2.1

Уверен, ты с ними справишься.

В глубине души Мирон боялся что его, как клона, – а значит, движимое имущество – поместят на какой-нибудь склад технических приспособлений. Но страхи не оправдались. Для Ясунаро Карамазова на стратоплане Ниппон Эйр была зарезервирована каюта первого класса.

На самом деле, это была не каюта – просто отгороженный от остального салона закуток, наподобие кабинки в ресторане. Но в нём были кресло-трансформер, персональный бар и целый термос с горячими полотенцами.

Живая стюардесса – неслыханная роскошь на автоматизированном лайнере – в традиционном серо-розовом кимоно, с кукольным личиком и утыканной подвесками-кандзаси прической, принесла бутылку шампанского и хрустальный бокал.

Мирон не удержался и попробовал. Судя по этикетке – натуральное коллекционное вино, двадцать седьмого года выпуска. На вкус – как бенгальский огонь с лимонной кислотой.

А потом он достал Плюсы, специальный коннектор, который напоследок вручил ему Соломон, и открыл кожаный дипломат – модуль с Платоном как раз умещался между сменой чистого белья и костюмом из наноткани, свёрнутым в упругий рулон.

Выход в Плюс на борту лайнера был запрещен, во избежание кибератак на систему управления, но Мирону он и не требовался. Если верить Соломону, брат ждет его прямо…

– Здорово, аллигатор.

Продрал озноб. Тот же голос, те же интонации. Только звучит он не с соседней кровати, застеленной одеялом с Бэтменом и ночником в виде слоника, а прямо в голове.

– Привет, крокодил.

Губы ответили сами, без команды мозга. Слова, которые он не слышал и не говорил двадцать лет, всплыли в памяти сами собой.

– Батареи хватит на тридцать минут, – сказал голос Платона. – Так что прибереги вопросы "как ты там?", "какого хрена?" и "что ты наделал?" до того момента, как подключишь модуль к питанию.

Мирон невольно усмехнулся. А братец знает его, как облупленного… Ведь именно эти вопросы – может быть, не в том порядке – он и собирался задать.

– Тогда спрошу про другое… – Мирон прикрыл глаза. – Мелета знала? Знала, что ты больше не человек?

– Я – человек. Просто нематериальный.

– Ответь на вопрос. Пожалуйста.

– Да. Она знала. Как и остальные.

– То есть, она совершенно сознательно пожертвовала собой?

– Это в план не входило. Вы оба должны были улететь в вингсъютах.

Мирон скрипнул зубами и покрепче вцепился в податливый подлокотник умного кресла.

– Ладно, – кивнул он, хотя собеседник его и не видел. – И что твой план подразумевает дальше?

– В Токио ты должен отыскать человека по имени Китано. Профессор Китано. И убедить его нам помочь.

– Всего-то? – восхитился Мирон. – Отыскать в тридцатимиллионном городе, причём незнакомом, какого-то мужика! Зачем он тебе?

– Он работал с нашим отцом. Есть вероятность, что он знает, что происходит.

– Подожди… – Мирон прикоснулся кончиками пальцев к вискам. Кожа на ощупь была грубой, словно вощеная бумага. – Подожди… – он сделал глоток шампанского, чуть согретого и от того еще более кислого. – Ты хочешь сказать, что эти фокусы с Призраками начались еще во времена отца?

– Думаю, гораздо раньше. Но это сейчас не важно.

– А что важно? – Мирон понял, что кричит. Осторожно выглянул из кабинки… Вышколенная стюардесса лучезарно улыбнулась.

– Важно то, что грядёт новый миропорядок. И мы должны помочь ему свершиться.

Платон не мог заметить, что его колотит. Старший братец и раньше-то не слишком хорошо разбирался в эмоциях, а теперь, став голосом в стальной коробке, и вовсе утратил зачатки чувствительности.

– Мы? Вдвоём? – переспросил Мирон. – И как ты себе это представляешь?

– Когда ты выпустишь меня в Плюс, я обрету функции, недоступные ни одному человеку.

– То есть, поднимешься на уровень Бога?

– Если тебе так понятнее.

Мирон проглотил колкость. Брат имеет право на некоторую язвительность. Чёрт, наверное ему кажется, что Мирон мыслит со скоростью черепахи… Квантовому существу сложно подстроиться под медленный и неторопливый мир аналоговых устройств.

– Что я должен делать? – спросил он.

– Отыскать профессора Китано, – терпеливо, как маленькому, повторил Платон.

– Может, всё-таки объяснишь поподробнее?

– Ты помнишь, чем занимался наш отец?

– Ммм… смутно. Это имеет отношение к делу?

– Отец хотел создать "Мост" между Плюсом и Минусом.

– А разве наушники и Ванны не выполняют эту функцию?

– Частично. Только частично. Отец хотел… абсолютного слияния. Он мечтал устранить препятствие между квантовой решеткой Матрицы и человеческим сознанием.

– То есть, избавиться от физического тела?

– Именно. Но не успел. Потому что умер.

– Но, я так понимаю, ты продолжил его работу. И добился успеха.

– Наполовину.

– Поясни.

– Я смог закодировать свой разум, своё сознание на жестком носителе. В этом конструкте.

– Но не знаешь, как "переместить" его в Плюс. Как избавиться от конструкта.

– Надеюсь, с этим поможет профессор Китано. Если он не забросил разработки, начатые вместе с нашим отцом, если он доверится тебе и согласится помочь…

– Слишком много "если".

Мирон хотел спросить, как Платон согласился на столь рискованный шаг – поместить своё сознание на жесткий носитель – не имея готового решения, но сдержался. Сверхосторожный и предусмотрительный старший брат всё просчитывал до мелочей. Если он так поступил, если не побоялся доверить свой разум квантовому модулю – значит, другого варианта просто не было.

– Уверен, ты с ними справишься.

– Почему? – спросил Мирон. – Почему ты доверил всё это мне? В смысле: я помню про ДНК и сейф, но… Ведь это можно было обойти. Так почему я?

– Потому что ты обладаешь всеми качествами, необходимыми для выживания. Потому что твой интеллект по-сути дублирует мой – кому, как не тебе закончить начатое? А еще потому, что ты – мой брат. Я тебе доверяю.

– Но…

– И самое главное, – Платон, похоже, не замечал его замешательства. – Я в тебя верю. У тебя всё получится. Ты способен на то, на что никогда не отважился бы я.

– Да ты охренел, мужик? Ты отказался от тела, чтобы стать чистым разумом!.. А я? Что такого сделал я?

– Не позволил меня стереть.

Мирон откинулся на спинку кресла. То сразу прогнулось, мягко вытянулось, превращаясь в уютную колыбель и начало массировать спину. Он прикрыл глаза, позволив себе пару секунд насладиться чувством покоя.

Ты в моих руках, – думал он. – Ты полностью в моей власти, и прекрасно это понимаешь… И поэтому ты выбрал именно меня, дорогой братец. Знаешь, что я не дам тебя в обиду.

– На хрена ты это сделал? – спросил он. – Ответь мне на один вопрос, брат: зачем ты это сделал?

– Батарея садится. Когда стратоплан приземлится, надень Плюсы и тогда получишь инструкции, как найти Китано. А теперь тебе нужно отдохнуть.

Съев до последней крошки всё, что предложила стюардесса – тофу в соевом соусе, лапшу с трюфелями, салат из ростков дайкона и креветок – и запив это выдохшимся шампанским, остаток полёта Мирон проспал.

Стоя на эскалаторе, ведущем на первый этаж стратопорта Нарита, он почувствовал, как подёргиваются мышцы лица: импланты, вживленные Мышонком, умирали один за другим. Скоро они превратятся в крошечные капсулы, попадут в кровоток, а затем – через почки – выйдут наружу, не оставив в теле Мирона никакого следа.

Найдя туалет, он зашел в платную душевую кабину, снял дорогой костюм от Ямамото и встал под горячие струи. Краска с кожи и волос закручивалась в сливном отверстии мутно-коричневыми протуберанцами. Мышцы расслабились, но лицо продолжало болеть – так, будто он улыбался восемнадцать часов кряду.

Глядя на себя – наконец-то на самого себя – в мутное, запотевшее от пара зеркало, он попытался вспомнить лицо Мелеты и не смог. От усилий закружилась голова, а потом он наклонился и выблевал изысканный стратосферный ужин в раковину.

Первым делом, вставив в уши Плюсы, он нашел гостиницу. Серотониновый голод в обнимку с джет-лагом тащили его в сумеречную зону, и Мирон прекрасно понимал: если не выспится, если не отдохнет как следует, то перестанет соображать. На усталость, травмы и постоянную боль в желудке он уже не обращал внимания. Тело казалось лёгким, как высохший осенний лист, и каким-то чужим.

Костюм из наноткани – брюки, рубашка, пиджак, туфли – некоторое время легонько потрескивал и вздрагивал, совсем как зверь, обживающий новое логово. Ткань подстраивалась не только под фигуру, но и под погодные условия – в тепле раскрывалась, делаясь лёгкой и продуваемой, на холоде уплотнялась, превращаясь в практически герметичный панцирь. Дорогая одежда.

Соломон упомянул, что ткань пиджака и брюк может служить лёгким бронекостюмом. Останавливает мелкие пули и скользящие удары холодного оружия.

Впрочем, на вид ничего особенного: двигаясь к автоматическим дверям в людской толчее, он заметил множество таких же серых, со стальным отливом костюмов. Тёмные очки, ослепительные рубашки, лицевые маски из нанопоры – официальная форма одежды деловых людей города Токио.

В первый миг поразила густота трафика.

Народу было чуть меньше, чем на стадионе во время концерта. Все двигались, куда-то спешили, толкаясь локтями и наступая на ноги – пренебрежение личным пространством было такой же неотъемлемой частью уличной жизни, как глянцевые плащи, широкие чёрные зонты и вечный, никогда не стихающий дождь.

Повинуясь тихому шепоту в голове, он поднял руку. К обочине мгновенно подрулило такси: желтые целлулоидные бока и чёрные шашечки.

Открыв дверцу, Мирон в первую секунду отшатнулся: машиной управлял человек. Тёмное мятое лицо, форменная фуражка, внимательные, похожие на изюминки глаза… Низ лица водителя закрывала нанопора – похоже, в Японии без масок никто на улицы не выходил.

Поборов замешательство, он скользнул на заднее сиденье. Скрипнул кожезаменитель, пахнуло выхлопными газами и чуть подкисшей едой – на переднем сиденье, рядом с водителем, лежала коробка с бэнто. Пластиковые палочки торчали из приоткрытой крышки, а внутри мелькнуло что-то ядовито-розовое.

Такси будто выехало из прошлого века: двигатель внутреннего сгорания, коробка передач с длинным рычагом, на конце которого, в капле силиконового герметика, застыл желтый скорпион.

Двигатель урчит негромко, но с хриплыми переливами, как страдающий одышкой пенсионер.

– Отель Империал, пожалуйста.

Он тщательно произнес японские слова, подсказанные программой. Водитель кивнул и рванул с места. Мирона вдавило в мягкую, кое-где аккуратно заштопанную спинку сиденья.

Такси резко вклинилось в поток машин – мешанину электромобилей, похожих на разноцветные леденцы, велорикш, желтых таксомоторов и длинных, отсвечивающих никелем лимузинов. На хищных боках серебристая морось капель, за тонированными стёклами – смутные фигуры пассажиров.

Внезапно Мирон ощутил острую тоску по дому.

Говорят, каждое живое существо, удаляясь от дома, издаёт ментальный крик, пропорциональный расстоянию. Так вот, его ментальный крик можно было услышать на Лунных Станциях – и это без всяких усилителей.

– Длина улиц Центрального Токио – более тридцати тысяч километров, – вещал голос программы. – Количество домов – более десяти миллионов…

– Программа, – позвал Мирон. – Ты можешь изменить профиль?

– В меня заложены такие функции.

– Мелета. Ты сможешь воспроизвести её голос и манеру речи?

– Можешь не сомневаться, дурачок.

Он вздрогнул. Показалось, что девушка сидит рядом: серебряные колечки подрагивают в такт толчкам автомобиля…

– Убери профиль, – выдохнул он. – Только имя. Отныне откликайся на имя Мелета.

– Принято.

До отеля Империал они добирались почти два часа. От обилия неона, голо-реклам размером с небоскрёб, рёва клаксонов и неумолчного шума дождя у Мирона разболелась голова. Остро захотелось принять дексамин, но программа отсоветовала: искать дилера в незнакомом городе очень опасно.

Район Гиндза. Калейдоскоп модных бутиков, баров, чайных – как раз то, что нужно любому гайдзину, оказавшемуся в Токио впервые. Поэтому программа и выбрала отель Империал – старый, респектабельный, с европейскими номерами и кухней.

Неподалёку – по Токийским меркам – располагался университет Мэйдзи, последнее место работы профессора Китано.

Проверив номера кредитных чипов, которыми его снабдили еще в Москве, Мирон понял, что о деньгах можно не беспокоиться. С другой стороны: а чего еще ожидать от Анонимусов, вездесущих хакеров, жонглирующих мировой экономикой, как парочкой апельсинов?

Поразила в первую очередь Ванна. В относительно небольшом номере она занимала места больше, чем двухспальная, но какая-то укороченная кровать. Стоя на возвышении, переливаясь всеми оттенками медовой плёнки на золотой поверхности, она больше говорила о роскошных термах Каракаллы или львином ложе царицы Клеопатры, чем о современных хай-тек технологиях.

