завтраком и улыбкой, вспоминал, как начинался еще недавно его день, с заряда добрыми эмоциями. Воспоминаний и чашечки кофе с французской булочкой хватало, чтобы забыться на несколько минут и переключиться на рабочий лад, совершенно противоположный по заряду положительным эмоциям.

После окончания работы, вернувшись в пустой дом и напоровшись на выпячиваемое в памяти утреннее уютнышко, он впадал в оставшееся чувство беспокойства и неудовлетворенности. Интуитивно Буслаев понимал – что-то произошло, но не на уровне разума, здесь, как раз, все было идеально, а вот душа и сердце были не на месте, начинали испытывать уже не опасения, а ничем не обоснованный страх.

Душа не испытывает никаких положительных эмоций, когда человек творит зло, хоть и называет его благом, рациональностью, единственной верной необходимостью, так и хозяин дома, в своей деятельности постоянно занятый участием в «убийстве» здравоохранения, где-то глубоко, в ставших уже не светом из-за удаленности, а потемками совести, понимал верно свои деяния, но настолько привык их оправдывать, обманывая все и вся, что убеждал быстро и себя в пользе проводимых реформ, сокращений денежных содержаний, «резания по живому», увольнений и так далее.

При разрушении чего угодно, особенно того, что не создавал и не поддерживал сам, плоды усилий видны сразу, они и приносят чувство, схожие с удовлетворением, одно плохо заряд их носит знак «минус», а не «плюс», его всегда мало, что и влияет на общее состояние сопротивляемости злу в самом человеке, и не удивительно, ведь творя зло, тем самым зло и призывается!

Чему человек подчиняется, тому и раб, хотя и может мнить себя господином – истина древняя, но как же точно подходит к современности! Кирилл искренне верил в то, что он хозяин жизни, причем не только собственной, но и членов своей семьи, свои подопечных, а по большому счету и народа государства, которому служил, регулярно обирая и бюджет и налогоплатильщиков, а значит, хозяин рачительный и заботливый – логика странная, но многими на верхах принимаемая.

Когда он пришел на свое место и взялся за дело, то не смог принять сразу диктуемое сверху направление – совесть не позволяла. Теперь все проще, очень быстро он заставил себя верить в показываемое по телевизору, часто фабрикуя некоторые новости самостоятельно, что не только не мешало, но помогало в убеждении и окружения, и даже, как казалось, народа. Со временем, все таки мелькающий вопрос: «Неужели в эту бредятину можно верить?» – уничтожил сам себя в бессмыслии своего существования – какая разница!

Но таким дома он быть не мог! Все тяжелее, как я писал в самом начале, было ему переходить из одного состояния в другое, все сложнее было совмещать себя хорошего с той нечестью, которой он стал и в чем начал быстро утверждаться. Все больше зло вымещало в нем доброе начало, что не могло не отразиться на всем, с чем, или с кем, он сталкивался.

Противоречие в человеческом сознании поддельного и настоящего, истинной его личности и желаемой, порождает страшный диссонанс, ведущий к стрессу и чем больше разница, тем выше уровень стрессовой нагрузки, подталкивающей к необходимости поиска какого-нибудь, пусть даже, любого выхода. Его безуспешный поиск, а выход может быть, только в упразднении одной из диссонирующих сторон, приводит к необходимости выдуманного опровержения своей несостоятельности. Вот тут человек и возвращается, в смысле спускается, к безусловным рефлексам в боязни упасть в самый низ «пищевой цепочки» «естественного отбора», где и осознается имеющаяся пропасть между положением, статусностью, большими возможностями и отсутствием при этом потенций «альфа самца», которым он семя мнит, но которым на само деле не является.

Почему? Да потому что привык пользоваться не тем что может сам, как индивид, а тем, что имеет, благодаря своим положению, деньгам, знакомствам – ничтожность одетая в броню власти, финансовых, административных, силовых возможностей, всегда будет подвержена комплексам, в лучшем случае, обычно к этому прибавляются всевозможные мании, которые ничто иное, как страхи.

Поди-ка поживи в страхах, главный из которых боязнь того, что о твоих слабости и ничтожности узнают другие, что лишит брони, выбросив незащищенным в самую гущу настоящих «альфа-самцов», которыми кишмя кишит то самое общество обычных людей, которых ты привык считать «быдлом».

Вот в таком состоянии внутреннего противоборства прибыл в свой пустой дом депутат, известной нам думы, вот с такими мыслями ответил на звонок своего секретаря, и не совсем разобравшись, о чем шла речь, согласился приехать в указанное место, что бы разобраться самому, как поступить в сложившейся ситуации, с какой-то бабой и ее братом…

ЛОВУШКА

«Чего человек придерживается

тому и подчиняется».

(Из тюремных дневников автора)

Автомобиль представительского класса с двумя джипами охраны медленно проехал по длинной ивовой аллее, высаженной лет двадцать назад на частной территории. В конце виднелся небольшой, выстроенный в готическом стиле замок, окруженный настоящим рвом, наполненным водой.

Преодолев мостик, оказавшийся «подъемным», небольшой кортеж, замедлив движение, остановился между домиком охраны и вертолетом, стоявшим на несколько приподнятой над землей площадке. Джипы припарковались у строения, лимузин направился ближе к геликоптеру с крутящимися лопастями винта. Водитель оставил машину, вышел и подойдя к пассажирской двери, выпустил Буслаева, осторожно выбравшегося из чрева «членовоза» и направившегося к летательному аппарату…

Звук работающего двигателя несколько заглушал слова «Петровича», которому приходилось повторяться иногда дважды. Кириллу Самуиловичу надоело напрягать слух. Махнув рукой, мол, давай потом, он устремил свой взор в иллюминатор. Через стекло мало что было видно сквозь ночную мглу. Озерный край не выдавал своих сегодняшних тайн, однако весело поблескивал то и дело бликующей лунным светом водной гладью своих бесчисленных запасов.