Опустив чемодан с конструктом на кровать, Мирон провёл ладонью по верхней крышке. Та мгновенно откликнулась на прикосновение: в центре проплавилось – будто тонкий ледок на солнце – небольшое отверстие, которое постепенно разошлось, открывая аморфное, постоянно меняющиеся нутро. Нежный женский голос произнёс что-то по японски.

– Нет, спасибо, – по интонации Мирон понял, что его приглашают залечь в гель и отправиться в Плюс. – Я уж как-нибудь на кровати…

Соблазн был велик. Очень велик. Но зная, что Платон в это время заперт в железном ящике, не имея возможности даже поговорить, он просто не сможет расслабиться.

– Желаете ужин в номер? Массаж? Другие развлечения?

Управляющий Иск-Ин перешел на русский, как только услышал голос Мирона.

– Обойдусь, – буркнул тот. Кислый привкус самолётной еды еще оставался на языке и сдабривать его новыми ощущениями он просто побоялся: джетлаг, в купе с незнакомыми продуктами, мог надолго вывести желудок из строя.

Поискав розетку он определил, что коннектор, данный Соломоном, для подзарядки в гостинице совершенно не годится: другие отверстия входа, другое напряжение. Для того, чтобы достать подходящий переходник, нужно спуститься в фойе, отыскать магазин электроники и объяснить тому, что нужен девайс для того, что еще в принципе не существует.

На это не было сил.

Уже засыпая в короткой, но довольно удобной кровати, он подумал, что переходник можно было заказать с доставкой в номер, и тут же провалился в сон.

Проснулся от лёгкого намёка на движение. Даже почудилось, что он лежит в спальном вагоне синкансена – едет к бабушке, в Калининград. Но открыв глаза, вспомнил.

Он, мать его так, в Японии. В Центральном Токио.

Двигался сам отель: здание незаметно разворачивалось вслед за солнцем, как подсолнух. Фасад, сплошь из солнечных батарей, впитывал энергию зарождающегося утра. А ощущение движения создавали мириады микрозаслонок, регулирующих освещение в комнате.

Принимая душ, проводя по зубам нано-щеткой, накладывая депиляционный гель на щеки, Мирон анализировал свои ощущения: душевный подъём, ожидание чего-то нового и почти животный, иррациональный страх перед неизвестностью.

Костюм, отлежавшийся за ночь и сам себя погладивший, выглядел безупречно, словно его только что вынули из упаковки в лучшем магазине Тибы, но Мирон посмотрел на него с отвращением. Формализация дресс-кода вызывала бурную волну протеста. Но делать нечего: тратить время на поиски джинс он не мог.

А вот кофе в отеле был отвратительным…

Прошелся пешком до станции Сингакудзи. Перед глазами, как вспышки на солнце, высвечивались незнакомые названия. Раздражая своей навязчивостью, они мешали сосредоточиться на действительности. Мирону всё время казалось, что он в Плюсе, изучает локации незнакомой игры.

– Мелета, – позвал он одними губами. – Отключи визуалку. Только голосовая связь.

Вспышки погасли и глазам сразу стало легче.

Дождь наконец прекратился. В ветвях деревьев вовсю чирикали птички – или, скорее, искусные симуляции, потому что никакие птицы не захотят жить в пластиковой листве.

Мирон сел на электричку до университета Мэйдзи.

Утренний Токио разительно отличался от ночного. Было часов десять утра по местному времени, служащие разъехались на работу и в вагоне сидели только пожилые матроны и мамаши с маленькими детьми в робоколясках.

Свет заполнял всё пространство, высвечивая аккуратно затёртые следы надписей на стенках вагона. Вымытые стёкла отбрасывали солнечные зайчики на пластиковые сиденья, отражались в очках пожилых матрон. Уши всех без исключения – и старых, и молодых – были заткнуты Плюсами.

Глядя в окно, Мирон ощущал себя первой рыбой, которая решила сменить плавники на конечности и выбраться наконец-то на сушу.

Всё свою жизнь он знал, что не один. Связь с братом, как незримая пуповина, привязывала его к реальности. Каждый день, вставая с постели, он думал: а что сейчас делает Платон? Эти мысли раздражали, бесили, он пытался от них избавится, отправляясь в многочасовые трипы по мирам Плюса, но никогда не переставал ощущать себя частью целого.

И вот теперь он остался один. Мать не в счёт. После смерти отца она попросту забила на детей, бросившись лихорадочно устраивать личную жизнь. Счастливой это её не сделало – судя по количеству выпивки, которая требовалась ей, чтобы прожить день, а затем – следующий и так далее… Но Мирон с Платоном об этом не жалели. Они привыкли быть одни. Одни, но вместе.

Теперь эта связь нарушена. Мирон не был уверен, насколько сильно – ведь он всё еще мог поговорить с братом, позлиться на его педантизм и вечную приверженность пространным лекциям, но… Хватит этого? Или придется привыкать к новому одиночеству.

Мелета затерялась в небе где-то над ночной Москвой – в его мыслях девушка до сих пор боролась с не желающим раскрываться вингсъютом – и надежда, пару дней смущавшая его сердце, свернулась в тугой жесткий комок, утонув в кислом желудочном соке.

Грядёт новый миропорядок, – сказал Платон. Ради него он пожертвовал физическим телом, и – кто его знает – душой… Но что это за порядок, почему он непременно должен прийти на смену устоявшимся, повисшим в зыбком равновесии договорённостям между корпорациями, немногими оставшимися правительствами и десятимиллиардным населением, он не объяснил.

Нужно купить нормальную розетку, – подумал он, выходя на остановке "Университет Мэйдзи", – И вытрясти информацию из электронной душонки братца.

Конечно, добыть сведения о профессоре Китано можно было, не выходя из номера отеля: Программа-Мелета с лёгкостью могла взломать любую университетскую защиту. Списки персонала с адресами были бы у Мирона через пять минут. Но он просто не мог сидеть в тесной комнатушке, зажатый между псевдоживыми заслонками на окнах и громадной золотой Ванной. Остро ощущая присутствие закованного в металлический панцирь Платона.

Лучше уж так: найти этого профессора, посмотреть, каков из себя бывший кореш отца вживую, поговорить…

– Привет.

Он не сразу понял, что говорят по русски. Обернулся.

– Привет…

Огромные, как в старинных комиксах-манга глазищи, задорные рыжие хвостики, острый подбородок. Девушка и вправду будто вышла из мультфильма. Впечатление подкрепляли белые гольфы, короткая клетчатая юбка и белая блузка. К груди прижат свёрнутый в тонкий рулон хэнд-топ.

– Ты новенький, да? Смотрю, мнёшься уже минут десять, и не знаешь, куда идти. Вообще-то у нас есть карта – скачай приложение и выбери аудиторию, стрелка сама тебя приведет. А еще можно вызвать мини-гида – такие дроны с потешными крылышками. Будет висеть перед тобой в воздухе и рассказывать всё, что захочешь узнать. Но ими почти никто не пользуется – неохота же быть лохом и новичком, так что карта лучше. А ты из России приехал? Правда, Москва – крутяцкий город, не то, что наш замшелый Токио? А на какой факультет тебя взяли? Может, вместе учиться будем… И вот еще что: выкинь эти нанотряпки. А то подумают, что ты секретарь.

– Почему секретарь? – в поток слов вклиниться было нелегко, и Мирон задал вопрос, когда девушка набирала воздуха для следующей тирады.

– Потому что так одеваются только секретари. Ну знаешь… – она закатила глаза. – Которые работают на яков. Ходят везде в таких вот шмотках из бронированной ткани, а еще таскают везде мечи, спрятанные в зонтики… У тебя есть меч?

– Нет.

– Значит, точно русский. Только тогда у тебя должна быть огромная пушка. У всех русских есть пушки. Покажешь свою?

– Пушки у меня тоже нет.

Чувствуя двусмысленный подтекст последней фразы девчушки, Мирон начал краснеть.

– Так что, на какой факультет ты идешь? Карта студента есть? Нету? Ладно, так уж и быть: провожу тебя в деканат. А то смотреть жалко.

– Я, собственно… ищу одного человека. Профессора Китано.

Мирон еле собрался с мыслями под фонтаном из слов, извергаемых девчушкой в кукольной юбочке. Короткая чёлка и мягкие завитки на шее придавали ей вид совершеннейшего ангела лет тринадцати. Никак не студентки.

– Профессора? – аккуратные, будто нарисованные бровки поползли вверх. – Ну, наверное, тоже можно спросить в деканате. Идём, чего стоишь?

Доверчиво схватив за руку, она потянула Мирона куда-то в лабиринт подстриженных миртовых кустов, за которыми угадывались серебристые, похожие на космические корабли перед стартом, корпуса университета.

Он не стал сопротивляться. В конце концов, так, наверное, проще.

Лабиринт неожиданно закончился на укромной полянке, окруженной древними криптомериями. Газон навевал мысли о бухарском ковре, в пронзительной небесной сини купался жаворонок, а на травке, в кружок, сидело еще несколько девочек. Были они все в клетчатых юбочках, белых носочках и школьных блузках. Только глаза, хирургически расширенные до невозможных размеров, смотрели почему-то совсем не по детски.

Увидев Мирона, девочки поднялись с коленок, отряхнули юбочки и легонько встряхнули руками. У каждой – включая ту, что притащила его сюда – из ладони вырос тонкий клинок. Все острия сошлись у его горла.

– Ну что, гайдзин. Посмотрим, какого цвета у тебя внутренности, – сказала одна из девушек. А затем показала кончик розового язычка и заливисто рассмеялась.

2.2

Джет-лаг и Неоновая Хризантема

В первый миг Мирон не поверил. Внешность девчонок – юбочки, кукольные причёски – настолько не вязалась с свирепым выражением их лиц, с клинками, выросшими прямо из нежных девичьих ладошек, что он даже не испугался.

– Да вы что, девки? С ума посходили?

Ему казалось, что если хорошенько на них прикрикнуть, приструнить строгим голосом, девочки тут же уберут оружие, извинятся и объяснят, что это они так играют.

– Деньги, документы, часы – всё ценное. Давай сюда.

– Да нет у меня ничего! – он попытался взмахнуть руками и мгновенно получил болезненный порез на запястье.

– Не двигайся. Опусти руки. Куми, обыщи его.

Говорила девочка постарше – под тонкой блузкой довольно большая грудь, спрятанная в кружевной лифчик, в уголках рта и глаз – тонкие морщинки, которые оставляет на молодых нелёгкая жизнь.

Та, что привела его на полянку – девчушка с рыжими хвостиками – профессионально и жестко обшарила его плечи, подмышки, бока, провела рукой по шаговому шву брюк – Мирон почувствовал, как поджимается мошонка – проверила карманы, обе ноги, оттянув резинки носков.

Добычу на открытых ладошках показала старшей.

– Это всё? – та разочарованно нахмурила брови. Пара мелких чипов, бамбуковая салфетка из номера и зубочистка.

Старшая посмотрела на рыженькую.

– Тебе было велено привести хорошую добычу.

– Костюм, стрижка, туфли… – сказала, выглядывая из-за локтя Мирона девчушка. – Он похож на богатого гайдзина.

– Если это и так, дорогие вещи с собой он не носит, – поджала губы старшая.

Наконец до Мирона начало доходить. Банальный гоп-стоп. Как дома. Бдительность усыпило то, что он был в чужой стране. Совсем один, прибыл по чужим документам, значит, его здесь никто не знает. Ни безы, ни полиция, ни бандиты – это давало ложное чувство защищенности, сокрытости от мира. Но на самом деле, это совсем не так.

– Снимай костюм, – приказала старшая. Остальные согласно закивали, стриженные чёлки качнулись в такт.

– Я что, должен голый по улицам идти? Возьмите чипы, там тысяч двадцать иен.

– Ты совсем тупой, гайдзин. Двадцать тысяч стоит один хороший обед в ресторане. Давай костюм. Иначе пойдёшь домой совсем без кожи.

– А так же без языка, члена и яиц, – прозаически добавила рыжая. И хихикнула.

Этот смешок и доказал Мирону, что спасения не будет. Договориться, как с родными гопниками, попросту не получится: девочки-бандитки были совершенно другими. Холодными, расчётливыми. Дисциплинированными: он отметил, что остальные рассредоточились по поляне, перекрывая все возможные пути к отступлению.

– Ладно, ваша взяла… – он поднял руки, словно собираясь расстегнуть рубашку, и скомандовал: – Мелета, выводи меня отсюда.

Мгновенно реальность расцветилась вспышками. Красным – траектории движения мечей, зеленым – пути уклонения.

Сделав вид, что падает, Мирон перекатился под ноги рыженькой, сбил её в траву и немного приложил головой об удачно подвернувшийся камень. Пускай полежит…

Дальше он не понимал, что делает. Тело будто вошло в режим берсерка. Руки, ноги, туловище – он мгновенно повторял команды программы, которая проецировала ему диковинную смесь айкидо, паркура и стиля пьяной обезьяны.

Постаравшись отключить мозг, критическое мышление, которое во всё горло вопило о том, что нереально уйти живым от шести вооруженный мечами противников, он скакал, вертелся, падал, взмахивал руками и перепрыгивал с места на место.