Суть мероприятия была понятна, но присутствовать не просто не хотелось, но претило и вызывало страх. Депутат прекрасно понимал предстоящую необходимость принятия решения, догадывался о причине, по которой его секретарю необходимо было вынудить на это, но не зная, каким образом можно избежать, решил для себя в любом случае высказаться за некриминальный вариант решения проблемы.

Нужно будет соблюдать осторожность, не поддаться чувствам, испугу, если он будет, то и гневу, уже кипящему внутри, но подойти, словно стороннему наблюдателю, будто не имеющему к этому никакого отношения.

Через десять – пятнадцать минут, «вертушка» села в центре небольшого острова, расположенного посреди находящего в глуши лесного озера. Еще через пару минут, оба мужчины спускались в коридор подвала с влажными, скользкими стенами, продуваемый сквозняком, насквозь пропахший толи плесенью, толи давно не используемой канализацией. Создавалось впечатление совершенной заброшенности этого места, что было ошибочным, поскольку в окне одного из флигелей на подлете Кирилл заметил огонек электрического освещения. Свет был и в подвале, а при входе в одноэтажный особняк, пахло камином или недавно разожженной печкой.

На обоих были шляпы с полями, частично закрывавшие лица, по всей видимости, привратник, открывавший двери, привык к молчанию, вопросов не задавал, даже не смотрел в их сторону, сопровождая, накрывшись капюшоном по самый подбородок. Буслаев никак не мог оторвать свой взгляд от спины этого низкорослого человека в длинном плаще, застегнутого, как он заметил при входе, на все пуговицы. Грубая ткань скрывала все находящееся под ней, но при взгляде сзади, угадывались мощные плечи с развитой мускулатурой, переходившие сразу в затылок. Наличие капюшона без заострения на верхушке, распластанного от одного плеча до другого, создавало впечатление почти отсутствия головы, возможно, такое впечатление было следствием привычки опускать голову подбородком к груди, немного отводя плечи назад, что создавало визуальный провал меду лопатками на спине.

Резкие движения, не имеющие ничего лишнего, буквально автоматически совершаемые, притом, что были бесшумны и пластичны, как у животного, оставляли неприятные впечатления близости очень опасного существа, в любую минуту могущего наброситься, ради убийства. Мозг то и дело повторял предположение, что вонь не подвальная, а исходящая именно от него. «Не человек, а комок животного страха!» – подумал депутат и неожиданно ударился о спину впереди идущего, оказавшейся просто каменной: «Все! Смерть!» – была следующая, но быстро погашенная пониманием, что ничего ему не угрожает, сменилась на: «Неужели последние слова я вслух сказал?!». В ответ послышался скрежет металла по металлу, распахнулась дверь, через проем, в котором различалось небольшое зарешеченное окошко, с проникающим через него лунным же светом, дублируемым, чем-то, способным отражать его от идеально ровной поверхности пола.

Провожавший, уступил дорогу, пропустив мужчин вперед, а сам оперся о стену, спрятавшись под огромный капюшон. Постепенно глаза привыкали к полумраку, но очертания окружающего пока были не ясны, настолько, чтобы было ясно, какого хотя бы размера комната и что содержит в себе. Преодолев себя, Кирилл шагнул в проем двери, сразу ощутив тонкий слой воды под ногами, заплескавшейся десятками брызг.

Он не пошел дальше, а повернулся, уткнувшись в что-то выпиравшее из стены, имеющее неопределенную форму. Оно шевелилось. Привыкшие к темноте глаза, подтвердили нахождение перед ним живого существа. Он протянул руку, почти сразу упершуюся во что более теплое, липкое и уступающее. Отдернув сначала руку, он осторожно убрал в сторону длинную челку волос, прикрывавшую глаза человека, блеснувшие отсветом света, распространявшегося от окна.

– Тьфу ты! Ты кто? «Петрович», кто это?! Какого…

– Это она…

– Да кто?…

– Возможная будущая мать твоего возможного ребенка… – Дошедшая суть сказанного, как будто бы включила ночное зрение, позволившее рассмотреть прекрасные черты испуганного и измученного продолжительным страхом лицо действительно красивой женщины.

Кирилл отошел на шаг назад и повел взглядом сверху вниз, обратно и так несколько раз. Вид почти обнаженной, идеально сложенного женского тела, заворожил его. Постепенно, довольно быстро и неотступно им начало овладевать половое возбуждение от вида беззащитности прикованного к стене дрожащего существа. Буслаев поймал себе на мысли, что готов отдать все, что у него есть за обладанием этой самкой.

Довольно быстро желание сменилось жаждой владеть ею полностью, подчинив себе, не только тело, но и душу, и характер, и волю. Но вот взгляд, переведенный им на своего советника, содержал, как показалось последнему, сопереживание и стремление защитить и приблизить к себе эту женщину, чуть ли не намерение заменить ею Нину.

Встречный же «Петровича», стоящего рядом, сверкал надменным издевательством от растерянности и нерешительности шефа:

– Хороша, не правда ли?

– Не слишком ли?… – Кирилл никак не мог совладать со своими эмоциями, разум сбоил, трусил, отказывался воспринимать действительность, ведущую к полному коллапсу от понимая, что вся его предыдущая жизнь с этим местом и самой ситуацией не имеют ничего общего, не могли «встретиться» в этой точке, ему казалось, и он желал, чтобы это был сон, вот – вот обязанный закончиться. Буслаев съежился, представив себя на месте этой женщины, осознал, что она в принципе ничего не сделала, что бы оказаться в подобном месте и таком положении, но будто в опровержение услышал:

– Эта тварь хотела обрушить все, что тебе дорого, лишить тебя всего, что ты ценишь, любишь, владеешь…, я обещал, и я сделал, теперь решать тебе…

– Дааа…, что же решать то?

– Теперь ты понимаешь, что я испытывал каждый раз, когда решал твои проблемы, привозя сюда этих несчастных, пропадавших без вести…

– Я!… Я не знал, что так…

– А как?! У тебе были другие предложения…

– Ладно…, ты прав…, прав о прошлом на все сто… – Он постарался собраться, и твердо снова встал на сторону решения о спасении этой жизни:

– Но сейчас я против, ищи другой вариант, нельзя лишать…

– Не думай, что ты хорошо поступаешь, своими решениями в министерстве, проталкивании их в думе, ты губишь тысячи, а эту хочешь пожалеть?

– Не важно что там, важно что здесь! У нее мой ребенок…

– Еще нет, просто возможность…

– Она мне нравится, в конце концов…

– Хочешь ее оприходовать?

– Яяя…

– Начинай думать… Оставишь ребенка, озолотишь и рано или поздно это узнает Нина, общественность обязательно отреагирует, твои дети не будут в восторге…

– Так живут почти все! От первого лица до…

– Тебе все равно?

– Нет!

– Она будет носить в своей памяти эти место, разговор, все произошедшее за сегодняшний день, причину всего этого, никогда тебе этого не простит…

– Я сказал… Ну ведь можно сделать аборт…

– А потом убить гинеколога, медсестру, еще кого…

– Но ведь можно сделать так, что бы никто ничего…

– Можно, но надежнее удержать информацию здесь и сейчас…

– Но в ней же…

– Ты мужчина или тряпка?! Я вижу ты не в состоянии не только принять решение, но и самоопределиться! Хочешь стать не хищником, а кормом?! Что с тобой. Я то в любое время могу скрыться навсегда, а ты? Посмотри на это разумом, а не гениталиями: ты не сдержался тогда, поддавшись соблазну, сейчас ты поддаешься такому же искушению – это тело просто соблазняет тебя, ее положение вызывает добавочные эмоции сострадания…, я думал, что ты на это не способен – ошибался…, да! красота и эротичность просто сносит башню – но ты мужик! Отбрось свое распухшее от желание либидо и прими решение головой… – Буслаев опомнился, но не справился, плоть его требовала, давила, утверждала, но что-то внутри подталкивало к милосердному решению. Он понимал, что на самом деле в его потугах нет ничего милосердного, но просто плотское низкое желание, порождаемое низкими безусловными рефлексами, обвернутыми ни столько в сопереживание, сколько в эротическое волнения, имеющее причиной беззащитное положение несчастной:

– Ты что думаешь, если прямо здесь и сейчас трахнешь ее, все твое милосердие останется?! Попробуй!… – «Петрович» схватил за пояс на короткой юбке и с неожидаемой силой рванул, разодрав и ее и нижнее белье, оголив скрываемое под ним:

– Этого ты хочешь, это хочешь сохранить?… – Кирилл ужаснулся своей реакции – желание только усилилось, причем настолько, что сдерживался он теперь с большим трудом. Женщина напрягала все свои мышцы, извивалась, сжимая пальцы на руках и ногах, мотала головой в возможных пределах, разбрызгивая капли слез, изо всех сил пытаясь выплюнуть тряпку, вставленную в рот, стонала. Осознаваемая отчаянность ее собственного положения, впрыскивала порцию за порцией адреналин, заставляющий предпринимать любые попытки для спасения, руки раздирались в кровь в местах соприкосновения со сковавшим железом, воздуха не хватало, что заставляло раздувать ноздри, ошалевшие глаза блестели всеми драгоценными каменьями. Красивые живот и грудная клетка ходили ходуном, то толкая вверх, то утягивая за собой колышущиеся груди. Страх, страх и страх сжимал ее сильнее в своих объятиях, что не возможно было скрыть, да и не зачем.

Кирилл совершенно перестал думать, увлеченный этим зрелищем, он отдался происходящему внутри себя, уступал возбуждению, просыпающемуся азарту, задрожал, колени, не в состоянии держать собственный вес, подогнулись, ему пришлось податься вперед, схватившись за выпиравшую манящую грудь, которую он сжал с жадностью с такой силой, что от боли мучимая расслабила мочевой пузырь и взревела, впившись в кляп зубами, от чего судорогой свело мышцы челюстей, после чего она потеряла сознание.

Буслаев затрясся в конвульсиях оргазма.

Через минуту приходя в себя, осознавая всю свою мерзость, которую не смог принять, он перенаправил на прикованную:

– Вот тварь!… – Советник, не ожидавший такого поворота, сплюнул с выражением неприязни и выдавил:

– Свершилось… – Прежнее, якобы милосердие, испарилось, как и желание, в тот день, когда официантка сделала ему минет. Отвращение и гнев, заняли место кажущейся добродетели, проклиная и это место, и этот день, и все связанное с ними, депутат, уже оправившийся и пришедший себя, взглянул с ненавистью на Сергея Петровича и заорал совершенно бессвязно, просто рыча, пока его не стошнило.