Мелькали миртовые кусты, морщинистые стволы сосен, раскиданные в продуманном беспорядке валуны, выложенные белым камнем дорожки… В ушах свистели ветер и композитные клинки.

Девчонки были хороши. И если бы они нападали поодиночке, то смогли бы его загнать. Как дикого кота. Но, несмотря на дисциплину и иерархию, это всё же были девчонки. Азартно визжа, они выбрасывали руки с мечами в красивых жестах, выпендривались друг перед другом и… неимоверно друг другу мешали.

Привыкли иметь дело с туристами, – мелькнула мысль. – С трусливыми гайдзинами, для которых ограбление маленькими девочками – приключение, за которое не жалко расстаться с толстым бумажником.

Краем глаза он отметил, что прыжки вывели его на широкую аллею. Тут ходили молодые люди в узких свитерах и плюсактивных головных повязках, сдвинутых на лоб. И неожиданно понял, что девчонки отстали. Затерялись за аккуратно подстриженными кустами.

– Зона видеокамер и патрулирования дронами, – бесстрастно сообщила программа. – Постарайтесь вести себя естественно.

Мирон споткнулся, замахал руками, но удержал равновесие. Один из студентов наткнулся на него, пробормотал что-то по японски, и обогнув, поспешил дальше.

Заправив рубашку и слегка почистив пиджак, Мирон пошел по аллее, подстраиваясь под скорость других пешеходов.

– Мелета, покажи дорогу… – он хотел сказать, к стоянке такси, но вспомнил, что чипы-то остались у девчонок… – самую безопасную дорогу к отелю.

Через пять минут быстрой ходьбы в боку закололо. В глазах начало темнеть, ноги сделались ватными.

– Критический уровень сахара в крови, – сказала программа. – Нужно срочно съесть что-нибудь сладкое.

– Ты издеваешься? – огрызнулся Мирон. – Я тебе его что, из жопы достану?

– Вопрос неконкретен.

– Забудь.

Увидев скамью на берегу искусственного озерка, в тени ив, он подковылял к ней и рухнул на каменное, но удивительно удобное сиденье. Перевел дух. Вытер пот со лба.

Очень хотелось наклониться над озером, зачерпнуть воды полной горстью и плеснуть в лицо… Удержался по привычке. Мало ли, что там может быть налито, вместо воды. По крайней мере дома, из уличных луж, даже собаки не пили.

Камеры были повсюду – в ветвях деревьев, во мху, между камней, на фонарных столбах… Мимо, еле слышно жужжа, промчалась парочка дронов. Круглых, как теннисные мячики и с действительно потешными крылышками – как у стрекозы.

Наверное, ту полянку они просто зачистили, – подумал Мирон, откинув голову на спинку скамьи. – Создали слепое пятно и заманивают туда доверчивых прохожих.

– Университет Мэйдзи – известная достопримечательность, входит во многие туристические маршруты. Его архитектурные особенности… – голос программы приобрел интонации гида.

– С чего вдруг такая лекция? – удивился Мирон.

– Вы неосознанно проговариваете мысли вслух.

– И часто со мной такое?

– Случается.

Нет, она определенно учится, – подумал Мирон. – Нужно будет почаще обходиться без этих волшебных Плюсов…

– Пока сидим, – сказал он, наблюдая, как ветер гонит по воде узкие, как индейские пироги, листья. – Зайди-ка ты в базу данных этого универа и скачай списки преподавателей.

– Это закрытая информация. Потребуется код доступа.

– И что, это для тебя проблема?

– Сделано. База данных за последние пять лет у меня. Вывести на сетчатку?

– Не надо. Просто найди профессора Китано. Ну, и там: адрес, телефон…

– Профессор Китано в списках преподавателей не значится.

– О как, – такого оборота Мирон не ожидал. – Ну, может, он на пенсию вышел или просто уволился… Хоть что-нибудь.

– Такая фамилия есть среди списков бывших преподавателей.

– В смысле?

– Профессор Масахико Китано числится мёртвым.

Пару минут Мирон просто сидел, переваривая новость. Смотрел на воду – солнце скрылось за тучами и озерко стало как свинцовое зеркало. Ветер принёс гудки автомобилей и далёкий вой полицейских сирен. Пахнуло горьким дымом.

На скамью упала крупная капля. Рядом – другая, третья, четвертая. Серый камень потемнел и Мирон ощутил внезапный холод. Костюм, из-за которого он претерпел столько неприятностей, изменил конфигурацию нитей, сделался плотным, непродуваемым. Капли скатывались с брючин, как с полиэтиленовой плёнки.

Мирон поднялся. Подставил лицо дождю – тот был холодным, с лёгким привкусом бензина, и пошел, засунув руки в карманы брюк.

– Ну пипец, – пробормотал он, провожая взглядом даму на высоких каблуках и с чёрным зонтом, – Можно возвращаться домой…

      С наступлением дождя улица, как панцирем, покрылась чёрными зонтами. На многих прохожих поблёскивали лаком непромокаемые плащи – желтые, как дверцы такси. Лица в нанопорных масках сверкали интерактивными смайликами, заменяющими улыбки – мол, несмотря на дождь, мы сохраняем позитив…

– В жопу ваш позитив, – рявкнул он скалящемуся прямо в лицо смайлику. Прохожий отшатнулся.

Несмотря на умную ткань, он продрог до костей. Господи, как надоело мёрзнуть… Приметив тусклую вывеску с характерным треугольником коктейльного фужера, он спустился по паре десятков ступеней под землю – бар располагался в подвальном этаже.

Высокая стойка из бурого, заляпанного кружками от стаканов пластика, металлические табуреты – всего три штуки, и еще три крошечных столика. Не бар, а рюмочная. Промочить горло и бежать дальше…

Тем не менее, все столики были заняты – сказывалась плохая погода. Вдоль стены, в ряд, стояли раскрытые зонты, под ними натекло.

Мирон подошел к единственному пустому табурету и взгромоздился на него, как филин на насест. Даже не пытаясь строить из себя не-гайдзина, молча ткнул пальцем в одну из бутылок – батарея в несколько рядов возвышалась за спиной бармена – и показал два пальца.

Оказалось, он выбрал виски "Неоновая Хризантема". Кубик льда на дне широкого стакана напоминает замороженный цветок. Подсвеченный золотисто-желтым напитком, он выглядит почти как живой.

– Мелета, – позвал он, прикрыв рот стаканом. – Найди вот этот счёт, – далее следовала длинная цепочка цифрового кода. – Переведи в йены и сбрось на терминал бара.

Через пару секунд кассовый компьютер бармена тренькнул, тот ослепил Мирона мгновенной вспышкой улыбки и вернулся к протиранию бокала. Во всех барах мира бармены протирают бокалы… Это негигиенично, это противоречит элементарной логике – гораздо проще бокал помыть – но во всех барах мира… А, ладно. Хрен с ним. По идее, спиртное убивает заразу, так что нефиг париться.

Ставя тяжелый стакан, Мирон заметил, что кружки на столешнице – вовсе не грязь. Сложный узор желтоватых потёков был залит прозрачной эпоксидкой, навечно сохраняя следы кратких мгновений жизни.

Все стены бара были завешаны старинными черно-белыми фотографиями: лица школьниц с огромными, хирургически исправленными глазами. В зрачках этих огромных глаз можно разглядеть другие фотографии, и так – до бесконечности. Мирон отвернулся. Почему-то именно сейчас от симпатичных японских школьниц его тошнило…

Виски был неплохим. Мирон плохо разбирался в хорошем, но судя по цене, сброшенной с тайного счёта, он просто обязан таким быть. Есть в баре он не рискнул, хотя после третьей двойной дозы виски бармен настойчиво тыкал ему в нос голофиш-меню, над которым, сменяя друг друга, мелькали тарелки с какой-то едой.

Посетители сменялись один за другим, но один всё так же сидел за столиком, как и Мирон на своём насесте. Когда он обернулся, незнакомец даже поднял в приветственном жесте свою бутылку пива. Мирон ответил, залпом допил четвертую порцию двойного и сполз со стула. По мозгам этот виски шибал на всю сумму, до самой последней йены.

Махнув на прощанье бармену и незнакомцу, он натянул наномаску до самых глаз и выбрался на улицу.

Свет ослепил.

Пока он сидел в баре, дождь прекратился и солнце просвечивало через жидкие тучи, делая чёрный асфальт под ногами похожим на зебру.

Виски плескался в желудке, как медовый раскалённый шар, но Мирон с удивлением понял, что его не мутит. Головная боль тоже прошла, да и опьянения он почти не чувствовал. Точнее, чувствовал, на самом деле он был чертовски пьян, но воспринимал это как бы со стороны. Во всяком случае, опьянение не мешало ему двигаться…

– Мелета, найди магаз с электроникой. Мне необходимо покормить брата… – он нервно хихикнул.

Никаких больше тебе, Платон, свежих французских булок с докторской колбасой. Будешь жрать электричество. Чистую энергию…

От мысли, что Платон никогда больше не попробует колбасы, стало грустно. Вспомнилось, как он хотел съездить ему по зубам – основательно, с оттяжкой, чтобы кровь потекла…

– Магазин электроники справа, – рядом со стеклянной дверью появилась стрелочка.

Мирон кивнул и вошел внутрь.

Странно, как самый новый хай-тек – здания-подсолнухи, движущиеся тротуары, голограммы, танцующие прямо на улице – здесь сочетались с архаичными заведениями вроде этого. Бар на шесть персон, с живым барменом и телевизором, вот эта вот лавочка…

Пахло в ней нагретыми проводами и озоном. Полки тянулись вдоль стен, заваленные коробками со старинными, практически антикварными предметами: си-ди-плеерами, модемами, материнскими платами, приставками – от Нинтендо Глитч до Сони-плейстейшен 7.

– Ты видишь здесь что-нибудь подходящее? – спросил он программу, оглядывая захламлённые полки.

– В базе данных магазина такой переходник значится под номером пятьсот двадцать три…

Чёрт. Как объяснить продавцу, парнишке в нахлобученном на голову старом виртуальном шлеме, что ему нужен товар, который он отыскал, хакнув его базу данных…

– Покажи картинку.

Перед глазами возникло изображение чёрного провода с хитрой пальчиковой розеткой.

Так, теперь поискать её глазами…

– Вот это! – он ткнул пальцем в знакомый провод.

Парнишка вынырнул из шлема, когда Мирон потряс его за плечо. Глаза у него были красные, как у больного кролика. И такие же выпирающие зубы.

– Дай мне вот это, – сказал он по русски, не заботясь переводом.

– Коннектор А-Эм-ди-Эн с защитой от скачков напряжения. Подходит для высокоточных кластеров данных. Сто пятьдесят тысяч иен, – бесстрастно перевела программа слова продавца. – Вам точно нужен именно этот?

– Да, блядь, точно. И поторопись.

Судя по тому, как парнишка брезгливо скривился, он прекрасно понял слова Мирона. Но тем не менее, открыл магнитный замок витрины и достал коробку с проводом.

– Сто пятьдесят тысяч йен, – повторил он вежливо.

До своего номера он добрался, совсем вымотанный.

– Сходил, мать его, за хлебушком… – пробормотал Мирон, сдирая туфли.

– Хотите заказать обед в номер? – тут же отозвалась интерактивная горничная.

– Да иди ты…

Чувствуя себя глупо от того, что ругается с тупым иск-ином гостиницы, он протопал в одних носках к футону, плюхнулся на него с размаху и достал из бумажного пакета коробку с коннектором. Сорвал пластиковую обертку, вскрыл упаковку и достал провод. Мусор сбросил на пол – мелкие соринки пенопласта тут же впитались в упругое, на вид резиновое покрытие.

Затем поднялся, откинул простынь и нащупал разрез в толстом пружинном матрасе. Разрез был небольшим, аккуратным и еле заметным. Просунув в него руку, Мирон нащупал жесткий угол модуля, обхватил его пальцами и поволок наружу.

Этому фокусу он научился давно, еще будучи кибер-спортсменом. Тогда в гостиничных матрасах они прятали наличку с тотализатора – толстые пачки бумажных денег не помещались в карманах.

– Привет, аллигатор, – сказал он, как только подключил конструкт к электрической сети.

– Привет, крокодил, – тут же откликнулся Платон.

Что он делает, когда конструкт замкнут на себя? – подумал Мирон. – Решает задачки? Спит – если оцифрованный разум способен спать. Или… он просто не существует? Выпадает из бытия, как выключенная из розетки лампочка?

– У меня хреновые новости, брат, – сказал он, вытягиваясь во весь рост на футоне. Тот начал неслышно покачиваться, Мирон так и не понял: встроенные сенсоры матраса уловили его желание, или это виски ударил в голову. – Профессор Китано мёртв. Мёртв, как гвоздь.

Повисла пауза. Она длилась, длилась, пока Мирон не почувствовал, как слипаются глаза.

– Эй, ты еще здесь? – позвал он.

– Этого не может быть, – ответил Платон.

Мирон засмеялся.

– И на старуху бывает проруха, а? Все твои хитроумные планы, ювелирные расчёты просто рассыпались о глыбу под названием Смерть.

– Я не верю, – повторил Платон. – Это нелогично.

– Смерть всегда нелогична, брат. Однако дерьмо случается. Наш отец ведь умер – почему бы далёкому японскому профессору тоже не отбросить коньки?