Вытирая рукой, губы, упираясь кулаками в свои колени, Буслаев процедил сквозь зубы:

– Убей ее…, сейчас… – «Петрович», в задумчивости подошел, взял под мышки начальника и направился вместе с ним к выходу. Его встретил совершенно бездушный взгляд, еле выглядывающих из под капюшона, глаз. Советник, ни сказав ни слова, мотнул головой в сторону оставшейся, а затем слегка улыбнувшись, повел головой от несчастной в в сторону выхода. Глаза под капюшоном медленно закрылись и исчезли…

СУМЕРКИ СОЗНАНИЯ

Момент наступления сумерек, как физическое природное явление, наиболее интересно человеку, поскольку связан с закатом и восходом солнца – двумя аналогиями, данными Господом на каждый день человеку, как напоминания конечности всего, что имеет начало, и прежде всего самой жизни на земле Его любимого творения.

Мне кажется, что дар этот ежедневно должен подталкивать нас к жажде экономить каждую минуту нашего существования, используя ее не только с пользой, но во славу Создателя, созидая дорогу в Царствие Его. Как же верно, забыв о наслаждении созидать от рассвета до заката, начиная свой день с созерцания чуда, им же на закате и заканчивая. Но зло настолько овладело нами, что мы убегаем от всего, что может служить напоминаем о Вечности, о наших обязанностях по отношению к Нему, благодарности за все в осознании, что ничего без Бога человек не может.

О, горожанин, давно ли ты, прозябая в своей благоустроенной халупе, окруженный неведомыми соседями, тонущий в суете, ненависти и подозрительности города, наблюдал за чудеснейшими из явлений: рассветом и закатом? Город пожрал радость человеческого бытия, заключенного в общении с природой и населяющими ее живыми существами, скольких из них встречаешь ты за день? Давно ли ты ходил по траве или Матушке земле босыми ногами, которая рано или поздно примет твою плоть? Давно ли ты обонял настоящие ароматы, доносимые к тебе свежестью ветра, вкушал чистейшую воду родников и источников, настоящую пищу, а не ее подделку, суррогат, вымороженную насквозь плоть животных, вскормленных искусственными комбикормами, а не натуральной пищей? Давно ли ты не только видел, но был окружен тысячами метров живой природы, которой бы принадлежал, хотя бы час без присутствия, кого-либо из подобных себе, где твоя психика и биополе не сталкивались бы с другими, принадлежащими человекам?

Если бы ты замечал бесконечность неба над головой, премудрость Божию в каждом окружающем тебя квадратном сантиметре, преклонение пред тобой всего созданного Господом, Его любовь, то не имел бы ничего в сердце своем, кроме благодарности к Отцу Небесному. Но человек слаб, слеп, глух, а потому всегда что-то находит, что бы вставить между собой и подобными мыслями на свою погибель.

До самой кончины Бог стучится в наше сердце, и даже прожив никчемно и грешно всю свою жизнь, открыв Создателю в последнее мгновение его створки, мы должны знать, что можем не успеть сделать это! А ведь Господь ждет и примет любого из нас, лишь услышав: «Помилуй мя Боже!», примет в объятия свои помилованным и спасенным…

Сумерки… – именно в них происходит перестроение нашего организма, готовящегося к существованию в других, противоположных условиях, по сравнению с днем: «Кто ходит днем, тот не спотыкается» * (Евангелие от Иоанна Гл.10, ст. 9;10: «Не двенадцать ли часов во дне? Кто ходит днем, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего, а кто ходит ночью, спотыкается, потому что нет света с ним») – говорит Господь, но мы спорим и всегда поступает по своему, потому не было и дня, что бы любой из нас, хотя бы раз не споткнулся так, или иначе.

Зрение наше становится острее, слух восприимчивее, нервные окончания чувствительнее. Сами сумерки напрягают одинокого путника, дикие же животные готовятся покинуть свои дневные убежища, в надежде, что самый страшный, безрассудный, немилосердный и жадный хищник – человек отошел ко сну. Разумное село со всеми своими обитателями погружается в естественный сон, дарованный нам Богом для отдыха, неразумный и бессердечный город, собравший в себе все плоды греха и неверия, только оживает, зевая, распространяя из своей раскрывшейся пасти вонь разврата, блуда, растления.

Сумерки… Приходит естественное время для отдыха, замедляется сердцебиение, мыслительные процессы, энергии аккумулируются, биополя сосредотачиваются, процессы организма вступают в фазу восстановления, нарушать естественное, значит, отказываться от него.

Человек, поступая так уже привычно, даже не задумывается об этом, как и о том, что ночь – это излюбленное время дьявола, и самое плодотворное для него – именно сумерки!…

***

Прохладный бриз с моря шевелил волосы Нины, легкий запах морских водорослей, смешивающийся с доходящим до них с мужем запахом готовящегося рыбы на гриле, сводил с ума вкусовые и обонятельные рецепторы, постоянно посылающие в мозг сигналы, говорящие о предстоящем наслаждении насыщением разными вкусностями.

Кирилл не отводил взгляда от жены, которую буквально выкрал из обычного семейного оборота в первый же день ее возвращения, посадил на самолет и привез в их дом в Сочи. Оба не ожидали бурного секса и теперь отходили от него, в ближайшем ресторане, принадлежавшем хорошему знакомому Буслаевых.

– Тыыы…, прямо, как зверь сегодня… Мне кажется, ты таким и в первую брачную ночь не был…

– Ниночек, так она ж у нас, первая то, была года за два до свадьбы… Вот тогда яяя…

– Тогда ты напился до поросячьего визга и смог добраться только до моего лифчика, где и заснул благополучно…

– Вот всю жизнь теперь мне будешь это вспоминать!