– Но о нём никто не знал! Он был в безопасности. Его не могли найти…

– Что? – Мирон сел в кровати. – Что ты этим хочешь сказать? Наш отец умер от сердечной недостаточности. Есть заключение…

Послышался такой звук, будто Платон фыркнул. Раньше он часто так делал. Закатывал глаза и издавал презрительный звук губами, похожий на то, как фыркают лошади…

– Диагноз "сердечная недостаточность" ставят в тех случаях, когда неудобно оглашать истинную причину смерти, – лекторским тоном сказал брат. – Смерть в случае самоубийства, белой горячки, передоза наркотиков…

– Но наш отец не был ни алкоголиком, ни наркоманом!

– Конечно не был.

– Хочешь сказать, его… – мысль сверкнула, как молния. – Убили? И ты можешь это доказать?

– Над чем работал отец?

– Я уже говорил, что не помню, – разозлился Мирон. – Что-то закрытое, какая-то государственная тема… Ты говорил про "мост", – вспомнил он. – Мост между Плюсом и Минусом.

– Точнее, Слияние, – вставил Платон. – Он хотел сделать человека властелином двух миров. Чтобы не было никакой разницы…

– И он знал о Призраках, – кивнул Мирон. – О том, что они-то как раз – те, кто может находиться одновременно и "там" и "тут". – Так его убили из-за всей этой херни?

– Да.

– Призраки?

– Скорее, конкуренты. Он не хотел, чтобы его изобретение использовали в корыстных целях.

Мирон помолчал. Пиджак и рубашка вдруг показались душными и колючими, он содрал их и бросил прямо на пол.

– Кто? – спросил он. – Ты знаешь?

– Догадываюсь. Но не хочу втягивать тебя…

– Слушай, ты меня уже втянул, – разозлился Мирон. – Я, блинский ёж, сижу в отеле в Японии, – вот как глубоко ты меня уже втянул. Так что рассказывай.

– После смерти отца компания Карамазова выпустила на рынок прототип Плюсов, которыми сейчас пользуются абсолютно все. Это и помогло ему создать империю Технозон.

– Чёрт, – ругнулся Мирон. – И у тебя есть доказательства? Того, что он причастен к смерти отца?

– Для этого я должен оказаться в Плюсе.

– Я над этим работаю, – задумчиво кивнул Мирон. – Значит, призраки – всего лишь предлог, – сказал он через минуту. – Ты охотишься на Карамазова.

– Призраки – не предлог, – возразил Платон. – Они опасны.

– Знаешь, – вдруг вспомнил Мирон. – А ведь один из них мне помог.

– Поясни, – тут же откликнулся брат.

– Когда я вывалился из здания Технозон… Ну, это целая история… Ты же не следил за мной? Нет?

– Конструкт не имеет возможности контакта с окружающей средой, если он не подключен.

– Ну так вот… Когда я убегал от спецназа, он отвлёк их на себя. Помог мне скрыться. Показал щель между контейнеров.

– Интересно.

Голос Платона был совершенно инертен. Так случалось, когда он предельно концентрировался на задаче.

– Ты видел его через Плюсы или просто так? – спросил он.

– Просто так. Это был… Это была просто тень. Сгусток тьмы, примерно гуманоидных очертаний.

– И он пытался контактировать?

– Ну да. Он вытянул руку… Конечность… И указал мне на дыру в контейнерах. Так я и сбежал.

– И ты не испытывал… никаких неприятных ощущений?

– Кроме того, что сломал пару ребер, отшиб почку и обморозился? Да нет, что ты. Я чувствовал себя просто замечательно.

– Сарказм?

– И как ты догадался?

Вновь пауза. Мирону показалось, она похожа на морозную ночь, полную колких снежинок.

– Кроме тебя его кто-нибудь видел?

– Я же тебе говорю: он отвлёк спецназ. Они меня уже скрутили, но Призрак появился, и они начали стрелять. А я свалил. Но Мелета его не видела.

– Мелета?

– Ну… – Мирон с силой потёр щёки. – Программа, которая разговаривает со мной через твои крутые Плюсы. Я назвал её так, чтобы было…

– Ясно. Сентиментальные чувства к погибшей девушке.

– Может, она не погибла, – запальчиво возразил Мирон. – Анонимусы обещали её найти…

– Значит, в Плюсе его в это время не было, – нетерпеливо перебил Платон.

– Или… электронные устройства Призрака не замечают, – пожал плечами Мирон. – Только люди.

Он вновь повалился на кровать, ощутив зверскую усталость. Глаза просто слипались.

Джет-лаг, – подумал он. – И Неоновая Хризантема…

– Сейчас я отрубаюсь, – сказал он брату. – Но мы разберемся. С призраками, с убийством отца… Со всей этой херней. Лады?

– Если ты не против, я поработаю в Плюсе, – ответил Платон. – Наведу кое-какие справки.

– Развлекайся, – буркнул Мирон и зарылся в подушку.

В следующий миг раздался стук в дверь.

Он разлепил веки, тупо посмотрел на дверную ручку.

– Кто там? – спросил он программу.

– Не могу определить. Его… он как-то прячется. Этого человека нет ни на одной из камер.

Стук стал настойчивее.

Заворчав, как пёс, Мирон поднялся и шагнул к двери. Номер был небольшим и одного шага было более чем достаточно.

– Кто там? – спросил он. Усталость сжимала мозг липкими пальцами, думать ни о чём не хотелось.

– Господин Орровски? – голос был незнакомым, с еле заметным акцентом на букве "л". – Нам необходимо поговорить.

– Кто вы такой?

То, что здесь кто-то знает его имя, заставило Мирона проснуться.

– Откройте дверь. Не бойтесь, я не кусаюсь. Для вас же будет лучше, если меня здесь никто не увидит.

Мирон приложил ладонь к сенсорной панели, дверь приоткрылась. На пороге стоял давешний посетитель бара. Тот, что салютовал ему бутылкой пива.

2.3

Чёрный ход и пожарная лестница.

Войдя, незнакомец сразу сел на стул, который стоял у кровати. Мирону ничего не оставалось, как взгромоздиться на футон.

Будто он больной, и навестить его пришел не слишком приятный родственник.

Конструкт лежал на покрывале – примерно посередине между ним и Мироном.

Он был странный. Будто сошел с картины Мондриана: квадратная голова – лысина окружена жесткой, торчащей во все стороны порослью, квадратные плечи, с которых плащ, коричневый, как грязь под ногтями, спадал бесформенными грубыми складками…

Когда Мирон добрался до ботинок – грубых, разношенных, то невольно перевел взгляд на синт-ковёр – не осталось ли на нём грязных следов. Но если они и были, ворсинки ковра уже всё поглотили.

Человек сидел молча, крутя в желтых пальцах с крепкими квадратными ногтями замусоленную сигарету – будто давал время к себе привыкнуть.

Он сидел так близко, что Мирон чувствовал запах: табак, сдобренный каким-то ароматизатором, пиво, машинное масло – будто незнакомец много времени проводит за рулём. От его плаща, влажного на плечах, несло плесенью.

Сигарета негромко потрескивала, роняя горящие табачные крошки на ковёр и незнакомец безучастно наблюдал, как они, одна за другой, гаснут, оставляя чёрные точки проплешин.

– Меня зовут Усикава, – сказал он, докурив. Посмотрел на Мирона, зачем-то кивнул и улыбнулся. Зубы у него были желтые, будто испачканные цветочной пыльцой. – Но друзья кличут меня просто Уси.

– Очень сложно представить, что у вас есть друзья, – вырвалось у Мирона. Он не хотел грубить, ответ слетел сам собой, как реакция на вмешательство в его личное пространство.

– Это потому, что вы не сильны в японском, – усмехнулся человек.

– Уси – это иероглиф "корова", – прошептала программа под сводом черепа. – Его дразнят быком, а следует отметить, что у японцев сравнение с животными – сильное оскорбление.

– Так что вам нужно?

Мирон еще не привык разговаривать "на два фронта". Голос в голове отвлекал, но попросить Мелету замолчать он не решился.

– Лично мне – ничего. Но я пришел по поручению других людей.

– И как вы прошли мимо охраны внизу? Я думал, Империал славится своей конфиденциальностью…

– О, в этом нет ничего сверхъестественного, – он успокаивающе взмахнул руками. – Никто не замечает такую ничтожную персону как я… Маленький человек, блоха. Но в этом есть и свои преимущества.

– Вы следили за мной? Я видел вас в баре…

– Все следят за вами. Я, так сказать, первый жаворонок, – он опять усмехнулся. – Но это сейчас несущественно. Мне поручено… Как бы это сказать… Убедиться, что у вас, господин Орровски, всё в порядке. Что вы понимаете, где находитесь и примете определенные меры для своей защиты.

– Но я…

– А так же для защиты некоего ценного предмета, случайно попавшего в ваше распоряжение.

Мирон заставил себя не смотреть на конструкт. Пальцы дрогнули от желания набросить на него край покрывала, но он сдержался.

– О каких людях идёт речь? – глупо было думать, что покинув Москву, он оставил все проблемы позади. В конце концов, головной офис Технозон находится как раз в Токио… – Вас послал Карамазов?

Усикава рассмеялся.

– О нет, что вы! Такому человеку как я, никогда не суждено дышать одним воздухом с таким человеком, как Карамазов-сан. Большой человек. Куромаку. А я… – он взмахнул руками, будто сожалея о самом факте своего существования.

– Тогда о чём идёт речь? – спросил Мирон.

Этот человек начинал его бесить. Своей бесцеремонностью, фамильярностью, и в то же время – нарочитым самоуничижением.

– Об этом я не знаю, – пожал плечами Усикава. – Мне просто велено передать: будьте осторожны. Цените то, что у вас есть и охраняйте это как следует.

– Я вас не понимаю, – Мирон вскочил с кровати и подошел к окну. Выглянул на улицу… Всё тот же дождь и чёрные зонты. – Не знаю, о чём вы говорите. А теперь проваливайте. Я спать хочу.

– Знаменитая гайдзинская прямота, – улыбка Усикавы тоже была квадратной. Обрамлённая жидкой чёрной порослью, она походила на оскал мёртвой лошади. – Но вы должны извинить меня, господин Орровски. В нашей стране не принято так себя вести. Мы этого не любим. Не приучены… В древности самурай – перед тем, как совершить харакири – обязательно должен был вымыть голову, надеть красивую одежду, сочинить подходящее случаю стихотворение… И только потом сделать самое главное. Вот так и мы… – он попытался разгладить безобразные складки плаща на коленях. – Всё стремимся приукрасить. Главное – это стиль, господин Орровски.

– Да насрать мне на ваш стиль!

– Ну и ладно, – философски пожал плечами Усикава. – Мне все грубят. Такой уж я человек: как кто увидит – сразу хочет нагрубить. Не стесняйтесь, прошу вас.

– Слушайте, я очень устал, – перебил его Мирон. Он уже думал, что проще будет самому покинуть номер – прихватить конструкт, и захлопнуть дверь с той стороны, оставив Усикаву наедине с его самоуничижением. – Я давно не спал, много выпил… К тому же, меня сегодня пытались ограбить какие-то девки…

– Что за девки? – с любопытством спросил Усикава.

– Девки как девки, – Мирон пожал плечами. – Малолетки в клетчатых юбочках. Школьницы, в общем. Но с мечами.

– Значит, вы уже встретились с Сукибана, – поджал губы квадратный человек.

– С кем?

– Сукибана – это девичьи банды, – прошептала Мелета.

– Так бы сразу и сказали, – не отвечая на вопрос, Усикава поднялся. – И не стоило отнимать моё время…

– О чем это вы?

– Если вы встретились с Сукибана – то, о чём я беспокоюсь – уже не имеет смысла, – сказал он уже от двери. – Значит, меня опередили…

– Подождите! – Мирон подавил желание посмотреть на конструкт. – Вы думаете, они на кого-то работают?

– Разумеется, – кивнул Усикава. – У нас все на кого-то работают. Такая страна. Возможно, что девочки работают на того же, на кого и я…

– И что он хочет?

– Это уже не важно, – махнул рукой Усикава. – Раз я опоздал…

Открыв дверь, он вышел вон и осторожно прикрыл её за собой.

Мирон вернулся на кровать. Положил ладонь на конструкт, представив, как под холодной металлической поверхностью мельтешат кубиты информации.

– Одно можно сказать: этот чувак не знает про конструкт. Интересно, на кого он работает??

– Институт частных детективов очень популярен в Японии, – сказала Мелета. – Несмотря на обилие видеокамер и дронов, в щекотливых ситуациях японцы предпочитают обращаться к живым профессионалам.

– Так ты думаешь, он частный детектив?

– Я нашла в полицейском архиве данные о выдаче лицензии на имя Усикава Мэнсики. Фото прилагается… – перед глазами Мирона появилось трёхмерное изображение давешнего посетителя, разве что лет на десять моложе.

– Возможно, он притворялся, – задумчиво сказал Мирон. – Делал вид, что не знает, о чем речь. А сам, убедившись, что конструкт ну меня, побежал сообщать кому-то ещё.

– Значит, в ближайшее время следует ожидать совсем других гостей, – сказала Мелета.

Чувствуя боль во всём теле, Мирон встал и подхватил с пола рубашку. Натянул, застегнул пуговицы, сверху накинул пиджак…

Выдернув из розетки толстую пуповину коннектора, обернул его вокруг модуля, а модуль вновь примотал к телу скотчем, найденным в ванной. Надо будет купить какой-нибудь рюкзачок… А пока – так надёжнее всего.

Если придётся убегать, то руки должны быть свободны.

– Надевай парадный костюм, братишка, – пробормотал он конструкту. – Мы идём на прогулку.

У всякого порядочного здания в Японии имеется чёрный ход и пожарная лестница – на случай землетрясения.

Мелета показала ему чертеж отеля, открыла пару-тройку электронных замков, и через пять минут он уже стоял в узком переулке, среди мусорных контейнеров.

По пути Мирон заглянул в комнаты для персонала: оставил костюм из умной ткани в чьём-то шкафчике, позаимствовав из него джинсы, футболку и желто-зеленую куртку "Леванга Хоккайдо" с такой же бейсболкой.

Джинсы и рукава куртки были коротки, но хотя бы не безбожно малы. И они были чистыми.

"Все за вами следят", – сказал Усикава. Значит то, что он в Японии – уже не тайна.

Тем лучше, думал Мирон, шагая прочь от отеля. Руки в карманах куртки, козырёк низко надвинут на глаза, нижнюю часть лица скрывает маска… Тысячи таких же молодых людей наводняют улицы Гиндзы.

"Все на кого-то работают", – слова того же Усикавы. Тем лучше. Значит, здесь – совсем, как дома. Никому нельзя верить…

– Мелета, я хочу потеряться, – сказал Мирон. – Хочу запутать следы так, чтобы никто не знал, где я.

– Принято. План готов. Слева магазин со сквозным выходом.

– Понял.

И понеслась…

Он мало что запомнил из того похода. Магазины – в некоторых пахло приятно, в других – так, что хотелось сблевать. Мелькали засахаренные фрукты, рыбьи потроха, зазубренные, бледно-розовые клешни крабов, пряди морской капусты – как волосы утопленника; диковинные овощи, похожие на лысые головы с пучком волос на макушке…

Потом стало легче: пошли корешки книг, старинные медальоны на эмали, древние материнские платы и совсем уж архаичные транзисторы с длинными, как у паучков, проволочными ножками.

– Галерея Гиндза, – шептал в голове голос Мелеты. – Напоминает рынок Портобелло в Лондоне.

Бескрайнее столпотворение витрин. Ступень торговой эволюции, воплотившая парадигму новой урбанистической реальности Токио…

Гоми, – думал Мирон. – Раньше японцы использовали мусор в качестве строительного материала для островов – тесное жизненное пространство всё время требовало расширения. Но теперь, с появлением гигантских зданий-подсолнухов, роботизированных Ульев – в его родную Рязань технология сот-коробок пришла именно отсюда – проблема нехватки места исчезла сама собой. И Японцы с новой, неизвестной ранее одержимостью, принялись коллекционировать гоми.

Заколки для волос в виде хризантем, пряжки для ремней, коробочки для бэнто, никелированные логотипы компаний, картинки из манги и комиксов – мультяшные физиономии Наруто, Сон Гоку, Сакуры и Лелуш, вперемешку с портретами Супермена и Бэтмена; шариковые ручки и бензиновые зажигалки…

У Мирона рябило в глазах, а голова кружилась от незнакомых запахов. Трудно было продираться сквозь все эти безымянные неоновые улицы. Моросящий дождь смягчал сюрреалистических размеров и чёткости экраны, с которых рвалась реклама всех известных форм и расцветок.

Мирон усмехнулся, японцы знали толк в главном: сделай что-то достаточно большим, и это будет выглядеть клёво.

– Якитори! Якитори! – пронзительный крик старухи-лоточницы предварял волну аппетитного аромата жареной курицы.

Схватив с лотка сразу три палочки с скользкими от соуса коричневыми кусочками и картонную упаковку риса, Мирон проследил, как Мелета сбрасывает на переносной терминал закусочной нужную сумму.

Палочками пользоваться он не любил, но шашлычки можно было есть и так, снимая мясо прямо зубами, а рис оказался липким, скатанным в готовые шарики.

Еда была острой, горячей и очень вкусной.

Он не останавливался ни на миг. Когда кончился рынок, Мирон выбросил упаковки от еды, на ходу поймал стаканчик с горячим кофе – в углу глаза тренькнула сбрасываемая со счёта сумма – и поднял руку, призывая такси. Назвал адрес, который подсказала Мелета, и откинулся на сиденье. Через десять минут, тронув водителя за плечо, выскочил прямо в пробке, миновал несколько рядов машин, вошел в большой универмаг – розовые ломти вырезки, ровные, как на параде, ряды свиных ножек, отбивных котлет и овальных кругов ветчины, за ними – серебристые хвосты, длинные щупальца, снулые, навыкате, глаза…

И снова улица, такси, другой универмаг. На этот раз – постельные принадлежности, банные халаты, тапочки, удушающие запахи мыла и парфюма – и опять такси…

Когда он наконец решил остановиться, в мокром от дождя асфальте отражались желтые фонари. По обеим сторонам улицы высились красные вывески, подобно флагам побежденной армии, поникшие от сырости, раскачиваемые ветром. Под вывесками прохаживались ярко разодетые особы обоих полов. Металлические кимоно, не прикрывающие пах, неоновая раскраска лиц, вычурные причёски своим глянцем напоминают старинные виниловые пластинки.

Завидев Платона, особы начали делать в его сторону неприличные и завлекательные жесты.

– Где мы? – спросил Мирон.

– Тиба. Портовый район. Здесь много лав-отелей.

– Ёй, я не собираюсь ни с кем спать.

– Лав-отели славятся своей анонимностью.

– В Империале тоже предполагалась защита клиентов.

– Здесь – совсем другое дело. Оффшорная зона. Особая защита, никаких лишних глаз. Нет видеокамер. Важные люди могут чувствовать себя в безопасности. А еще у них есть выход в Плюс. Защищенный выход.

– Отлично. Какой мне выбрать?

– "Облака счастья", – сказала Мелета. – Вон тот, с крышей, похожей на китайского дракона.

Номер представлял из себя трубу – полтора метра в высоту, три – в ширину и пять в глубину. Пол устелен антисептическим самообновляемым пеноролом – совсем, как ковёр в отеле "Империал". В одной из стенок – батарея розеток, в другой – встроенный бар с минералкой, пивом и вином подозрительно синего цвета.

Дверь была толстой, на сервоприводах, с ДНК-замком.

Когда она неслышно встала на место и щелкнул замок, Мирон почувствовал себя запертым в сейфе. Тишина смыла все звуки. Осталось только его дыхание и еле заметное поскрипывание джинсовой ткани брюк по пеноролу.

После городского шума – неумолчного стука дождя по сотням зонтов, шипения влажных покрышек и пронзительных криков продавцов – это было непривычно и очень, очень приятно.

Мирон почувствовал, как разжимаются мускулы за ушами, в уголках глаз и под нижней челюстью.

Размотав скотч, он подключил конструкт к одной из розеток.

– Собирайся. Я нашел нужную информацию, – тут же подал голос Платон.

Мирон снял куртку, а затем, свернув её в валик и подложив под голову, устроился на пенороле.

– Ну же! Чего ты ждешь? – голос брата напоминал пуделя, рвущегося гулять.

– Мы уже не в Империале, братишка, – устало сказал Мирон и прикрыл глаза. – Обстоятельства изменились.

– Я знаю, где мы находимся, – нетерпеливо перебил Платон. – Лав-отель, да? Умно… Я слушал твой разговор с Усикавой, а потом нашел профессора Китано. Так что вставай. У нас много дел.

– Не могу.

– Конечно можешь. Вставай, одевайся и иди по адресу, который я сообщу. Поторапливайся.

– Мне, в отличие от тебя, требуется отдых, – Мирон начал закипать. Попав в конструкт, Платон ничуть не изменился: всё то же пренебрежение чужими интересами и безапелляционные приказы. – Физическому телу, если ты уже забыл, нужны еда и сон. Хотя бы еда и сон. Иначе оно перестанет функционировать. Так что заткнись и иди погуляй в Плюсе.

– Прости, пожалуйста, – Мирон приоткрыл один глаз. – Я действительно не подумал о твоих потребностях… Но моя информация слишком важна, чтобы спать! Профессор Китано жив, он скрывается…

– Пошел в жопу, Платон, – он повернулся на бок и накрыл голову полой куртки. – Сейчас мне абсолютно похую, где профессор, кто выиграл Суперкубок и есть ли жизнь на Марсе.

– Конечно есть, разве ты забыл? Колонии две тысячи сорок третьего и…

– Если не заткнёшься, я отключу тебя от сети.

– Ну хорошо. Тридцати минут тебе хватит?

– Отключаю…

– Ладно. Позови, когда проснёшься.

Мирон вырубился мгновенно. Ему снились девочки с мечами и стрекозиными крылышками за спиной, рекламные логотипы Технозон, поджидающие клиентов возле дверей лав-отелей и страшный квадратный рот с желтыми зубами, который гнался за ним по мокрой от дождя улице…

…Адрес, который назвал Платон, находился неподалёку от парка Уэно.

Утро было промозглым, сырым и пронзительно чистым. Ни сухих листьев, ни упаковок и мятых бумажек, ни проституток. Только стерильно-влажный проспект и глянцево-зеленые листья деревьев. Мирон никак не мог понять, настоящие они, или нет.

Даже небо казалось вымытым начисто голубым окном, в котором полощутся белые занавески облаков.

Кофе походил на жженую резину – еще ни разу в Токио Мирону не удалось попробовать нормального кофе. Его потряхивало спросонок и очень донимало то, что не удалось нормально помыться: в коробке лав-отеля была крошечная раковина и такой же унитаз, больше похожий на шланг утилизатора в астролайнере, но принять душ по-человечески было нереально. От одежды пахло незнакомо и чуждо, но к этому, кажется, он начал привыкать.

Пока он пешком дошлёпал до крупного проспекта – Мелета переводила названия улиц и надписи на вывесках – совсем рассвело.

На улицах – тьма народу. Домохозяйки с авоськами, служащие бегут на работу, мамаши с колясками спешат выгулять детишек… Пенсионеры всех мастей, с газетками из смарт-бумаги наперевес, торопятся занять козырные места на скамейках и лавочках.

Половина седьмого утра. Япония просыпается рано.

Мирон глядел на человеческий муравейник так, будто весь город сошел с ума: его утро обычно начиналось часов в одиннадцать-двенадцать. Семь – это глубокая ночь.

Электричка, затем набитый пассажирами двухэтажный автобус. Ужасающее чувство близости чужих тел, горячее дыхание на шее, запахи чеснока и имбиря, пронзительные вопли младенца, отрывистый смех кондуктора, с ловкостью угря протискивающегося сквозь толпу… Мирона хватило на одну остановку.

Лучше пешком.

Перед глазами – неоновые всполохи. Даже днём прохожих доставала вездесущая реклама. Её сложно было отличить от названий улиц, которые выводила Мелета на сетчатку глаз, и он вновь попросил всё отключить. Оставил только звуковое сопровождение…

– Район парка Уэно славится вишневыми деревьями, – шептал голос в голове. – Сакура цветет в конце марта, всего четыре дня в году. Праздник, посвященный этому событию, символизирует увядание всего живого…

Сейчас деревья стояли голыми. Мирон с трудом отличал вишню от яблони, и где здесь сакура ему было плевать.

– Также здесь находится знаменитый зоопарк и Метрополитен-музей…

Смотреть на робо-зверюшек, имитирующих суету настоящих животных, настроения не было.

Навстречу прошелестела стайка девочек. Желтые зонтики, пышные, похожие на пачки балерин юбки, громоздкие кроссовки и бессмысленные счастливые улыбки. Мирон чуть не шарахнулся от них в боковую аллею, сдержался еле-еле: девчонки в его сторону даже не посмотрели.

– Экскурсия школьниц интерната Сибуя, – пояснила Мелета. – Они носят желтые зонтики в память…

– И где тут дом, в котором живёт профессор? – нетерпеливо спросил Мирон, когда ноги вынесли его на берег озера.

По спокойной воде, как два галеона, плыли чёрные лебеди. Он, опять же, затруднился бы сказать, настоящие это птицы, или искусная анимированная имитация.

– Он на том берегу озера.

Мирон прищурился против ветра. Озеро было небольшим, вытянутым, как овальное зеркало, и на противоположном его конце высилась непонятная тёмная громада. В вышине угадывались загнутые козырьки крыш и верхушки древних криптомерий.

– Синтоистский монастырь, который находится здесь со времен эпохи Хэйян, – перед глазами картинка ступенчатой крыши с выгнутыми коньками, красные столбы ворот, – в последние десятилетия был перестроен из-за беспорядков, лихорадивших Токио на рубеже веков…

Обойдя озеро по живописной тропинке, Мирон задрал голову на сплошную металлическую стену. Листы ржавого железа – через минуту он понял, что это выровненные прессом капоты старых автомобилей – были скреплены хромированными заклёпками.

Японцы точно знают толк в том, как произвести впечатление: сделай что-то действительно большим, и это будет выглядеть действительно клёво…

Скольким тачкам пришлось расстаться с жизнью, чтобы хватило на такую махину, он даже считать не стал. Впрочем, во времена нефтяного голода старые железные тачки – миллионы и миллионы – остались не у дел, и утилизировал их всяк в меру фантазии.