– Нет только раз в году в годовщину нашего знакомства…

– Вот, может быть, если бы я тогда так не «накушался» то, может быть, и сегодняшнего дня не было бы!

– Ах ты!… Хочешь сказать…

– Нет – нет…, в смысле, что ты мне…, ну ты бы на меня внимание не обратила или не заметила…

– Ох, мягко стелешь! Ой, лесть у тебя, мой хулиганистый «Бусик» всегда к чему-то!

– Ну ведь хорошо же было только что…

– Ой, как хорошо! Ты не «Виагры», случаем натрескался?

– Ну вот, чуть что сразу эта дрянь – мне здоровье дороже…, да я может быть, заново жить начинаю…

– Ну тогда точно…, меня в Италию, а сам к проктологу… смотри не увлекайся!

– Чем же?

– Массажем…

– Каким массажем?

– Прямым простаты…, а то знаешь, как бывает!

– Тьфу ты, девочка моя, сейчас все гораздо проще… Верь мне…, конечно, побывал, а то мне ведь так неудобно перед тобой… Ну я ведь молодец был?

– Может, повторим после ресторанчика?

– Хм…, легко, любимая!…

Он и действительно был сейчас счастлив, как не был никогда. После той страшной ночи на острове, где он совершенно не был самим собой, или точнее осознал, в кого он начал превращаться, спокойствие покинуло его. Или точнее будет сказать, то спокойствие, что ждало его дома, по возвращению в семейный очаг, сторонилось его. Не находя ни понимания, ни отдушины, ни того прежнего вдохновения на хотя бы один добрый поступок, он находясь в постоянно взведенном состоянии, злился непрестанно, даже там, где любой другой был не в силах сдержаться от хохота. Он пытался перестроиться, напивался до потери памяти, попробовал наркотики, прыгнул с парашюта, даже приказал водителю направить машину в стену старого дома, разбив ее в пух и прах, но так и не смог прийти в себя.

Он даже испугался от мысли, что не может вспомнить, каким он был еще несколько лет тому назад, а перепугавшись, нашел и обзвонил всех старых друзей от детских до студенческих, и перепугав их не на шутку, собрал всех вместе, но и от этого не полегчало.

Он играл в пейнтбол, гонял на перегонки на скутере, полетал на истребителе, попробовал дайвинг, перебрал несколько экстремальных видов спорта, закончив тем, что надел на себя тяжелый бронежилет и попросил разрядить в себя обойму из пистолета своему телохранителю, совершенно опешившему, но после длительных уговоров, согласившемуся, что так же ни чему не привело.

Что-то было потеряно, причем безвозвратно, что-то ценное, глубоко индивидуальное, скорее всего духовное, но что? Отгадка пряталась в той ночи, которую он и вспоминать то боялся, хотя ни в чем себя не винил – не мог, хотя и понимал, что именно эта подробность и подсказывала ему, где нужно искать. Но капать, значит, пережить все заново!

Он не интересовался о судьбе той женщины, даже боялся признать понимание ее участи, которого не могло не быть, ведь оно было очевидным. Этого вопроса ни он, ни «Петрович» больше не касались, но изменившийся взгляд советника, всегда был прямым укором, хотя один и думать забыл об этом, а второй уже и не смотрел в глаза при встрече.

В таком вот настроении, распыляя гром и молнии всем и вся, в нетерпении ожидал Буслаев возвращении своей семьи. Он сам, против обыкновения, поехал встречать в аэропорт, отменив все дела на тот день. Весь изведясь в нетерпении, он чуть было не сорвал зло на своих мальчишках вылетевших ему навстречу с визгом радости из толпы прибывших, но успокоился, лишь только увидев свою Нину. Эта женщина обладала невероятным влиянием на него, хотя совершенно ничего для этого не делала.

Мгновенная перемена в обоих была замечена довольно быстро обоюдно, стала очередным толчком укреплении переживаний у жены, и необходимости укреплять свои позиции, как главы семьи у мужа. Сомнений, как таковых, по серьезным стоящим причинам и не было, как у его так и у него, любое улетучивалось со взглядом в глаза друг другу, но что-то постоянно точило изнутри, начиная с самого утра.

Стоило только проснуться, как эти мысли катились градом, не имея под собой и малейшего основания, касались незначительных личных характеристик, которые по настоящему не могли быть подвергнуты никаким претензиям, поскольку с самого первого дня удовлетворяли друг друга.

Им бы просто поговорить, но опасение всегда наступающих за этим подозрений, отбивали любую охоту начать самому, что напоминало хождение на цыпочках мимо кровати любимой, которую жутко хотелось, как женщину, в надежде, что она проснется вот-вот, с редкими, но настойчивыми покашливаниями, шорохами, задеваниями, оканчивающимися ничем.

Оба чувствовали приближение, чего-то большого и серьезного, но старались об этом не думать, убеждая себя, что все обойдется, как всегда, чем-то мизерным и простеньким, в виде очередной ступеньки к нормальному полноценному будущему…

Рыба была прекрасным дополнением к вину. Положительные эмоции от наслаждения деликатесами несколько сподвигло с откровенности, когда уже не молодая, но вполне достоянная пара, в сопровождении одного лениво шествующего в отдалении за ними, охранника, прогуливалась, держась за руки, по набережной.

Было уже прохладно, нахлынувшие воспоминания юности согревали теплотой тогдашних отношений, возвращающихся постепенно с самого утра. Неожиданно Нина остановилась и глядя почти в упор в глаза супругу, спросила:

– Я тебе, как женщина нравлюсь?

– Ниночек, ну никак мужчина же! Разумеется…

– А фигура, там кожа…, ну я не знаю…

– Что это ты вдруг?

– Нууу…, мне кажется…, ты меня любишь, это я вижу, но я хочу, что бы ты меня хотел, как женщину.

– Ну я же и так хочу…, ааа…, ты о том, что…, ну я не знаю…, доктор сказал, что необходимо исключить стрессы…, то есть совсем исключить…

– Но это же не возможно…, с твоими нагрузками, с твоей работой…, да ты и сейчас, сам по себе стресс ходячий…

– Именно так вот он и сказал…

– И что же делать?

– Не знаю, он сказал, что если еще год так будет продолжаться, то…

– Что?

– То импотенции не избежать…

– Уедем! Уедим, бросим все! Ну вот же счастье!

– Яяя…, не знаю…, я в обойме…, я не могу…, не имею права…, яяя…

– А я что…, для тебя ничто! Вот и весь сказ… Семья тебя теряет, я боюсь…, я вижу, как ты удаляешься, может быть уже и поздно…, но я так не могу!…

– Давно ли?! Ты была тише воды, ниже травы, всю жизнь промолчал, голос теперь прорезался, что ли!… – Она опешила, раньше он никогда не кричал на нее. Он же будто и не заметил этого, но продолжал – его несло, как не родного, но постороннего, совсем неизвестного.

Даже успокоясь немного, помолчав минуту – другую, он начинал снова с того же места, на котором только остановился, будто время молчания ему требовалось для восстановления дыхания. Кирилл был уже не тем Кирюшей, которого она так любила, ценила, и ждала каждый вечер – надлом в ней произошел, оперил, придал жесткости в интонациях, отточенности во фразах, оголенности и откровенности в сути произносимого, что называется «нашла коса на камень», и такое сплоченное единство, как было прежде, начало рваться, как монета на две отличные друг от друга части…

Что ответит мой замечательный читатель на предложение выбора: удлинить свою жизнь в десять раз, стать богатым и властным, или остаться прежним, но все оставшееся время делать только доброе и богоугодное, покинув этот мир в предопределенное этому время? Уверен, подавляющее большинство, выбрав первое, будет надсмехаться над теми единицами, кто остановится на втором.

Если это читает действительно верующий человек, то ответит про себя примерно так: «Жизнь моя – ничто иное, как испытание, здесь я страдаю, проходя кратковременные и легкие, с точки зрения заупокойных мытарств, муки. Любое мучение вызывает только одну желанную мысль – быстрее бы конец, но мы не знаем доподлинно, что после этой жизни. Я верю – я Господень, а потому знаю, что именно мои поведение, действия, поступки, мои решения, ведущие к смирению – именно они здесь решают участь моей души там. Всегда проще держаться в терпении малое время, удлинять же его даже в богатстве и благополучие, значит, собственноручно продлять увеличивая испытания!

Сто, двести, тысяча лет – они, все равно конечны и для Вечности дым, рассеивающийся в никчемности ничего. Богатство… – «Богат не тот, кто имеет многое, но тот, кто не нуждается во многом» * (Святитель Иоанн Златоуст). Возможности… – можешь ли ты вернуть, хотя бы прежний день и изменить в нем хоть что-то? Нет, потому что в Провидении Господнем прожита каждая жизнь – Суд свершен, временна любые кончились, иссякло и само время, которого в Вечности вовсе нет!

Пожелать удлинить свою жизнь, в то время, когда тебя ждет вечное блаженство в случае, если ты угодил Господу – что может быть печальнее такой мысли?! Не остаться без покаяния перед смертью – вот что имеет для меня значение! Не сбиться с пути искупления до самого кончины, оставляя все на волю Создателя, ибо своя ошибочна, ибо сам человек ничего без Бога не может! Да будет воля Твоя, Господи, и да будет, как нужно тебе, но не мне. Аминь!»…

Зачем я привел эти рассуждения по поводу выбора? Что бы мой замечательный читатель, осознал насколько сумеречно сознание человека среди двух полярностей этих мнений. Каждая из них имеет и свою философию, и свою правду, соответствует своим принципам, навыкам, правилам. Твердо стоящие на этих полюсах люди, вполне могут посчитать своих оппонентов, находящимися, мягко говоря, не в своем уме, а время идет, каждый родившийся, рано или поздно упокаивается, оставляя после себя, на краткое время, память, следы – последствия земного существования каждого, причем, чаще нанесенными ранами, чем залеченным, на теле Матушки-земли, самой по себе не мстящей за свои увечья, но приютившая до поры, до времени плоть усопшего. Не зависимо от мыслей обезволенной и обесплоченной души, гниющее тело постигнет для всех одинаковая участь, а вот ее – такое же полярное либо возмездие, либо прощение…

Не происходит ничего без причины, любой день несет для нас что-то неспроста, и ничего из принесенного им не оканчивается ничем – всему есть последствия. Любое наше деяние окончится ответственностью за него, здесь на земле, еще в нашей здешней жизни временным, или там всегда более тяжким и мучительным… Лучше здесь, пусть и до конца жизни, но только здесь, каким бы тяжелым не было!…

***

Выходные окончились, самолет приземлившийся, точно по расписанию, доставил чету Буслаевых в столицу, что напомнило о начале нового отрезка событий, похожих на уже прошедшие, но в которых они сами уже не смогут быть прежними. Попытка, предпринятая Кириллом, как ухаживание за своей супругой, понравилась обоим, в ней было многое из счастливых времен, окутанных восторгом, настоящей семейственностью, той любовью, которая последнее время пряталась за попытками Буслаева казаться, а не быть.