Мирон видел через Плюс целые городки, построенные из старых грузовиков и автобусов. Они вставали на вечную парковку где-нибудь в пустыне, снимались с колёс – покрышки шли на топливо – и приспосабливались под жильё тысячами нью-бедуинов, променявших суету мегаполисов на вечное безмолвие песка.

– И как, блядь, я должен туда попасть?

В сплошной стене не было видно ни дверей, ни калиток, ни еще каких-либо отверстий. Мирон постучал кулаком по ближайшему капоту, раскатанному в плоский блин, сцепленному, зажатому между наслоений других капотов. Куда подевались остальные части корпусов, было непонятно. Звука не было. Этот колосс поглощал любые звуки, а так же неплохо защищал обитателей от постороннего вмешательства.

– Есть идеи? – спросил он Мелету.

– Уточните вопрос.

– Ну конечно. Как давать идиотские ссылки, так пожалуйста. А как предложить что-то конкретное…

Он пошел вдоль стены, время от времени ударяя в неё кулаком.

– Самое место, чтобы спрятаться, а? – спросил он вслух. Даже не верилось, что посреди города, в одном из самых престижных районов, находится такая хрень.

Неподалёку от стены, рядом с вымощенной красным кирпичом дорожкой, он нашел маленькую кумирню. Каменный алтарь, чаша для подаяний, похожая на выдолбленную колоду, потемневшая от древности, с застоявшейся лужицей воды на дне… Невысокая выгнутая крыша прикрывает медный колокол.

На алтаре, рядом с чашей, лежала какая-то небольшая вещица. Мирон наклонился, чтобы её рассмотреть. Похоже на детскую погремушку: рукоять, выгнутая планка, и две латунных тарелочки, сложенных одна к другой. Между ними – потемневшая от времени красная кисточка из тонких кожаных ремешков.

– Колокольчик-судзу, – сказала Мелета. – Неотъемлемая часть экипировки буддистских монахов…

Мирон взялся за рукоять и бездумно тряхнул погремушкой. Раздался необычный звук: будто встряхнули десяток сухих косточек в мешочке. Он тряхнул еще раз.

– Давненько в нашу кумирню не приходили помолиться, – сказал за спиной надтреснутый, но доброжелательный голос.

Мирон обернулся.

Старик выглядел интересно. Шляпа-канотье с чёрной ленточкой, приличный полотняный пиджак, широкие брюки ниспадают складками на чёрные лаковые ботинки. Сорочка с круглым воротничком и вышивкой по краю повязана узкой ленточкой.

Такую одежду Мирон видел только на оцифрованных двумерных фото. Начала двадцатого века, или еще раньше.

У старика был умный пронзительный взгляд, гладкое коричневое лицо и совершенно белые, как пух одуванчика, волосы.

– Вы – профессор Китано, – уверенно сказал Мирон.

2.4

Точки и линии.

– Ошибаетесь, молодой человек. Меня зовут Мастер Кандзи.

– Октябрь тридцать четвертого. Вы пришли вместе с моим отцом. От вас обоих пахло водкой и солёными грибами. Мама была недовольна: она не любит незнакомцев. Но пыталась скрыть недовольство ради отца. Она накормила вас ужином: курица с цветной капустой, запеченная в духовке и салат из огурцов. Вы были одеты в длинный непромокаемый плащ, недорогой коричневый костюм и такую же шляпу, как сейчас. Мы с Платоном тогда еще смеялись: забавный головной убор, как пирожок. На улице вас долго продержали под дождём: патруль изучал документы иностранного гостя. Отец возмущался по этому поводу, а вы его успокаивали. Говорили, что в Токио сейчас тоже не продохнешь от патрулей.

– Какой подарок ты получил?

Вид нелепой шляпы-канотье, будто вышедшей из позапрошлого века, сдвинул в памяти Мирона целый пласт воспоминаний.

– Деревянный волчок. И вы подарили его не мне, а Платону. А меня учили старой еврейской считалочке: – Из двух Камней складываются два Дома, из трёх Камней складываются шесть Домов, из четырех Камней складываются двадцать четыре Дома… Из семи Камней складываются пять тысяч сорок Домов…

– А далее и впредь ступай и мысли о том, что уста не рекут и чему уши не внемлют, – закончил за него старец.

– Потом я узнал, что это – расчёт факториала, – кивнул Мирон. – Стало любопытно, что за такие Дома и Камни…

– Если бы в имени Бога было восемь букв, вариантов бы вышло сорок тысяч, а если десять – три миллиона шестьсот тысяч… – старец рассмеялся, а затем, подступив к Мирону вплотную, взял его за рукав. – Пойдём, – сказал он. – Я неуютно себя чувствую на открытом воздухе.

Подхватив другой рукой погремушку-судзу, он потряс ею, прислушался к затухающим звукам и шагнул за кумирню.

Мирон моргнул, не поверив своим глазам: профессор пропал. Только что был здесь, но сделал шаг – и исчез. Будто его стёрли гигантским ластиком.

– Ну где ты? – голова и плечо старца высунулись из пустоты. – Поторапливайся. Наверняка тебя засекли и уже начали искать.

Мирон подошел к профессору вплотную. Вокруг него воздух вибрировал и тёк, как над раскалённым солнцем асфальтом. Схватив за лацкан куртки, старец дернул его к себе и Мирон понял, что стоят они в каком-то шлюзе-переходнике, образованном прозрачной плёнкой.

– Ну, что смотришь? – старик нетерпеливо махнул рукой. – Обыкновенное Не-поле. Идём.

– Это какая-то разновидность стэллс-ткани? – спросил Мирон, топая за профессором по узкому коридору из плёнки.

– Да нет, тут другой принцип, – отмахнулся старик. – Хотя ткань – тоже моё изобретение – здесь она была бы неудобна. Обязательно кто-нибудь наткнётся случайно. Вездесущие дети или собаки… А нам это не нужно. Так что я придумал, как создавать стэллс-эффект просто в воздухе. Натяжением молекул.

– Ясно… – старик говорил таким тоном, будто Мирон должен был его понимать. Но не понимал. – Вы не очень-то удивились, когда меня увидели, – сказал он, когда старикан подошел к двери, прорезанной в сплошном металле стены. Именно прорезанной: казалось, кусок стены просто выпилили лазерным резаком, снабдили ручкой и петлями и позволили время от времени открываться.

– Ждал чего-то подобного все последние дни, – пожал плечами профессор.

Кроме белых волос и тёмного цвета лица в нём ничего не выдавало старика. Руки были гладкими, с аккуратно подстриженными ногтями, плечи под пиджаком широкими и только чуть сутулыми, да и выше Мирона он был на целую голову. Будто вовсе и не японец.

– Ждали? Почему?

– Потому что точки и линии наконец-то соединились.

Мирон всё больше запутывался. Какие точки? Какие линии?

Изнутри стена была не ржавой, а цвета металлик – покрашена краской против ржавчины. Посыпанные белым песком дорожки, фигурно подстриженные кусты и очень красивые, будто скульптурно вылепленные сосны были как бы продолжением парка снаружи. Только вот вишневые деревья здесь стояли в цвету.

Наверное, те самые сакуры, – подумал Мирон, проходя под усыпанной бело-розовыми цветками дорожке.

– Поколдовали немного с генами, – махнул рукой профессор на невысказанный вопрос Мирона. – Приятно, когда цветение продолжается не четыре дня, а пару месяцев, правда? И пчёлам нравится…

Только сейчас Мирон услышал равномерное гудение. Будто за облаками шел грузовой стратоплан. Крепкие тельца патрулировали соцветия, как крошечные дроны. Пчёлы… Последний рой видели в природе пятнадцать лет назад.

– Тоже поколдовали с генами? – спросил Мирон, разглядывая мохнатых, полосато-корчиневых летунов. При виде насекомых его накрыл священный трепет.

– Пока что экспериментируем, – отмахнулся профессор. – Феромоновый ограничитель не позволяет им вылетать за пределы монастыря. – Как только добьёмся устойчивости особей к циклическим парабенам, выпустим на волю.

Трудились в парке не только пчёлы. Тут и там Мирон замечал согнутые спины, обтянутые коричневыми рубахами, и склоненные треугольные бамбуковые шляпы. Монахи – раз монастырь, значит должны быть и монахи, правильно? – занимались разнообразными делами. Кто-то граблями подправлял ровные чёрные борозды в саду камней, кто-то подметал опавшие лепестки, кто-то ковырялся в земле – рядом с небесной красоты прудиком располагались вполне прозаические грядки с кочанами зеленой еще капусты и накрытые плёнкой купола теплиц.

Откуда-то издалека ветер принёс кудахтанье кур и запахи птичьего двора.

– У нас тут всё своё, – махнул на теплицы профессор. – Петрушка там разная, огурчики-помидорчики… Пруды с карпами – люблю, знаешь ли, отведать жареной рыбки вечерком… Ты пробовал когда-нибудь жареного с корнями лотоса карпа?

– Не приходилось.

– Угощу. Сегодня же вечером и зажарим… Жаровня у меня старинная, каменная. Рыба получается – объеденье.

Говорил профессор, сладко жмурясь, как довольный жизнью кот.

– Вообще-то у меня мало времени, – робко напомнил Мирон.

Масштабы монастыря его потрясли. Считалось, самая большая ценность в Японии – это земля. Громадными зданиями-ульями были застроены даже крошечные рукотворные островки в Токийском заливе. А здесь гектары площади использовались под огород. Если посчитать налоги, каждый монах должен быть миллионером.

– Что время? – пожал плечами профессор. – Волны на песке… Впрочем ты прав. Рыбу отложим до лучших времен. А сейчас не желаешь ли выпить чашечку хорошего кофе?

– Убейте, если я когда-нибудь откажусь. Потому что это буду уже не я.

Сам монастырь – деревянное здание пятнадцатого века, с галереями, крытыми переходами и выгнутыми крышами над множеством башенок, был окружен современными коттеджами в европейском стиле, с громадными раздвижными окнами, открытыми верандами и небольшими бассейнами с пронзительно-синей водой.

Профессор жил в одном из таких коттеджей.

– Основной дом содержится как музей, – пояснял он, ведя Мирона по тропинке из белоснежного песка. – Всякие там старинные мечи, шелковые кимоно ручной работы и ширмы из рисовой бумаги, расписанные самим Кавагучи.

– Но посторонних вы сюда не пускаете?

– Ага. Правда, здорово? Эту землю, еще во времена Реставрации, подарил моему прапрадеду новоиспеченный император Мэйдзи, за особые, как ты понимаешь, заслуги… А законы в Японии обратной силы не имеют. Так что, пока я сам не захочу, этой землей никто больше пользоваться не может.

– А как же налоги?

– Я запатентовал официально пару-тройку изобретений. Вот с них деньги на оплату и идут.

– Значит, всё здесь принадлежит вам?

– Можно сказать и так, – удовлетворённо захихикал старик. Зубы у него были ровные, белые и на вид – совершенно искусственные. – Но так уж заведено: всё кому-то должно принадлежать, – а потом нахмурился. – Если б не упрямство твоего отца – вы с братом росли бы здесь.

– Вы знаете, что его убили?

– Я приезжал тогда, чтобы лично уговорить его перебраться в Японию. Его исследования приближались к концу и в Москве оставаться было опасно. Но он не послушался.

– И умер, – кивнул Мирон. – А наша с братом жизнь покатилась ко всем чертям. Пришлось переехать в вонючую халупу, мать начала пить, завела любовника… – Вы знаете, кто это сделал?

– Нет, к сожалению, не знаю, – покачал головой профессор. – Меня не пустили даже на похороны…

– Я хочу во всём разобраться, – сказал Мирон. – Слышите? Я найду того, кто его убил.

Профессор только печально кивнул.

Мирон смотрел, как падают бело-розовые лепестки, и вспоминал совсем другую метель, сквозь которую падала его любимая девушка…

– После его смерти вы продолжили исследования? – спросил он.

– Да как тебе сказать… – старик пожал плечами и остановился на веранде, перед входом в коттедж. Ветер тронул вереницу стеклянных шаров-колокольчиков, раздался нежный мелодичный звон. – Основным разработчиком той идеи был твой отец, я просто помогал ему с некоторыми вычислениями… Так что нет, ту идею я развивать не стал – отвлёкся на другие дела. Ну проходи, гостем будешь, – он распахнул дверь.

Коттедж профессора состоял из большой гостиной, нескольких комнат – во всяком случае, дверей Мирон насчитал штук пять, а так же большой кухни с низким деревянным столом, сделанным из круглого спила дерева, и множеством шкафчиков.

– Люблю, знаешь ли, готовить, – комментировал старик, включая газовую – неслыханная древность! – плиту и выставляя на конфорку металлический сосуд с узким горлом и длинной ручкой.

– Мелета, – позвал Мирон. Он только что спохватился: не слышал голоса в голове с тех пор, как оказался за стенами монастыря.

Программа не ответила.

Наверное, они экранируют сигналы… – подумал Мирон и успокоился. Даже приятно некоторое время побыть наедине с собственными мыслями.

Кофе был наконец-то хорошим. Слишком густым и крепким на вкус Мирона, но настоящим, а не той бурдой из жженой яичной скорлупы, что продавали на улицах Токио.

– У нас в Японии принято пить чай, – будто подслушал его мысли профессор. – Сенча, Банча, Ходзича… А вот кофе варить не умеют, – он поджал губы, словно считал неумение варить кофе самым большим недостатком цивилизации.