Быть самим собой оказалось гораздо сложнее, к тому же тут выявились очень веские изменения его индивидуальности, характера, личности, настолько другие, что натыкаясь на них, он прятал находку, замещая её, чем угодно из имеющегося в его опыте.

Можно обмануть себя, но не интуицию женщины! Случаются, конечно, у них необоснованные страхи, исходящие, прежде всего, из самих себя, которые необходимо анализировать и находя, уничтожать, лишая их основы, да и далеко ни каждая слышит голос своей интуиции, чаще другие: гордыни, тщеславия, эгоизма, звучат громче и наглея, благодаря чему женщина перестает быть женщиной, не редко становясь средством для потребы, с одним желанием – продаться, как можно подороже.

Нина же, пока не увлеклась своими опасениями, вброшенными, как семена сорняка на благодатную почву, не требующую возделывания, в отличии от культур полезных и нужных, вполне слышала свои совесть и интуицию, сегодня же разум, заняв первенство, пытался искать выход, там где он совсем не требовался.

Как странно иногда приходится замечать человеку изменение в окружающей его обстановке и не понимать ни смысла происходящего, ни причины. А между тем именно он сам и является той причиной и тем катализатором происходящего. Не только наемные работники, дети, но и домашние животные, и сама атмосфера дома реагировали на охватившее обоих родителей легкое безумие, не обещавшее ничего серьезного, а только напряжение отношений.

Ох, как не любит человеческое сознание напряжение, гонит куда угодно, лишь бы подальше или туда, где есть отвлекающие факторы, сегодня их масса: компьютер, интернет, телевизор, увеселительные заведения, игрища, аттракционы и так далее, но ни одно не в состоянии заменить собой настоящее чувство, живое откровенное общение, нежную и тонкую связь душ и сердец. Не бежать от проблем нужно, не обходить, но решать, причем совместно, общими усилиями, без боязни, опасения неудобства, терпеливо, не давая усугубиться ситуации… и будь что будет!…

Мы, люди интересные существа, воспринимающие друг друга всегда одними и теми же, считающие, что и сами не изменяемся, как не изменяется и мир, нас окружающий, мы даже не видим, как меняются наши знакомые, родственники, близкие, находящиеся постоянно рядом. А ведь ничего и никого нет статичного, не претерпевающего трансформации, все, как минимум, становится старше, не хочется говорить старее, поскольку «старше», значит: опытнее, прозорливее, возмужалее, а «старее»: хуже, слабее, болезненней, дряхлее – ближе к кончине.

Мы сопереживаем тому и тем, кто стареет быстрее, завидуем, если вдуматься, даже камням: им везде удобно, их «долголетие» возмущает, спокойствие нервирует, молчаливая правота удивляет, а понимание того, что какие-то из них могут стать нашим надгробием, даже пугает. Но раз заметив это, мы забываем довольно быстро навсегда, а между тем и они меняются.

Мы и ждем перемен, особенно тех, которые могут сделать наших жен более удобными, детей более послушными и благоразумными, родителей более сговорчивыми и внимательными к внукам, подчиненных более работоспособными, только сами при этом не желаем меняться ни на йоту, считая, что и так хороши!…

Вечером первого рабочего дня, следовавшего за буквально омолодившими Кирилла, выходными, возвращаясь домой, он ожидал найти свою супругу в таком же приподнятом настроении, в романтических грезах, планах обновления, в хорошем расположении духа, но ни тут-то было. Первое, что он заметил – настороженность детей, поглядывающих на него с ожиданием не распростертых объятий, а новости, способных изменить их положение. С этим он легко справился, разбросав свои руки в стороны, раскрыв тем самым свои объятия, следующей ступенью были раздаваемые авансом улыбки домашним работникам, следом было более тяжелое испытание – жена.

Нина, сидя в удобном кресле, перед огромным компьютерным дисплеем, смотрела свою страничку в Фейсбуке:

– Как же нас все хорошо принимают, даже завидуют! Мы и правда здесь очень счастливая пара. А ведь, знаешь, все без исключения думают, что у нас все хорошо…

– Я тоже так думаю, ты меня таким счастливчиком сделала…

– Правда?… – Какая-то жесткость мелькнула у женщины во взгляде, но мгновенно устранилась, накрывшись теплым и любящим покровом. Ему стало сразу легко и уютно, почувствовав это изменение в супруге, жена растворилась в обрушившемся на нее ощущении счастья: «И чего я, дура, дуюсь… Так все хорошо!»… Обнявшись, Буслаевы со смехом, чередующимся шутками и игривостью, начали переписку вдвоем на своей страничке с друзьями и знакомыми, сожалея, что не могут прямо сейчас организовать маленькую общую «конференцию» для всех участников. Услышав шум, возню, смех, появились и мальчики, весело присоедившись к родителям:

– Господи, как же я давно о таком мечтала, давай так почаще… – это в тысячу раз лучше, чем все эти поездки в Италию, ведь там нет тебя!

– Вот именно! А в это время, пока вы там, нет ни тебя, ни мальчишек… Я так скучаю. А давай объединимся в «конференцию», поболтаем с друзьями с видеоизображением… – Через пять минут четыре пары, перебивая друг друга шутками, воспоминаниями из юности, рассказами о детях, смеялись до истерики и судорог в скулах. Веселье продолжалось не меньше часа, до тех пор, пока деткам не пришло время топать спать.

Прощаясь, пары, все, как одна, констатировали:

– Ребята, вы такие классные, как же здорово, что так все хорошо – столько лет, а вы все те же, счастливы, юны. Так держать!…

Дисплей еще не отключился…, как, забыв о нем и о конференцсвязи, супруги увлеклись мягкими, игривыми ласками, но в самый нужный момент, не дававший, несколько дней подряд сбоев, Кирилл, почувствовал слабость самого нужного органа…

Сказать, что он расстроился, значит, не сказать ничего! Нина же напротив, почувствовав его беззащитность, прониклась таким сильным чувством, что заплакала от умиления, видя страдания любимого. Как же неверно, но близко к сердцу мы порой принимаем сопереживание других людей, которых, как нам кажется, знаем целиком и полностью.

Кирилл Самуилович, видя навернувшиеся слезы на глазах жены, не смог сдержаться сам и отвернувшись, стиснув зубы, пылал от негодования, пологая, что это обида заставила плакать супругу. Не поняв же правильно его состояния, женщина немного раздосадовалась сама, но переборов себя, прижалась разгоряченным телом, обхватив его голову своими руками начала целовать макушку.

– Ну что…, ну что я могу сделать?!

– Я тебя не виню, любимый…

– Конечно…, я же вижу обиду…, и даже слезы!

– Что ты!… Что ты милый – это я от умиления… – это так трогательно…

– Что! Что трогательно? Что у твоего мужа не стоит!!!

– Ну что делать… Да нет…, я просто увидела, как ты меня любишь… – это трогательно… – Он явно не хотел смиряться со своим положением, судорожно искал выход, думая каким образом он мог бы возбудиться прямо сейчас, но все было тщетно. Главное же, муж не верил настоящей причине появления слез у возлюбленной – мужское упрямство, основанное на главенстве, которое сейчас терялось, с его точки зрения: проклятый недуг лишал его самоуверенности, осознания себя, хотя бы в своей семье, вожаком! Физическая сила, превосходство, которые он сейчас чувствовал, была не тем аргументом, нужно было большее, здесь, сейчас, теперь!

– Кирюшенька, дорогой мой, да Бог с ним, я согласна и совсем без этого, лишь бы с тобой! Ну ты же меня так любишь, ты такой внимательный, ну вспомни, ты же даже специально перед работой заезжал, что бы купить мне маленькие тортики…, и каким при этом ты был зверем!… – Внезапно его ударило будто током. «Тортики» очень живо освежили в его памяти качающуюся голову красивой официантки между его ног в тот день, когда он впервые изменил жене. Горячим потоком к гениталиям хлынул приток крови, смешалось и произошедшее в тот день, и в последние минуты жизни этой несчастной – второе возбудило до крайности, пробудив в нем зверя.

– Тортики!!!… – Крикнул ошалевший Буслаев:

– Будут тебе сейчас тортики!… – Он сорвал одеяло, оттолкнул ее от себя, Нина потеряв равновесие, попыталась опереться рукой о матрац, неожиданно закончившийся, тело ее скользнуло вниз оставив на кровати только раскинувшиеся в стороны ноги. Она вскрикнула негромко от неожиданности, совсем не понимая, как на это реагировать, попыталась привстать, но была придавлена всей массой налетевшего на ее супруга с пылающими глазами: «Наверное, играет, пытаясь так возбудиться» – пришла ей в голову совсем не подходящая для момента мысль. Поддавшись, она прикинулась испуганной, будто желающей вывернуться из под нападавшего, и почувствовала уже нешутейное воздействие: сначала, пощечина, затем толчок в грудь, после чего он уперся в груди, обхватив их полностью, будто задумался, мотнул головой и, овладев ей жестко, и неожиданно, начал вталкивать в нее все свое тело, по-другому ей определить происходившее было не возможно.

Сначала, это возбуждало, но через минуту стало больно, тем более муж с такой силой сжал груди, что терпения больше не было и она, вскрикнув, завыла. Почти разу, почувствовав толчки семени внутри себя, женщина осознала окончание насилия, что подтвердило и упавшее на нее сверху в бессилии тело мужа. Боль в каждой груди была нестерпимой, обида выжигала изнутри, но произносимые сквозь частое тяжелое дыхание извинения Кирилла, возымели свое воздействия и она успокоилась.

Кирилл же Самуилович, не совсем понимая, что именно произошло, извинялся вовсе не перед супругой, вместо которой видел официантку, именно в том виде, в котором она предстала перед ним в последние мгновения из встречи в подвале. Лишь вспомнив ее такой, он испытал не просто возбуждение, но жар похоти непреодолимой, он даже не понял, что набросился на жену, и прощение просил не за сжатые до боли и синяков груди, а за слабость, которая позволила уступить там на острове «Петровичу». Сейчас эта уже замученная и убитая шлюха занимала все место, вытеснив жену, детей, даже работу.

Сидя на животе Нины, он непрестанно извинялся. В потихонечку приходящее в себя сознание пробились черты лица жены, испуганно смотревшей на его воспаленный, хаотично бегающий взгляд. Обнаружив истерзанную жену с прокусанной до крови губой, почему-то лежавшей на полу в неудобной позе, а себя самого водруженного сверху, Буслаев совсем остолбинел, но быстро собравшись с мыслями, вскочил, испуганно заметался по спальне, потом, все таки, подбежал, окончательно придя в себя, к лежавшей, боявшейся даже пошелохнуться матери его детей, пал на колени, схватил руку и целуя ее, извинялся вновь, теперь уже адресуя свои извинения ей, проклиная про себя ту, которую считал пропавшей навсегда в глуши «Озерного края»…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.