– У вас получилось очень вкусно, – похвалил Мирон, отпивая из низенькой глиняной чашечки. После нескольких глотков на языке образовался устойчивый привкус раскаленного ила, зато в животе разлилось благодатное тепло и наконец-то начала работать голова. – Вы сказали, что ожидали чего-то подобного, поэтому и встречали меня у кумирни.

Говорить не хотелось. Хотелось тихо сидеть здесь, за низеньким столиком, грея ноги в тёплой яме, на дне которой тлеет ароматными углями каменная жаровня, любоваться цветущими сакурами, прихлёбывать густой сладкий кофе и решительно ни о чём не думать.

К сожалению, конструкт с Платоном холодил живот, не давая забыть о самом главном.

– Сошлись точки и линии, – кивнул профессор, вновь произнеся загадочную фразу.

– Точки и линии? – переспросил Мирон.

– Узловые точки и направляющие линии, – охотно, но всё так же туманно пояснил старик. Увидев непонимающий взгляд Мирона, он улыбнулся. – Сейчас я тебе объясню…

Взяв лист толстой бумаги – Мирон еще подумал, что её кто-то сделал своими руками – старик согнул его о диагонали. Затем – еще несколько раз. Получился журавлик оригами. Развернув лист, профессор разгладил его крупными руками на столе.

– Видишь? – он ткнул пальцем в бумагу. – Я согнул лист определенным образом, и на нём остались линии и узловые точки, в которых эти линии сходятся. Если сделать из этого листа что-то другое, например, собаку – точки и линии будут совсем другими.

– И что вы увидели в точках и линиях нашей реальности? – спросил Мирон.

– Пока еще не знаю, – пожал плечами профессор. – Но явственно ощущаю: они встали определенным, отличным от других, образом. Каким – надеюсь, мы разузнаем вместе.

– А как вы их, эти точки, вычислили? – спросил Мирон.

– Это было несложно. Я же тебе говорил: я люблю статистику. Перепись населения, учёт имущества граждан, доходы и расходы, на что тратят и когда… Демография… Факторный и компонентный анализ больших групп, выявление закономерностей – в общем, я научился слушать биение пульса Вселенной. По крайней мере той, в которой существует человечество. И понял, что ему – человечеству – грозит опасность.

Сказал он это таким обыкновенным, спокойным голосом, что Мирон сначала даже не испугался.

– Человечеству всегда грозит какая-нибудь опасность, – осторожно ответил он, – Вирусы, инфоинтоксикация… глупость, наконец.

– Здесь опасность совершенно иного рода, – профессор долил в свою крошечную чашку из турки. Мирон отказался: после двух порций сердце и так трепыхалось где-то в горле. – Опасность закуклиться в самих себя, стагнировать не на уровне технологий или духовно, а чисто физически.

– Это как?

– Всё идёт к тому, что тела станут просто не нужны, – пояснил старик. – Уже сейчас миллионы людей проводят в Ваннах большую часть времени. Не выходят из дому ни на работу ни на прогулки, не дышат свежим воздухом, даже не едят – современные биогели снабжают тела всем необходимым. Осталось сделать последний шаг: навсегда избавиться от физических оболочек.

– И почему вы считаете, что это плохо? – конструкт давил на рёбра и кости таза, сидеть с ящиком, привязанным к пузу было чертовски неудобно, но Мирон не спешил доставать Платона из укрытия.

– Остановится прогресс, – развел руками старик. – Человечество развивалось благодаря тому, что некой обезьяне пришло в голову взять в руки палку. Создать оружие, затем – орудия труда… Если палку держать будет нечем, человек перестанет эволюционировать. То есть, совершенствоваться.

– Хотите сказать, палка – это всё, что отделяет нас от дикости?

– Именно, – кивнул профессор. – Сейчас я поясню… – он встал, направился к древнему холодильнику и стал вынимать из него продукты. – От сэндвича не откажешься? – спросил он, не поворачиваясь.

– Не откажусь, – Мирон с интересом наблюдал за действиями старика. Тот же делал всё неторопливо, со вкусом и расстановкой.

Сначала достал деревянную доску. Положил на неё кусок ветчины, взял острый нож и отрезал несколько розовых полупрозрачных пластов мяса. Затем, другим ножом, нарезал щедрыми ломтями хлеб, настрогал кружочками огурец и помидор, помыл под краном несколько нежно-зеленых листиков салата… Мирон смотрел, затаив дыхание на то, как из совершенно разрозненных продуктов старик собирает сэндвич: сначала – хлеб, намазанный толстым слоем горчицы, на него – ветчина, овощи, салат… Разрезает квадратную башню на два аккуратных треугольника, кладёт на тарелку и придвигает к гостю.

– Десять лет не видел, как кто-то готовит, – вырвалось у Мирона. – Привык получать еду запакованной в пластик… – и тут же кивнул, затем улыбнулся. – Я понял, – сказал он. – Это наглядный пример. Я давненько не видел, как готовят, но всё же помню, что приготовление пищи – определенный процесс. Новое поколение детей, выросших на линиях доставки, знать не знает, что бутерброд изначально был отдельными ингредиентами. Или горячая пицца. Или замороженный обед…

– Началось всё примерно тридцать лет назад, когда человечество разогнали по домам в страхе перед заражением вирусами, – кивнул профессор. – И сначала это казалось отличной идеей: все сидят в Интернете, там же работают и развлекаются… Контакты сведены к минимуму, а значит – не будет эпидемий. Экономика рухнула, затем переварила и выплюнула новую модель общества. Разобщенного, индивидуального, зацикленного на себе… За людей стали работать дроны. И вот результат: дети не знают, откуда берется бутерброд. Точнее, у них своё знание: бутерброд выпадает из раструба лилипайпа. Ведь так?

– Ну да… – Мирон снова пожал плечами. – А нафига париться-то?

– Предположим, – старик откусил огромный кусок своего сэндвича, Мирон последовал его примеру. И понял, что жуёт что-то необыкновенно свежее и вкусное. Такое, чего он ни разу не пробовал. – Только предположим, что Линии доставки перестанут работать. Кончится энергия и все дроны попадают на землю бесполезным хламом. Где люди возьмут еду?

– Ну… неверное в магазинах. Вылезут из квартир и пройдутся до ближайшего супермаркета.

– А как еда попадает в супермаркет? Её тоже доставляют дроны! И гидропонные фермы, где выращивают злаки и заводы клонирования белка тоже обслуживают дроны. Новые поколения не знают, что это значит: подоить корову, чтобы получить молоко.

Мирон невольно передернулся. Для него образ молока, получаемого из вымени живого существа тоже выглядел не слишком аппетитно.

– Говорят, количество продукции ферм в пять раз превышает потребности населения всей планеты на данный момент.

– Да, но если фермы остановятся, еда довольно быстро закончится.

– Хорошо, я понял вашу мысль… – Мирон пальцем подобрал последние крошки хлеба с тарелки и отправил в рот. – Но если останется чистый разум, еда будет попросту не нужна! Человечество наконец-то станет независимым от… всего, – он оглядел кухню с акварельками золотых рыбок на стенах, с белыми занавесками и трогательными полосатыми ковриками на дощатом полу. – От еды, от домов, одежды, предметов роскоши… Оно сможет сосредоточиться на других задачах!

– До первого хищника, проникшего в Плюс, – профессор выдержал паузу и драматически добавил: – Что, кстати сказать, уже произошло.

Мирон так увлёкся спором, что и забыл, с чего всё началось. Настроение резко упало.

– Значит, вы уже знаете о Призраках, – сказал он угрюмо.

Иногда Мирону снился такой сон: Ванна сломалась и не выпускает его наружу. Он барахтается, ворочается в быстро застывающем биогеле, в темноте, совершенно один, и не может открыть крышку. Гель становится всё гуще, всё холоднее, и наконец он тонет в нём с головой и – задыхается. Вот и сейчас казалось, что он барахтается в скользкой и холодной субстанции и никак не может выбраться…

– Мы зовём их Сонгоку, – сказал профессор. – Но сути это не меняет. Если человечество переселится в Плюс, не научившись защищаться и выживать в чисто энергетическом пространстве, его ждет гибель. Полное поглощение чуждыми существами, а значит – разрушение цивилизации на базовом уровне. Не просто возвращение в одичалое состояние, а фактическая смерть. С другой стороны: если оно прямо сейчас побежит из виртуального пространства в реальный мир – его ждет крах экономики. Голод, эпидемии и гражданская война. Понимаешь, о чем я?

– Нужно сперва научиться жить в реальности, а потом уже отказываться от Нирваны.

– У нас по всему миру раскиданы такие вот монастыри, – старик указал за окно. – Там люди учатся возделывать огороды, пасти скот, ткать примитивные ткани… Варить мыло, в конце концов. И даже гнать самогон.

Мирон вспомнил длинные ряды спальников на полу Московской подземки. Полумёртвые зомби, ушедшие в Нирвану навсегда…

– Проблема в том, что людей слишком много, – сказал он. – И они не знают, чем себя занять. Экзистенциальный кризис: осознание собственной полнейшей и окончательной ненужности.

– Если они освоят нормальный людской труд – создавать пищу, одежду, предметы быта – всем дело найдётся, – сказал старик, вновь кивая на окно. Туда, где под накрапывающим дождиком трудились монахи.

– А почему вы решили, что эти… существа в Плюсе – непременно хищники? – спросил Мирон. – Возможно они – порождение системы и не несут никакого вреда.

– Законное допущение, – согласился профессор. – Но мой личный опыт говорит, что любое чужеродное существо – изначально хищник. Пока оно не изучено, его надо опасаться. А лучше всего – научиться защищаться от него, а уж потом начинать изучать. Тем более, что в данном случае мой опыт подтверждается историческим опытом цивилизации. Призраки опасны.

– В первую очередь потому, что мы не знаем, что это такое, – вставил Мирон.

– Да, и это тоже… Но самое главное – потому, что они вредят людям, спящим в Нирване.

– Эту байку я уже слышал, – кивнул Мирон. – Собственно, Платон об этом все уши прожужжал. И по этой причине я здесь, у вас. Он обещал, что вы поможете разобраться.

– Конечно помогу, – кивнул профессор и поднялся, чтобы отнести тарелки в раковину. – Только есть одна проблема: я не знаю, как к ним подобраться, к этим Призракам. Они всячески избегают контакта.

Мирон подумал, что с ним-то Призраки контактируют во всю, но решил пока об этом не говорить.

Старик открыл кран и принялся не спеша мыть посуду.

– Конечно, было бы неплохо сыграть с ними на одном поле, – продолжил он рассуждения. – Проникнуть в Плюс не как пользователь Ванны, а… как бы это сказать… Стать полноправным обитателем электронного пространства. Понюхать своим собственным носом, чем живут эти Призраки.

Вытирая руки вафельным полотенцем, он вернулся к столу.

Мирон вздохнул и расстегнул куртку. Задрал майку, морщась, отодрал скотч и вытащил из-за пазухи модуль. Положил на стол, между собой и профессором. Он сильно рисковал, показывая старику конструкт.

Многие, как он понял, охотятся за ним, и если узнают, что Мирон принёс Платона сюда – не побоятся разобрать монастырь до последнего брёвнышка, разрушив идиллический мир трудолюбивых монахов до основания. Для Карамазова их железная стена – что заборчик из пуха. Сдует, и не заметит.

Но выхода не было. Не рассказав, что они уже сделали, невозможно будет двигаться дальше.

– А вот тут, – сказал он, присоединяя провод коннектора к розетке на стене – я вам смогу помочь.

– Привет, аллигатор, – сказал он вслух. Но ответа не получил. Конструкт был мёртв.

2.5

Полный Ноль.

Мирон в панике посмотрел на старика.

– Здесь был Платон! – вскричал он, хлопнув по металлической поверхности модуля. – Он был здесь вчера, и я… я разговаривал с ним сегодня утром, а теперь его там нет.

Профессор всё еще не понимал. Тогда Мирон набрал полную грудь воздуха, выдохнул и постарался говорить медленно и связно.

Рассказал о брате. О его работе на Технозон. О том, как Платон запустил Акиру, а потом переместил своё сознание в квантовый модуль, слившись, по сути, с Иск-Ином.

Как он сам похитил этот модуль из-под носа службы безопасности компании, как Мелета, вместе с Хидео, выбросилась из окна, а ему пришлось предпринять путешествие в Японию с конструктом, примотанным скотчем к животу.

Профессор Китано слушал молча. Катал по столу хлебный мякиш, затем, извинившись, сходил к кухонным шкафчикам, принёс набор ножей и оселок и принялся править лезвия.

– Ты продолжай, – ободрил он Мирона. – Просто мне так лучше думается.

И он рассказал старику всё. Даже то, как стрелял из пулемета в Чёрных Ходоков в метро и как один из призраков помог ему сбежать от МОСБЕЗ.

На рассказ у старика ушло три ножа и одни небольшие ножницы.

– Ну что-ж, – сказал профессор, поглаживая кончиками пальцев бок конструкта. – Значит, вот на какой путь мы свернули…

– Что вы имеете в виду? – спросил Мирон. Профессор поставил перед ним высокий стакан клюквенного морса, и он пил его мелкими глотками. Морс был пронзительно кислым и ледяным, прямо из холодильника.

– Всегда есть варианты, – пояснил старик, убирая ножи. – Проще говоря, какой дорогой пойдёт человечество, определяют случайности. И – отдельные люди. Такие, как ты и твой брат… Отто Ган, Фриц Штрассман и Лиза Мейтнер открыли расщепление ядра урана – и началась разработка ядерного оружия. Марк Цукерберг изобретает Фейсбук, и это даёт предпосылки к тотальному контролю населения планеты. Вирус разгоняет людей по домам – и вот перед нами Плюсы, а как следствие – Ванна… Теперь – братья Орловские. Которые впервые переместили сознание человека на электронный носитель.

– Я тут ни при чём, – открестился Мирон. – Пусть вся слава достаётся Платону…

– Кстати… – было видно, что старик не знает, как спросить и подбирает слова. – Ты уверен, что это, – он постучал костяшками пальцев по конструкту. – Действительно твой брат? А не просто искусная имитация, Иск-Ин, к которому Платон привил свой профиль?

Мирон честно задумался. Может это быть программа? Искусно созданная, с встроенным умением учиться и развиваться? Практически неотличимая от человека? Может. Если её писал такой гений, как Платон…

– Вероятность есть, – кивнул он. – Но даже если это и так, сейчас его – он тоже постучал по корпусу конструкта – здесь нет. И это меня пугает до чертиков.

– Я, кажется, знаю, в чём дело, – вздохнул старик. – Видишь ли, монастырь окружен непроницаемым экраном, который не пропускает любые излучения. Это сделано для того, чтобы к нам не проникали Сонгоку. Призраки очень сильно влияют на чистоту экспериментов, вот мы и оградились от них высокочастотным барьером. Идём.

Старик поднялся и взял обеими руками, как огромную коробку конфет, квантовый модуль. Уважительно задрал белые лохматые брови – конструкт весил немало – и направился к дальней, самой узкой двери. Мирон думал, что за нею – туалет, и как раз собирался спросить разрешения туда наведаться.

Дверь вела не в туалет, а в небольшую кладовку, заваленную разным хламом. Стопки старинных журналов "Мадо" и альбомов для акварелей, перевязанных крест-накрест бечевкой, громоздились на полу, на полках, из пустых жестянок торчали пучки кистей, стояли открытые коробки с тюбиками краски…

– Моё хобби, – пояснил профессор. – Люблю, знаешь ли, поводить кистью по влажному листу бумаги. Техника сумиё-э, слышал?

Мирон неопределенно пожал плечами. Платон был одержим импрессионистами начала прошлого века: Шагал, Модильяни, Матисс… Но для него это были всего лишь слова.

– Мастер я не бог весть какой, – продолжил старик, без всякого пиетета, пинками, разбрасывая альбомы и тюбики по углам. – Но расслабить ум помогает. Я вообще люблю думать, занимаясь каким-нибудь делом: руки работают, и мозги без дела не остаются.

В полу оказался люк. Старик нажал на какой-то рычаг, спрятанный за полками, и люк сам собой опустился вниз, образовав металлические, как на эскалаторе, ступени. Они уходили в глубину, из которой веяло неживым кондиционированным воздухом и нагретым металлом. А так же слышался негромкий гул работающих приборов и гомон множества голосов.

Старик начал спускаться первым.

– Давай, не стесняйся, – позвал он Мирона. – Ты открыл мне свою тайну, а я взамен открываю тебе свою, – он подмигнул и повернулся спиной.

Мирон помедлил пару секунд, но делать нечего: пришлось спускаться. Он не любил подземелий, ужас, как не любил. Даже таких освещенных и многолюдных, как это. Одна мысль о том, что его могут запереть в замкнутом пространстве, под землей, в обществе нескольких десятков незнакомцев… Впрочем, об этом лучше не думать.

Платон сказал, что старик поможет. Брат сказал, ему можно доверять…

– Да у вас здесь целый дата-центр, – восхитился Мирон, шествуя по проходу между высоких штанг, заполненных серверами. В них, как в узких переулках между небоскрёбами, гулял пронзительный ветер.

– А ты думал? – самодовольно поднял брови старик. – Это моё царство статистики, моё логово. Здесь я слежу за всем, что происходит в мире.

Все люди, которые встречались им на пути, были заняты делом. Одни общались с невидимыми собеседниками, спрятав головы в объёмные шлемы, другие лежали в Ваннах, оборудованных по последнему слову техники, третьи, надев виртуальные перчатки и Плюсы, быстро передвигали что-то невидимое в воздухе. Оперируют облачными базами данных, – понял Мирон.

Выкрашенная в чёрное церковь, – вдруг вспомнил он. – Там тоже было множество людей под землей, целый парк неплохих Ванн и…

– В Москве тоже есть такие места, – сказал он вслух. – А в Подмосковье живут фермеры, которые умеют всё делать своими руками, – самопальная куртка Мелеты и бутерброды с варёной говядиной, которыми она угощала его в катакомбах, наконец-то обрели смысл.

– Конечно есть, – кивнул профессор. – Думаешь, я один такой умный? Есть один умелец в Пуэрто-Рико, так вот он построил настоящую плавильную печь и учиться делать металлические инструменты: плуги, косы, лопаты… Конечно, это капля в море. Можно сказать, хобби – для таких безумцев, как мы. Но, возможно когда-нибудь оно спасёт человечество от полного вымирания.

– И тем не менее, вы вкладываетесь и в новые технологии, – Мирон кивнул на колонны серверов, в полумраке зала похожие на ночные небоскрёбы с высоты полёта дрона.

– Нужно идти в ногу со временем, а как же? – удивился старик. – Я же всё-таки учёный…

Так они шли минут двадцать. Залы, в которых работали люди, давно закончились и теперь их окружали только стойки с железом. Как далеко тянулись эти подземные чертоги, Мирон не брался судить. Наверняка они охватывают всю площадь под парком Уэно – по меньшей мере.

– Нирвана, – говорил на ходу старик. – Это промежуточное звено между переходом человека в чисто энергетическое состояние и старым Интернетом, базировавшимся на отдельных серверах, связанных в сеть. Для обслуживания Нирваны, как ни крути, всё равно нужен кремний, – он похлопал ладонью по одной из стоек. – Но представь, сколько места будут занимать компьютеры, если человечество избавится от физических оболочек?

– Думаю, понадобятся принципиально новые технологии, – заметил Мирон. Какие-нибудь жидкие кристаллы, воздушно-капельные конгломераты… Или наниты, которые окружат всю планету сплошным экраном.

– Возможно, – кивнул старик. – Вполне возможно. Но скорее всего, мы придумаем что-то принципиально новенькое. Как говориться: то, чего все ожидают, но совершенно не тем способом.

Он остановился и стал возиться с одной из стоек. Что-то из неё вынимал, сдвигал и раскручивал. Квантовый модуль всё это время лежал на полу.

– Вы собираетесь встроить его в свою систему? – спросил Мирон. – Думаете, это поможет?

Несколько дней назад он вытащил конструкт из похожей стойки в кабинете Платона.

– Когда ты внёс конструкт в экранированное от любых сигналов пространство, скорее всего, сознание Платона попало в своего рода депривационную камеру. Уснуло.

– Но я и раньше держал его не подсоединённым к источнику питания, – возразил Мирон.

– У него ведь есть своя батарея, так? Значит, он мог хотя бы временно подключаться к внешним вай-фай и таким образом не терять связи с действительностью. А попав к нам, он не смог подключиться ни к одному каналу.

– Боже мой, – до Мирона только сейчас дошла вся кошмарность ситуации. – Для Платона остаться без информации – всё равно, что рыбе остаться без воды. Испытывая постоянный сенсорный голод, и оставшись без внешних каналов связи, он, должно быть, испытал сильнейший шок – как испытывал всякий раз, когда происходило что-то, лично для него неприемлемое.

– Не беспокойся, – утешил профессор. – Думаю, широкополосный коннект быстренько приведет его в чувство.

– Но почему бы сразу не выпустить его в Плюс? – спросил Мирон. – Думаю, именно этого Платон и добивался… Я забрал конструкт у Технозон, чтобы они не могли его уничтожить, а следующим шагом – я так понимаю – было подключение его к Плюсу напрямую. Если он уйдёт в Сеть и распространиться, то станет бессмертным, верно? Ему уже никто не сможет причинить вреда!

– Видишь ли… – профессор поднял конструкт и аккуратно поднёс его к подготовленному гнезду. Ворсинки на торце модуля тут же встопорщились, зашевелились и потянулись к новому ложу. – С выходом в Плюс могут возникнуть проблемы.

– И какие?

– У нас нет нужной технологии, только и всего.

Мирон на пару секунд онемел.

– Но… я думал, мы просто выпустим его в Сеть, а Платон сам подыщет, где ему жить. Плюс-то большой.

– Ты рассуждаешь не как технарь.

– Дак я и не он, – Мирон пожал плечами. – Из нас двоих как раз братец – по этой части. А я так: побегать, пострелять… Ведь это он придумал, как засунуть мозг в этот железный ящик, а вовсе не я.

– Он? – переспросил профессор. – А разве… это был не ваш отец?

– Отец умер, будучи на пороге открытия, – вдруг из динамиков над головой раздался голос брата. Мирон с профессором синхронно подпрыгнули. – Ему не дали закончить проект. Поэтому я работал в строжайшей тайне. И тем не менее, чуть не опоздал. Рад с вами наконец-то познакомиться, профессор Китано. Для меня это большая честь.

– И я рад тебя слышать, Платон.

Было видно, что старик несколько не в своей тарелке, разговаривая с бесплотным голосом.

– Я изучил все ваши работы, профессор Китано, – продолжил разливаться соловьём Платон. – Особенно мне понравилось "Введение в основы интегрального Сатори". Великолепно. Я обнаружил в ней несколько спорных аспектов и хотел бы…

– Но я не публиковал эту работу! – воскликнул старик. – Она есть только на моём личном сервере, и…

– Я тоже нахожусь на вашем личном сервере, – заметил Платон с лёгкой, снисходительной укоризной. – А значит, на меня распространяются привилегии особого гостя и я вправе изучать всё, что считаю нужным.

В этот момент к профессору подбежал человек. В панике он затараторил по японски, брызгая слюной и судорожно взмахивая руками.

– Что он говорит? – спросил Мирон. Его Плюсы продолжали молчать.

– Что нас подвергли кибератаке, взяли под контроль, а сейчас перестраивают облачные кластеры.

– Не благодарите, – произнёс Платон.

– Так это ты взломал мою систему? – старику происходящее явно не понравилось.

– Не взломал. Просто решил немного прибраться… К слову сказать, и взламывать-то было нечего. Защита на уровне детского сада. Я уже оптимизировал производительность вашего дата-центра на тридцать процентов. А когда закончу, он будет работать эффективнее на сто пятьдесят…

– Вот такой он, мой братец, – буркнул Мирон. – Приходит, берет, что вздумается и сразу начинает командовать.

– Я сделал систему более функциональной.

– Чтобы тебе было понятнее, – Мирон на минутку замолчал. – Помнишь, ты наводил порядок на маминой кухне, а она каждый раз ругалась и расставляла всё по старому. Чашки, тарелки сковородки… Вспомни, что она тебе говорила?

– "У каждого додика своя методика"

– Правильно. И что это означает?

– Ей не хотелось, как лучше. Ей нравилось по-своему. О. Я понял. Профессор, приношу свои извинения. Мне следовало спросить вашего разрешения и согласовать действия.

– Чего уж там… Будь как дома, – махнул рукой старик. – Только сообщай моим ребятам о перестановках и… не делай ничего такого, чего бы не сделал на твоём месте я. Лады?

– Приму к сведению, профессор.

– Тогда развлекайся. А мне, кажется, надо присесть. И принять сердечных капель… Давненько я не испытывал такого стресса.

А Мирона одолевали двоякие чувства. С одной стороны – безмерное облегчение от того, что Платон никуда не делся и пребывает в добром здравии – или в чём он там может пребывать… Словом, чувствует себя прекрасно. С другой – он безумно боялся, что профессор возьмёт и скажет: так и так, мол, спасибо за всё, но теперь мы с твоим братом как-нибудь сами разберемся, а ты гуляй на все четыре стороны…

Ничего ведь, мать его, еще не кончилось! Отец был убит, Мелета покончила с собой, а брат стал призраком. Как после всего этого можно спокойно жить? Он прекрасно понимал: пока не разберется во всём, не узнает, что к чему и не сможет понять, как всё исправить – о нормальной жизни можно забыть.

Да и была ли она – эта нормальная жизнь…

Профессор Китано привёл Мирона в небольшую комнату – видимо, тут старик отдыхал во время работы. Открыв небольшой шкафчик, он достал мензурку и пузырёк. Накапал капель, одним махом выпил… Мирон с интересом наблюдал за его действиями.

После изобретения дермов – осмотических мембран, быстро и безболезненно доставляющих любые лекарства сразу в кровоток, – никто уже не пользовался мензурками.

– Хочешь? – спросил старик, кивая на пузырёк. – Настойка из корней пиона. Сам делаю… Успокаивает нервы, а заодно – сердечный ритм.

– Я бы лучше выпил стаканчик крепкого, – мотнул головой Мирон. Запах капель ему не очень понравился. Какой-то он был земляной. Очень уж натуральный.

– Это я тоже могу устроить.

Старик полез в ту же тумбочку и достал из неё литровую банку. Мирон еще подумал, что банка пуста. Но профессор, откупорив обычную пневмокрышку, налил в ту же самую мензурку прозрачной, как слеза, жидкости и протянул Мирону.